Андрей Ильин

По ту сторону жизни

© А. Ильин, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Предисловие

Собрались на Ближней даче, под самое утро. Все пребывали в изрядном подпитии, но были еще бодры. Двигая стульями, расселись вдоль стола, на котором против каждого места стояли бутылки с винами и тарелки с закусками. Во главе стола сел «Хозяин». Все были оживлены и гомонили, обсуждая недавний банкет и делясь какими-то кремлёвскими сплетнями.

У дверей застыли немыми истуканами пара официантов с тележками, готовые в любой момент сменить блюда или принести вина, взгляды их были отрешённые, они ничего не видели и не слышали. Потому что не должны были. Может, они даже были глухонемые, потому что никогда рта не открывали.

Присутствующие гости расстёгивали воротники и распускали ремни, готовясь к продолжению праздника, по случаю дня рождения Ворошилова.

«Хозяин» звякнул вилкой о стакан. И все осеклись.

– Налэвайте.

Налили. Замерли.

– Хочу поднять этот бокал за тебя, дорогой Климент, чтобы всё у тебя было лучше всех. Как говорят у нас на Кавказе – будь быстр как барс, хитёр как лисица и летай высоко как орёл.

– Спасибо, Коба!

Все разом встали, стуча стульями, подняли рюмки, выпили, заговорили:

– С днём рождения, Климент…

– Сто лет живи, а потом еще сто…

Хозяин сел.

И все сели.

Звякнули вилки и ножи.

Потом были еще тосты. Сухие вина из кремлёвских погребов были почти без градуса, но когда пьёшь весь день, вечер и ночь – всё равно забирает. Физиономии гостей краснели, языки развязывались.

«Хозяин» пил любимое «Карталинское» тридцатиграммовым стаканчиком и смотрел, и слушал, улыбаясь в усы.

Он вообще любил слушать…

– Тост, у меня тост! – крикнул, вставая, Хрущёв.

Его потянули было за рукава назад, но он вырвался, повернувшись всем корпусом к «Хозяину».

– За нашего вождя и победителя, великого товарища Сталина!

Все вскочили, подняв рюмки. Хрущёв всхлипнул, утёрся рукавом и сказал:

– Как мы будем без тебя, дорогой ты наш Иосиф Виссарионыч? Сиротами станем!

И все мгновенно умолкли. И рюмки замерли в руках, не донесённые до рта.

Не так сказал Хрущ. И не то. Простой мужик, от сохи, вечно что-нибудь сморозит. Да еще, спьяну назвал товарища Сталина по имени отчеству, что было не принято и «Хозяину» не нравилось.

И всё вокруг замерло в ожидании. Потому что никто не знал, что за сим последует. И Хрущёв, что-то такое сообразив, закрутил головой и пошёл от шеи пятнами.

Генералиссимус усмехнулся, глянул на своих сподвижников, но глаза его не улыбались. Глаза его были ясны и остры.

– Хороший тост, – сказал он. – Но только это не скоро будет. Я еще всех вас похороню. На Кавказе долго живут! Пейте, пейте… За мое здоровье пейте. И ты, Никита, пей!

Хрущёв, быстро опрокинул рюмку. И все за ним. И тихо опустились на стулья, уперев глаза в тарелки.

«Хозяин», не торопясь, встал, отошёл к окну, закурил трубку. И пауза тянулась и томила.

– А вы чего сидите? Сегодня хороший день, сегодня день рождения лучшего друга советских спортсменов, нашего дорогого товарища Ворошилова. Пейте, кушайте, – приветливо сказал товарищ Сталин. – Вы мои гости, чувствуйте себя как дома. На Кавказе, кто не пьет и не ест в гостях, тот наносит хозяину дома обиду. – И тихо, в усы, проговорил: – Смертельную обиду…

Но эту, последнюю, фразу никто не услышал.

И все вздохнули с облегчением и стали пить и закусывать. А «Хозяин», стоя у окна и затягиваясь, смотрел сквозь клубы дыма на своих веселящихся друзей-сподвижников. На всех. И на каждого. И взгляд его был совершенно трезв…

* * *

Разговор был приватный, без свидетелей. Охрана осталась там, за дверью.

Один собеседник сидел в кресле, привалившись спиной к спинке и вертя в пальцах потухшую трубку. Другой стоял перед ним по стойке «смирно».

– Хочу поручить тебе важное дело. Мог поручить другому, но поручу тэбе. Если, конечно, ты никому о нем не расскажешь, потому что это будет наша с тобой тайна. Моя и твоя. Не подведёшь товарища Сталина?

– Что вы… То есть – никак нет!

Человек с трубкой внимательно глянул на собеседника.

– Тебя ведь Александром зовут? А по батюшке как?

– Михайлович.

– Хорошее имя, русское. Отец – сибиряк?

– Да. Из-под Томска.

– Бывал там, проездом. На каторгу. И когда бежал.

Александр слушал, тараща глаза на собеседника, который был Отцом Народов и его Верховным Главнокомандующим, а теперь в шаге от него, так что рукой пощупать можно.

– Верю тебе, Александр Михайлович. Зачем тебе говорить другим о моей просьбе, ты же не женщина, чтобы сплетничать.

– Так точно!

– Нужны мне люди, хорошие, которых подберёшь мне ты. Такие, что огонь и воду прошли. Офицеры, может быть, фронтовики. Но не из этих, – обвел пальцем вокруг. – Подбери кого-нибудь из тех, что не при деле, хоть даже они теперь сидят. Посмотри дела, полистай.

– А кого искать-то? – растерянно спросил Александр Михайлович. – Их же много сидит.

Собеседник поморщился.

– Извините, товарищ Сталин, я не то хотел сказать! – стушевался офицер. – Просто, если искать, если непонятно кого…

– Я же говорю – смышлёных подбери, с образованием, с опытом боевым, разведчиков или командиров, с наградами боевыми, чтобы не штабисты. Тех, что сами через линию фронта ходили, а не бумажки на столах перекладывали.

– А если они враги народа, то как же? Они же там все…

– А ты таких подыщи, которые не замарали себя. Человек тридцать – сорок. Справки наведи, кто они такие, где служили, чем отличились. С их сослуживцами поговори…

– А что мне моим начальникам непосредственным сказать?

– Ничего не говори. Никому. Отпуск возьми. А на месте объясни, что товарищ Сталин об одолжении попросил, маленьком, что ищет родственника какого-то. Понял, Александр Михайлович?

– Так точно!

– Тогда ступай. А я кому надо позвоню и записочку напишу, чтобы тебе препятствий не чинили. Езжай к себе в Сибирь и там всё узнавай. А этим… – опять обвёл вокруг себя пальцем. – Ничего не говори. Зачем им знать. Не надо им знать. Могут же у товарища Сталина быть его маленькие личные секреты. Езжай, Александр Михайлович…

* * *

Звонок телефона. Одного среди многих. Но не простого, того самого – кремлёвской «вертушки». Кто бы это? А вдруг сам Абакумов!

Тренькает звонок. Смотрит на него хозяин кабинета как на гадюку ядовитую, взять в руки не решается. Не приходится от таких звонков ничего доброго ожидать, не станет кремлёвское начальство просто так звонить в далёкую Сибирь.

Эх!.. Поднять трубку.

– Слушаю!

– Здравствуй, товарищ.

Что?.. Кто?!.. Нет, не Абакумов. Это сам товарищ Сталин!

Враз вспотел хозяин кабинета, лысину и лицо платочком промокнул. «Хозяин» на проводе!

– Слушаю, товарищ Сталин!

– Как живёшь-можешь, Григорий Михайлович?

– Спасибо, товарищ Сталин, хорошо.

– Просьба у меня к тебе небольшая будет. Человечка к тебе направлю, прими его, помоги, чем сможешь. Хороший человечек. Нужный.

– Так точно, сделаю товарищ Сталин. Чем смогу – помогу! Только чем?

– Он сам скажет. Людей ему найти надо, дела их посмотреть, допросить. Проглядели мы их, Органы проглядели. Не по тем статьям привлекли. Враги они советской власти, которые овечками прикинулись, следствие обманули. Мы теперь их найти должны и привлечь по всей строгости социалистической законности. Он с ними поработает и заберёт у тебя.

– А… А товарищ Абакумов знает?

– Зачем товарища Абакумова по таким пустякам тревожить? Не надо. Пусть это будет наш с вами маленький секрет.

– Но документы…

– Ты сам подумай, как сделать, ты же в Органах не первый год. Дело важное, государственное, а ты бюрократию разводишь. Нехорошо…

– Так точно, сделаю!

– Надеюсь на тебя, Григорий Михайлович…

Гудки.

Стоит Григорий Михайлович ни жив ни мёртв. Так попал! Между молотом и наковальней. С одной стороны – всемогущий Абакумов, с другой – сам товарищ Сталин. Но «Хозяин» пострашнее будет, потому как Абакумов под ним ходит. Все они под ним ходят, вся страна! «Хозяин» на расправу крут и быстр – сегодня ты министр, а завтра зэк безродный. Ослушаться его… Нет, лучше промолчать и всё сделать. Авось, пронесёт…

* * *

Дела, фотографии, протоколы, справки, показания…

Десятки страниц…

Сотни дел…

И как «Хозяину» угодить, непонятно. Кого подбирать, чтобы он доволен был, когда не понятно для чего они ему нужны?

В сторону пачку просмотренных дел.

– Еще тащите. Здесь нужных нет.

И особист тащит новую кипу, подбородком в верхние упираясь, чтоб дела не рассыпать. И гадает: за каким этому офицерику, аж из столицы самой, его зэки понадобились? Но спрашивать о том не приходится, а приходится исполнять, хоть приезжий ниже его по званию. Потому как приказ от верхнего командования поступил, чтобы помогать всячески, лишних вопросов не задавать и вообще не мельтешить…

– Следующих давай…

* * *

Тёмен барак. Темна и беспросветна жизнь зэка.

Справа, слева храпят на нарах, стонут во сне заключённые, кутаются в телогрейки, которые ни днем ни ночью не снимаются. Люты в Сибири морозы, а печка в бараке одна, вон она, светится в конце прохода алым, стреляет из топки искрами, труба гудит. Там хорошо. Там тепло. Но там, вокруг печи, блатные. Ближние аж фуфайки скинули, в одних майках сидят. А сюда тепло почти не доходит – стены инеем взялись, волосы к утру к нарам примерзают, так что их с хрустом отрывать приходится.

Сосед справа, старичок благообразный, из староверов, уже не стонет и не ворочается, хотя с вечера хрипел и кашлял надрывно – похоже помер, отправился к богу своему на жизнь земную сетовать. Аминь ему пришёл. Ну да пусть до утра лежит, в такой морозяке не протухнет, а от ветра холодного, что сквозь стекло битое задувает – прикроет. А еще можно ему ватничек расстегнуть, да полу на себя накинуть, всё теплее будет. Хорошее дело напоследок преставившийся сделает. А можно в карман залезть, вдруг там хлеба корочка сыщется – ему-то он уже без надобности… Дурное дело, на фронте за такое враз бы в рыло схлопотал, но здесь деваться некуда, здесь гордость – побоку, здесь выживать надо.

Уснуть бы теперь. Да не идёт сон.

Голоса у печки, блатные в карты играют, на интерес. Шумят, ржут, матерятся… Им утром в тайгу лес валить не идти, они все при должностях хлебных или в законе. Их начальство не трогает. Такая несправедливость! Зэки, чуть не половина, полновесной ложкой войны хлебнули, в окопах гнили, вшей «на передке» кормили, в дырках все от пуль, осколков и штыков, что твой дуршлаг, а эти на зоне подъедались, хари наели, аж лоснятся. И ничего с тем не поделаешь. Встать бы, да разбор им учинить. Кровавый. Только где сил взять – добрести до печки еще можно, а дальше что? Толкнут в грудь и упадёшь ты, как трухлявый ствол, навзничь. А могут и зарезать. У них у каждого заточка в кармане имеется, которую отчего-то при шмонах никто найти не может.

Нет, не получится. Только если смерть принять быструю и лёгкую.

Такая жизнь. А лет семь назад казалось, что хуже фронта ничего быть не может. Ан, нет. Взяли тебя под белы рученьки, начистили рожу в особотделе и трибуналом полевым, по-быстрому на зону отправили. А здесь… На фронте всяк перед смертью равен. А взводный или ротный, так равнее других, потому как их первых снайперы и пулемётчики выцеливают. Да и солдат не беззащитен, винтовка у него или ППШ, и может он запросто в командира своего во время атаки шмальнуть. Кто там разбираться будет? И хоть трудно и голодно иной раз и страшно, но только все перед тем голодом и страхом равны! А на зоне – нет. На зоне одни жируют, а другие доходят. Одни картошечку в жиру плавающую жрут, а другие – баланду пустую из капустных листьев. А после норму дают. Обидно это так, что руки опускаются и фронт тот вспоминаешь как счастье!

Спать, надо спать. Сон единственное прибежище зэка, где он от действительности спрятаться может. Хотя и там корки хлебные снятся и морды сытые блатарей.

Спать, все-таки спать… Утро вечера мудренее…

Хотя ничего утром не изменится, всё то же самое будет, изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год. И мотать тот срок еще шестнадцать лет с гаком, коли добрый прокурор сверху пятерик не накинет. Такая жизнь, что смерти хуже…

Стонут зэки, ворочаются, кутаются в телогрейки и рванину одеял, кричат в полудрёме. И нет их душе покоя ни во сне, ни наяву. И есть только один выход, только один путь к избавлению от каждодневных мучений – смерть…

* * *

Дела разложены стопкой на столе. В каждую папочку вложен лист с комментариями, написанными от руки. «Хозяин» тянется к стопке, берет папочку, открывает, пролистывает. Читает медленно, вдумчиво, что-то отчёркивая ногтем. Он всё так читает, сотни томов комментариями на полях исписал. Нет у него образования, кроме как семинарии, вот он и добирает, чего в молодости не успел. И как только всё успевает, когда ночь напролёт страной рулит, в кабинет свой наркомов толпами сзывая, а утром уже на рабочем месте. И вся страна так трудится, ни днём ни ночью отдыха не зная…

Отложил папочку, закрыл. Следующую взял.

Офицер, полковая разведка, двенадцать раз за линию фронта ходил, лично на горбу трёх «языков» притащил, два раза ранен. За что сел? Вышестоящему командиру морду в кровь разбил. За это был приговорён к высшей мере, но помилован и отправлен в штрафбат. Попал в плен, бежал, за это, по совокупности всех своих грехов, получил десять лет. На зоне вступил в конфликт с начальством, применил в отношении них силу и получил еще десятку.

Лицо на фотографии? Умное и злое…

Дальше.

Подполковник, морпех, три десанта, ранения, контузия. В штабах не засиживался, лично в атаку морячков своих поднимал, четыре раза в рукопашке с противником схватывался, в последней десять фрицев штыком и прикладом уложил, троих в плен взял. Боевой мужик. В одном из десантов, после гибели командира, принял на себя командование полком и лично разработал и осуществил операцию, позволившую удержать и расширить захваченный плацдарм. За что был представлен к званию Героя, но… Отмечая это дело, по пьяни, ругательски ругал верхних командиров и самого товарища Сталина. Ай, как нехорошо… самого товарища Сталина! Разжалован, лишён наград, отправлен в лагерь… В лагере получил сверх срока пятнадцать лет, убив двух блатных, защищая какого-то моряка-зэка…

Образование? Хм… математик. Значит, логика имеет место быть – отчеркнуть ногтем.

Кто еще?

Армейская разведка. Начинал с батальонной. Девять раз ходил через линию фронта, устраивал засады, притаскивал «языков», включая какого-то важного подполковника. Ни одного ранения и даже царапины! Редкий везунчик – два состава батальонной разведки пережил… На личном счету двадцать семь немцев, из подтверждённых. Отлично владеет стрелковым и холодным оружием. В одиночку, при возвращении с задания, захватил дот, уничтожив семерых противников, поддержав тем атаку стрелкового батальона. Герой! Ордена, медали, благодарности… Но на десятой ходке получил осколочное ранение в руку. Отстреливаясь от фрицев ушёл в лес, глубоко в немецкий тыл, где прибился к партизанам. Три месяца воевал, при атаке на немецкую комендатуру был ранен, попал в плен, через месяц бежал, убив конвоира. Из слоняющихся по лесам красноармейцев и местных жителей сколотил отряд, где стал командиром. Нападал на немецкие разъезды, жёг комендатуры, рвал поезда. При соединении с регулярной армией проявил строптивость, отказавшись сдавать личное трофейное оружие. Вступил в конфликт с особистами, двух из них покалечил. Дальше понятно – приговор и Сибирь…

Образование? Филологическое. Хорош филолог, который челюсти с одного удара сворачивает!

Лицо открытое, располагающее. Хотя на фото всё в синяках и кровоподтёках.

Дальше…

Дальше…

Дальше…

Перекладываются папочки. Справа убывают, слева – растут.

Читает «Хозяин», лица рассматривает, ногтем чиркается. Прочитает – отложит папочку, другую возьмёт…

Не папки – судьбы справа налево перекладывает.

* * *

– Этого… Этого… Этого… Этого… И этого…

Пять папок легли в сторону.

– Привезёшь их в Москву. По одному. Зачем им встречаться, зачем разговоры говорить? Привезёшь, поселишь на Петровке или в Столешниковом переулке, поближе к Большому театру. Квартиру снимешь большую, чтобы семь-восемь комнат. Каждому комнату дашь, и чтобы не выходили. Продуктов купи побольше. Пусть живут, спят, отдыхают.

– А если они в туалет захотят?

– Зачем такой непонятливый? Ведро возьми, в углу поставь. Я при царском режиме в тюрьмах в ведро ходил. Ведро полное станет – вынесешь.

– А если кто-то придет?

– Ты почему такой боязливый? Почему боишься всего? Если кто-то придёт – не открывай. Пусть стучат. Тихо сидеть будешь – кто придёт, никто не придёт!

– А долго нам там… жить?

– День, два, три. Ты мне номер квартиры скажешь, и ключ дашь от чёрного хода. Я оттуда приду. Сам приду. Только ты никому не говори.

– Так точно, товарищ Сталин!

– Тогда ступай! Эй, стой, деньги возьми квартиру снять.

– У меня свои есть.

– Зачем свои, не надо свои. Мои возьми. Товарищу Сталину чужие деньги не нужны…

* * *

Балет в Большом. Премьера. Зал заполнен до отказа. Всё больше генералами, адмиралами и полковниками. И еще охраной, которая бдит.

Потому что члены ЦК и правительство любят искусство и актёров, и актрис. Жалует и привечает всячески. И премьер не пропускает.

В главной ложе Сталин, Молотов, Микоян и другие известные всей стране персоны. И начальник охраны Власик, который не спектакль сюда пришёл смотреть, а товарища Сталина от злодеев оберегать, потому как перед ЦК головой за него отвечает. А империалисты всего мира не дремлют, об одном мечтают – лишить страну Советов ее Вождя.

Прибегают офицеры охраны, докладывают:

– Чердак в порядке.

– Подвал осмотрели.

– Гримёрки и сцена проверены.

– На колосниках никого.

– Прилегающие улицы прикрыты нарядами милиции…

И вдруг:

– Там машина…

– Какая?

– Товарища Сталина. У служебного входа стоит.

– Зачем? Кто распорядился? Убрать машину!

– Никак нельзя. В ней водитель. У него бумага.

– Что за бумага?

– С подписью «Хозяина». Он велел машину у служебного входа держать, никуда не отлучаясь.

Начальник охраны осёкся.

– Ничего не путаешь?

– Никак нет. Вы спросите у самого…

– Ты что, охренел? Сейчас спектакль начнётся…

Но, с другой стороны, куда деваться? Не порядок, когда машина и не понятно зачем. Выдернуть бы водителя, да спросить… Но подпись. Она как охранная грамота, которую не перепрыгнешь. Против Его воли идти себе дороже, вмиг на Соловках окажешься или в Магадане.

Зачем машина? Зачем у служебного входа?

Не прост «Хозяин» и не из железа сделан, хоть и Сталин он, но свои личные тайны у него имеются, в которые лучше никого не посвящать, даже охрану. Много чего Власик знает, чего другие не знают, но о чем молчать он будет, хоть клещами его рви. Но и он всего не знает!

Но как тут быть? Придётся тревожить «Хозяина», придётся спрашивать, хоть и коленки трясутся.

– Товарищ Сталин… – тихим шёпотом из-за спины.

– Чего тебе, Власик?

– Там машина. Ваша.

– Ну?

– И водитель. Говорит, вы распорядились.

– Машина? Ну, пусть стоит. Если есть машина, то, значит, для чего-то нужна. Зачем мешаешь спектакль смотреть? Ступай.

На цыпочках уходит начальник охраны, весь в поту и сомнениях. Но понимает. Понимает, что надо держать язык за зубами, чтобы никто из ближнего окружения «Хозяина» о той машине ничего не узнал.

Подозвал охранников, приказал:

– К машине не подходить. Убери оттуда всех. Хотя – нет. Оставь кого-нибудь одного подальше. На всякий случай. И где-нибудь боевую группу схорони.

– А если…

– А если Самого увидишь, глаза закрой и под половичок залезь. Или я тебя сам – и каблуком придавлю. Всё, дальше моя работа будет. И чтобы – никого!

Идёт спектакль своим чередом. Балетные танцуют, зрители на сцену смотрят и в полглаза в ложу, где генералиссимус сидит, а за ними охрана в штатском с театральными биноклями зорко следит.

Первый акт.

Второй…

В начале второго акта «Хозяин» встал с кресла. Сказал негромко друзьям-приятелям:

– Я сейчас вернусь.

Вышел из ложи. За ним начальник охраны.

– Ты куда, товарищ Власик? Смотри спектакль. Хороший спектакль. Зачем за мной идёшь?

– Но…

– Э-э… Может, я с красивой дэвушкой встречаться хочу. С балериной. Замужней. Зачем тебе ее смотреть? Может, я хочу ей спасибо за балет сказать, а тут ты рядом в сапогах стоять будешь. Неудобно. Честь дэвушки. На Кавказе за такое знаешь, что бывает!

– Но, товарищ Сталин, ваша безопасность…

– Что безопасность? Здесь театр, храм искусства. Балет. Зачем бояться? Зачем ты всегда боишься? Ничего с товарищем Сталиным не будет. Убери своих держиморд. Что вы как жандармы царские…

Дёрнулся было Власик, но осадился, взгляд «Хозяина» поймав.

Идёт товарищ Сталин по театру. Один. Может, и точно на романтическое свидание. Ведь мужчина он горячих кавказских кровей. И женщины любят его, все женщины Советской страны. Любая счастлива будет, если хоть взглянет на нее.

Подозвал билетершу. Ткнул пальцем в программку, в фамилию чью-то.

– Позови мне вот ее.

– Но она в третьем акте танцует.

– Танцует, не танцует. Пусть другая танцует, у нас незаменимых людей нет. Даже артистов. Скажи, пусть идёт сюда. Быстро идёт.

– Но она в гриме и костюме.

– Пусть как есть идёт. Плащ накинет и идёт. Товарищ Сталин ждать не может!

Через минуту запыхавшаяся балерина выскочила в вестибюль. Присела в полупоклоне. Потому что была в средневековом платье.

– Какая симпатичная балерина, – улыбнулся генералиссимус. – Сейчас поедем со мной. Тут недалеко. Вы не против? Или, может быть, боитесь товарища Сталина?

– Нет, нет, – замотала головой балерина.

– Тогда пошли. – И не оборачиваясь, и не прислушиваясь к шагам, Сталин пошёл вперёд, так как был уверен, что девушка последует за ним.

Спустился на первый этаж. Вышли к машине.

– Садитесь.

Девушка прыгнула внутрь. Как весенняя бабочка.

– Поехали. – Сталин назвал адрес.

Ехали всего три минуты. На Петровке водитель свернул в арку, чуть проехал и остановился подле черного хода.

– Ступайте за мной.

Балерина растерянно улыбнулась, кивнула, потому что совершенно не знала, как себя вести – радоваться ей или бояться. Наверное – радоваться, потому что сам товарищ Сталин. Но, с другой стороны, у нее был жених. Правда, что он может сделать, даже если узнает – только проглотить обиду. Или ехать танцевать в Магадан.

Сталин толкнул дверь чёрного входа, пропустил балерину, которая побежала наверх, цепляясь пышной юбкой за выгнутые узоры перил, стуча о ступени жёсткими мысками пуант, которые второпях забыла снять.

В полной темноте поднялись на третий этаж. Сталин открыл дверь. Сказал:

– Сидите здесь, на стуле. Ждите меня.

Девушка покорно села.

Товарищ Сталин прошёл по кухне в коридор. Где его встретил Александр Михайлович.

– Всё в порядке?

Офицер быстро-быстро закивал.

Всё это было странно и тревожно – квартира, чёрный ход и Сталин. Сам. Без охраны и сопровождающих лиц.

– Я сяду в той комнате, ты разговаривай в этой. С каждым по очереди. И дверь открой, чтобы я слышал и видел. Вот вопросы. Прочитай.

Александр Михайлович быстро пробежал по листку глазами. Кивнул. Открыл ключом первую дверь, вызвав зэка.

– Сюда… Садитесь. Лицом к двери. Я по поручению… Не важно кого. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Отвечать чётко и громко.

Ошарашенный зэк смотрел на офицера. Он ни черта не понимал, как и другие. О чем только он не думал не гадал, когда его с зоны выдернули и, ничего не объясняя, сунув в машину, привезли на аэродром. И после, в самолёте, и в бане, где он, мыла не жалея, скрёбся и мылся, и когда его в пиджак гражданский обрядили.

Но такое! Чтобы Москва! Центр, откуда до Кремля подать. И кровати с простынями, и еда на столе – ешь не хочу.

– Расслабьтесь, что вы как соляной столб?

Да как же расслабиться, когда такой быстрый переход, когда только что из тундры, с нар, от баланды и вшей. Когда пули в затылок ждал или иного подвоха, но точно не крахмальных наволочек.

– Представьтесь, кто вы?

На «вы»?! Не кулаком в рыло, не матом в уши… На «вы»!

– Я? Полковник. Армейская разведка… То есть, извините… Заключённый номер… статья… зона…

– За что сели? Советскую власть не любите?

– Никак нет! Я за нее кровь проливал. Три ранения имею. Не любил бы, к немцам перебежал.

– А за что срок получили? Наши Органы не ошибаются.

– В плену был.

– Плен нехорошо. Офицер не должен попадать в плен. Белые офицеры пулю себе в лоб пускали.

– Я контужен был.

– Ладно, то дело былое. Хочу побеседовать с вами. Правильно скажете, обратно на зону не поедете. Поэтому отвечать надо честно.

– Так точно!

– Не орите, я не глухой. Скажите, если предложить вам службу, которая предназначена для охраны важных персон, вы согласитесь?

– Каких «важных»?

– Например, из Кремля.

Напрягся зэк. Черт его знает, что за этим предложением стоит. Не верят зэки никому и ни во что – отучились верить. Потому что лупила их жизнь куда и чем ни попадя кулаками следователей и дубинками надзирателей, так что все надежды соплями кровавыми вышли. Ни ждут они ничего хорошего от жизни. Кого охранять, зачем? Кремлёвских товарищей вся страна стережёт пуще глаза, и армия, и МГБ, и милиция… Всяк их защитит и от пуль закроет, жизни своей не щадя. О чем тогда он? Думать, думать надо, мозги напрягая, пусть хоть закипят они! Ответить осторожно:

– Я не знаю. Я готов. Но справлюсь ли, ведь их МГБ охраняет…

– МГБ, а теперь еще другие им в помощь, которые с опытом боевым.

Забегали глазки у зэка. Чтобы с нар, да во всемогущее МГБ попасть, который тот же НКВД, что людей пачками в распыл пускал, рвы расстрельные наполняя! Что там простому заключённому делать?

– Еще вопрос. Как сделать так, чтобы бойцы не предали своих?

– Да как же можно? Чтобы вождей, любимцев народа?! Это… это невозможно!

– Но если представить, что возможно. Если враг ключик к ним подбирать станет? Человек – не камень, всяк свой предел имеет. Охранка царская революционеров, товарищей испытанных ломала, к предательству склоняя. Как с этим быть?

– Тогда нужно таких людей подобрать, которые…

– Это не ответ. Каждому в душу не залезешь, а враг изощрён и коварен. Как уберечься от предателей? Подумайте, скажите…

– Тогда надо… Надо подписки брать и расстреливать, как на фронте… Когда с позиций бежали… Перед строем, без суда и следствия в затылок…

Плохой ответ, без фантазии.

Следующий…

– Кто такой?

– Зэка номер…

– А раньше, до посадки?

– Максимов Пётр. Капитан второго ранга. Морская пехота.

– А… Это ты товарища Сталина ругал? Зачем ругал? Что тебе товарищ Сталин плохого сделал – жену твою соблазнил или кошелёк украл? Скажи.

Опустил голову повинно морской пехотинец, герой десантов и рукопашных, который грудью на пулемёты ходил. А тут стушевался. Потому что не морпех уже и не герой, а зэк, из которого весь героизм его следователи на допросах выколотили.

– Не было такого! Я за товарища Сталина жизнь! Я в атаку с именем его…

– Зачем врёшь? Зачем отпираешься? Нехорошо. Органы всё знают. Ругал ты товарища Сталина матерными словами и морскими выражениями. Вот тут показания есть. Зачитать?

– Не надо! – испугался до испарины моряк. – Пьяный я был. Не помню ничего. Мы там канистру спирта нашли, чтобы отметить.

– Отметили?

– Да.

– Боевой офицер, а такие слова… Готов искупить?

– Так точно! Не щадя жизни!

– Служить в охране будешь…

Слушает морячок, ушам своим не верит. Охрана вождей… Да хоть кого! И его в нее!.. Зэка? Который три дня как с нар! Что за ерунда? Не может такого быть. Не может! Но только офицерик этот всерьез говорит и смотрит испытующе! Не мираж он морской, не бред… И за окном не тундра, а Москва.

– Что уметь ты должен, чтобы…

– Стрелять, приёмами рукопашного боя владеть и еще ножом…

– Это понятно. Это азбука. Аз, Буки, Веди… А что еще?

Думает морячок, напрягается, кулаки мнёт, губы закусывает.

– Маскироваться уметь. Везде, хоть в поле, хоть в городе. Чтобы в упор меня… Если следят за мной – увидеть, распознать. И самому уметь так идти, чтобы незаметным быть.

Дело говорит морячок.

– Машину водить, хоть даже самолёт или катер. Или прыгать на ходу с поезда или из окна дома, чтобы ноги не сломать.

– Зачем это?

– Не знаю, – честно пожал плечами моряк. – Но если погонятся за мной или я за кем-то… И чтобы страха не было. Мы новобранцев перед десантом так гоняли, чтобы они с борта в полной выкладке – на мелководье. А если не уметь, поломаться можно.

– Еще.

– Наверное, химию знать.

– А это для чего?

– Если его… Если человека, которого охранять, отравить захотят, то надо по виду или запаху увидеть и понять или реакцию какую сделать, чтобы яд проступил… И еще мины находить и обезвреживать любые… И помощь медицинскую оказать, если что, хоть даже пулю вынуть или осколок…

Не дурак морячок. И сочинитель.

Следующий…

– Что должен иметь боец?

– Оружие индивидуальное, хорошо пристрелянное, чтобы не передавать никому. Нож метательный. Гранату, может быть. Аптечку первой помощи. Документы, чтобы любой подчинялся и содействие оказывал.

– А если не будет документов? Пока.

Растерялся майор – как же без документов, когда в стране шагу не ступить без «корочек». Нужны они. Без бумажки ты букашка… Стоит, моргает.

– Нужны документы! Хоть какие-нибудь. Даже блатные в бегах без паспортов с хат на божий свет не выбираются. Хоть даже поддельных, хоть украденных у фраеров, иначе тебя первый же мент заметет.

Молчит офицер, слушает.

– Если товарищ твой предаст, а ты узнаешь, что делать будешь?

– Порешу вот этой собственной рукой.

Хороший ответ, но неправильный. Не убивать должен, доложить по команде, чтобы в разработку приятеля взять, ниточку потянуть…

Следующий…

Всех прослушал, по комнатам развел. Последнего, когда выводил и по коридору сопровождал, мимо распахнутой двери провёл. Близко. А там тень неясная, и огонек тлеет, как будто курит кто. И дымом тянет. Огонёк тлеет, а над огоньком усы знакомые, как на портрете! Остолбенел зэк, встал, как вкопанный. Неужели?! Или показалось?

– Пошел, не стой! – толкнул его в спину офицер.

Но долго еще бедному зэку мерещилась сгорбленная фигура, трубка, огонёк и усы…

Сидит товарищ Сталин трубку курит, думает. О чем? Кто знает, кто в голову «Хозяину» влезть может. Изворотлив ум его, иначе на троне не усидеть. А он сидит, как врос! Сколько раз, да какие повороты закладывал, от которых дух у всей страны перехватывало. Сколько ловушек обошел, чутьем звериным подвох чуя, в скольких друзьях врагов распознал. И теперь вот что-то задумал.

Посидел. Встал. Ткнул пальцем в два дела.

– Вот этих – освободить. Вчистую… – подумал мгновение. – А лучше так: списать их по смерти через санчасть от какой-нибудь болезни. Новые документы выправить и на квартиры поселить отдельные.

– Охрану приставить?

– Нет. Пусть живут, пусть ходят, привыкают к гражданской жизни. Хороший человек должен жить свободно. Некуда им бежать, только обратно на нары. Сбегут – хорошо, других найдем. И их – найдем. Неделя пройдет, в лагеря поедете, будут они тебе помогать людей искать. Я тебе скажу каких.

– А остальных? Тех, троих. Их тоже на квартиру?

– Нет, – покачал головой товарищ Сталин. – Их обратно под стражу. Не туда, в другой лагерь, там, где долго не живут, где Лаврентий уран добывает. Или… – Раскурил трубку, спрятал глаза за дымом. – Или пусть при попытке к бегству… Побегут они, а конвой стрелять станет. Такая судьба…

Александр Михайлович судорожно кивнул.

– Враги они. Народа. Страны. И товарища Сталина. Проглядели их особисты, когда срок давали. Не перевоспитаются они. Таких надо к высшей мере приговаривать.

– Но как же, если суд?

– Вам что, сло́ва товарища Сталина мало? Или вы считаете, что он ошибается? Что он не умеет отличать друзей от врагов?

– Никак нет!

– Тогда идите и исполняйте. Мы не должны жалеть преступников, которые угрожают нашему строю и нашим людям. Мы должны быть к ним беспощадны. Так нас учил товарищ Ленин. И не надо с этим делом тянуть, пока они не сбежали. Это не просто враги, это очень опасные враги. Это вам не кто-нибудь, это вам товарищ Сталин говорит.

– Есть! – козырнул Александр Михайлович. И повернулся на каблуках…

Растерянная, кутающаяся от холода и сквозняка в плащ балерина сидела на табурете подле черного хода, ничего не понимая.

Из темноты подошел товарищ Сталин, коснулся ее плеча.

– Замёрзли?

Балерина вздрогнула, замотала головой.

– Вставайте. Мы обратно едем. В театр. О том, что здесь было или не было, никому не рассказывайте. Вообще ничего не рассказывайте, пусть сами догадываются. Пусть это будет маленькая интрига. Договорились? Вас товарищ Сталин просит.

Балерина отчаянно замотала своей кукольной, в бантиках головкой так, что кудряшки в стороны разлетелись.

– Вот и хорошо. А если расскажете… – товарищ Сталин вздохнул. – То вас и жениха вашего придется арестовать и в Сибирь сослать. Но это не страшно, я там был в ссылке. Там хорошо, там тоже театры есть.

Усмехнулся сквозь усы, и от этой усмешки балерина чуть чувств не лишилась…

Четвертый акт товарищ Сталин досматривал в ложе. Он улыбался и одобрительно хлопал в ладоши. В том числе той самой балерине, которая отчаянно прыгала по сцене и кружилась, и к ней со всех сторон были устремлены удивленные и завистливые взгляды солисток и кордебалета. И жених ее таскал туда-сюда по сцене и подкидывал вверх необычайно высоко, чтобы поймать у самого пола.

– Браво!

И Сталин снова хлопал… Потому что любил и ценил искусство. Особенно советское, которое всячески поддерживал…

* * *

– Девяточка. И… оп-па десяточка! Себе, «Фифа», тяни.

– Туз! И… еще туз! Эх!

– «Московское очко». Ваши не пляшут!

– Фартовый ты, «Ржавый».

– Какой есть! Уж таким меня мамка уродила, когда на зоне чалилась.

– А папка?

– Папке живоглоты энкавэдэшные «зеленкой лоб помазали» и не стало моего драгоценного папаши, и стал я сиротой казанской, и жизнь моя под гору покатилась. А кабы не так, быть мне графом, клифты бархатные носить, во дворцах жить и шартрез ведрами хлебать. Потому как папочка мой с самим государем-императором ручкался…

– Кончай, «Ржавый», порожняк гнать. Папаша твой знатный ширмач на Лиговке был, да только на перо его посадили. Банк держи…

Идёт игра, режутся блатные на интерес. Кто-то уже в одном исподнем сидит, проигравшись в пух и прах, но не уходит – азартно блестят глаза и кажется, что еще чуть-чуть и ухватит он фарт, и отыграется, всё себе вернув, да сверх того взяв.

– Туз. И… десятка. Очко. Скидывай «колёсики».

Кривится проигравший, тянет с ног ботинки, шевелит голыми пальцами на ногах.

– Всё. «Катать вату не буду», без интереса не играю.

– Нет! Еще!

– Чего ставишь?

– «Балабас», который у того фраера найду. Он второго дня «деревянное письмо» с воли получил. Что найду – на кон.

– Идёт.

Тусуется колода самодельных засаленных карт, теснятся вкруг стола блатари.

– Девять. И… девять.

– Себе… Масть – не лошадь, к утру придёт…

Эх!.. Перебор. Нет фарта!

Откинулся, лыбится довольный выигрышем игрок. Проигравший, да не свое, чужое, полуголый зэк, пошел ступая голыми пятками по земляному полу. Остановился возле нар.

– Слышь ты, на «пальме», айда сюда.

Со второго яруса нар свесилось лицо.

– Вы мне?

– Тебе, фраер драный. Прыгай воробушком вниз.

Спустился зэк, щурится, переминается с ноги на ногу.

– «Деревянное письмо» получал? Жинка, поди, прислала?

– Да, жена.

– Тащи харч вниз. Мне платить надо.

– Но это… это моя посылка. Для меня, – робко возражает зэк.

– А мне по… Была ваша, стала наша. Тащи, пока я тебя на перо не поставил.

Оглядывается блатной, лыбится, голыми пятками притоптывает – куражится перед дружками-приятелями, а те ржут, довольные спектаклям. Скучно им на зоне, потому что тепло и сытно.

– Кончай, лупоглазый, «сиськи мять», некогда мне, ножки стынут…

С нар из темноты зэки смотрят, зубы сжав – все сплошь фронтовики, которые пулям не кланялись, на штыки немецкие ходили… А тут молчат, словно воды в рот набрали. Встать бы, да припечатать этого урода, чтоб душа из него вон, но только блатные враз вскинутся на обидчика и на перья поставят, а того хуже, в параше утопят. Воровские законы на зоне – не человеческие.

Молчат фронтовики, глаза отводят.

Спустился «лупоглазый», протянул посылку. Блатной руку туда сунул, поворошил.

– Тю… схавал жеванину, фраер? Жадный ты, дядя! – Оглядел зэка с ног до головы. Ботинки заметил. Справные. – Скидай «колеса», ни к чему они тебе, ты не сегодня-завтра ласты склеишь, а моим ножкам тепла хочется.

Зэк испуганно замотал головой. Без ботинок здесь, в тундре – смерть.

– Ну ты чего, не понял? – Сверкнула в руке заточка.

«Лупоглазый» быстро присел, расшнуровал, скинул ботинки – без них, может, еще день-два прокантуешься, а коли перо в бок, так прямо теперь откинешься. Такая психология у зэков, что лучше завтра, чем сейчас. Минутой он жив…

Блатной взял ботинки, но даже надевать их не стал, пошел к столу.

– «Лопаря» на кон ставлю. Знатные «лопаря»…

Пошла игра, застучали о стол вырезанные из картона карты.

Перебор…

– Эх, где мой фарт?

Конец игре? Но, нет…

– Ставлю… – осмотрелся «Фифа», по столу ладонью хлопнул: – «Деда» ставлю!

И все притихли. И даже блатные. На нехорошее дело подписался «Фифа». «Дед» хоть и мужик, но уважаемый, самый старый в бараке, в бороде и очках, какой-то там профессор кислых щей, тихий – мухи не обидит.

– Слово, «Фифа»?

– В натуре. «Деда» ставлю! Век воли не видать.

– Ну, смотри!

Замер барак. Все взоры на стол, на карты – такая игра пошла…

«Ржавый» сдаёт. Не спеша карты тасует, рисуется, знает – все на него сейчас смотрят, как на артиста на сцене.

Девятка… Семёрка… Лыбится, подмигивает, пальчиками играет…

– Еще?

Секундная пауза. Сомнение. Но кто не рискует…

– Мечи!

– Король… Двадцать!

Облегчённо вздохнул барак.

– Себе.

Тянет «Ржавый» карту. Десятка… Замер, держит паузу. Любят это дело блатные, любят нервы пощипать. Постукивает пальчиками по колоде.

– Ну что, «Фифа», поглядим, есть у меня фарт или вышел весь?

Тянет карту. Бросает на стол. Туз!

– Очко.

Вздох по бараку. Проиграл «Фифа» «Деда». Вчистую. И ведь все понимают, передёрнул «Ржавый», туза из рукава вынув или еще как, потому как известный он катала. И не пожалел «Деда», не дал «Фифе» отыграться.

И «Фифа» всё понимает, только не схватить «Ржавого» за руку.

– Когда должок отдавать станешь? – смеётся «Ржавый», поблёскивая зубами золотыми.

– Теперь отдам!

Встал «Фифа», к нарам пошел. Туда, где «Дед» кантуется.

– Эй, «Дедок», слазь.

Слез, встал «Дед», ничего со сна не понимая. Смотрит вопросительно, не понимает, что смерть к нему его пришла.

Но кто-то еще спрыгнул, рядом встал.

– Слышь, «Фифа», не трожь «Деда», не бери грех на душу.

– Ой, – притворно удивился «Фифа». – Кто ж это такой сыскался? Защитник. Прямо – страху нет! А коли я не его, а тебя?

Стоит зэк, не шелохнётся. Один. Капитан-летун, Герой Союза. И надо бы к нему, надо слезть, рядом встать. Ведь не испугался он… Но страшно, страшно на пере повиснуть, потому что «Фифа» – рожа кровь с молоком, сытый, быстрый, а ты почти доходяга. Дунь – упадешь. Не совладать с ним… Но надо слезть, потому что летун стоит. Надо!..

Спрыгнуть с нар, придвинуться, притиснуться к «Деду». Встать молча. Еле заметно кивнул летун благодарно – легче ему стало. Двое – не один. Хотя и вдвоем, но что они сделают? Но может, кто-то еще…

Зыркнул «Фифа» вправо-влево – дурное дело, коли мужики вместе поднимутся. Весь барак не порезать. Но и долг отдавать надо, чтобы к параше тебя не приставили. Безвыходное у него положение.

С верхних нар головы свесились, смотрят волками и глаз не отводят! Много их… И те двое придвинулись… А сзади дружки блатные глядят, интересно им, как «Фифа» выкрутится. Помогать ему не будут, на зоне каждый сам за себя. Сам проигрался – сам крутись…

Усмехнулся «Фифа», фиксой сверкнув.

– Да ладно, фраера, не вопрос, я же понимаю – пусть живет «Дедок»… Слышь, дед-сто-лет, сам помрешь. – Улыбнулся дружелюбно.

И «Дед» в ответ:

– Иди, спи. Дави харю. Сон зэку в облегчение дан.

Развел руки, чтобы обнять старого зэка, по плечам, по спине похлопать. И все расслабились и невольно заулыбались.

«Фифа» завел руки, но не обнял. В руке его взблеснула узкая, как шило, заточка, и он быстро и точно вогнал ее в спину «Деда», аккурат против сердца. Тот вздрогнул, удивленно выпучил глаза и стал оседать на подкосившихся ногах.

«Фифа» отпрыгнул. Хищно щерясь, тыкая в воздух окровавленной заточкой и отступая спиной в блатной угол. И приятели его повскакивали, выдернув откуда-то ножи и заточки, готовые сцепиться с мужиками.

Но никто не стронулся с места. Поздно. Некого уже защищать.

Смотрят блатные. Смотрят зэки. Никто в драку сунуться не решается – все понимают: малой кровью тут не обойдется. Выжидают…

Дрогнула занавеска в конце барака… «Сивый»! Смотрящий за зоной. Вор авторитетный, с ходками от царя-Гороха. Всех пережил: и Феликса, и Ягоду, и Ежова, и теперь помирать не собирается.

Отступили блатные.

Вышел, глянул «Сивый». «Деда», скрючившегося на полу земляном, приметил и струйку крови под ним.

– Кто?

– «Фифа». В карты проиграл.

– Дурак.

Быстро «Сивый» расклад понял – мужики, коли все встанут, а встанут, если до резни дойдет – сила. Половина из них фронтовики, навыки свои вспомнят, с нар жердины повыдергивают, встанут спина к спине… Блатных – горстка. Не совладать с мужиками разом, по одному их резать надо.

– Ша! Кончай кипешь. Спать мешаете.

Шагнул назад. Упала занавеска.

И всё стихло. Блатные сели «вату катать», зэки на нары полезли. И только «Дед» остался. Был человек – и не стало его. Что для зоны дело обычное. А от чего помереть – от пера в бок, поноса кровавого, пули конвойного или чахотки – не всё ли равно? Все они тут не жильцы, ко всем смертушка не сегодня, так завтра придёт… Такая жизнь, которую и потерять не сильно жаль…

* * *

– История, как математика, – точная наука, если, конечно, оперировать фактами, а не предположениями. И в ней, как в некой формуле, заложена цикличность, то есть всё то, что было ранее, через какой-то период времени начинает повторяться вновь, пусть в ином антураже и с другими персоналиями. Но в целом, спиралевидное развитие есть суть исторического процесса…

Сидит Вождь Всех Народов, слушает, трубку в руках мнёт. Не любит он говорить, слушать любит и на ус мотать. А если скажет, то так скажет, что полстраны вздрогнет. «Братья и сестры…» – скажет. Или «жить стало лучше, жить стало веселее…» Слово его – золото червонное.

Хорошо профессор говорит, хоть и мудрено. И это плохо – мысль изреченная должна быть проста и чеканна, чтобы дойти до любого крестьянина. А эти учёные… Но без них нельзя, должны они линию Партии поддержать и научно, красивыми словами, обосновать. Для того и держать их приходится, и институты давать, и премии сталинские. Не может страна без мудрецов жить, то еще в сказках прописано. Без мудрецов народ сомневаться начинает, и заграница косо смотреть…

– А скажите, профессор, как управители государств верности придворных добивались, когда всяк слуга предать господина может, на сторону врага переметнувшись, будь то хоть Советник Первый, хоть телохранитель. Как же они их в узде держали?

– По-разному. Золотом платили, вотчины дарили или на мздоимство и казнокрадство сквозь пальцы смотрели, как, к примеру, Пётр Первый.

– Не прав был царь Пётр, – строго сказал товарищ Сталин. – Слаб был! Нельзя воров до казны допускать, надобно было им руки рубить и на кол сажать, чтобы иным неповадно было. Если ворам потакать, так всю державу разбазарить можно! – И глянул сурово – профессор даже слюну сглотнул. – Встал, трубку раскурил, спросил: – А коли не воровством, коли страхом держать?

– Во многих средневековых государствах, особенно в Азии и на Ближнем Востоке, именно так и поступали. Например, если визирь или кто-то из ближнего окружения предавал султана, то не только его, но и всю его семью, до третьего колена, включая младенцев, женщин и стариков, жизни лишали, и всё имущество, и дома забирали.

– Суровый закон, – одобрительно покачал головой Отец Народов.

– Да, к сожалению. Но очень действенный, – тихо сказал профессор. – И еще круговая порука. Если кто-то из охраны предавал хозяина, то все его товарищи, которые были подле него и вместе с ним, подлежали мучительной, публичной казни. Чтобы они следили друг за другом и не покрывали отступника, даже если это только подозрение.

– Стало быть, в слуги надо брать тех, у кого семьи большие, чтобы братья и сестры, мать с отцом живы и жена с детьми. И чтобы связи не были прерваны, – задумчиво сказал товарищ Сталин.

– Зачем большие? – не понял профессор.

– Чтобы понимал, если предаст, семья его пострадает. В ссылку поедет. Или…

И стал прищур у «Хозяина» иной, с отблеском металла, отчего профессор мурашками пошёл, хоть не в бараке промёрзшем сидел, а в кабинете кремлёвском. Но до барака того из Кремля – рукой подать.

– Что еще скажете, профессор?

– Если про охрану, то телохранителей и ближнее окружение правители в Средневековье предпочитали набирать из своих родственников, родов или народностей, считая, что они будут защищать своего господина гораздо лучше, чем наёмники, из опасения что инородцы, если к власти придут, всех их вырежут. И это были вполне обоснованные опасения, чему есть масса примеров в истории…

– Спасибо, профессор. Мне было очень интересно с вами поговорить. Но в конце хочу немножко оспорить вашу математику – не всегда история идет по спирали, не всегда повторяется. Любую спираль можно выправить и куда надо загнуть. Мы теперь строим такое государство, какого еще не было в истории человечества. И смею вас уверить – непременно построим. И никакие ваши спирали нам, нашему народу, не указ.

– Да, конечно, товарищ Сталин. Наш строй… наш народ… Мы являем собой новый беспрецедентный опыт исторического прорыва, который…

* * *

– Следующий…

Суров командировочный из Москвы, ни с кем не общается, слова лишнего не говорит, в кабинет не допускает. И не понять, кто он по званию и откуда, потому что в гражданке. Может, майор, а может, и полковник. Другие приезжают и сразу за стол с водкой и разносолами или в баньку с дорожки, куда зэчек посимпатичнее пригоняют, чтобы спинку приезжему потереть. На то в каждом лагере три-четыре балерины или актрисы имеются, с мордашками симпатичными, которых на общие работы не гоняют и в телогрейки не рядят, а шелковые платья, белье кружевное и чулки фильдеперсовые выдают. А этот – наотрез. Сел в кабинет, делами обложившись, и зэков к себе гоняет.

– Фамилия?

– Заключённый номер…

– Я у тебя фамилию спрашиваю. Человеческую.

– Зинчук. Пётр.

– Садись, Петя, говорить с тобой будем.

Садится Пётр на самый краешек стула. На следака смотрит. Но больше на стол, где в тарелку банка тушёнки вывалена – лежит горкой, мясо и желе… И хлеба куски стопкой, не местной зоновской выпечки – из мякины с отрубями, а настоящий, с воли. И запах ноздри щекочет так, что слюна с губ капает.

– Давай так, Петя, – хочешь теперь ешь. Но лучше – после. Если после – я тебе чай соображу и сгущёнку вскрою. Сам решай. Если после…

Смотрит зэк на тушёнку и хлеб, аж испариной покрылся.

– Хорошо, после… Нет… теперь. Теперь буду! – И схватив ложку, тушёнку наворачивает, аж за ушами трещит.

– Ты поаккуратнее, а то стошнит.

– Нет, нормально, нормально. – И хлеб в рот с жадностью целым куском!

А следак отметочку в блокноте ставит против фамилии – нетерпелив, невыдержан. Не прошёл Петя проверочку, не есть ему сгущёнки.

– Следующий… Фамилия?

– Еремеев, Семён.

– А по батюшке?

– Батю Иваном кличут.

Смотрит недоверчиво, исподлобья, подвох ищет – нетипичный следователь, не в форме, не при оружии, лицо мягкое, глаза добрые, улыбка на лице и «краснопёрые» за спиной не маячат. Неспроста это! Точно – Кум.

– Жрать хочешь?

– Всяк зэк жрать хочет.

Усмехнулся. Достал, вбил в банку нож, прошел по кругу, вывалил в тарелку тушёнку. Хлеб рядом сложил.

– Можешь теперь, можешь потом…

Надо бы теперь и сразу. Не откладывают зэки еду на потом – теперь дают, после заберут. Но что-то сдерживает, не хочется перед этим фраером в пиджачке скотом выглядеть.

– Я после, я сгущёнку люблю.

Кивнул на стул.

– Семья у тебя есть, Семён?

– Есть, как не быть. Там всё в деле прописано. И отец, и мать, и сестры с братьями имеются.

– И жена с детьми. Так?

– Ну, так.

– Давно их не видел?

– Давно, как на войну ушёл. Вначале на войну, потом без пересадки – сюда. Может уж и умер кто. А может, все.

– Нет, живо-здорово семейство твое.

– Откуда знаешь? – вскинулся зэк. – Простите, гражданин начальник…

– Справки навел через участкового. Дети в школу ходят, жена в поле трудится, трудодни зарабатывает. Отец болеет, но бог даст, выздоровеет. Брат твой с войны без ноги вернулся, но весь при медалях, теперь в МТС мастером работает. Женился год назад, жена на сносях.

Жадно смотрит зэк на следователя, сейчас дырку ему во лбу просверлит. Не знает верить или нет – туфту ему гонят или правду говорят. Но хочется, очень хочется, чтобы правду! А если так, если живы и здоровы все, и даже не сосланы… Слеза у зэка наворачивается, так что тот зубами скрипит, чтобы не разрыдаться.

– Чего хочешь от меня, начальник?

– Узнать про тебя, что сам рассказать захочешь. Воевал где?

– Второй Украинский.

– А я на Белорусском. Соседи значит.

Смотрит Семён – не верит! Не воевали «краснопёрые», в тылу подъедались, на пайках эмгэбэшных усиленных, жирком обрастая, да еще из зэковского котла прихватывали. О фронте – только по газеткам, да кинохронике…

– Чего смотришь? Не веришь? Думаешь я в тылу отсиживался?

Качнул головой зэк.

– А ты сюда глянь…

Встал следак, за полу пиджака ухватился, вверх рванул. И рубаху следом. А там, по животу и боку до груди шрамы. Сплошняком. Таких ран у энкавэдэшников не бывает, их если только «пером» поцарапают и табуреткой голову раскроят. А тут…

– Осколочное? Миномёт?

– Он, родимый. Немецкий, полста миллиметров. Взводному голову посекло, а меня сюда приложило.

Значит, на самом передке следак осколки свои схлопотал, потому как до штабов такие мины не долетают. Они – для пехоты, которая в первой линии окопов.

– Ладно, садись. Чего прошлое вспоминать. Я тоже, как ты, на зоне чалился. Да теперь выскочил. Курить будешь? – Протянул пачку папирос. – Можешь в заначку взять.

Сгреб зэк штук десять папирос. Дают – бери, а бьют… А коли бьют, всё равно не убежишь.

– Ну что, поговорим по душам?

– Давай поговорим.

– На фронте в разведке служил?

– Было дело. Вначале в батальонной, потом в полковой. До того взводным лямку тянул, потом ротным.

– За «передок» ходил?

– Было дело. Одиннадцать раз. Потом тяжёлое ранение, трибунал – погоны, ордена долой и – здравствуй, солнечный Магадан.

– Чего так?

– С офицером сцепился сразу после госпиталя. Крыса тыловая.

– Знакомое дело. Десять лет по пятьдесят восьмой?

– Как с куста.

– Каким оружием владеешь?

– Что? – не понял зэк.

– Я говорю, каким оружием владеешь?

– Любым, которое на фронте. Нашим, трофейным – автоматы, пулемёты, миномёты… Надо будет – в танк сяду или из гаубицы пальну. Ну, еще, конечно, ножи, сапёрная лопатка и вот это… – показал костистый кулак, в который полбуханки хлеба можно упрятать.

– Ну-ка иди сюда. Держи. – Протянул нож, которым банку резал.

Совсем чудеса, чтобы следователь да зэку оружие в руки, а сам в двух шагах!

– Бревно видишь, пятое сверху?

– Ну?

– В самую серёдочку. От той стены.

Зэк недоверчиво глянул на следователя, отошёл к стене, прижался к ней спиной и вдруг быстро, почти без замаха, метнул нож. Тот просвистел и воткнулся точно в серёдочку бревна, так что ручка завибрировала.

– Могём!

– Опыт. Проверяешь меня? Может, еще пистолет дашь?

– Нет, пистолет не дам. Как насчёт маскировки?

– Ну, а как разведчик без маскировки? Лежал пузом на нейтралке, по три-четыре дня огонь корректируя. Как видишь – жив. Значит, не увидели фрицы… Что еще интересует? Мину обезврежу, кулеш сварю, рану перебинтую, боевой листок выпущу… Ты скажи, зачем тебе всё это знать?

Подумал следователь, помолчал, прикидывая.

– Могу тебя с этой кичи вынуть и на лёгкий режим перевести.

– На какой лёгкий?

– На совсем лёгкий. Там увидишь.

– Чудеса рассказываешь. Зачем это?

– Сам не знаю. Мое дело бойцов собрать, а что дальше… Что-то будет. Думай, если согласен…

– А чего тут думать? Дальше зоны не пошлют… Не охота мне на нарах гнить, дошел уже. Хуже всё одно не будет. Некуда хуже!..

А вот тут зэк ошибся. Сильно ошибся, потому что хуже всегда может быть. И даже хуже худшего!..

* * *

– Фамилия? Только не надо номеров и статей.

– Тогда Егоров Николай.

– Воинское звание?

– Рядовой.

– А по документам…

– Воинских званий, наград, отличий лишён решением военного трибунала. Для искупления направлен в штрафбат.

– Но после должны были восстановить.

– Не было «после». Попал в окружение, два месяца лазил по немецким тылам, был схвачен, попал в лагерь, по-ихнему – Семнадцать бис. Был завербован в армию генерала Власова, через месяц бежал с оружием в руках.

– Как тебя угораздило?

– А вы, гражданин начальник, в том лагере были? Мы там крыс жрали и трупы своих же товарищей. Мы землю грызли, чтобы червяка найти, и дрались за него! Нас там штабелями вдоль проволоки складывали сотнями в день. А Власов жратву обещал и жизнь. Я – пошёл. Многие пошли, чтобы просто не сдохнуть от голода. Я месяца там не служил – в лес подался. Партизанил, вначале один, потом в составе партизанского соединения Ковпака. На связь с подпольщиками ходил, в самое логово. Каково по городу средь фрицев бродить с документами липовыми, каждую минуту лопатками выстрела ожидая? Я коменданта лично вот этой самой рукой удавил. А меня…

– Понятно. Пятьдесят восьмая, пособничество врагу…

– Так точно! Шестой год по зонам мотаюсь.

– Оружием, я так понимаю, владеете?

– Я кадровый военный. И после пришлось, на фронте и в партизанах, и когда обозы немецкие в одиночку или с напарником резал.

– Как это?

– Просто. Сидишь в лесу и в кустах и ждешь, когда немецкие интенданты поедут. Они по деревням шарили и всё подчистую выгребали. По три дня сидеть приходилось. Как увижу обоз, они ведь не на машинах, всё больше на лошадях по деревням таскались – дождусь последней телеги и на четвереньках с ножом в зубах. Подбегу и глотки режу. Коли не заметят те, что впереди, лошадь придержу и в лес. А так – схватишь, что успеешь, и деру.

– А почему интендантов, а не жандармов, к примеру?

– Потому что интенданты еду возили, а мне жрать хотелось! Или вы думали я вам про патриотизм байки вколачивать буду? Стимул у меня имелся: возьму обоз – сыт буду. Нет – сдохну в лесу. Я их немало так порезал с голодухи-то.

– А у Ковпака?

– Тоже не сахар. От пуза не поешь, а дисциплина почище, чем на фронте, – чуть что к стволу, в смысле – к стенке. Тюрем у них не было, так что мера пресечения одна – пуля меж глаз, а если каратели близко – то штыком поперёк глотки. Там я сапёрил – мины снимал и ставил, тол из снарядов выпаривал, составы рвал.

– Семья большая?

– Большая. Одних братьев пятеро. Если их всех на фронте не поубивало. Сестрёнки еще. Ну и мать с отцом, и жена с ребятишками.

– Сидеть на «строгом» не надоело?

– А кто меня спросит? Только если прокурор, чтобы добавить. У меня еще вся моя десятка впереди.

– А если я помогу?

– Как?

– Как смогу…

* * *

– Михальчук Антон… В разведке я служил.

– Батальонной, полковой, армейской?

– Нет, диверсант я. Меня в Москве мобилизовали и на учебу краткосрочную направили – стрелять, взрывать, землянки копать, в лесу жить учили. Прямо в Москве, в парке. Мы трамваи слышали и голоса детские, хотя настоящим партизанским лагерем жили. Немецким я владел не очень, но понимал и говорить мог. Потом парашютная подготовка и сброс в тыл врага. В группе нас восемь человек было, при прыжке разметало. Втроём мы собрались, пошли остальных искать, да скоро на полицаев напоролись. Постреляли малость и в плен сдались.

– А чего не застрелился?

– Не мог. Когда мы улетали, командир сказал мне, другим не знаю, что если схватят меня, то сдать группу, чтобы выслужиться и немцам в услужение пойти.

– Сдал?

– Сдал. Потому что приказ. Мне потом очную ставку устроили, и я на них пальцем указывал и по именам называл. И на расстреле был, когда их к стенке ставили, в глаза им смотрел. Хорошо – самому не пришлось… Потом переводчиком служил, документы печатал, в том числе пропуска, которые подпольщикам передавал, об облавах предупреждал, про передвижение частей узнавал. Полгода работал. А после меня забрали и в немецкую разведшколу направили, где гоняли нас до седьмого пота. Умеют немцы учить, ничего не скажешь. В норматив не уложился – карцер, еды лишают или плёткой бьют. А того хуже – всю твою десятку за тебя гоняют, а ночью с тобой курсанты разъяснительную работу проводят чем и куда ни попадя. Шесть часов сон – остальное физическая и специальная подготовка без выходных и выхода за периметр. Связи у меня ни с партизанами, ни с Большой землёй не было и никому и ничего я передать не мог. Так и отучился, экзамены сдал, думал меня к нашим забросят, а меня в другой лагерь направили, с повышением. Там опять учёба, но более вдумчивая, с языками, приёмами конспиративными, тайнописью. Полгода гоняли, после – звание обер-лейтенанта присвоили.

– Офицером, значит, ты стал немецким?

– Так точно, стал. Потом во Францию послали на стажировку и начали к заброске в Англию готовить, но что-то там у них не связалось и меня в учебный лагерь вернули, а после с группой под Ленинградом сбросили. Я, конечно, сразу пошел в СМЕРШ сдаваться. Ну, мне и намотали. Доказать ничего я не мог, да меня и не слушали. То, что сам пришёл – значит, задание такое. Когда других из группы схватили, они показали, что я немцам верой-правдой служил, да еще в отличниках ходил при звании офицерском – так Гитлеру помочь хотел. Трибунал «вышку» влепил, но потом на двадцатку заменили.

– Ну коли так, значит, ты много чего умеешь?

– Всё умею – стрелять, минировать, маскироваться, слежку выявлять, шифровать, на ключе стучать… У немцев не забалуешь – всему научат! А я точно – не из худших был, думал – выслужусь, Родине пригожусь. А теперь вот лес валю…

– А если больше не валить?

– Что?!

* * *

– У меня одиннадцать кандидатов, трое под сомнением, остальные по всем параметрам… – докладывает «Кавторанг».

– У меня – девять…

– И у меня семь, – кивает офицерик. – Эти шесть лагерей отработали, едем дальше…

Ну едем, так едем… Дивятся зэки новому своему положению, раньше сами зону топтали от каждого вертухая шарахаясь, а теперь в кабинетах сидят, заключённых вызывают, а «краснопёрые» им чай в подстаканниках таскают.

Но не обольщаются они, сегодня ты в цивильном костюмчике по эту сторону стола, а завтра в бушлате с номером – по другую. Или у стенки стоишь… Судьба зэка странна и непредсказуема, и гадать, что дальше будет и как всё обернётся – бессмысленно…

* * *

Мрачен «Хозяин», мундштук трубки грызёт, а трубка не горит. Плохой признак.

– Садись, товарищ Берия. Дело у меня к тебе.

Берия папочку раскрыл и вечное перо взял. Весь внимание.

– Беда у меня, Лаврентий. Родственники мои, которые в Сванетии, врагами народа стали. Заговоры замышляют, власть советскую ругают. Плохо…

– Откуда информация?

– Люди говорят. Ты же знаешь – на Кавказе все про всех знают. Совсем глупые мальчишки. Ты забери их, пока они чего-нибудь не натворили, в Москву привези, в тюрьму посади, в камеру отдельную. Пусть посидят, подумают. Пусть раскаются, прощения попросят.

– Дело заводить?

– Дело заведи, но не спеши и людям своим скажи, пусть палку не перегибают – родственники они мне. Пусть кормят, книжки дают. Зачем мальчишкам жизнь портить?

Слушает Берия и понимает больше, чем слышит. Хочет Иосиф родственников с Кавказа изъять, в кутузку засадить, но чтобы содержание мягкое, чтобы не бить и к стенке не ставить. Для чего только – не понятно.

– И вот что еще… Там у них еще брат есть, совсем молодой, восемнадцать лет. Не знает он ничего про братьев, жаль будет, если пропадёт. В Москву его надо, в институт, пусть учится, пусть человеком станет. Ты помоги мне по-приятельски. Парень малограмотный, в горах живёт, коз пасёт, трудно ему экзамены сдать будет. Но ты договорись, скажи: товарищ Сталин просил. Хороший мальчишка, быстро всему научится. И общежитие пусть дадут.

– Так, может, квартиру?

– Рано ему квартиру. Нельзя баловать. Разве мы с тобой в его возрасте квартиры имели? Пусть учится, как все. Если денег хватать не будет – я ему дам. Хороший мальчишка, я отца его знал, помог он мне. А долг платежом красен.

И совсем ничего не понял Лаврентий Павлович – двух старших братьев в тюрьму, младшего – в университет. Странная отдача долгов. Но гадать не приходится, когда сам «Хозяин» об одолжении просит.

– Всё сделаю, не беспокойся, товарищ Сталин.

Ночью в далёкой Сванетии в один из домов вломились люди в погонах.

– Открывай. МГБ!

Дом обыскали, всё перевернув вверх дном, разбросав одежду и одеяла, и даже в колодец слазили.

– Собирайтесь. Вот ордер на арест.

Завыла по-волчьи, запричитала мать:

– Это всё он, он! Я знала!.. Будь он проклят!..

Кто «он» понять было нельзя. Но можно было догадаться.

Двух братьев, подталкивая в спины, вывели во двор и посадили в машину.

А младший… За младшим утром пришёл секретарь райкома и увёз с собой, сказав, что на учёбу в Москву и что это распоряжение самого товарища Сталина, который хочет дать мальчику образование.

Враз опустел шумный до того дом. И только мать, катаясь по полу, рыдала, рвала на себе волосы и причитала, как по покойникам…

– Всё это он… он!

* * *

Ночь. Спят зэки беспробудным сном, который больше на смерть похож. Умаялись на лесозаготовках. Ворочаются во сне от холода, от вшей, что по ним ползают, но не просыпаются. Жмутся друг к дружке.

– Эй ты, фраер!

Толкает кто-то в ногу. Тянет.

– Чего тебе?

Стоит блатной, лыбится.

– Вставай, разговор есть.

– С тобой, что ли?

– «Сивый» тебя кличет! Давай шустрее, доходяга!

«Сивый»? «Сивый» на зоне человек уважаемый и всесильный, от него иной раз поболе, чем от начальника лагеря зависит. Начальство высоко сидит и зэков, как тех вшей, по отдельности не различает, а «Сивый» в самой гуще, всё у него на виду, про всех всё знает. Он здесь решает, кому жить, а кому умереть – махнёт блатным, и они враз тебя на пики посадят. Или того хуже «опустят» и к параше приставят. Зачем ему простой «мужик» понадобился?

Распихать припавших к тебе зэков, спуститься, спрыгнуть с нар. Посланец стоит, ждет, гримаски строит. Весь как на шарнирах. Шестёрка на побегушках.

– Шагай, шевели копытами.

Пошли по проходу, мимо раскалённой печки, от которой жаром пышет, остановиться бы хоть на минуту, чтобы согреться, но блатной сзади в спину пихает.

Занавеска. Посланец за нее нырнул, через мгновение высунулся, пальцем поманил – заходи. Что там?.. Редко кому удавалось за ту черту запретную заходить. И не всем обратно живым выйти удавалось.

Кровать солдатская с настоящей подушкой, а не покрытой тряпкой соломой, стул, стол, на столе горячий чайник, кружка, блюдцем прикрытая, и сковородка с жареной картошкой. С настоящей, на настоящем масле картошкой, потому что отсюда в нос шибает!

«Сивый» лениво поднялся с кровати. Это только рядовые зэки суетятся, отовсюду ударов ожидая. Воры не спешат, не дёргаются, зная себе цену.

Моргнул шестёрке. Тот быстро занырнул за занавеску, задёрнув за собой щель.

– Звать как?

– Александр.

– Сашка значит… Ну садись, Сашок. Есть хочешь?

Странный вопрос, глупый – какой зэк есть не хочет, хоть корку недельной давности, хоть отбросы с офицерской столовой. Зэк всегда есть хочет, даже когда сыт, когда только что из-за стола, потому как голод его годами копился. За десять лет не отъесться ему, так кажется.

– Вот картошка.

– Нет, спасибо.

Глянул «Сивый», усмехнулся.

– Жри сказал! – Толкнул сковородку по столу и ложку сверху бросил. Не откажешь такому.

Зачерпнуть картошки, сунуть в рот и вспомнить… Нормальную еду вспомнить, которую несколько лет не видел, не пробовал! Картошка! Хлеб не зэковский, настоящий! И хочется, ох, как хочется, черпать и жрать, не жуя, а проглатывая, чтобы больше успеть, чтобы желудок набить. Но что-то сдерживает – ухмылка, взгляд презрительный…

Откусить кусочек хлеба, прожевать, картошки зачерпнуть, да не с горкой, а пол-ложки. Не торопясь, сдерживая себя, но всё равно боясь, что вот теперь он скажет: «Хватит, довольно!» и погонит из-за стола, и ты не успеешь…

Но нет, молчит «Сивый», смотрит.

– Ты где до зоны жил?

– В Москве.

– Студент, поди?

– Да, учился.

– Враг народа?

– Пятьдесят восьмая – десять.

– Против советской власти агитировал? За «десять» – «червонец» получил?

– Пятнашку…

И что интересно, разговор простой, человеческий, без блатного жаргона.

– Ты жри, успевай. Можешь всю сковороду умять.

Взял кружку, обхватил двумя руками, прихлёбывает мелкими глотками, глаза от удовольствия прикрывая.

– Ты чего тогда за Деда впрягся? Кто он тебе?

– Никто. Просто человек старый.

– Просто… В чужие разборки не встревай, тут каждый сам за себя. А ты полез. Братва тебя за то приговорила.

Замерла ложка над сковородкой. Подрагивает рука… Выходит… Как же так?.. Он же только сказал, он никого даже пальцем… А теперь…

– Помочь тебе хочу. Пацан ты правильный… был. Не робкого десятка. Студент. Я ведь тоже когда-то учился. Давно. Жаль будет, если тебя на перья поставят. По нраву ты мне… Жить хочешь?

Дёрнулась голова подбородком вниз, сама по себе. Кто жить не хочет? Даже самый последний, даже «опущенный» зэк за жизнь пальцами цепляется, надеясь рано или поздно на волю выйти. «Умри ты сегодня, а я – завтра» – такая лагерная философия.

– Не западло в «мужиках» ходить?

– А что, в шестёрках лучше? – Положить ложку, отодвинуть от себя сковородку. – Спасибо за угощение.

Ухмыльнулся «Сивый».

– Гордый? Это правильно, что гордый. «Человек – это звучит гордо», – так кажется ваш пролетарский писатель говорил?

– Писал. В пьесе «На дне».

– Читал. Только дна настоящего он не видел, где каждый каждому глотку зубами рвёт, сверху вертухаи, а сбоку «Кум» и стеночка в дырках, которая всех ровняет… А я там был! Что теперь зона – курорт, а я под Ежовым с Ягодой срок тянул. – И без перехода: – Жиганом будешь. Так я решил!

– Шестерить?

– Кому «шестерить», те без тебя сыщутся. При мне состоять будешь. Поговорить я люблю, а не с кем. Отъешься на харчах вольных, а то дошел совсем.

– А если я…

– Если откажешься – дурак будешь, сдохнешь на общих. Не жилец ты, у меня глаз наметан, до весны не дотянешь, в землицу мёрзлую ляжешь. Надо тебе это? А так, глядишь, домотаешь свой срок, домой к мамке поедешь. Подумай.

А что тут думать?.. Велик соблазн, потому как не «должность» – жизнь ему предлагают. Прав «Сивый» – доходит он. Ноги уже сил нет таскать, зубы во рту шатаются, скоро выпадать начнут. Видел он таких дистрофиков, которые как тени, а через неделю-другую их за ноги с нар волокут и в яму общую сбрасывают. И он – такой. И ему там лежать под безымянной дощечкой. А здесь еда, тепло… Почему нет?

– Наверное… Наверное, я соглашусь.

Кивнул «Сивый».

– Ну и правильно. «Жизнь она дается раз и ее прожить надо так, чтобы не было мучительно…» – переврал, перевернул «Сивый» известную цитату. – Хороший выбор сделал, правильный. Перетащишь свое барахло сюда. Сегодня.

И как гора с плеч, потому что жизнь…

И тут же, как ледяной водой из ушата, – потому что… жизнь.

– У «Фифы» заточку возьмёшь и «Летуна» подрежешь. Ночью.

– Что?! Кого?!

– «Летуна», который с тобой за «Деда» впрягся. Вредный он, «мужиков» на «мясню» подбивал. Теперь не жить ему. Если мы порядок на зоне держать не будем, беспредел наступит, а это кровь большая. Теперь ему простить, он завтра больший кипешь учинит. Нельзя прощать. На то я здесь поставлен, чтобы порядок был.

Вот, значит, какой пропуск в жизнь новую. Вернее, просто – в жизнь.

– Возьмёшь заточку, рядом с ним на нары ляжешь, на тебя он не подумает. А как он заснёт – пырнёшь… Хоть знаешь куда, чтобы наверняка? Пырнёшь и слиняешь по-тихому.

– Я… Я не смогу.

– Все не могут. А потом – могут. Человека убить, что муху раздавить – раз и нету. Душа в человеке еле держится – толкни, сама вылетит. Не ты, так другой. Не жилец «Летун». Лучше ты его, чем «Фифа», через то ты жизнь получишь. А если «Фифа», то и тебя за «Летуном» в яму. Ничего ты изменить не сможешь, только сам себя приговоришь. Дело тебе толкую – жив будешь, и приятель твой лёгкую смерть примет. Ты подумай.

И ведь верно говорит – коли приговорили лётчика, – не жить ему. Хоть – так, хоть – так. Ну день, ну два, а потом его блатные всё одно достанут, не заточкой, так молотком по затылку. Скольких таких уже из барака утром выволакивали. И никто не вступится, не полезет за него на перья. «Умри сегодня ты…»

Всё так… Но «Летун» и «Дед»… Встал ведь лётчик, и он рядом с ним. Оба они стояли. А теперь…

– Нет, не смогу я.

Поморщился «Сивый», не привык он, чтобы ему отказывали.

– Сдохнуть хочешь? А если не ты, а «Летун» – тебя, коли я ему предложу?

– Не согласится он.

– А ты знаешь? Жить все хотят… Иди, ты свой выбор сделал. Видеть тебя не хочу.

И всё, и занавеска упала, как занавес…

Утром с нар сволокли закоченевшее, прямое как доска, тело летчика, которого во сне пырнул заточкой неизвестный. В самое сердце…

Администрация провела расследование, но, как водится, ничего выяснить не смогла, потому что никто ничего не видел и не слышал, и даже те, что спали на нарах рядом с убитым. Труп лётчика сволокли за колючку и сбросили в глубокую яму, где рядами лежали припорошённые снегом мёртвые зэки…

* * *

– Фамилия, имя, отчество?

– Семёнов Илья Григорьевич.

– Звание, воинские специальности?

– Нет званий. Не служил. Гражданский я.

Странно, а этот-то как сюда попал? Гражданский.

– Кем были до войны?

– Следователем уголовного розыска.

– А во время войны?

– И во время.

– Гражданский, значит… В кабинетах припухал, когда другие за тебя жизни на фронте клали?..

– В кабинетах… Но только зря вы так, гражданин начальник. Я десять лет на оперработе, я в банды ходил, пять ранений имею.

– Что? Ранения? Откуда, если ты…

– Оттуда, – кивнул в сторону бараков. – От уголовных элементов, которые не лучше, чем фашисты.

Задрал голову к потолку. И точно, поперек горла шрам тонкий, белый, как от бритвы.

– Что? Резали?

– Резали, да недорезали. Могу другие показать. У меня много меток от перьев и стволов имеется. Так что – не только на фронте…

– Что ты в бандах делал?

– Внедрялся, чтобы всех их по головам посчитать и «малины», схроны и лежбища вскрыть. Работа такая – под урку шарить, на дело с ними ходить, а после добычу дуванить и водку жрать.

– Так ты что, как натуральный бандит? И людей резал?

– Резал. Иначе кто бы мне поверил? Но я одного зарезал, зато десяток других спас, которых бы они жизни лишили.

– А коли распознали бы они тебя?

– Тогда плохо. Тогда смерть пришлось бы принять. Лютую. Дружка моего, Ваньку Ларионова, как раскрыли – три дня на куски резали – вначале кожу лоскутами снимали, потом пальцы рубили, потом глаза сигаретами выжигали…

Слушает «Кавторанг» – мурашки по коже. Думал он, что только на фронте солдатики «киселя хлебали», а тут – на тебе, в далёком тылу, в мирной жизни, и такая смерть. Ходил он десантом, в рукопашке рубился, но чтобы так, чтобы глаза выжигали, да не враги, а свои, советские…

– Как же ты соглашался?

– А кто бы меня спрашивал? Я пять раз на фронт просился, а мне – отлуп. «Иди, – говорят, – служи. У нас тут тоже фронт». Я четырёх сотрудников за войну потерял. И после.

– А на зону за что?

– За самосуд. За то, что банду кончал вот этими самыми руками. Тех, что у фронтовиков-инвалидов последнее забирали и еще ордена с медалями, а после резали их. И семьи не щадили, хоть баб, хоть детишек малых, чтобы свидетелей не оставлять. Сорвался, перешмалял всю эту мразь из ТТ. Ну, мне и припаяли. А я еще сказал следователю: отчего это в стране Советов такая сволота имеется, когда мы теперь коммунизм строим? Ну, мне и добавили пятьдесят восьмую за антисоветскую агитацию.

– Что умеете?

– А что надо? Стрелять хоть из кармана, с пером, простите, с холодным оружием обращаться. Замки могу ломать, гомонок, извините, кошелек из кармана вытащить…

– А кошелек-то здесь при чем?

– Не знаю, вы спросили – я ответил. Следить за преступниками могу или от слежки уходить – приходилось, когда от коллег своих вместе с бандой ноги делал. Общий язык с любым уркой найду, хоть даже с ворами. В любом городе крышу над головой или пищу сыщу – не пропаду. Всё могу – и как урка, и как следователь.

Смотрит «Кавторанг» на следователя, соображает: нужен он, не нужен? Вроде как ни к чему им замки ломать, но что-то есть в этом следаке, что-то по-настоящему крепкое. И с оружием он, судя по всему, не хуже, чем иной фронтовик…

– Я подумаю.

– Спросить можно, гражданин начальник?

– Валяй.

– Пацан здесь один. Хороший. Надо бы его с кичи вынуть. Пока жив.

– При чем здесь пацан, когда разговор за тебя?

– За меня не впрягайтесь, я не пропаду, коли они меня до сих пор не раскусили, то как-нибудь и дальше обойдется. Я их нравы знаю и приспосабливаться умею. Мне что банда, что зона – один хрен, законы везде одинаковы. А парнишка пропадет – приговорили его.

– За что?

– А вот это разговор отдельный. Вступился он за пожилого зэка, а это блатные не прощают. Он, да «Летун» один. «Летуна» того подрезали – нет его. Следующим пацан пойдет, я как смогу подстрахую его, но это не выход, ну день, ну неделя… а после один черт достанут его.

– Он фронтовик, боевой опыт имеет?

– Нет, студент он.

– Тогда вряд ли подойдет.

– Слушай, начальник… – придвинулся, налез на стол грудью бывший следак. – Я не мальчик, я вижу больше, чем говорю, а говорю, лишь что должно сказать. Так что ты послушай. И брови не хмурь, не надо, не поверю я, что ты грозный такой. Не «барбос» ты, не наш, хоть и в кабинетике при делах сидишь в пиджачке гражданском, с перышком вечным в руке. Своих я за версту чую, по «запаху гуталина». Вояка ты, портяночник, вошь окопная. И еще ты – с нар. Не знаю, как давно, но срок ты тянул точно. Так?

Молчит «Кавторанг» думает, желваки на скулах перекатывает.

– Вот видишь – так! У меня глаз на людей наметан, иначе бы я давно в земле гнил. Мне ошибаться нельзя было. Не знаю, зачем ты нас тут собираешь, кого ищешь, предполагаю, что ты и сам того не ведаешь, но чую, дело серьезное затевается. Хитромудрое. Иначе бы здесь не ты сидел, а какой-нибудь опер при погонах, и разговор бы у нас иной шел – он мне в рыло, а я ему – «не могу знать, гражданин начальник». Поэтому давай на чистоту.

– Ну давай, коли ты такой, кругом умнее всех, – кивнул «Кавторанг».

– Под дело твое я подпишусь и пригожусь, можешь мне поверить. Понадобятся вам следаки.

– Почему это?

– Потому, что всем к месту приходятся, коли они не костоломы из НКВД, а опера от сохи. Вам по-всякому с людьми работать, а они для нас, для меня – книга открытая, которую я читаю, как ты азбуку. За моим столом сотни людишек разных пересидело – от шпаны безродной до генералов, и к каждому я ключик подобрал. А вы, на фронте, всё больше штыком да пулей. Вам в людях разбираться не досуг, вы на «передке» дольше недели не живете. Для вас все на одно лицо. Вот ты теперь людишек вербуешь, разговоры с ними говоришь, вопросики задаёшь, а я тебе с первого взгляда про человечка сказать все могу. Тот первый, что у тебя был, с гнильцой он.

– Откуда ты про него знаешь?

– На зоне все про всех знают. Ты что думаешь, если его в санчасть вызвали, а вслед ему еще троих, я в их болячки поверю, в то что им лепила клизмы ставил? К тебе их таскали, как меня. За тех двоих ничего не скажу – нормальные наши советские ребята, а тот, первый, – себе на уме. Ты лучше дело его в сторонку отложи.

– А тебя?

– А меня оставь. И пацана того забери. Смышлёный он. И крепкий, коли против блатных встал и воровскому миру не продался. Такие много пользы принести могут. А ножи метать, стрелять, на кулачках биться – дело наживное. Главное, характер иметь и голову. А они у него есть. Хочешь – поручусь за него, башку свою подставив? Вместе будем – обучу его, всему, что умею.

– А если я его, не тебя возьму?

– Тоже дело. Не я, так кто-нибудь другой. У нас незаменимых нет. Я как-нибудь до свободы докантуюсь, не век же мне здесь куковать, а он – нет. Его – перо воровское ждёт. Ну что, договорились?

Ухмыльнулся «Кавторанг».

– А хрен же с тобой, душа ты краснопёрая, – где наша не пропадала! Я, конечно, не живоглот, как ты, но кое-что в жизни поглядел своими собственными глазками, когда на «пятачках» сидел и с фрицами цапался. Там человечек тоже как на ладошке, когда ни ближнего, ни дальнего тыла, ни соседей справа и слева. И народишко мне разный попадался и плохой, и хороший, а случалось такой, что я их собственной этой рукой к богу Нептуну спроваживал, без всякой на то бюрократии и волокиты, о чем нимало не жалею. Так что давай так порешим – твою папочку я в стопке оставлю, а за пацана этого ты сам ответ держать будешь. Коли что не так – две головы слетят: твоя и его в одну корзинку.

– Пусть будет так!

– Тогда ступай. Хитрый ты, однако, мужик и скользкий, как угорь морской – не ухватишь.

– Какой есть. Разрешите идти, гражданин начальник?

– Попутного ветра в корму. А к пацану этому ты получше приглядись, прежде чем ручательства за него давать. А я дело его гляну – интересно мне, за кого ты так впрягаешься, что чуть из портов не выскакиваешь…

* * *

– Ну, здравствуй, Нугзар. Как до Москвы добрался?

Стоит Нугзар, речи лишившись, во все глаза смотрит и даже рот приоткрыл. Потому что на товарища Сталина смотрит, который перед ним живой стоит, прямо как с плаката.

– Чего молчишь, Нугзар, воды в рот набрал?

– Здравствуйте, батоно… Здравствуйте, товарищ Сталин!

– Ну-ну, – похлопал дальнего родственника по плечу Вождь Народов. – Называй меня просто – дядя Иосиф. Мы ведь не чужие, я отца твоего знал и деда знал.

– Дядя Иосиф, можно спросить?

– Спрашивай.

– Мои братья… Их… Их арестовали…

– Знаю, Нугзар. Беда с твоими братьями случилась большая. Много глупостей натворили – зачем болтали, зачем такие слова про власть советскую говорили, заговор делали? Совсем глупые мальчишки! Но ты не переживай – Органы разберутся.

– А можно мне их увидеть?

Строго глянул товарищ Сталин.

– Нельзя, Нугзар. Там следователи, они к ним никого не пускают. Не положено это. Но я попрошу, может быть, товарищу Сталину не откажут, пойдут навстречу. А ты пока располагайся, отдыхай с дороги. Завтра тебе комнату твою покажут в общежитии, где ты жить будешь.

– Спасибо това… спасибо, дядя Иосиф.

– Не за что, дорогой. Близкие люди должны помогать друг другу, так велят наши законы.

* * *

Тревожные думы у зэка, и все про одно и то же – про жизнь и волю. Больше про волю, где нет вертухаев, баланды, натасканных на человечину собак, кума, блатных… где есть женщины в лёгких ситцевых платьях, трамваи и киоски с мороженым, которых, живя там, просто не замечаешь. Но чтобы увидеть волю, нужно сохранить жизнь. И это становится главной целью зэка – выжить любой ценой. И он живёт в условиях, в которых любая собака, любое животное давно бы сдохли. Живёт, несмотря ни на что, не чтобы жить, но чтобы дождаться, уйти за проволоку и начать жить там, на воле. Но когда здесь, на зоне, за ним приходит смерть, оказывается, что и эта никчёмная, мучительная жизнь ему дорога, и он цепляется за дни, часы и минуты своего существования. Удивительно это…

Толчок локтем в бок:

– Чего пригорюнился, студент?

Оглянуться, глянуть. Кто это? Рожа знакомая, но всех не упомнить, лагерь – он большой, а лица все одинаковые, все – исхудалые, с тёмными провалами глазниц и ввалившимися щеками.

– Ты кто?

– Называй меня «Крюк», все меня так кличут.

– А чего так?

– Вишь согнулся, за столом много сидел, бухгалтер я в той жизни. А теперь «мужик». На, кури. – Сунул в руку скрутняк из газеты, что дорогого на зоне стоит.

Взять самокрутку, затянуться. Махра злая, в нос бьёт и лёгкие, до кашля и выступивших на глазах слез. Но табак голод перебивает и голову крутит, печальные мысли отгоняя.

– Крепкий табак… Тебе чего от меня надо?

Не верят зэки в просто так. Не бывает просто так – если тебе что-то дали, обязательно что-то попросят взамен. Иногда жизнь твою.

– Говори.

– Ничего не надо. Говорят, приговорили тебя блатные?

И как ножом по сердцу, как заточкой в бок. Зачем напоминать, когда забыться хочется? Зачем душу бередить, когда ничего изменить нельзя. Воровской приговор он хуже прокурорского, тот еще может сбавить или стенку «четвертаком» заменить, или под амнистию подвести, а эти – нет, эти не помилуют! Этот приговор окончательный без кассаций и жалоб. И даже если вдруг на другую зону переведут – и там они достанут, пусть не сразу, но обязательно, во все края малявы разослав. Не уйти из-под того приговора, не спрятаться.

Смотрит «Крюк» как-то даже весело и не понять, чего ему нужно.

– Зачем тебе про то знать? Или ты от «Кума»?

– Я сам себе кум… Скажи, ты зачем за «Деда» встал?

– Дурак был.

– Это точно. «Деда» один хрен не уберегли, а сами подставились. И ты, и «Летун». Я ведь тоже все это видел и зубками скрипел, да не встал. Потому как последствия понимал – плетью обуха не перешибёшь. Кабы все впряглись да кипешь подняли… Только никто не будет, всяк свою жизнь стережёт, о соседе не заботясь, а урки – они кодлой, поодиночке с ними не справиться.

– Чего говорить теперь – встал и встал.

– А к «Сивому» в служки чего не пошёл?

– Откуда ты знаешь?

– Наблюдательный я. И любопытный. Ты как от него шел, от тебя за версту картошечкой на маслице и лучке жаренной в нос шибало. А чего бы он тебя за просто так кормил? Значит – сватал. А ты отлуп ему дал, иначе на свои нары уже не вернулся бы.

– Гладко пишешь, только не пойму к чему?

– К тому, что сегодня ночью они к тебе пожалуют.

И как морозцем по хребту, так что волосы на затылке зашевелились.

– Кто сказал?

– Слышал. Так что ты парень нынче не спи – бодрствующего они тебя резать не станут, им шум не нужен. И вот на тебе.

– Что это?

– Держи, там посмотришь.

В ладонь ткнулась какая-то холодная железка. Заточка, из арматуры сработанная. Пощупать пальцами: рукоять – тряпка, в несколько слоёв накрепко проволокой примотанная, остриё, как шило, зачернённое, на конце – калёное.

– Откуда?!

– Оттуда, где уже нет. Обращаться-то с инструментом умеешь?

– Не очень.

– А надо – очень. С волками жить – по-волчьи клыками клацать. Коли не резал никого – с блатными не совладаешь, они в этом деле мастаки, не одну душу на небеса спровадили. Но ты вот что – ты ненароком инструмент сей им покажи – полезно им будет его увидеть.

– Зачем?

– Затем, что свои шкуры дырявить им резона нет, не любят они, когда им дырки в ответку прокалывают. Увидят заточку, сообразят, что им тоже прилететь может. Зарезать, конечно, они тебя зарежут, по-всякому, но, может, и ты кого зацепишь. Они же не знают, что ты в этом деле сосунок. Так что сразу не сунутся, будут случая подходящего искать.

– Не смогу я – усну.

– А ты не спи! Продай, что хошь, чаю купи, чифирь завари.

– Ладно, одну ночь вытерплю. А вторую?

– Вторую я тебе подмогну – полночи ты посторожишь, полночи я. Всё легче будет.

– Для чего тебе это?

– Не люблю, когда хороших людей как баранов режут.

– Да ведь всё равно – не сегодня, так завтра. Бессмысленно всё это!

– Э-э, нет, парень, завтра не сегодня! Жизнь, она в каждую следующую минуту может так повернуться… Человек предполагает, а господь располагает. А он повыше любого прокурора сидит! Так что давай не дрейфь. Я теперь рядом с тобой лягу, может, еще кого подтяну, кто в драку не сунется, но лягнет тебя, чтоб проснулся. Ну всё, бывай. И нос раньше времени не вешай!

Ушёл «Крюк», на прощание махнув, и как-то легче стало, не потому даже, что надежда появилась – какие тут надежды, но потому, что кто-то руку протянул…

* * *

Стоит на полянке заляпанный по самые стекла «Виллис», подле которого толкутся два офицера и гражданский. Что-то смотрят, руками показывают.

– Поганое место.

– Что так?

– Подъезды – одна-единственная грунтовка, не дорога – слёзы. Пройдёт сильный дождь – хрен выберешься, и объезда нет. С той стороны – болота, с другой – озеро, между – более-менее сухой перешеек. И с другой стороны не подберёшься, там сплошные нехоженые урманы. Мешок! На хрена сюда забираться? И сам путь вёрст сорок – пока зэки дойдут – четверть помрёт.

А вот и хорошо, что мешок и только одна дорога.

– Опять же до центра – семь вёрст киселя хлебать, ни в кино офицерам не сходить, ни в магазин, ни жёнам куда-нибудь в продмаг или школу устроиться. Гиблое место. Ты бы поближе чего выбрал.

– Здесь!

– Ну, хозяин-барин. Нам приказано оказывать содействие… Едем? А то скоро вечер, комарье поднимется, жрать поедом начнёт.

– Поехали.

Офицеры попрыгали в «Виллис», который тут же рванул с места…

* * *

– Разрешите доложить, товарищ Сталин!

Сталин поднял голову от бумаг, разложенных по столу. Много у него было писанины, не все доверял он помощникам, больше старался сам.

– Докладывай, коли есть что сказать.

– Так точно, есть! Команда собрана – сто человек, все с боевым опытом, по лёгким статьям, многосемейные. Место определено…

– Что дальше делать станешь?

Растерялся Александр Михайлович, не зная, что ответить. Откуда ему знать, что дальше делать, когда он не понимает для чего людей подбирал? Не рассказывает лишнего товарищ Сталин.

– Не знаю. Лагерь построим, людей туда привезём.

– Для чего?

– Чтобы продолжить отбывать наказание.

– Зачем такое слово «отбывать»? Работать они должны, учиться.

– Чему? Простите, товарищ Сталин.

– Не знаю. Это ты мне сказать должен. Хочу их на охрану поставить важных для меня людей, чтобы они берегли их пуще глаза своего.

– Они в МГБ работать будут?

– Нет… Не верю я МГБ. Расслабились они, зазнались – плохо службу несут. Совсем плохо. О пайках думают, о наградах, совсем о службе не думают! А ну как врага просмотрят? Пусть еще, пусть другие будут – кашу маслом не испортить.

Растерялся Александр Михайлович. Уверен он был, что «Хозяин» новую службу внутри Министерства госбезопасности создаёт. А выходит, что нет?

– А в чьём тогда подчинении эта… эта новая служба будет?

– Хороший вопрос. Молодец! Если их в МГБ отдать или милицию – разбалуются они, станут как те, другие. Пусть они никому не подчиняются, пусть мне подчиняются. Разве плохой товарищ Сталин начальник?

– Никак нет! Самый лучший!

– Ну вот. Пусть только я командовать ими буду. Один. Ты их научи охрану нести – за врагом смотреть, узнавать про него всё, стрелять, бегать… Ну, ты сам подумай. Мне такие бойцы нужны, чтобы лучше всех!

– А если МГБ узнает?..

– Как узнает? Кто им скажет? Товарищ Сталин не скажет. Или ты скажешь?

– Никак нет!

– Ну, вот видишь? Все молчать будут. Для чего МГБ про это знать – они обижаться начнут, палки в колёса вставлять. Знаю я этих военных, ревнивые они, как… жена. Пусть ничего не знают. Пусть лагерь будет и заключённые. Кто разбираться, кто спрашивать станет? Лагерей много… Но ты еще подумай, как сделать так, чтобы любопытные туда нос не совали, ты же умный.

– А если сами… заключённые, я хотел сказать охранники, кому-нибудь расскажут?

– Это нехорошо будет. Плохо будет. Зачем языком болтать… Нельзя так! Надо как на фронте, что если кто-то к врагу перебежал, то высшая мера соцзаконности. И еще наказывать не только его, но и родственников, чтобы все отвечали! Тогда ничего не скажут.

Так вот зачем братья, сестры и жены с детьми! Чтобы стали они заложниками, что если сболтнёт кто что лишнего, то близких его в ссылку отправят!

– И вот что еще… – задумался товарищ Сталин, трубку помял. – Пусть они все друг друга не знают. Зачем всем всех знать?.. Пусть один – пятерых знает или десятерых. Если предатель найдётся, он только про них расскажет. Мы, когда революцию делали, тоже всех не знали, только свою пятёрку, только ближних друзей. Когда к жандармам в лапы попадали, ничего больше рассказать не могли. Надо помнить об опыте старших товарищей. Пусть так будет.

– Хорошо, товарищ Сталин.

– Вот видишь как мы с тобой всё хорошо придумали.

– Можно еще вопрос?

– Говори.

– Я про деньги. Чтобы лагерь… чтобы учить… Там ведь еда, охрана, свет нужен.

– Охрана? Зачем тебе охрана, пусть сами себя охраняют, они же не заключённые. Пусть сами на вышках сидят, кто их проверять станет? А всё остальное… Я распорядился, всё, что нужно будет, вам выдадут, только вы не сразу берите, а то разговоры пойдут, мол, товарищ Сталин злоупотребляет своим положением… Вы помаленьку берите – сегодня, завтра… А деньги… Вот на первое время чемодан возьми. Там хватит. Мои это деньги, которые честно заработал. А когда они кончатся… Нехорошо будет к товарищу Сталину ходить просить. Неправильно. – Задумался товарищ Сталин. – Когда мы царя свергали, то сами деньги добывали. Эксы мы делали – банки грабили, у богатеев золото изымали. Ни у кого не просили. Такие отчаянные революционеры были, не то, что нынешнее племя. Я сам участвовал, и в кассу партии миллионы сдавал на борьбу пролетариата против царских сатрапов. Копейки себе не брал! Потом мы на эти деньги оружие покупали, листовки печатали, товарищам нашим на каторге помогали. Благородное дело…

Слушает Александр Михайлович, ушам своим не верит. То есть уши – слышат, а голова не понимает. Что же им, банки грабить – так они же не царские, они свои, советские?! На что намекает товарищ Сталин, что хочет? Не понять. Но если денег не будет, то как быть?

– Ты иди, ты подумай. Если деньги вам давать, МГБ быстро на след нападёт. Спрашивать товарища Сталина станет – куда, зачем, кому? Что на это им товарищ Сталин скажет? Ничего не скажет. Вас спрашивать начнут, допросы чинить. Зачем людей из лагерей брали, если их опять туда отправят? Не правильно это.

Это верно, если МГБ докопается, то всех их и его в том числе… А может, и не на зону даже, а того хуже… Но перед тем все кости на допросах переломают, чтобы до правды дознаться. Прав товарищ Сталин, нельзя им в руки МГБ попадаться.

Странно всё это, непонятно. Хотя понятно, что хочет товарищ Сталин охрану иметь, которая ему принадлежит и только его слушает, чтобы каких-то людей оберегать, может, родственников своих или еще кого. Отдай такую под МГБ или армию и станет всем всё известно. А если не отдавать, то где деньги брать? Если по официальным каналам, если через госаппарат, то по переводам, по счетам, по платёжкам, по бумажкам разным их быстро отыщут. В Советском Союзе учёт финансов поставлен жёстко, каждый рубль отслеживается. Как же быть?

– Ты иди, Александр Михайлович, подумай, с людьми посоветуйся. Чем сможет, товарищ Сталин поможет. Но он тоже не всесилен, он такой же, как все, партийный работник, который отвечает по всей строгости. И если вы подведёте его, то… он тоже заключённым стать может, если партия так решит.

– Ну что вы, товарищ Сталин! Никак нет! Это невозможно. О вас никто, кроме меня, не знает!

– Вот и хорошо. И не должны знать. Товарищ Сталин должен быть выше всяких подозрений, потому что на него весь советский народ смотрит! Ступай, Александр Михайлович, подумай, потом приходи, мы еще подумаем, вместе. Непростое дело тебе поручено, но я уверен – ты справишься…

* * *

Тайга. Вершины елей качают, шумят, птицы летают, белки прыгают… Топоры стучат, и пилы визжат. На самом краю Сибири, где все дороги кончаются, а дальше лишь болота и урманы непролазные, копошатся люди. Много людей – валят деревья, сбивают ветки и сучья, цепляют их, тросом перехлестнув, к грузовикам. Вокруг стоят конвойные в полушубках с автоматами через плечо, присматривают за зэками, чтобы те не сбежали. А куда здесь бежать, когда до ближайшего населённого пункта чуть не сто вёрст, а кругом тайга да топи?

– Поберегись!

Рушится подпиленная сосна, ломая ветки. Облепляют ее люди в бушлатах, стучат топорами, чтобы к вечеру успеть норму выдать да в шалаши залечь. Зябко в них и мокро, но можно вжаться друг в друга и уснуть хоть на пару часов. Скорее бы бараки построить…

С утра снова визжат пилы, стучат топоры. Спешат зэки – погонять не надо.

А там, в километре, на выкорчеванной и выровненной поляне, встают квадратом столбы, на которые те же зэки цепляют колючую проволоку в два ряда, а по углам, на четырёх «ногах» поднимают вышки. Уж так повелось, что зэки сами себе тюрьмы строят, в которых им жить и умирать.

– Поберегись!

Растёт лагерь не по дням, а по часам, как в сказке. Внутрь заволакивают брёвна, из которых скатывают бараки. Бревно на бревно в затёс, сбоку скобы железные вколотить, в щели мох запихать. Крепко строят, надёжно, из целых стволов. Не доски же сюда за тридевять земель вести. А леса вокруг – руби не хочу, хоть целый город строй.

Встали стены. На них тонкие стволы под углом настелили, мох для тепла накидали и сверху дранкой покрыли, как черепицей. Вот тебе и крыша. На окна – решётки навесили из арматуры. Хороши бараки, в тундре о таких мечтать не приходится. Две недели не прошло – стоит лагерь, готовый принять зэков. Пять бараков, столовая, домик охраны и администрации, медпункт, БУР – все как положено. И зэки уже судачат, как им лагерь обживать, только не придётся им этого делать.

– В колонну стройся!

Встали, рассчитались.

– Все?.. Тогда пошли.

Сбоку конвоиры с автоматами, собаки лают, на заключённых кидаются, позади телеги, чтобы больных и доходяг подбирать, и еще крытые машины для конвоя, с горячей едой в термосах и чаем.

Тащится, плетётся чёрная нестройная колонна, извиваясь, как змея, средь леса. Чавкают ноги в жидкой грязи и лужах, поскальзываются, падают зэки, вода с них стекает, капает, мокрые, набухшие телогрейки к земле тянут. Идут… Куда, зачем, то начальство ведает.

Не для себя лагерь арестанты строили. Не для себя…

* * *

Совет был, как в Филях, только за столом не фельдмаршал Кутузов с генералами сидел, а зэки.

– Как же так? – вопрошал «Кавторанг». – Кому же мы служить будем?

– Кому надо тому и будете! На этот вопрос я отвечать не уполномочен. Могу только сказать, что это люди из правительства или те, на кого они укажут. Без подробностей.

Да ведь и сам Александр Михайлович подробностей не знал, в догадках теряясь. Но не делиться же своими сомнениями с зэками?

– Но если мы не в подчинении МГБ, то…

– Не в их!.. Сами по себе! МГБ, равно как милиция и другие госслужбы, о вас не знают и знать не должны. По крайней мере, пока. Такое условие.

Зэки тревожно переглянулись.

Это что за служба, о которой никто знать не должен? И кто тогда они, если не «краснопёрые»? И зачем? И как они охранять кого-то могут без красных с «лепухами» книжечек? Их же любой постовой загрести может. Или всё это какая-то туфта, для отчёта прокурору, и теперь с ними побалуются, а после за побег по полной впаяют и за то звёздочки получат?.. Может, так?

Но, с другой стороны, их же с зоны сняли, и если бы хотели, то давно замели. А они гуляют вольняшками без конвоя, не считая этого офицерика, который один – стукни его по темечку или пёрышком поддень – и на волю. Выходит, не самозванец он, а кем-то посланный? И опера на зоне и даже «Кум», в его услужении бегают, языки набок от усердия свесив, и вызывает он любого заключённого, которого пожелает, и дело его листает!

Совсем растерялись зэки.

– А что же мы делать должны?

– Теперь учиться!

– Чему?

Стушевался Александр Михайлович, потому как сам до конца не знал, чему.

– Стрелять должны, оружием холодным владеть, чтобы от врагов отбиваться… И так, чтобы все всех не знали, чтобы на десятки разбить и охрану лагеря обеспечить… – А больше ничего не сказал – приказал. Офицеры, когда не знают, что ответить, приказы отдают. – Подумайте, как это дело лучше организовать.

Встал. И все встали.

– Доложить мне завтра к утру. Всем всё ясно?

А чего не ясно, когда – ни черта не ясно. Но переспрашивать дураков нет.

Ушёл офицер. Сели зэки в кружок, закурили скрутки.

– Хрень какая-то, мужики.

– Точно. Что скажешь, «Партизан»?

– Про всё не скажу, одно скажу – не нравится мне всё это – душком припахивает. Кому служим – не понять, начальников над нами, кроме… этого – нет и сам он, хрен знает, с какой горы спустился. Не бывает в стране Советов, чтобы над рядовыми бойцами командиры гроздьями не висели. На что мы с Ковпаком сами по себе по лесам шастали и то и политруки над нами поставлены были, и особисты из своих, и трибунал исправно работал.

– То так. Нам на «пятачке», где башки не поднять, тоже каких-то ухарей из особотдела придавали, чтобы настроения среди личного состава выяснять, да кто кому чего лишнего сболтнул.

– И что?

– Ничего, заполнит такой барбос протокольчик и в блиндаж, на нары щёчку давить, – криво усмехнулся «Кавторанг». – А в тот блиндаж или пулька шальная залетит, или гранатка закатится.

– Так что нам офицерика того мочкануть и врассыпную?

– Куда нам без документов? Мы под ним, как кобель на короткой цепи ходим.

– Чего болтать попусту? Может, и туфта всё это, только нам ни один хрен, – жёстко обрезал «Полковник». – Нас с зоны вынули – и ладно. Мы нынче вон тушёнку жрали, а зэки – баланду пустую хлебали. Лично я обратно не хочу. Если даже в бега подаваться, надо прежде жирок на костях нарастить, да понять, что почём. От добра добра не ищут. Лучше давайте думать, как нам офицерика ублажить… Слышь ты, «Абвер», как там у немцев было?

– Лагерь учебный был на зоны разбит, из одной в другую без пропуска не сунешься. Если занятия, ну там на полосе, стрельбище или на ключе стучать, то одни приходят, другие уходят, не пересекаясь. Для этого специально две двери были – в одну заходишь, в другую выходишь. За этим строго следили. Я свое отделение знал, а больше никого.

– Ну, вот и нам так надо, коли офицерик просит… – кивнул «Партизан». – Меньше знаешь, дольше живёшь. Сдаётся мне, лихое дело тут затевается, коли кто-то не желает, чтобы мы все друг дружку по мордам узнавали. На пятёрки и десятки только подпольщики разбивались, которые под немцами ходили. Знавал я их, когда связником был. Гестапо их возьмёт, да выпотрошит. Следаки немецкие любого разговорить умели – ногти плоскогубцами рвали, как зубные доктора коренные зубы, одним махом, а после сигареты горящие туда тыкали. Всё узнавали, да только дальше пятёрки ходу им не было. Эти бы и сказали, чтобы мук избежать, только не знали ничего. Вот и нам так надобно.

– Что для дела хорошо, а для нас еще лучше, – согласился «Крюк».

– А для нас каким боком?

– Коли МГБ до нас доберётся, так всего не узнают. Глядишь, успеет кто на дно залечь и тем убережётся.

– При чем здесь МГБ?

– При том, что ловить они нас будут пуще, чем английских шпионов. Не знаю, кому это надобно, но желает он нас в пику им натаскать. Чего барбосы эмгэбэшные нам не простят – семь шкур спустят, лишь бы узнать, под кем мы ходим.

Замолчали все. Задумались.

– А точно, под кем?

– Не знаю. Но, думаю, кто-то из вождей наших, желает от особистов прикрыться. Или… «Хозяина» скинуть.

– Ты что такое говоришь? Кто же на такое решится!

– Те, кто под ним ходят, – то есть все! Они теперь начальники, а завтра – девять граммов в затылок в подвалах лубянских схлопочут или по этапу пойдут, как обычные зэки. Мало что ли вы на зоне больших начальников встречали, которых блатные к параше определяли или в прачки бельишко им стирать. Они тоже раньше при высоких чинах были и с Самим за ручку здоровались.

– Есть такое дело, был у нас на зоне один нарком, который в каждой газетке на первой странице, – кивнул «Полковник». – Полгода не протянул. И что интересно, опера и «Кум» его, вместо того чтобы прикрывать, крепче прочих гнобили, может, попросил кто, а может, по злобе. Ну, он и полез на колючку, чтобы его вертухай приложил.

– Точно. Я в банды хаживал и видел… У урок, всё как там, наверху, – все готовы друг дружке горло перегрызть, чтобы сверху оказаться. Кто главарь, тот и жив и нижних топчет. Никто никому не верит, все перья и стволы настороже держат. Может, кто-то из тех, кто в красном уголке на стенке висит и решился… А коли решился, мы в самый раз для такого дела – никого, кроме офицерика, не знаем и рыпаться не будем, а вскроется что, нас в распыл пустят и в землицу закопают.

– Не высоко задираешь?

– В самый раз! Вы сами прикиньте: кто еще мог нас с нар выдернуть? Вот так, запросто? Местным это не по чину, да и не решились бы они. Это только если оттуда, где красные звезды над Москвой горят.

– Так они что, против Самого нас бросят?

– Может быть… Оттого и отбор. Из нас каждый огонь и воду прошёл. Злые мы – скажи «фас», любого перегрызём. Эмгэбэшники – те щенята против любого из нас. Вы сами-то по головам посчитайте: «Полкан» – разведка, через нейтралку к немцам, как домой шастал. «Кавторанг» – душа полосатая, с десантами ходил, врукопашную с фрицами схватывался. «Партизан» – тот целые обозы из-за жратвы резал. Про «Диверсанта» вообще молчу, этот фрицами дрессирован. Я, «Крюк», в бандах свои университеты прошёл. И других таких же мы сами подбирали – головорез на головорезе. Такая компашка много чего натворить может, прежде чем ее «краснопёрые» из автоматов покрошат.

– Но как же мы?.. Он же вождь!

– А кто нас спросит? Или нас запросто так тушёнкой американской кормят, как на убой? Бесплатный сыр – он только у «Кума» в кабинете!

– Верно. Нет нам хода назад. Даже если обратно на зону вернуться – не жильцы мы, в первую же ночь нас порешат. Свидетели мы: то знаем, чего не положено, хоть и не знаем ничего. Так что придётся верой и правдой. А там или ишак, или султан…

– Или всё царство.

– Ну, или так. Наше дело зэковское: день прожили – и ладно. А если с харчами, да в тепле, да под одеяльцем, то чего еще желать!..

* * *

А вот и список: автомобили грузовые – три штуки, запчасти к ним и бочки под горючку, туши свиные и говяжьи, мука, крупы, сахар, тушёнка американская в ящиках, столы-стулья, подушки с одеялами и даже простыни, инструмент разный шанцевый и плотницкий, электрогенератор бензиновый – аж два, бушлаты – триста, сапоги – кирза и хромовые – тоже, полушубки овчинные для охраны, валенки, лыжи… Длинен список…

Чешет снабженец макушку, вздыхает. Где столько взять, а главное, как списать? Потому как выдаёт всё не по накладным, а под личную просьбу начальства. Ну, да ладно, списать не вопрос – много чего через зэков на сторону уходит. Но коли теперь всё это отдать, что себе останется? Это же полгода придётся на бобах сидеть. Ну, или другие лагеря подурезать. А может, и так. Зэкам всё одно голодать, чай не помрут, а помрут – туда им и дорога изменникам и шпионам. Чего их жалеть…

– Сидорчук? Твою маму! Где ты там?

– Здесь я, товарищ майор!

– Начинай отгрузку.

– А накладные?

– А в рыло?.. Что, хочешь в ВОХР пойти с хлебного места, на вышке с автоматом в тулупе торчать? Я тебе устрою! Отгружать – я сказал! Да язычок не распускать, а то вмиг тебе его укорочу!..

* * *

– Дерьмо лагерь, – вынес вердикт «Кавторанг». – Ни в какую армию, тем более в военно-морской флот…

– Чего так? Лагерь как лагерь – с иголочки! Всё как положено: и бараки, и вышки. И дорога к нему одна – соорудим там НП, мышь мимо не проскочит.

– «Краснопёрые» не мышь, их не остановишь. Надо мины и пулемётные гнезда ставить или что-то придумать… Слышь, «Партизан», вы чего делали, чтобы фрица в лес не пустить?

– В лес они и так сильно не совались, а деревни, где раненых выхаживали, случалось, карантином прикрывали.

– Как это?

– Таблички кругом вешали. «Achtung: cholera!», ну или оспа.

– И что, велись они на эту туфту?

– Когда как. Коли велись – уходили, потому как сильно заразы боялись. Они же нас швайнами считали и свои арийские организмы берегли, платочки с собой носили и одеколоном ручки протирали. А если не верили – жгли деревню до головешек вместе с ранеными и народишком, с бабами и детьми малыми.

– Ну немчура!

– Ничего, мы их тоже не жаловали, коли в плен брали, отрезали что лишнее, в глотку толкали и в сугробы при дороге вмораживали. Как столбики верстовые. Такая война была. Партизанщина – это вам не фронт, там никто не стеснялся, ни они, ни мы… А с холерой после приспособились и стали подходы густо дерьмом жидким поливать, да кровушкой куриной или свиной взбрызгивать – впечатляло их это. Зайдут в кусты, глянут, глазки выпучат и назад.

– Хорошее дело. Может, и мы?.. Поставим таблички «Карантин! Особлаг! Въезд запрещён!». И обгадим всё вокруг.

– Наших дерьмом не напугать. Видали они его. Нужно второй лагерь ставить.

– Где?

– Дальше, там, в болотах. А этот для прикрытия оставить с зэками, чтобы всё привычно глазу. Этот лагерь, если что, накроют, а дальше не сообразят.

– Хорошая придумка. Снабжение всё, продукты, имущество через первый лагерь везти машинами и подводами, не скрываясь, а дальше на лошадях или горбу растаскивать. Тогда точно никаких подозрений. Ковпак таким хитрым манёврам научил?

– Фрицы. Базы партизанские накрывали так, что от нас пух-перья летели. Местные им дорогу укажут, они ночью часовых порежут, а утречком кофе попьют и по всем правилам их уставов давай нас в хвост и в гриву! Вояки-то они знатные были, обкладывали отряд со всех сторон, как волков, а потом минами забрасывали и огнемётами жгли. Редко кто уходил. А коли два лагеря было, то первый они разоряли, а дальше не шли, считая, что задачу выполнили. Так хоть кто-то выживал.

– Дельно. Пусть так и будет, – согласился «Крюк». – В первом лагере зэков на карантин посадим, а остальных – в дальние определим. С НП на перешейке провод размотаем, что бы если что – вовремя предупредили. Дороги разобьём. Пока колонна до лагеря по ямам и грязи буксовать будет, мы успеем марафет навести и лишних зэков в леса убрать.

– На том и порешим… Ну что, пошли тайгу топтать – место подходящее искать?..

* * *

Не спать… Не спать… Главное – не спать! Уснёшь теперь и уже не проснёшься. Не спать!..

Но тяжелеют, слипаются веки, падают на глаза, как мешочки с песком. Трудно зэку не спать, когда он весь день на общих лес валил, да еще на делянку и с делянки пять вёрст пешим порядком топал в грязи по колено. Как тут не уснуть, когда только сон зэку отдых и обещает?

Не спать!..

Ущипнуть себя за ухо, крутануть мочку до боли. Закусить губу.

Не спать!..

Рядом зэки тяжело во сне ворочаются, храпят, вздрагивают. И хочется к ним прижаться, чтобы хоть немного согреться и уснуть. Уснуть… Но нельзя!

Не спать!..

И мерещится барак, а в нем полумрак и печка, там, в блатном углу, и кто-то крадётся тенью вдоль прохода, сжимая в руке финку. Да не один, а трое их, все друг на дружку похожие, все с фиксами и злобными выражениями лиц. Вот сейчас подкрадутся и ударят в три ножа его, кромсая тело. И страшно, очень страшно, невыносимо страшно! Обхватить, сжать рукоять заточки, выставляя вперёд остро заточенное жало. Чтобы не спастись, но продать жизнь подороже, пырнув кого-нибудь из своих убийц. А они крадутся, не видят, что он не спит. Всё ближе и ближе.

Напрячься всем телом, приготовиться… Ну же, ну!.. Вот они – рядом. Исхитриться, привстать, прыгнуть навстречу заточкой вперёд и ударить первого в живот что есть силы. Но куда-то провалилась заточка, как в пустоту, как в тень вместо человека, и лицо перед самыми глазами, которое скалится и финка против груди. Вот сейчас, сейчас, она пробьёт кожу и мышцы и, протиснувшись меж рёбер, ударит в самое сердце!..

Удар ноги. И еще!

– Тихо! Смотри…

Открыть глаза. Увидеть. Тот же самый барак, что во сне, с той же печкой. И человек, который неспешно идёт по проходу. Один идёт, сунув руки в карманы штанов. «Фифа»!

Шепоток в самое ухо:

– Не дёргайся раньше времени. Пусть подойдёт.

Нащупать, обхватить рукоять заточки уже не во сне, уже наяву. Почувствовать в руке смертоносное оружие.

Идёт «Фифа», вихляется, как на шарнирах, и ухмылка на лице играет. Но глаза серьёзные, как щёлки, глядят по сторонам.

Подошёл к нарам. Склонился бесшумно, не дыша. Ощерился. Потянул из кармана заточку.

Толчок в ногу. Пора!

Открыть глаза, приподнять голову, ткнуть вперёд заточку.

Заточка против заточки. Глаза против глаз! Оскал против оскала!

Смотрит «Фифа», на заточку смотрит, на острие ее калёное, которое легко может тело его пробить. Не прост доходяга, не хочет жизнь свою по дешёвке отдавать, вон как зенками зыркает.

Стоит «Фифа», не знает, что дальше делать. Вперёд броситься, чтобы ударить, чтобы первому успеть?.. Конечно, можно, и даже убить можно. Но издыхая, этот доходяга его пырнуть снизу-вверх успеет. И тогда всё – амба, кончится жизнь блатная!

Стоит «Фифа» смотрит, прикидывает, как обмануть противника, как ловчее в него заточку ткнуть. Но настороже зэк и не боится. Нет, не боится, готов драться, готов убивать.

Зашевелился кто-то рядом, вздохнул, голову приподнял.

– Чего тут?

Усмехнулся «Фифа» во весь рот, отшагнул, прокрутил в пальцах заточку. И пропала она, словно ее не было. Пошёл, подметая штанинами пол, что-то насвистывая. Оглянулся, подмигнул весело. Мол, ничего, не боись – достану, не сегодня так завтра. Пошёл в свой угол.

Шепоток в ухо:

– Как ты?

– Нормально.

Хотя трясутся руки и заточка, сведёнными пальцами схваченная, ходуном ходит. И зубы стучат и испарина по всему телу.

– Спасибо.

– Не меня благодари, «Крюк» за тобой присмотреть велел. Я бы сам не стал.

– Всё равно спасибо.

– Ладно, спи. Дальше я покараулю. Сегодня, считай, пронесло…

* * *

Первая партия зэков прибыла пешим этапом. Пятнадцать человек.

Вместе с ними прикатили их дела, в каждом из которых был пришпилен приказ о переводе их в «Особлаг», где должны были содержаться больные зэки с опасными инфекциями, и выписка из тюремной больнички. Нельзя их было на месте лечить, эпидемия могла случиться, вот их и отправили…

Зэков приняли, построили, пересчитали. А дальше чудеса начались.

– В баню шагом марш!

Так ведь баня настоящая, с водой горячей, которой вволю – плескайся, не хочу! И мыло, куски целые! И полотенца вместо случайных тряпок. И на улицу сразу не гонят, обсохнуть дают!

– Подходи, получай обмундирование!

Одежда новая, ненадёванная, не с трупов снятая. Без пятен, дыр и вшей, копошащихся в швах! И по размеру!

– Стройся! В столовую шагом марш!

А в столовой – что за черт! – похлёбка наваристая, в которой жир сверху плавает! И хлеб по три куска, да не из опилок, а настоящий зерновой! И чай сладкий! – какого зэки отродясь не пивали, и еще кусок хлеба-черняшки к нему!

– А ну, не жадничать, а то кишка за кишку заплетётся! Медленно ешь, вдумчиво!

Жуют зэки, переглядываются, и в глазах их не радость – испуг, потому что не понимают они, что творится, а чего заключённый не понимает, того он страшится. Чего их вдруг кормят?

Доели всё, миски выскребли, вылизали, крошки со столов в рот смахнули. Чистота – метёлки не надо – ни крошки, ни капли мимо рта не пронесли!

– Выходи строиться!

Вышли осоловелые, еле ноги передвигают. Так ведь сытые, почти – сытые, чего много лет не испытывали.

– В барак шагом марш!

Барак обычный, только отчего-то на секции разделён, и в каждую свой вход отдельный. Ну потому что – карантин, не должны «больные» соседей видеть, чтобы заразу не подхватить. Внутри печки и нары, из досок сколоченные, но на нарах матрасы, а на матрасах подушки! И одеяла, и простыни две! Как в больничке. Или это больничка и есть?

Разбрелись зэки, подушки и матрасы трогают, словно глазам своим не веря.

И команда, которая уж совсем ни в какие ворота:

– А ну не шататься тут по отсеку, отбой! Спать всем четыре часа до ужина!

Спать? Не на общие лес валить, не отхожие места чистить или землю ломами долбить – спать! Упали зэки и в сон провалились, едва подушек головой коснулись. И это был первый за всё время сон, где им не снилась еда!

* * *

– Ну что, Нугзар, как тебе учится?

– Спасибо, дядя Иосиф. Учусь. Хотя трудно, я в школе много пропускал, некогда было, я в горах стадо пас, семье помогал.

– Ну, ничего, ничего, нагонишь. Ты мальчик умный.

Смотрит Нугзар на дядю Иосифа благодарно, потому как тот его, простого деревенского мальчишку, в Москву привёз, в университет определил и комнату в общежитии дал. Просто сказка какая-то!

– Слушай, Нугзар, ты хотел с братьями повстречаться?

– Да, дядя Иосиф. Очень хотел!

– Не получилось у меня – пытался договориться, но не смог. Прости. Сам лично товарища Абакумова за тебя просил, чтобы поверил он товарищу Сталину и свидание разрешил. Но нельзя. Пока следствие не закончено – нельзя. Такой порядок. После, может быть, разрешат. А вот документы мне дали. Ты посмотри, почитай. – Двинул по столу какие-то папки.

Взял их Нугзар, открыл. А там, на первых страницах фотографии братьев его на фоне серой стены. И номера какие-то.

– Ты читай, читай.

Читает Нугзар. Хмурится. Сознались братья его в том, что враги они строю советскому, что измышляли вред землякам своим наносить – тракторы портить, провода резать, в колодцы яд бросать – и что желали самого товарища Сталина извести.

Читает Нугзар и не верит – как такое может быть? Он с братьями своими вместе рос и знает их лучше всех – какие они враги народа? Но только чёрным пером по серой бумаге про то написано. И еще показания сельчан есть, которых они на злодейства подбивали.

– Ну что, Нугзар? Запутались твои братья, не по той дорожке пошли. Если теперь их вину докажут, то поедут они в Сибирь надолго. Жаль мальчишек, да что поделать, закон для всех один. Если ты власти советской вредишь, то и она тебя не пожалеет.

– Дядя Иосиф, а ты можешь им помочь?

– Нет, Нугзар, не может товарищ Сталин вмешиваться в работу Органов. Права не имеет! Но я могу попросить не посылать их в Сибирь, здесь оставить, чтобы ты мог с ними изредка видеться и посылки им передавать. Думаю, товарищу Сталину не откажут. Но только у меня к тебе тоже просьба будет.

– Какая, дядя Иосиф?

– Маленькая. Я тебе про нее после скажу. А пока учись. А братьев твоих я попрошу кормить получше и чаще гулять выводить. Нам, детям гор, воздух свежий нужен, я знаю – сам при царском режиме в тюрьмах сидел. Не можем мы долго в камерах без света и солнца – чахнем, как цветок сорванный. Так что ты не беспокойся, с ними всё хорошо будет, а постараюсь.

– Спасибо, дядя Иосиф.

– Не за что, мы же родственники, мы друг дружку держаться должны!..

* * *

Пятнадцать зэков стояли в два рядка, в черных одинаковых фуфайках, с номерами на груди с левой стороны. Стояли и чего-то ждали. Перед строем прохаживался точно такой же зэк, перебирая какие-то бумажки.

– Распределяемся по работам. Ты и ты – в столовую, чистить, драить, готовить. Вам – приборка помещений и территории. Ты и ты – на заготовку дров. Вы трое – на вышки, вертухаями.

Чего-чего?.. Вздрогнули зэки, глаза выпучили. Вертухаями?! Как это понять?! Они же не «краснопёрые», заключённые они. Или им послышалось?

– Ну, чего стоите – шагом марш из строя верхнюю одежду получать и оружие. Бегом, бегом!..

Оружие?! Это что, шутка такая?

Нет, выдают, вручают карабины! Правда, без патронов – все-таки без патронов, но оружие-то настоящее! Им – зэкам!

Общее построение и короткий инструктаж:

– Здесь и теперь начинается ваша новая служба. Люди вы бывалые, военные и должны понимать, что за просто так вас кормить и чай с сахаром давать не будут. Новая жизнь вас ожидает. Сытая… Привычки зоновские забываем, как страшный сон, все вы здесь равны, все под одну гребёнку, все – рядовые бойцы! Блатных привычек не потерплю! Ясно?

Молчат зэки растерянно, ни черта не понимают, на своих приятелей косятся, которые с карабинами в форме вохровцев рядом стоят, испуганные больше, чем если бы их под стволы поставили.

– Охранять себя будете сами, по очереди. Кому не нравится, может вернуться на зону – держать не станем. Если кто надумает сбежать – не советую…

Да кто же побежит от такого?! Только если сумасшедший!

– Если кто-то сбежит, всё отделение подвергнется наказанию, вплоть до возвращения в лагерь с приварком «червонца» от гражданина прокурора за побег…

Как побег?.. Почему побег?! Их же этапом из лагеря, через ворота…

– Побег, потому что мы вас отмазывать от барбосов не станем – открестимся. Ясно?

Понурились зэки. Не всё тут так просто.

– И главное… У всех у вас есть родственники, есть отцы, матери, братья, сестры, жены и дети. У каждого! Если вы сбежите и вас поймают, то будете расстреляны без суда и следствия, как это было на фронте, а ваши близкие отправятся в ссылку, лишившись всего нажитого имущества. Что это такое рассказывать не буду, сами знаете. Если вам повезёт и мы вас не найдём, то к родственникам будут применены более суровые меры, вплоть до верхней планки. Всем всё понятно?..

Молчат зэки, хмурятся. Вот она – правда жизни. Вот он супчик с жиром и вольный хлебушек. Не бывает ничего просто так! Попали они… только не понять куда.

– Разрешите вопрос?

– Разрешаю.

– Что мы должны будем здесь делать?

– Ничего. Учиться. Пока только учиться. Чему – после узнаете. А теперь напра-во! По местам разойдись!

Разошлись зэки, кто на кухню картошку чистить и котлы скрести, кто метлой махать, кто на вышки полез. И стали они, все и каждый, думки думать… Одинаковые. Была зона, голодуха, лесосека, блатари, да «Кум»… – страшно, безнадёжно, но понятно. А здесь что? Жир в супе и подушки?.. Сытая, почти вольная жизнь. Вот только чем она обернётся? Для них. И для близких их, которых даже злобный, как волчара, прокурор не трогал! А эти… Дурное дело здесь мутится и непонятное. Что-то будет…

* * *

– Разрешите?

Человек в пенсне поднял голову. Лицо его было узнаваемым.

– Чего тебе?

– Информация по «Хозяину».

Пришедший был не просто помощником или референтом, был доверенным человеком.

– Давай.

На стол лёг исписанный лист. Который, в единственном экземпляре, написанный от руки, чтобы машинисток не привлекать. Слева колонка с цифрами – время, справа фамилии тех, кто к товарищу Сталину приходил.

– Журнал посещений есть?

– Так точно, Лаврентий Павлович.

Рядом легла копия журнала посещений, всех тех людей и даже обслуживающего персонала, которые переступали порог кабинета «Хозяина» или приезжали на Ближнюю дачу. И если положить эти два документа рядом…

Берия быстро просматривал страницы, отчёркивая строки пальцем. Этот есть, и этот, и этот… Пока всё сходилось. И даже время, если не обращать внимания на минуты.

Дальше, дальше…

Стоп! А это как понять? Одной фамилии в журнале посещений не хватало. Хотя в рукописном листке она присутствовала. И можно было бы на это не обратить внимание, списав на разгильдяйство охраны, но… в журнале посещений в это время была отмечена пауза, то есть гостей у «Хозяина» не было. И в то же время – был!

– Информация от «Погона»?

– Так точно!

«Погон» был завербован людьми Берии три года назад, когда начались тёрки с доверенным охранником Сталина Власиком. Охранника подцепили через брата, который что-то там украл на оборонном заводе – ерунду какую-то для хозяйства, не то болт, не то скобу. Но ему вместо мелкого воровства стали паять пятьдесят восьмую статью, потому как завод был оборонный и хищение деталей могло быть на руку иностранным разведкам. Родственнику светил «четвертак» с конфискацией. И охраннику предложили альтернативу: хочешь, чтобы брат остался на свободе, – выполняй мелкие поручения. Тот подумал, да согласился. Благодаря этому в ведомстве Власика появился «крот». Таки просунул Лаврентий Павлович в охрану Сталина свои любопытные ушки и глазки!

– Чья была смена, когда приходил этот неизвестный?

– «Погона». Он сам его лично видел и в кабинет запустил.

– Запроси у него полную информацию: кто это такой, как выглядит, как долго был у «Хозяина» и видел ли он его раньше?

– Сделаем, Лаврентий Павлович.

– И вот что… Отложи-ка все другие дела – этим займись. Не нравятся мне люди, которые запросто к «Хозяину» в гости ходят, записей в книге регистрации не оставляя. Очень не нравятся…

* * *

– Стройся!

Стоят зэки – пятнадцать человек с лопатами, топорами, пилами, словно на «общие» собрались. Только еще торбы за спиной с харчами, чего там, на зоне, не было.

– Идти строго за мной и друг за другом, зигзагом, ломая направление через каждые четыреста – пятьсот метров.

– А чего не по тропе? Чего по кустам продираться? – спросил кто-то.

– Про тропы забудьте – мы туда-сюда два-три раза сходим и до земли их вытопчем. Любой охотник сообразит, что здесь не одна пара ног прошла. Пусть травой зарастают, пусть нехожеными выглядят. И впредь запомните: одним и тем же маршрутом мы два раза не ходим, хоть на сто метров, а в сторону сойди. Такое правило! Потопали…

Вытянулась колонна – впереди «Партизан», за ним зэки. Идут молча, только топоры с пилами звякают.

– А ну отставить демаскировку, вас же за версту слышно!

– Так нет вокруг никого!

– А коли будут? Вы же, мать вашу, боевые офицеры, фронтовики, к немцам в тыл ходили, а гремите, как бабы пустыми вёдрами!

– Так то война была.

– Вот и теперь считайте – война… Заправиться, убрать все звуки.

Заправились зэки, обмотали инструмент тряпками, растащили «железо» в стороны, чтобы не бренчало.

– Попрыгали.

Тишина… Помнят офицеры службу ратную, не вышибла из них зона фронтовые рефлексы.

– Шагом марш.

Шли долго, потому как петляя, как уходящий от лисы заяц.

Привал.

– Туда нам, – показал «Партизан». – Место доброе, потому что гиблое – кругом болота, да ручьи, как в белорусских лесах. Коли по ним, по воде, пойдём, ни одна собака след не возьмёт. На что немецкие овчарки натасканы были и то след, который по воде пошёл, теряли. Дальше по густолесью продираться будем. Через три версты, на холмике, встанем.

Двинулись.

– А ну, стой! Куда вы ломитесь!? Вы же не на бульваре, растуды вас в пень трухлявый! Кто так ходит?

– А как прикажешь?

– Как по минному полю! Идём медленно, цепочкой, ступая след в след. В грязь не наступать, мох не топтать – на нем след долго держится, сухие сучья обходить, чтобы они под ногой не переломились, ветки отводить рукой и передавать идущему сзади, листья не обрывать, капли воды с них не стряхивать. Если в лужу вляпались – обувь на месте чистить, чтобы комья за собой, которые путь укажут, не тащить, и грязь после разровнять.

– Ладно, не учи учёных. Знаем, хаживали.

Идёт отряд, как один организм, как сороконожка, в один след, так что не скажешь сколько здесь бойцов прошло. Один ветку приподнимет, другому передаст, тот следующему. Шагают зэки, дивятся, зачем такая маскировка, ведь не в разведку идут, не в тыл к немцам, по своей территории топают! Но молчат, приучены лишних вопросов не задавать.

– Привал десять минут.

Сели, где посуше. Дышат. От телогреек пар поднимается. Тяжко… А все ж на «общих» хуже было. Спросил кто-то:

– Слышь, «Партизан», кто тебя натаскивал?

– Жизнь. И немцы. Кто экзамен выдержал – жив, кто нет – в овраге лежит или обглодан зверьём и по косточкам растащен. Такие университеты. Ладно, пошли дальше…

Густолесье. Склон каменный, мелким кустарником поросший.

– Пригнись! Камни придерживай, мох подошвой не сдирай.

– Есть.

Перемахнули гряду. За ней ручей.

– Входи в воду.

Пошли, черпая ботинками, намокая по самые колени. Ледяная водичка, до костей пробирает. Зачем такие измывательства, когда никто вслед не идёт?..

А что бы привыкали, чтобы рефлексы появились. Девять раз нагнёшься просто так, на десятый – когда надо! Не должен боец думать, что и зачем делать, где и как идти – ноги его должны за него думать и руки, а не голова. Только так можно уберечься.

– Выходим.

Пошли серпантином по лесу.

– Здесь!

Холмик небольшой, сухой, поросший елями и соснами на берегу ручья. В ручье – вода, в лесу – дрова, что еще бойцу нужно!

– Деревья валим в пятистах метрах, да не кучей, а вразнобой, по одному, чтобы проплешин не было. Стволы, лапник таскаем сюда. Здесь и здесь, под деревьями, роем ямы на четыре штыка вглубь, по периметру поднимаем стены, прорубаем окна, сверху нагребаем землю и укладываем дёрн, чтобы с воздуха ничего заметить было нельзя. Там – выгребная яма, под той елью костровище и кухня. Троп в лагере не натаптываем, веток не ломаем, дёрн не снимаем. У тех елей срубить снизу на два метра вверх ветки и вкрутить в ствол дополнительные лапы, чтобы крона гуще стала. Все хозработы и посиделки строго под ними. Перемещения – в вечернее и ночное время, если днём, то только под прикрытием деревьев. На той сосне на холме оборудовать НП, для наблюдения за местностью в четыре стороны. Вопросы?..

Ну, какие тут могут быть вопросы?

– На оборудование лагеря четверо суток! Три человека в дозоре, один – на кухне и подхвате, остальные работают. Деревья валить ночью, лучше во время дождя или сильного ветра, чтобы естественными шумами прикрыться. Начало работ… прямо сейчас.

* * *

– Ефремов, в штаб. Одна нога здесь, другой не вижу!

Зачем в штаб? Кому он там понадобился? Или «Кум» под него копает?..

Тревожно зэку, когда чего-то не понимает. Сразу вину за собой начинает искать, думать, кому он дорожку перебежал. Может, это «Сивый» мутит?

Штаб. Офицеры бегают. Не бравые, помятые все какие-то, с мешками под глазами, потому что глухомань, куда большое начальство не заглядывает, вот они и пьянствуют, о службе забывая.

– Лицом к стене… Теперь шагай.

Кабинет. В кабинете стол. За столом какой-то штатский. Кепочку скинуть, к бедру прижать, пятки вместе, мысочки врозь!

– Разрешите доложить, гражданин начальник. Заключённый Ефремов по вашему приказанию явился!

Взгляд внимательный. На столе раскрытое дело, поди, его. Взглянуть бы туда хоть краем глаза, но не дано зэкам тех страниц листать, где может быть написано, кто на него кляузы кропал и благодаря кому он на нары загремел.

– Садись.

Примоститься на краешке стула. Потому как неуютно и страшно в тех кабинетах, где росчерком пера тебе могут судьбу переменить – срок накинуть или того хуже – лоб зелёнкой смазать. Судьба предполагает, а следак располагает…

– Вопрос у меня к тебе. «Крюка» знаешь?

Вот оно!.. Началось! Захлопать глазками, морду скривить, но лобик нахмурить, старание изображая: думаю я, гражданин начальник, вспоминаю, напрягаюсь, из штанов лезу – так стараюсь. Но нет, не могу припомнить…

– Слышал вроде, про такого, но кто – не знаю. Честное слово, гражданин начальник, как перед богом.

– Ты мне бога в рожу не тычь, я неверующий, чего и тебе желаю! Бог он далеко, а прокурор рядом. Дашь показания на «Крюка»?

– Какие, гражданин следователь?

– Что побег он готовил, тебя к нему подстрекал. Потому как разговоры вы с ним говорили с глазу на глаз, вот у меня тут и показания есть, – тряхнул барбос в воздухе какими-то исписанными листками. – Чего измышляли вы? Ну, говори!

– Ничего такого. Может, я и видел его – лагерь большой, заключённых много. Закурил с ним раз-другой, а нас срисовали. Я же всех по именам не знаю.

– Юродивого корчишь? А ну как я тебя паровозом, а «Крюка» вагончиком к тебе прицеплю? И покатите вы оба на дальние севера, где даже леса нет. А коли поможешь мне: напишешь, что подбивал он тебя на побег, да ты не поддался – другой оборотец выйдет. Или хочешь мы тебе признательные задним числом оформим, мол, подбивал тебя «Крюк» на дело нехорошее, а ты в оперчасть пришёл, да сообщил о том злостном нарушении режима. И выйдешь ты чистеньким, за что тебе послабление какое выйдет или вообще срок скостят. А не захочешь – не узнает о том никто! Ты подумай.

– Так я всей душой, гражданин начальник, только кто мне поверит – «очники» начнутся, а я того «Крюка» даже опознать не смогу! Коли надо на себя чистосердечное могу написать, мол, собирался конвойного пристукнуть и ноги сделать.

– На хрена мне ты сдался, когда мне «Крюк» нужен!.. – Сердится, нервничает следак, по столу пальцами барабаня. Не связывается у него что-то. – Не хочешь, значит, по-доброму. А ну как я тебя в БУР определю суток на двадцать?.. Хотя чего тебе БУР, я тебя в бараке оставлю, слышал приговорили тебя блатные. Кабы мы сговорились, я тебя на другую зону определил, а здесь ты не жилец. Вот и выходит, что через глупость свою жизни лишишься… Ну что, дать тебе бумагу или как?

– Или как!..

– Стало быть, не желаешь помочь следствию, на пере хочешь повиснуть? Кто тебе этот «Крюк» – сват или брат? Он тебя не пожалел, показания на тебя дал. На, гляди. – Выдернул из дела листы, протянул.

«Я, заключённый…» – его почерк или нет? Или туфта всё это, или на понт его следователь берет? Но тревожно, муторно на душе… Дальше, дальше читать!.. Нет, не так всё просто, потому что эпизоды – показания про «Фифу», про заточку, про всё то, что один только «Крюк» мог знать, а больше никто! И про побег, про который ни слова сказано не было! Неужели?..

– Ну что, убедился, дурак? Сдал тебя дружок с потрохами, паровозом тебя вперёд себя выставляет! Будешь писать?

Мотнуть головой.

– Даю пять минут. Сиди думай. Придумаешь чего – скажешь! Чистосердечное напишешь – с барака и зоны тебя выдерну, молчать будешь – сдохнешь не сегодня завтра. Пошло время!

Тикают часы-ходики на стене. Сидит, смотрит на него следак пристально, курит папироску, дым в лицо пуская. Обидно всё это до слез, поверил он «Крюку», а тот… Верно учит зэковская поговорка: «Не верь, не бойся, не проси!» А он поверил, расслабился, забыл, что на зоне всяк за себя стоит и никто – за другого. Такой закон выживания! Так что теперь – показания давать против «Крюка»? Надо бы – зуб за зуб, показания против показаний. По справедливости. Но как тогда быть с поговоркой, где кроме «не верь», есть – «не бойся» и «не проси»? Поддаться угрозам следователя и о спасении жизни его просить? А он спасёт – переведёт, как обещал, в другую зону, только не выпутаться уже будет из тенет липких, передаст он его местному «куму» и придётся стучать на сокамерников своих. Никуда не денешься.

Нет, нельзя принимать милость из рук барбосов, один чёрт – рано или поздно вычислят его зэки и пришьют или в параше утопят. Гнусная это смерть – в дерьме чужом захлебнуться. Уж лучше перо в бок.

– Ну, что решил? Пишем чистосердечное?

– Нет. Не пишем.

Смотрит следователь на зэка, ухмыляется. Но как-то не по-злому, а даже весело.

– Ну, ты упрямец! Ладно, помогу тебе – определю в другую зону, а там посмотрим. – Подписал какой-то листок, пригласил конвоира: – Этого я с собой забираю.

– Мне вещи брать?

– Что?.. Вещи?.. Какие у тебя вещи? Свитер рваный, да кальсоны – ты же не блатной. Не резон тебе в барак возвращаться, ты туда сунешься, да не выйдешь обратно, коли блатные всё поймут. Так поедешь, налегке.

– Пошел!.. Руки!..

Руки за спину, шагнуть из кабинета в коридор. Куда?.. На какую зону? Зачем? На «строгий» повезут? Так куда строже?.. Или к прокурору сразу.

– Шагай, давай!

Толкает конвойный в спину – хочется ему к ужину поспеть, который стынет, хочется побыстрее зэка с рук спихнуть. Сзади следак с папочкой шагает.

За ворота вышли. Машина стоит. Возле машины вертухай с автоматом топчется.

– Сюда.

Конвойный козырнул, побежал рысью обратно.

– А ну, лезь давай!

Встать на колесо, задрать ногу, перевалиться в кузов. Упасть. Сзади конвоир пыхтит, лезет и внутри кто-то шевелится. И голос:

– Не зашибся?

– Нет…

И как булавкой прошило – чего?.. Кто?..

Сидит на какой-то тряпке «Крюк» собственной персоной, лыбится, подмигивает.

– Не сдал, значит, меня? А я говорил: крепкий он парень, не поведётся…

– Я не сдал!.. А ты!.. Меня!..

Броситься на «Крюка» всем телом, дотянуться, ухватить за глотку, чтобы сжать пальцы мёртвой хваткой, чтобы задушить, прежде чем конвойный его прикладом по затылку огреет.

– Эй, тише, тише!

Оторвал «Крюк» пальцы от горла, отбросил от себя руки – здоров чёрт, как с таким совладать, когда душа в теле еле держится, когда нет крепости в руках!

– А ну остынь, парень, пока я тебя не пристукнул, чтобы не рыпался!

И голос конвоира:

– Слышь, «Крюк», кончай над пацаном измываться. На, парень, закури лучше.

Тянет конвоир самокрутку, хотя ближе двух шагов к зэку приближаться не должен! И автомат у него не на животе болтается, а на спину заброшен. Что за чушь?

Подсел конвойный, раздвинул плечами зэков в стороны, плюхнулся между ними.

– Мне тоже скрути, – просит «Крюк».

– Сейчас, на, подержи, – отвечает конвойный и сует зэку в руки автомат.

И крутит из газетки скрутку, и «Крюк» не лупит его прикладом по башке, и не стреляет в упор из автомата, а воткнул тот меж колен и дымит табачком.

– Слышь, «Крюк», я вздремну часок, пока едем, а ты – покарауль.

– Ладно, дрыхни, если что толкну.

Завалился конвойный на бок, на плечо «Крюку», захрапел тут же.

Смеётся «Крюк», рот от уха до уха растягивая.

– Ну ты горячий парень – чуть не задушил меня.

Что здесь происходит, что?! «Крюк», конвойный, автомат!.. Что за бред, как всё это понимать? Да ведь если барбос всё это из кабины через заднее стекло увидит, то всех из пистолета перешмаляет!

Но только видно в заднее стекло, как повернулся следак назад и ржёт во весь рот, и водитель тоже, от дороги отрываясь, тычет пальцем назад и заливается.

– Не ломай, парень, голову, всё равно ни черта не поймёшь, – говорит «Крюк».

– Что всё это… Вот это всё что значит?!

– Узнаешь. Скоро узнаешь…

* * *

– Товарищ Сталин, ваше приказание исполнено!

– Исполнено?.. Хорошо, что исполнено. Зачем так кричишь? Давай тихо поговорим, по парку погуляем. Устал товарищ Сталин в кабинете сидеть. Все кабинет и кабинет, хочется воздухом подышать.

Встал «Хозяин», о стол опираясь – не молодой уже. Накинул шинель, простую, офицерскую.

– Пошли.

Две фигуры бродят по парку туда, потом обратно. Три десятка глаз наблюдают за ними, но издалека, боясь подойти. Не любит Иосиф Виссарионыч, когда охрана ему глаза мозолит, вот и хоронятся они за деревьями и углами.

– Что там у тебя теперь, скажи?

– Лагерь построили, вещевое и пищевое довольствие получено – на год хватит, теперь заключённых привозим, по отрядам разбиваем.

– А кто там верховодить будет?

– Не понял, товарищ Сталин. Вы ведь меня…

– Ты – это ты. А там на месте командир должен быть, который за всех отвечает. Нельзя без командира. У нас везде единоначалие, с анархией мы покончили еще в восемнадцатом году. Кого предложить хочешь?

– Не знаю. Там все… Но, может быть, «Полкана».

– Кого?!

– Кличка такая – «Полкан». Полковник, фронтовик, разведчик. Самый старший по званию.

– Нэ предаст? Он же враг народа.

– Нет, не должен. Я его дело внимательно изучил – идейный он. И в лагере против советской власти слова не сказал, другие, бывало, сорвутся, а этот нет. И после по лагерям ездил, если бы хотел – раньше сбежал.

– Ну, смотри. Тебе за него отвечать. Головой! Скажешь ему… Ничего не говори – вот этот пакет передашь. Ты пакет передашь, он его вскроет, при тебе прочтёт и сожжёт. А ты проследишь. Сам в него не лазь, не надо, а то товарищ Сталин обидится может.

– Ну что вы, товарищ Сталин, да разве я!..

– Вот и хорошо. Верю тебе, офицерскому слову твоему.

Бродят по парку две фигуры, разговаривают о чем-то вполголоса.

– И вот что еще, Александр Михайлович, коли тебя кто теперь спрашивать станет, о чем с товарищем Сталиным говорил, скажи – просил он тебя об одолжении одном: человечка разыскать, женщину, с которой он в ссылке познакомился.

– Так это же Органы могут…

– Зачем Органы? Это просьба личная, не хочет товарищ Сталин, чтобы Органы его семейные дела решали, им есть чем заняться. Скажешь, ищу женщину, а какую и зачем товарищ Сталин не велел говорить. Кто хочет, пусть у него сам спросит. Так лучше будет.

– Да кто про то спрашивать может?

– Не знаю, может Лаврентий Палыч или еще кто, любопытные они – всё знать хотят. Мерещатся им заговоры, и что все товарища Сталина убить желают. Ты им скажешь – они успокоятся.

Хитёр «Хозяин», понимает, что в его личные дела без его на то ведома никто не сунется и потому офицера трогать не будут. А про ту женщину и Лаврентий, и другие знают, и про дитё, что она от ссыльного революционера и квартиранта Джугашвили понесла. А может, она не одна была – Джугашвили мужчина видный был, а жизнь ссыльная скучная – чего не бывает.

– Просьбы у тебя есть, Александр Михайлович?

– Никак нет!

– Если появятся – ты скажи, товарищ Сталин поможет, чем может. Только не всё товарищ Сталин может. Не всё…

* * *

– Нож так не держат…

– Вы меня учить будете, как с оружием обращаться? Я врукопашку ходил, я троих немцев зарезал, как поросят, только что без визга.

Ухмыляются зэки. Хотя уже и не зэки, уже бойцы. Стоят рядком, смотрят.

Качает головой «Крюк».

– То фронт, там – свалка, кто кого первым пырнёт. Сколько ты тех фрицев резал – секунды? А если один на один – нож против ножа? Тому у воров поучиться надо. Видал я в бандах, как блатные отношения на «перьях» выясняли – по пять минут резали друг дружку.

– Не один ли хрен, – сказал кто-то. – Нож – он и есть нож, а дальше как повезёт.

– Повезёт тому, кто умеет. У блатных опыт, они каждый день с ножичками да заточками играются, ну да вы видели.

Это верно, у урок, коли рядом «краснопёрых» нет, всегда ножи в руках меж пальцев веретеном вертятся. Любят они это дело.

– И опыта у них поболе будет – ты троих фрицев завалил, а они по десятку зарезали, да с подходцем, зная куда бить. Ты в грудь финку тыкать будешь, да на косточку напорешься, а они ножичек развернут и меж ребер аккуратно просунут, сердце перечеркнув.

– Ты так говоришь, как будто сам резал.

– И сам резал, приходилось.

– Ну, так покажи.

– Можно и показать…

Вышли бойцы друг против друга, вместо ножей струганные деревяшки в руки взяли. Только не равны они ростом и комплекцией – «Разведчик» на голову «Крюка» выше, а значит, и руки у него длиннее, что серьёзное преимущество – пока противник до него добирается, он его порезать успеет.

Встали, смотрят оценивающе. «Разведчик» внимательно, напряжённо, взгляд его по фигуре противника мечется. «Крюк» – расслабленно, на губах ухмылка играет и сам весь как на шарнирах – ну, точно урка. И что интересно, ножа у него не видно – безоружный стоит, а правую руку и вовсе в карман сунул…

– Ну, ты чего? – вопрошает «Разведчик».

– Я-то? Чего я? Ничего я… Погулять вышел, – и пританцовывает на месте, с ноги на ногу переминаясь.

И выглядит всё это как коррида, где громадный бык землю копытом топчет, а тонкий, как тростинка, тореадор перед рогами его пританцовывает.

– Ты руку-то вытащи, а то отрежешь чего ненароком, – лыбится «Разведчик», а сам приближается, наступает, выгодную позицию ищет.

– Да ладно, успею я.

Ухмыляется «Крюк», играет, дразнит, провоцирует противника на удар. А сам перемещается легко, не даёт ему приблизиться и встать выгодно, норовит под левую руку зайти.

Выпад! Резкий, неожиданный, да всем корпусом.

Но легко, играючи отклонился «Крюк», и «Разведчик» мимо него пролетел.

– Раз! – сказал «Крюк» и сверху вниз, вдогонку, ткнул противника в открытую спину, да не вообще куда-нибудь, а против сердца.

Крепко ткнул, не жалеючи, так что тот ойкнул и на рубахе у него красное пятнышко проступило. И когда только он успел руку из кармана вынуть?

– Ах, ты!.. – вскипел «Разведчик» и вновь кинулся на врага.

– Два! – сказал «Крюк» и, подцепив мыском ботинка, метнул ногой в лицо бойца песок и землю. Отчего тот мгновенно ослеп. И уже спокойно и расчётливо ткнул свой «нож» противнику в бок.

– Ты что творишь?! – взвыл «Разведчик».

– А что? – тихо удивился «Крюк». – У нас бой, где все средства хороши. Не на ринге мы. Или ты думаешь, твой враг тебя ниже пояса бить не станет?

Все одобрительно загудели. Верно, не спорт у них – бой, где не по очкам побеждать надо, а убивать!

– Ну всё! – рявкнул «Разведчик», кидаясь на противника и держа в поле зрения его правую руку, чтобы отбить ее и пырнуть в живот или грудь. Да не успел…

– Три, – сказал «Крюк», метнув взгляд к правой руке, отчего и противник его на нее внимание обратил.

Только не в правой, в левой руке оказался его «нож», которым он ударил «Разведчика» в бок. И опять не жалеючи, до крови, чтобы «наука» лучше доходила. Когда только он успел перехватить оружие?!

– Довольно. Поигрались и будет. Всем всё понятно?

Молчат бойцы – кивают. Всё верно – блатари в своём деле мастаки, они на ножичках всю жизнь. А фронтовики, что наши, что немцы – те же мужики, только что с финками и штыками. Рукопашный бой – драка, где не до приёмов, где стенка на стенку только успевай поворачиваться – кто-то сбоку лезет, кто-то с тыла напирает, кто-то перед носом тесаком или лопаткой сапёрной машет. Там маму родную забудешь, не то что приёмы – колотись, чем можешь! Да и не будет больше рукопашек – кончилась война, а вот один на один с противником сойтись, возможно, и придётся.

– Главное в этом деле быстрота и неожиданность – усыпить бдительность врага, расслабить его и нанести один удар сюда, сюда или сюда, – показал «Крюк». – И не надо ножом мельтешить, в рукав его спрячьте или в ладонь, чтоб не знал враг, откуда смерть к нему придёт. Сможете обмануть противника – победите. Нет – любой урка вас порежет, хоть даже метр с кепкой будет. Такая наука.

Молчат бойцы. Потому что видели всё.

– И хватит на том. Всем отрабатывать ножевые удары с правой и с левой рук, учиться перебрасывать оружие с ладони на ладонь. Использовать любые подлые приёмы разрешается и приветствуется. Бить не жалеючи, в полную силу, до крови, иначе – это не учёба. Лично у каждого ссадины посчитаю! И лицо… За лицом следить, чтобы улыбочки и глазки не за ножом, а в сторону. Всё понятно?

– Так точно!

– Приступить к выполнению задания!..

* * *

Еще тушёнка. Еще крупы. Соль. Сахар. Спички. Горючка в двухсотлитровых бочках… Надолго запасаются зэки, по-мужицки, с запасом.

– Не могу я больше дать, хоть убейте! – чуть не плачет кладовщик. – Раздели меня до исподнего. Как списывать буду? Давайте хоть тушёнку урежем.

– Тебе начальство приказало – вот и будь любезен.

Споро таскают зэки ящики и мешки в грузовик под охраной конвоя.

– Теперь по одежде и обуви…

– Без ножа меня режете. Где я столько комплектов возьму? Мне заключённых одевать…

– А ты поищи, у тебя вон склад какой – до потолка полки.

– Ну, не могу я, не могу!..

– Вот жлоб, харю наел, что у порося, а на жизнь жалуется, – тихо ворчат зэки. – Мы за весь срок новой одежды и обуви не видали, в обносках ходили, а склад под завязку.

Нашлись ботинки… Три битком набитые машины выехали со склада…

На перешейке между озером и болотом встали – впереди грязь непролазная и лужи бездонные, танк не пройдёт. Но откуда-то из кустов повылазили заключённые, волокут гати, из жердин сколоченные, мост наводят. Бросили в лужи друг на друга крестом…

– Проезжай!

Медленно, аккуратно прошли по мосткам грузовики, встали на твёрдую почву.

– Сворачивай мост.

Растащили гати, утопили, спрятали в болоте. Всё как надо сделали зэки, хотя не понимают, к чему всё это – зачем лужи копать, а потом поверх них гати мостить, чтобы проехать? Зачем таблички про карантин, когда все они здоровы? И отчего нельзя в соседний блок заскочить, табачка стрельнуть и словом перекинуться? И даже в столовую и баню ходят команды раздельно, никак не пересекаясь.

Странно всё это и тревожно. Хоть и сытно…

Ну да ладно, главное, что сытно…

* * *

– «Студент».

– Я!

– Три шага вперёд…

Стоит строй, по кругу, по форме номер два – до пояса голые. Площадка – ровно вытоптанная, поверх песочком посыпанная. В круге «Крюк».

– За круг не выпускать, бить не жалеючи, – инструктирует «Крюк». – Кто слабину даст – сам сюда встанет. Ну давай, «Студент».

Крепок «Крюк» – сплошные жилы, стоит ждёт, руки опустив, ухмыляется.

– Нападай!

Выставить руки перед лицом, двинуться вперёд. Да ведь понятно, что ни одного шанса нет против «Крюка» устоять.

– Ну!

Ткнуть кулаком вперёд и тут же получить удар в скулу, так что зубы клацнули.

– Не отступать!

И еще удар и еще. Напирает, теснит «Крюк» противника, осыпает ударами. И тут уж не до атаки, лишь бы прикрыться.

– Не трусить, смотреть! – орёт «Крюк».

Но невозможно смотреть, хочется глаза зажмурить и пятиться, пятиться.

Но некуда пятиться, сзади бойцы стоят. Еще шаг и несколько ударов по спине и по ногам. Не жалеют его бывшие зэки, лупят от души, чтобы самим в круг не встать. Нет хода назад – позади кулаки, впереди «Крюк».

– Нападай!

Броситься вперёд, очертя голову.

Удар ногой в пах, такой, что в глазах потемнело. Зажать ушибленное место, присесть.

– Встать! Вставай, я сказал!

Удар в лицо. Рухнуть в песок. Но не жалеет его никто и лежачего бьют, колотят, пусть не в полную силу, но трещат ребра и кровь окропляет песок.

– Не валяться, встать!

Удар, удар.

И склонившееся к самому лицу лицо. И злобный шёпот в уши:

– Вставай, парень, забью. Я под тебя подписался, я из тебя бойца сделать должен… Ну!..

Удар по почкам так, что дыхание перехватило. И еще удар. И каждый следующий сильнее предыдущего, чтобы осознал, чтобы понял прогрессию. Надо встать, иначе его «Крюк» запинает.

– Встать!

Смотрят бойцы, лица хмурят – всерьёз драка идёт, не жалеючи, только кровь во все стороны брызжет! Может, и не в полную силу бьёт «Крюк», кабы в полную – так просто убил, но и не сильно, сдерживает себя. Такая учёба…

– Встать!

Подняться на одно колено, вскинуться, встать, шатаясь.

– Руки!

Согнуть руки в локтях.

– А теперь бей!

Стоит «Крюк» не прикрываясь, руки вдоль тела опустил.

– Бей, я сказал!

Ткнуть кулаком вперёд, ударить в грудь.

– Сильнее.

Сильнее ткнуть. Только тормозит рука в последний момент – ведь по живому человеку колотить. Да и страшно, что обидится «Крюк» и вернёт сторицей.

А он и обиделся:

– Бей сосунок! Вот так.

Удар в губы, так что зубы зашатались и во рту солоно стало.

– Бей, или я тебя…

И поднимается, растёт злоба: зачем же он так, зачем до крови? А дальше больше, не удар – пощёчина несильная, но обидная. Как даму приложили…

Еще пощёчина, теперь по правой щеке. Бьёт «Крюк», злит своего соперника, хлещет, сдачи не получая. Ржут, довольные зрелищем, зэки.

– Ну что, сосунок, будешь драться или как?

Звонкий шлепок ладони по щеке. И еще, и еще.

Ну, нельзя же так, нельзя перед всеми, чтобы как шкодливого кота!.. Кинуться вперёд, да уж ни о чем не думая и ничего не страшась, лишь бы прекратить этот позор.

Опять шлепок. Еще.

Но рядом «Крюк» уткнулся спиной в выставленные сзади кулаки и колени. Замахнуться, но схитрить и не рукой, ногой пнуть противника в колено. Охнул «Крюк», глянул удивлённо, присел, раскрылся. И уже не жалея его, за все измывательства, ударить его что есть сил в открытое лицо.

Откинулся «Крюк» и рухнул в песок. Ахнули зэки – студент «Крюка» завалил! Расступились молча.

Лежит «Крюк» – морда в песке, не шевелится. Как же так… А если…

Но приоткрылся глаз поверженного соперника, глянул хитро, подмигнул:

– Молодец, «Студент», будет из тебя толк. – Встал «Крюк» похлопал по плечу. – Так и дерись, руками, ногами, хоть зубами противника рви! Ненависть сил придаёт, боль приглушает – иначе врага не одолеть. Нет жалости в драке и сомнений нет – бей, хоть друг, хоть брат родной перед тобой стоит. Да не бойся сдачи получить – трусость хуже разбитого носа. Трус умирает в драке первым. Ссадины зарастут, кожа задубеет, а страх уйдёт. – Обернулся ко всем. – Разбиться на пары! Драться в полную силу, хоть все зубы вон…

* * *

– Пакет. Вскрой и прочитай. Ты!

– Почему я?

– Потому что приказы не обсуждаются!

Взял «Полкан» пакет, сломал печать сургучную, вытащил какую-то бумагу.

– Читай, только молча.

Читает «Полкан», губами шевеля и чем дальше читает, тем больше в лице меняется. Поднял глаза, глянул на офицерика с недоумением. Спросить чего-то хочет.

– Читай, я сказал!

Мнёт полковник листок в руках и пот у него по лицу катится. Дочитал, стоит бледный, губы трясутся и пальцы тоже.

Да ведь не от кого-то письмо, от самого товарища Сталина и подпись его узнаваемая, потому что на всех его книгах, и печать ЦК. Ну, кто решится такое подделывать?.. Нет таких! И сразу встало всё на своё место и стало ясно, кто их с зоны снял и кого за то благодарить.

Глянул «Полкан» на офицерика еще раз вопросительно, тот кивнул – да, так и есть! Приказал:

– Письмо на место!

Подошёл, вынул из рук пакет, достал спички, поджёг уголок и до конца держал, пока пакет и письмо в пепел не превратились. Отряхнул, протёр платочком пальцы.

– Товарищи офицеры!..

И все подтянулись, автоматически одёрнув ватники. Потому что офицеры не зэки, подполковники и майоры, которые по два года в окопах, а кое кто еще до войны кадровую служил. И не вышибли с них военную косточку ни тюрьмы, ни зоны, не выгрызли овчарки вертухаев и крысы барачные.

– Разрешите представить командира вашего… – замялся офицерик, но сыскал слово нужное: – Вашего подразделения. С этой минуты слушать и исполнять его приказания беспрекословно. Если что… У него полномочия решать всё по законам военного времени…

А это значит – тащи виновного в ближайший лесок, ствол к затылку и жми на спусковой крючок… Похоже, кончилась зэковская вольница. Прав был «Партизан» – не может советская власть без того, чтобы кого-нибудь сверху с пистолетом не поставить.

– Ни при чем здесь я, – развёл руками виновато «Полкан». – За меня решили…

А кто решил?.. Видно тот, кто конвертик прислал, который пеплом по ветру разлетелся.

– Другого надо было – «Абвера» или «Партизана», у них звания, опыт. А я разведка фронтовая, «мясо пушечное», – улыбнулся невесело.

– Верно всё. Так как надо! – твёрдо сказал «Кавторанг». – Ты среди нас старший по званию и согласно воинскому уставу должен принять командование на себя.

И все согласно кивнули.

– Теперь вы становитесь карантинной зоной – «Особлаг» номер… Там в грузовике ящики с личными делами заключённых, медицинские выписки, приказы о переводе в карантин. В сейфе – удостоверения для командующего состава и вохры, гербовая печать, и прочие необходимые для работы лагеря документы, включая бухгалтерские. Есть несколько десятков бланков «Об освобождении», на случай необходимости выхода заключённых из зоны. На почте открыт персональный ящик для получения корреспонденции. Завтра придёт грузовик с дополнительным оружием и боеприпасами для охраны лагеря и организации боевой подготовки.

– Так мы что, мы действительно лагерь?

Офицерик поморщился:

– Почти. Бланки документов подлинные, но если начать копать глубже… Но только вряд ли кто станет – лагерей много, бардака не меньше. Не будете высовываться – никто всерьёз заниматься вами не станет…

Значит, не всё так просто…

Переглянулись зэки – ушли из одних лагерей, чтобы сами себе новый построить.

– На этом всё, – подвёл итог офицерик. – Будем считать, что дела переданы новому командиру. Связь со мной будете поддерживать письмами и телеграммами до востребования – поэтому на почту ходить, корреспонденцию проверять каждый день. Все дополнительные инструкции в этом портфеле. – Передал «Полкану» портфель, опечатанный сургучной печатью. – Жду вопросы и предложения по текущим делам сегодня… – Чуть приподнял рукав. – До восемнадцати ноль-ноль. – Козырнул и ушёл.

Сидят бывшие зэки, в себя приходят. Круты повороты их судьбы. Да ведь не закончились они еще…

Стоит «Полкан» с портфельчиком, сам не свой, думает о чем-то.

– Ты чего, командир? – толкает его кто-то в бок.

А ведь и верно – командир. Теперь командир… И никуда от этого не денешься! Встал «Полкан», оглядел всех.

– Прошу внимания!

Нехороший взгляд у него, напряжённый какой-то.

– Ты чего?

– Сейчас! – И как в ледяную воду с обрыва нырнул: – Слушай первый приказ. Задание такое… – Паузу выдержал. – Офицерика нашего, вот этого, который дела передал… В общем, не должен он отсюда уйти.

– В смысле?..

– В прямом. Здесь он должен остаться. Совсем.

Остолбенели зэки.

– Ты что?!

– Приказ такой! Не мой. В пакете был, который он же привёз. Мне приказ! Такой вот поворотец… Приговорили его, а привести в исполнение мы должны.

Стоят зэки ошарашенные. Да как же так, когда офицерик над ними, а его надо… И у всех вопрос не высказанный – зачем?!

– Похоже, по нему нитку рвут, – тихо произнёс «Крюк». – Он нас с зоны вытащил, команду сформировал и, значит, больше всех знает и про нас, и про того, кто его сюда определил. Если его потянуть, то оба конца вытянутся. Как червяк из земли. А если перерубить… Кто, конечно, не скажешь?

– Не могу, – мотнул головой «Полкан». – Права не имею!

– Ну, сам ты такое придумать не мог – это точно, – задумчиво сказал «Партизан». – Да и на хрена тебе это. Похоже на правду.

– Одно точно сказать могу: этот приказ мы обязаны исполнить. Или…

– Или всех нас в распыл пустят, а офицерик новую команду соберёт, – нехорошо ухмыльнулся «Кавторанг». – Угадал?

«Полкан» лишь кивнул.

– Ясное дело – не один ли черт с какой стороны цепочку рвать – хоть с той, хоть с другой, – проговорил «Крюк». – С одной много концов болтается, с другой всего-то один. Что тут выбирать? Офицерик всё одно не жилец, не теперь так потом. Слишком много на него завязалось. Оставить его жить и нас могут потянуть. Рубить надо.

Замолчали все.

– За офицера вышак светит.

– А нам хоть так, хоть так. В побеге мы.

– Как это?

– А вот так! Липа всё это – и лагерь наш, и переводы с карантинами, и освобождения по болезни. А кое-кого и по смерти. Беглые мы – прокурор нас зелёный освободил. И делал это офицерик не по своей воле, конечно, по поручению. «Червонец» нам за это от гражданина прокурора, как с куста.

– Не будет «червонца» и прокурора не будет, – усмехнулся «Партизан». – И следствия. Нас еще прежде положат, при задержании и попытке вооружённого сопротивления. Всех положат. В такое дело мы вляпались, что пахнет дурно, а отмыться нельзя.

– Что делать будем?

– Исполнять. Человек, затеявший это, сидит высоко и, если что, раздавит нас как клопов. Верно говорю, «Полкан»?

Кивок.

– И еще… Прикрывать нас никто сильно не будет. Если информация уйдёт, то… То им проще избавиться от нас, чем возиться с нами… Кто мы? Зэки безродные, жизнь – копейка, зарыл и забыл. Если среди бойцов хоть одна слабая душонка сыщется…

– Предложение?

– Кровью личный состав вязать надо, чтобы язычки за зубами держали. Другого пути нет.

– А кровь кому пускать?

– Офицерику. И тем, кто взад пятки раком надумает.

– Свои своих?

– У нас своих здесь нет, у нас пока здесь все чужие, – резко ответил «Крюк». – Банды на крови сколачиваются, когда все понимают, что если один сдрейфит, то и других за собой потащит. Крепко это вяжет, когда под одной статьёй все ходят.

– Согласен, – кивнул «Кавторанг». – На фронте, если пару трусов до боя не расстрелять, все остальные попятятся.

– Стрелял?

– Стрелял! Шлёпал в затылок из нагана перед строем, чтобы от немцев не бегали, чтобы своего командира больше врага боялись.

– А если не найдётся трусов? – тихо спросил «Партизан».

– Значит, любого стреляй – первого попавшегося. Или, когда до драки дойдёт, больше по страху своему погибнут, когда побегут. Двое – меньше, чем все! Такие законы.

Оно, конечно, так…

– Время, – показал «Полкан». – Что решаем?

– Я подписываюсь.

– И я.

– И я…

– Тогда выводи первое отделение. В полном составе.

– А кто…

Пауза. Взгляды. Не простое это дело под вышку себя подводить.

– Пусть буду я, – поднял руку «Крюк». – Я начну, вы продолжите. Если дрогнет кто – жалеть не стану. Нам оглобли поворачивать поздно!

– Не пугай, пуганые.

– А это мы поглядим…

На том и порешили…

Верно всё рассчитал «Хозяин» – вернётся посланец, значит, не выполнил он своё задание, не собрал команду, которая любой приказ… А не вернётся, кровью все станут повязаны. Он своё дело сделал и теперь стал лишним и опасным свидетелем, который слишком много знает. Всё знает. Заказчика знает! А убери его, и никто никогда не свяжет затерянный в Сибири карантинный «Особлаг» с Отцом Всех Народов. И иного выхода у «Хозяина», как перерубить эту ниточку, нет.

Такие дела…

* * *

Сидит Берия, на фото смотрит. Мутное фото и тёмное, ничего на нем не разобрать – фигура в форме и лицо пятном светлым.

– Вы что, получше сфотографировать не могли?

– Никак нет. «Погон» вечером фотографировал из кармана. Он и так сильно рисковал.

– Рисковал-рисковал. Рисковали на фронте, а этот на дачах обитает, усиленный паек лопает – не жизнь, а малина. Вы что, не могли ему фотоаппарат хороший дать?

– Это хороший фотоаппарат, трофейный.

– Ни черта же не разобрать! Когда гость приходил?

– Три дня назад, в двадцать один ноль пять. Был двадцать четыре минуты.

К самым глазам приблизил Лаврентий Павлович фотографию, в фигуру всматриваясь. «Нет, не разобрать» – отбросил раздражённо на стол.

– Отдайте плёнку экспертам, или корреспондентам, или еще кому. Пусть что хотят делают, но чтобы лицо видно было. И фотоаппарат подберите получше. Самый лучший подберите! Нужен мне этот человечек. Сильно нужен!

* * *

– Здравствуй, Нугзар, здравствуй, дорогой.

– Здравствуйте, дядя Иосиф.

– Как тебе в Москве живётся, не скучаешь по горам?

– Нет. Тут интересно, учусь я, друзей много…

Слушает товарищ Сталин, кивает. Такая она Москва – удивит, подхватит, закрутит. Что горы? Красиво – вершины, ущелья, быстрые реки, но людей мало и все всех знают. А в Москве, да в университете – тысячи, со всех краёв страны, все молодые, весёлые. И девушки – одна другой краше. Как тут у парня голова не закружится?

– Это хорошо, это правильно, что у тебя много новых друзей. Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Есть друзья, которым ты веришь?

– Конечно, есть, дядя Иосиф – я всем верю!

– Нет, не правильно говоришь – всем верить нельзя. Молод ты еще, не опытен. Разные люди бывают, один, смотришь, весел, дружелюбен, а нутро гнилое. Ты присмотрись к каждому, ты таких выбирай, которые не из Москвы и Ленинграда, которые издалека приехали, которые не избалованы. Эти верными друзьями будут. Помочь тебе смогут.

– В чём, дядя Иосиф?

– В просьбе моей. Ты ведь не откажешься помочь товарищу Сталину?

– Ну что вы, дядя Иосиф. Конечно! Я для вас всё сделаю, если надо жизни не пожалею!

Улыбается товарищ Сталин.

– Зачем мне твоя жизнь, Нугзар? Тебе учиться надо, жениться, детей растить. Не война теперь. Просьба моя маленькая будет, но важная. Я тебе письма давать буду, а ты их другу своему передавать.

– Зачем ему эти письма? – не понял, растерялся Нугзар.

– Ему незачем, – смеётся товарищ Сталин. – К нему человек приходить будет и письма эти забирать, или он сам на почту пойдёт и пошлёт по адресу одному до востребования. А если оттуда письмо придёт, он его получит, тебе даст, а ты мне принесёшь.

– Так давайте я сам посылать письма буду! – радостно предложил Нугзар.

Посерьёзнел товарищ Сталин.

– Нет, Нугзар, так нельзя. Письма эти личные, их никто видеть не должен. Совсем никто! Увидят, спросят, кому товарищ Сталин пишет, зачем пишет, вопросы задавать начнут. Что ты на это ответишь?

– Я никому ничего не скажу, дядя Иосиф. Клянусь!

– Конечно, не скажешь, Нугзар, я тебе верю. Но зачем тебе знать того, кто за письмом придёт? Не надо знать. И друг твой не должен знать от кого письмо – просто отдаст его и всё. Не скажешь?

– Нет, дядя Иосиф!

– Вот и хорошо. Только, когда письмо давать будешь, делай это незаметно, вокруг столько любопытных глаз…

– Хорошо, дядя Иосиф, я так передам, что ни одна живая душа не увидит. Я его в учебник положу, и учебник ему дам!

– Молодец, так хорошо придумал!.. И если друг твой будет из бедной семьи – пусть лучше из бедной – он отцу своему с матерью помочь сможет, потому что товарищ Сталин не любит об одолжении просить, он его отблагодарит, денег передаст.

– Не надо денег, дядя Иосиф, мы и так…

– Зачем горячишься, деньги всем нужны. Тебе не нужны – ему нужны! Он их домой пошлёт, там все рады будут. Хорошее дело мы с тобой сделаем. Каждый труд должен вознаграждаться.

Добрый дядя Иосиф, всем помочь готов. Мог бы просто об одолжении попросить, кто ему откажет, а он плату предлагает.

– Ну, вот и договорились. Верю я, Нугзар, что не подведёшь ты меня, и друг твой не подведёт. Не может у тебя плохих друзей быть…

Вот и цепочка наладилась – кто на Нугзара подумает, который к дяде Иосифу в гости пришёл? Никто не подумает! Пропустит его охрана и даже в журнал не запишет. Возьмёт Нугзар письмо да с собой унесёт, а в университете другу своему передаст. Кто в той толкучке передачку заметит, даже если следить станет? Кабы посторонний кто пришёл, может быть, а когда приятель, с которым он по три раза на дню сталкивается… Потом приятель на почту придёт, письмо в другой конверт сунет, адресок чиркнет, который до востребования, и ценной бандеролькой отправит.

Мудр «Хозяин», так ведь не прост он – такие «университеты» прошёл еще тогда, до революции, когда литературу большевистскую распространял, эксы и экспроприации учинял, от Охранки скрывался, да из ссылок бегал. Оттуда хитрость его.

– Спасибо тебе, Нугзар, что не отказал товарищу Сталину. Хороший ты мальчик.

– Ну что вы, дядя Иосиф, я всегда!.. Я никогда!.. Я никому!..

* * *

Стоит на плацу отделение – пятнадцать зэков в фуфайках. Перед ними командиры – «Полкан», «Абвер», «Партизан», «Кавторанг», «Крюк». Чуть в стороне офицер в форме МГБ – с иголочки весь, сразу видно – столичная штучка.

Подошёл к нему «Полкан».

– Скажите им.

– Что? Зачем?

– Сомнения у личного состава. Нужно разъяснить, что это не заговор, не контрреволюция. Вам они поверят.

Офицерик сделал шаг вперёд. Встал, расставив ноги, чисто с плаката в красном уголке сошёл или с фотографии газетной.

– Граждане заключённые… – осёкся, поправился: – Товарищи бойцы!

– Рупор возьмите… – сунул «Полкан» в руки офицера жестяной раструб с ручкой.

– Бойцы!.. – задребезжал усиленный железом голос, долетая до бараков, где окна настежь распахнуты, а двери снаружи жердинами припёрты, чтоб не разбежались зэки. – Вы собраны здесь для выполнения задания государственной важности… – И дальше, как по писаному, про победу революции, про основоположников, съезды и партийные задачи. Умеет говорить, чертяка! – И я надеюсь, я уверен, что вы оправдаете доверие, которое…

Подошёл к нему «Крюк» со стаканом тёплой воды.

– Что?

– Вода, выпейте, а то горло.

– А да, конечно.

Принял офицерик стакан и стал пить жадно, всё дальше запрокидывая голову. И «Крюк», который подле стоял и стакан ждал, вдруг вытянул из рукава финку и быстро и неожиданно полоснул ею по шее офицера чуть выше кадыка.

Упал, покатился по земле стакан. На китель, на грудь и рукава брызнуло алым. И даже не испуганно, не обречённо, удивлённо глянул офицер на своего убийцу. Вскинул руки, перехватил ладонями горло, захрипел страшно, забулькал, и сквозь пальцы его стала толчками пробиваться кровь.

Расчётливо ударил «Крюк», чтобы не убить сразу свою жертву, чтобы хватило жизни офицерику еще на несколько минут. И кобуру его придержал, чтобы не сунулся он за пистолетом.

Ахнули зэки, отшатнулись. В глазах ужас мелькнул. Кто-то вскрикнул испуганно.

– Стоять! Всем! – рявкнул «Кавторанг» лужёной глоткой.

Замерли зэки, как парализованные. От крика. И от увиденного.

– Ты… – протянул «Крюк» финку «Полкану».

Тот подошёл, взял финку ткнул ею офицеру в бок, отчего тот, живой еще, дёрнулся.

– Держи! – передал нож «Партизану»…

Один за другим резали командиры офицера. Офицера МГБ! А когда тот падать начал, придержали за плечи.

– Слушать сюда! – крикнул «Кавторанг», подняв рупор. – Всем слушать! Лагерь этот – туфта, а вы все в бегах. Возьмут вас – зелёнкой лоб намажут. Побежать теперь – быстрее на пулю нарваться! Нам держаться друг друга надо, или все в распыл пойдём! Теперь, чтобы стукачей средь нас не завелось, каждый подойдёт и ударит «краснопёрого» ножом. Первый, пошёл.

Шагнул зэк на деревянных ногах, по сторонам затравленно озираясь.

– На, держи.

Взял в руки окровавленную финку, подошёл. Да ведь жив еще офицер, расчётливо командиры резали, не насмерть!

– Бей! Ну!

Вытащил «Партизан» заточку, притиснул к шее зэка. Смотрит – думай, выбирай, тут или-или.

– Эх, – размахнулся зэк, всадил финку в грудь офицера.

– Хорошо. Следующий.

Идут зэки, всё понимают, понимают, что кровью их вяжут эмгэбэшной, что не прощается такое. Только куда деваться, куда бежать? Может, и знают командиры, что делают. Да и не убежишь – вокруг зоны колючка, на вышках вертухаи сидят, хоть и из своих, но при оружии, да и у командиров карманы топорщатся.

– Давай, подходи!

Тянутся зэки, бьют бездыханное тело, отходят.

– В барак! Следующее отделение.

Живого места уж нет на теле офицера, порезан весь со всех сторон, кровища под ногами, а зэки всё идут и идут.

Один головой замотал:

– Нет, не могу, не буду! Вышка это!

– Соскочить хочешь? – оскалился злобно «Полкан». Подошёл, ударил по лицу так, что зэк зубы выплюнул. – Бей!..

Удар.

– Шагай, следующий!

«Студент» подошёл, глаза круглит на изрезанного офицера глядя. Да как же так можно!.. Ищет кого-то взглядом. «Крюк» смотрит на него пристально, губы сжаты, скулы буграми, тихо головой качает: «не дури, парень!» Не пожалеет, зарежет, коли отказаться.

– На!

Нож в руке, липкий и тёплый от крови. Сжать рукоять что есть силы. Подойти.

– Бей! – одними губами, беззвучно говорит «Крюк». – Бей, сосунок!

Зажмуриться, ткнуть во что-то мягкое, податливое, как в кусок мяса. Выдернуть финку, пойти качаясь.

Кивнул «Крюк», вздохнул облегчённо. Не придётся ему грех на душу брать…

– Вертухаев сюда!.. Все?

– Все!

«Кавторанг» рупор взял.

– Теперь слушай сюда. Служить будем, как прежде. Кто сбежит – словим и на перья наденем. И родственников найдём и порешим. Такой закон! Одной ниточкой мы тут повязаны. Вот ты, иди сюда… Где родственники твои?

– Под Тамбовом.

– Врёшь, на Урале они. Назвать адресок?

– Не надо.

– Кому еще адресок шепнуть?

Молчат зэки.

– Кто о побеге или бунте прознает, да не скажет, того в распыл и трёх человек из отделения его за то, что просмотрели, не доложили.

– А вас? – тихо спросил кто-то из толпы.

– И нас, – жёстко ответил «Кавторанг». – Мы как вы, мы первые под офицера того подписались, вы видели. Любого из нас, коли побежит, резать, без сомнений и жалости. Такое дело, что мы теперь только вместе уберечься можем, а если поодиночке – пропадём.

Хмурятся зэки, вот оно как жизнь сытая отозвалась! Да, деваться некуда – там «краснопёрые» и новый срок или стенка, а здесь «командиры» с пиками. Но тут хоть «харч барый», а на зоне – баланда пустая и хлеб гнилой. Чего от добра добра искать? Да и адресочки у них…

– Вопросы?

Нет вопросов.

– Тогда разойдись. На сегодня все работы и наряды отменяются!

* * *

А вот и фото. И совсем другое дело… Лицо, хоть и расплывшееся, с белыми, практически без изображения, пятнами, но все-таки с деталями – вот глаза, вот нос и рот угадываются… Постарались эксперты.

– Что еще?

– Подробный словесный портрет, рисунок, который художник по описанию сделал – «Погон» говорит, что вроде похож.

Берия положил на стол рядышком портрет и фотографию, стал смотреть, сравнивать, крутить, местами менять.

– Подготовьте ориентировку с портретом и описанием, напишите, что разыскивается особо опасный преступник и разошлите по всем отделам милиции, особенное внимание уделите авто-железнодорожным вокзалам и аэропортам. Участковых и активистов мобилизуйте, пусть пройдут по дворам, покажут, разъяснят… Чтобы каждому советскому человеку до сведения довести! А чтобы внимательнее смотрели, придумайте какую-нибудь легенду пострашнее.

– Какую?

– Не знаю. Про маньяка, который детей душит или женщин беременных. И еще рассылку по линии МГБ, чтобы каждый оперативник ориентировку в планшете имел. К «Хозяину» он в форме МГБ приходил, значит, не исключено что из системы. Перетряхните всю страну, премию пообещайте. И предупредите «Погона», что когда он еще раз появится…

– Уже предупреждён!

– Вблизи дачи людей своих посадите, из самых надёжных, чтобы проследили его. Но только так, чтобы они людям Власика на глаза не попались!

– Гостя брать?

– Пальцем не трогать! Гость – человек «Хозяина», он с нас головы за него поснимает вместе с фуражками! Следить, смотреть, нюхать, связи выявлять. Неделя тебе сроку – не найдёшь, сам планшетку в руки возьмёшь и по дворам отправишься с населением беседовать.

– Сделаем, Лаврентий Павлович, не в первый раз. Человек не иголка…

– Именно что иголка! Шило у меня в… галифе. Ступай!..

Сидит товарищ Берия, на портрет смотрит, виски трёт. Что за человечек, зачем «Хозяину» понадобился? Да ведь не раз уже приходил и все без записи – неспроста это! Власика бы спросить, да тот ничего не скажет, даже если знает, он при «Хозяине» аки цербер на цепи – никого к нему не подпускает и ни с кем информацией делиться не станет. Может это вообще – его человек!..

Не любит Лаврентий Павлович загадок, особенно которые «Хозяин» задаёт. Просмотришь пустячок какой и вмиг с кресла слетишь. А то и вовсе… Хитёр товарищ Сталин и на расправу спор, прежних наркомов, предшественников его быстро в яму спровадил, так, может, теперь его очередь подошла? Тут надо ухо востро держать, а ключик к разгадке тот гость, что в форме эмгэбэшной ходит… Может, конечно, страхи напрасны, а если нет?..

Через неделю с мест поступило более сорока сигналов. В сорока городах бдительные милиционеры и оперативники злодея выявили… Сидит Лаврентий Павлович, бумажки перебирает – любит у нас народ маньяков ловить. Не то… Не то… Да ведь всё – не то! Все опознанные на поверку оказались вполне себе добропорядочными гражданами и, главное, никак не могли у «Хозяина» быть, потому что в это время дома в кругу семьи чаи распивали или на производстве трудились. Тупик…

– Что по МГБ?

– Там только один сигнал. Непонятный.

– Покажите.

И верно, непонятный. Какой-то опер зоновский его опознал. Вроде похож портрет с ориентировки на офицера одного, который из Москвы в командировку к ним в лагерь приезжал и с зэками беседовал. Хотя полной уверенности нет.

– Личность офицера установили?

– Так точно! По удостоверению, которое он предъявлял, – Елисеев Александр Михайлович. Работает в системе, на хорошем счету, ранее состоял в охране на Ближней даче, но после пошёл на повышение.

Выходит с «Хозяином» еще прежде мог быть знаком, коли охранял его? И тем более с Власиком!.. Может, верно – его это человечек, оттого и записи в книге регистрации нет? Только зачем ему в Сибирь к зэкам мотаться?

– Цель командировки уточнили?

– Так не было никакой командировки. На месте службы он попросил отпуск без содержания.

Смотрит Берия, лицо кровью наливается. Вспыльчив Лаврентий Павлович, грузинская кровь в нем играет, сейчас, прямо здесь в кабинете, может погоны сорвать или по морде дать.

– Так какого же черта! Человек есть, а командировки нет! Кто его туда направлял?

Хотя в их ведомстве чего только не бывает, бардак там – любой начальник офицера с места сдёрнуть может, или из отпуска отозвать, или он сам, по своей инициативе…

– Чего молчишь?!

– Не могу знать! Информация поступила только сегодня, идёт проверка сигнала…

– Куда идёт?.. Далеко идёт?.. Абакумова мне срочно на провод!

Крутит помощник «вертушку», сам бледный и в поту. Думает Лаврентий Павлович, комбинации в голове перебирает – «Хозяин», или Власик, или оба? И против кого? А если его?.. Сует помощник трубку:

– Товарищ Абакумов на проводе!

– Виктор Семёнович, здравствуй, дорогой. Берия беспокоит. Справки мне нужно навести по одному человечку твоему. Да, из МГБ. В командировке он был дальней, хочу узнать, кто его посылал… Нет, ничего серьёзного – набедокурил он там чего-то по линии милиции. Сейчас фамилию продиктую… Когда? Хорошо, перезвоню…

Повернулся к помощнику.

– Время сверяли?

– Так точно! На место прибыл…

Нет, что-то не сходится… Вечером он у «Хозяина» на Ближней даче был, а утром уже в Сибири с зэками разговоры говорил. Зачем такая спешка? И как добрался? Он что, сразу на самолёт перепрыгнул? И при чём здесь зэки?.. Какая связь?.. Но отпускать нельзя, коли уцепились…

– Проверьте по билетам фамилии пассажиров всех вечерних и ночных рейсов… И по ведомствам пройдитесь – запросите на аэродромах, расположенных в радиусе ста километров от Москвы, сведения по всем военным, министерским и прочим «бортам».

Звонок по вертушке.

– Лаврентий?

– Что у тебя, Виктор Семёнович, чем обрадуешь?

– Офицер твой в МГБ точно имеется, а вот в командировку никто его из моего ведомства не посылал. В отпуск он убыл.

– В Сибирь? – скривился Берия.

– Что говоришь.

– Так, ничего, вырвалось… Спасибо, Виктор Семёнович.

И всё же не складывается – не тот уровень! Зачем «Хозяину» могли понадобиться какие-то зэки? Или он родственника или знакомого ищет? Но тогда он бы напрямую к Абакумову обратился. Да и не жалует товарищ Сталин ни ближних, ни дальних родственников, ни друзей детства… Не любит он ни за кого хлопотать – собственного сыночка из-под немцев вызволять не стал. Непонятно всё это…

– Информация по аэропортам.

– Что там?

– Рейс из Москвы в двадцать три пятьдесят, один билет куплен Елисеевым А. М.

– Он?

– Так точно!

Вот те раз! Значит, наш пострел все-таки успел! Метнулся от «Хозяина» в аэропорт и утром был уже на месте. Интересный отпуск, в который так спешить надо, что подмётки потерять можно!..

Думает товарищ Берия, соображает, с какого конца ниточку ухватить.

– Кто у нас по линии МГБ на Сибири сидит?.. Вызови мне его на провод… Прямо теперь!.. Ну, значит, разбуди!..

Гудки… гудки… гудки… И заспанный голос.

– Да, слушаю, кто там, чего надо?

– Лаврентий тебя беспокоит… Тот самый… Скажи мне, друг разлюбезный, был у тебя в командировке офицер… Да уж, припомни, очень надо…

Молчание, напряжённое молчание на том конце провода. Нехорошее молчание…

– Не помнишь? Завтра узнаешь?.. Хорошо, завтра жду твоего доклада… Или вот что, давай лучше когда ты в Москву на коллегию прибудешь… На той неделе?.. Вот и хорошо. Тогда и поговорим.

Положил Берия трубку, глянул на помощника.

– Собери группу следователей из своих и оформляй командировку.

– Куда?

– Туда! – ткнул Лаврентий Павлович пальцем в телефон. – Пусть разберутся на месте, только аккуратно.

– Когда выезжать?

– Прямо теперь, часа не откладывая! Не будет билетов – грузи всех в мой самолёт. Но утром они должны быть на месте! Потому что кто-то успевает, а мы с тобой, похоже, опаздываем!..

* * *

Рукопашный бой с ножами, без ножей, сапёрными лопатками, подручными средствами… Жёстко, до синяков и крови. Один на один или против двоих, или троих, или стенка на стенку… Каждый день, меняя партнёров…

Стрельба на вохровском стрельбище в рост, лёжа, с колена, на бегу, в кувырке, в одну цель или несколько, с одной руки или с двух…

Прыжки из идущей машины, с крыши барака, в песок, лужи, на камни…

Поиск и обнаружение мин и растяжек… Разминирование с использованием примитивного инструмента.

Маскировка на местности…

Наблюдение…

Поиск схронов, тайников… И их же обустройство.

Тактика скоротечных боев на встречных дистанциях…

Уход от погони…

Засады…

Первая медицинская помощь…

Ну, и кроссы, конечно, турники с кольцами и прочая физподготовка.

Снятие часовых и захват «языков» – а это-то зачем?..

Что умеют бывшие фронтовики, тому и учатся, в сотый раз повторяя упражнения, оттачивая своё боевое мастерство. Чтобы до автоматизма, чтобы сегодня на полсекунды быстрее, чем вчера. Не должен боец сидеть, не должен свободного времени иметь, крутится должен как белка в колесе…

– Второе отделение, стрельбище…

Но так, чтобы первое оттуда уже ушло, и чтобы по дороге с ним не столкнуться, отчего разными дорожками они ходят.

Живёт зона – ест, учится, сама себя охраняет, сама себя обслуживает, сама себя учит – кто лучше что-то умеет, тот других натаскивает… Но только непонятно для чего…

– Вот мы тут бегаем, рожи друг дружке квасим, ножи да сапёрные лопатки кидаем – сколько можно? Дело это большинству знакомое. Личный состав интересуется: что дальше? Слышь, «Полкан»?

А кто его знает, что дальше – «Хозяин» про то молчит. Отряженный боец каждый день на почту ходит, но только нет там ничего – пуст ящик, лишь газетки центральные в них стопками лежат, которые на самокрутки бойцы разберут.

– Хотя бы понять, чему еще учиться, чего ждать? Если дальше в том же духе продолжать – переломаем друг дружку.

– А ты тем, кто вопросы лишние задаёт, напомни про зону: где им лучше – здесь ножечки метать или там лес валить на голодном пайке?

– Так-то оно так… Они не против, только понять хотят…

– Личный состав ничего понимать не должен, личный состав исполнять приказы должен. Вот пусть и исполняют! Устрой им завтра марш-бросок километров на двадцать, чтобы меньше вопросов.

Хотя куда эти вопросы денешь, когда они крутятся в голове…

А то, что сытая жизнь и матрасы на нарах, так к тому недавние зэки уже стали привыкать как к норме. Такое существо человек, что ко всему быстро привыкает – и к плохому, и к хорошему. К хорошему даже быстрее… И хочется ему… Да он и сам не знает, чего хочется… Но чего-то хочется…

* * *

– Нет, так оружие не держат. Расслабь руку, почувствуй волыну, как продолжение руки, – учит, натаскивает «Студента» «Крюк», потому как подписался под него. – Попробуй вслепую от бедра – смотри на мишень и наводи ствол по руке. Не напрягайся, не пытайся попасть, просто смотри на мишень. Вот так.

Выстрел!.. Мимо. Опять мимо. Но ближе, уже ближе к мишени.

– Еще… Еще…

А дальше драка, без снисхождения, без поддавков. Но уже не боится «Студент», не шарахается от кулака, да сам бьёт не жалеючи.

– Молодец! – хвалит «Крюк». – Да про ноги не забывай, не на ринге, здесь любые приёмы хороши, даже самые подлые – не за очки дерёшься, за жизнь! По колену пинай, между ног, в живот, а ты на руках сосредоточился, о них только думаешь! Ноги сильнее и увечья ими причинить можно более серьёзные. Ну!..

Бьёт, пинает «Студент», может быть, не всегда куда надо попадает, ну да это не важно, главное, что не отдёргивает руку, не придерживает удар, не боится противнику кровь пустить, хоть убить его… И не боится удар принять. Дубеет у него кожа, затягиваются коростой кровоподтёки, черствеет душа. Выковывается из него боец, который не думает – надо бить или нет, который – вначале бьёт, потом думает…

* * *

Тишина в приёмной, люди в форме сидят, маются, шеи под воротниками мундиров платочками протирают, на дверь поглядывают, за которой хозяин местный сидит и краем рулит как хочет, потому что даже секретари обкома на него оглядываются. Век бы им тот кабинет не видеть!..

– Проходите.

Заходит майор, аккуратно дверь за собой приоткрыв.

– Разрешите?..

Выходит через пять минут весь в мыле и соплях, багровый, как рак, который к пиву. Крут начальник, особенно когда не в настроении, как сегодня.

Смотрит дежурный офицер на вышедшего с сочувствием.

– Кто следующий?

Встали два капитана в форме МГБ, к двери пошли.

– Стойте! Нельзя! По одному!

– Мы знаем, – кивнули капитаны и зашли. Оба.

И, что удивительно, тихо за дверью и не выбегают капитаны, испуганно таращась. Совсем тихо…

– Что такое? Почему вдвоём?! Вы кто такие, черт побери?..

– Мы… от Лаврентия Павловича.

– Что?.. От кого?.. Вы?..

– Да, от него. С личным поручением. Если хотите уточнить наши полномочия, можете позвонить ему – вот номер прямого телефона, он обязательно ответит.

Теперь уж хозяин кабинета, под воротничок пальцы толкает – давит ему воротник, душит, вздохнуть не даёт. Подошёл один из капитанов к столу, в стакан воды плеснул из графина, протянул:

– Выпейте.

– Да-да, конечно…

Пьёт хозяин кабинета, только вода на стол плескается, и зубы о край стакана стучат. Чует кошка, чьё мясо съела.

– Нам надо задать вам несколько вопросов. Пока неофициально… Вы людей в приёмной отпустите, зачем им ждать, наша беседа может затянуться.

– Что? Да… – поднял трубку. – Скажите, что приём на сегодня закончен.

Встают офицеры, удивлённо переглядываясь, что за чудеса, какие-то капитаны зашли и всех майоров с полковниками долой…

Сидят капитаны, смотрят на местного эмгэбэшного начальника, словно чего-то выжидая, и оттого тот места себе не находит. Такая страна и такое время, что всякий капитан или даже лейтенант может целого маршала к стенке прислонить.

– Скажите, вы встречались с майором Елисеевым?

– Да… То есть нет… То есть… А когда это было?

– Три месяца назад.

– Не могу вспомнить… Может быть… Ко мне много людей приходит…

– Взгляните на фотографию. Узнаете?

Моргает хозяин кабинета, вертит в руках фото.

– Нет… Нет… Не могу сказать… – нервничает, на стуле ёрзает.

Капитаны, напротив, спокойны и деловиты, папочки открывают, листочки ворошат.

– Мы проверили графики дежурств и опросили часовых, которые в тот день стояли на входе. Они опознали этого человека.

Может, опознали, а может, и нет – поди проверь, когда из кабинета не выйти и к себе начальника охраны не вызвать.

– Что скажете?

– Да, может быть, что-то такое припоминаю.

И вдруг перелом в беседе – словно с цепи сорвались капитаны, на ноги вскочили, бумажками трясут, почти кричат:

– Зачем он приходил?! Зачем?! Почему вы отказываетесь отвечать на наши вопросы? На вопросы товарища Берия, который нас сюда прислал!

– Берия… Прислал?..

– Так точно! Вы приняли этого человека – не отпирайтесь, мы это знаем. Зачем?

– Да он приходил, ему нужно было найти кого-то в лагере, я не знаю кого.

– Вы помогли ему?

– Да, я распорядился…

– На каком основании? Какие документы он предъявлял?

– Он?.. Не помню… Никаких. Это была просьба. Личная.

– Чья?

– Я не могу сказать.

– Вы всё равно скажете, но уже не здесь, уже в Москве. В этой папке, – бухнул один из капитанов увесистый том на стол, – достаточно материалов по вашим художествам на местах. Вполне хватит лет на двадцать строгого режима. Товарищу Берии давно сигнализировали…

Ай, какая вилка! И ведь не защитит «Хозяин» от статей уголовных – за воровство чины и куда повыше на зону шли кайлом махать, строго с этим в Стране Советов. Да и кто он вождю?.. «Хозяин» высоко, не достучишься до него. А Берия точно сможет, у него все силовые ведомства в кулаке – сейчас статью пришьёт и в Москву сопроводит, где на Лубянке он во всём признается, и даже в том, что не совершал.

– Кто вас просил за майора? Ну, быстро!

– Он, – ткнул пальцем в потолок испуганный эмгэбэшник. – Сам!

Смягчились капитаны.

– Это другое дело. Если вы теперь всё расскажете, то о нашей беседе никто не узнает. Так Лаврентий Павлович просил передать. Мы проведём расследование и уедем.

– А я?

– А вы продолжите службу в прежней должности. Если, конечно, не станете защиты искать… – И капитан ткнул пальцем в тот же самый потолок. – От уголовщины, от фактов воровства и злоупотреблений вас никто защитить не сможет, даже сам господь бог. А вот начинать следствие или нет – это решает Лаврентий Павлович. Так что вы подумайте…

– Да-да, я понимаю.

– Так зачем приехал и что просил тот майор?

– Я скажу, сейчас скажу… Всё скажу…

А дальше потянулась ниточка. Потому что если зацепить, то любой клубок, даже самый запутанный, можно размотать. Что там, куда дальше дорожка майора повела – лагеря, допросы зэков, часть из которых куда-то скоро убыла… А на каком основании?.. Склады, получение продуктов, одежды, горючки в немалых количествах – куда и зачем столько?.. И боеприпасы!..

Мотают, тянут капитаны, да никто сильно не сопротивляется, не молчит, довольно им в нос ткнуть командировочное удостоверение, подписанное самим товарищем Берия! Кто против такого устоит? После такого любой немой болтать без удержу начинает так, что не остановить.

Крутят капитаны веретено, как добрая ткачиха тянет нить. И всё одно к другому сходится – приехал майор, полномочия получил исключительные, стал по лагерям мотаться, с зэками беседовать, местных оперов к тем беседам не допуская. Потом уехал. Потом другие приехали дела листать. Потом зэков стали куда-то забирать, да не по одному, а пачками.

Далее майор на складах объявился и стал продукты и матценности выгребать тоннами, причем вряд ли для продажи, да и куда такую прорву добра сбыть… И на том следок обрывается – уехали машины с казённым добром и пропали, как сгинули. Где того майора искать?.. Но всплыли мелкие фактики – зэков с зон забирали по медицинским показаниям, истребовав в санчастях справки о заразных болезнях, вроде как для помещения в карантинный лагерь. Зачем это? И где такой лагерь, о котором никто не слыхивал.

Правда, прошёл один слушок, будто построили на отшибе в тайге какую-то новую зону, которая ни по каким документам не проходит. Кто строил? Где строил? И кого туда определили?.. Должен же был быть туда какой-нибудь этап. Но не было этапа… Очень интересно – лагерь в спешном порядке построили, а зэков туда не послали! Чудеса.

Странно всё это… Бурную деятельность развёл тут майор. Может, наведаться в тот лагерь, посмотреть, что да как, может, и отыщется след пропавшего майора?.. Но тут самодеятельность лучше не разводить, тут посоветоваться надо.

Капитаны позвонили в Москву. Доложили. Объяснили. Высказали соображения.

– Там зона… Есть вероятность, что заключённые были этапированы туда, и если проверить…

– Ничего не надо проверять. Не надо устраивать лишней суеты! Выясните личности всех пропавших зэков…

– Но дела зэков утрачены, в смысле вывезены вместе с ними в неизвестном направлении.

– Значит, восстановите! Поднимите архивы, найдите следователей, которые вели дела, поговорите с оперативниками в лагерях, допросите соседей по бараку… Пройдите по всей цепочке от начала до конца. Мне нужно знать кто они…

Потому что если знать – кто, то можно понять – зачем…

– Выполняйте.

– Есть! – козырнули капитаны телефонной трубке.

И стали мотать…

– Рядом с тобой, на шконке, человечек был. Которого потом в лагерь карантинный списали. Был такой? А как его звали?.. Егор? А отчество?.. Кузьмич… Статья?.. Пятьдесят восьмая – антисоветская пропаганда и агитация… А прежде он кем был, до зоны? Он что-то рассказывал? Давай, вспоминай… Вспомнишь – вот тебе банка тушёнки.

– Вроде бы воевал он, награды имеет.

– А где воевал? Кто он – танкист, пехотинец, летун?

– Говорил, что в морском десанте, что из их роты четверо в живых остались.

Пометочка в деле…

– А здесь как себя вёл?

– Как все, обычно. Правда, схлестнулся раз, один троим рога посшибал так, что им в санчасть топать пришлось.

– Один?

– Один! Бешеный он – сразу бил, а не базарил. Его даже блатные побаивались.

Еще пометочка…

– …фронтовым разведчиком служил…

– …за линию фронта ходил. Рассказывал, что раз полковника на себе приволок…

– …спортсмен он бывший, боксёр. Чемпионом России был, и на фронте, на передке два года…

– …на диверсанта учился, на парашюте его в тыл к немцам сбрасывали…

И чуть не все такие – разведчики батальонные, полковые, армейские, диверсанты, спортсмены… Все, как на подбор.

Пухнут дела не по дням, а по часам, собираются, подшиваются в спешном порядке документы, потому что товарищ Берия торопит. И что-то такое вырисовывается…

Листает Лаврентий Павлович, морщится:

– Они что, все такие бравые, все в тыл к немцам ползали и «языков» брали?

– Не все, но многие. Но практически каждый имеет серьёзный боевой опыт, награды. Штабных нет…

Думает Лаврентий Павлович – для чего «Хозяину» такие вояки понадобились, кого он воевать собирается? И почему тайно всё, минуя МГБ? Что он задумал?.. Нет, тут спешить нельзя, тут надо всё хорошенько прикинуть…

– Возвращайте капитанов!

– А как же майор?

– А майора ищите – поставьте наблюдение по месту жительства и дайте ориентировки… Там, на месте, считайте, вы свою задачу выполнили и не надо больше муть поднимать. Дайте информацию, что вы нашли всё, что искали и на том дело закончено. Пусть там всё успокоится и осядет. Жду вас с докладом.

И бравые капитаны убыли назад первым же рейсом.

И точно, скоро всё улеглось и успокоилось – мало ли из Москвы командировочных приезжает и проверок разных? Приезжают и… уезжают. Сибирь – она от Москвы далеко, а дальше нее, один черт, не пошлют. Их теперь убери – кто из центра сюда, в леса и болота, на вакантные места поедет? Нет таких охотников! Они тут много чего пересидели, и даже войну, так что и на этот раз, дай бог, беда минует. Не впервой…

* * *

Зуммерит полевой телефон. На километры от него провод тянется, как по линии фронта.

– Слушаю. Что там у тебя?

– Гости на перешейке.

– Много?

– Одна машина – два офицера и три бойца.

– Когда будут?

– Не скоро. Буксуют.

– Добро. Наблюдай дальше, только не высовывайся.

– А может их…

– Чтобы другие приехали? Но уже не пятеро, а сотня? Сиди, как умер!

Ревёт «Виллис», крутятся колеса, фонтанами летит грязь, заляпывая машину и форму солдат.

– Давай еще, давай, в раскачку!..

Но лишь сильнее увязает «Виллис», погружаясь в лужу по колеса. Ну что за дороги, что за дерьмо! Ходит офицер вокруг, объезд ищет. Но нет объезда – или берег крутой к озеру, или топь болотная, или такие же, если не глубже, грязевые лужи.

– Сержант, где ты там?

Подбегает заляпанный по самую пилотку сержант, и грязь с него комками отваливается.

– Ну ты уделался… Бери топор, руби жердины, мости лужу. Давай, давай шевелись.

Правильное решение, мудрое, но только рубить жерди и лужи ими засыпать – не один час понадобится. Не одна эта лужа, там впереди еще есть. Может, и плюнет офицер, да развернётся…

Но нет, бегают-снуют солдатики, рубят тонкие стволы, волокут к машине, а офицер вокруг прохаживается, сигаретки курит. Трудятся бойцы, аки муравьи. Но не они одни… Суета на зоне, беготня, хотя и хорошо организованная беготня.

Орёт «Полкан», распоряжения отдаёт:

– Вертухаи на вышку и чтобы документы при себе!.. Лепил сюда!

Бегут зэки, которые не просто так, а по врачебной части – пара фельдшеров и доктор, который секретаря райкома «зарезал», за что «пятнашку» по пятьдесят восьмой схлопотал. Так что слова разные знает…

– Лепилам халаты надеть, ручки помыть, и градусники вытащить. «Больным» – на нары, под простынки. Да ватники-то со штанами скидайте и глазки под бровки закатите – помираете вы, холера вас забери! В отхожих местах кровью побрызгать и дерьмом помазать. И чтобы запах был! Всем лишним по отделениям, в разные стороны, в лес – шагом марш и сидеть, как дохлые мышки до особого распоряжения. Офицерам – форма одежды парадная – кители, галифе, фуражки, сапоги – блестят, ремни – скрипят. – Что еще?.. Ах, да! – Баню топить, столы накрывать, повару рябчиков жарить и коньяк, коньяк тащи! Ревизия к нам едет, поэтому всё должно быть, как у людей! На всё про всё даю… полчаса!

Ревёт «Виллис», сквозь грязь по жердям пробиваясь.

– Давай подкладывай, суй под самое колесо! И веток, веток побольше! – орёт, матерится, руководит шофёр.

Буксует «Виллис», но идёт, выползает из грязи непролазной…

А зона?.. На зоне тишина. «Больные» по «палатам» разбежались, лежат, страдают. И запах возле них не что бы очень, ну, то есть, нехороший запах – в нос шибает.

– А ну не ржать! – орёт лепила. – Холера у вас, так что – во все дыры на полметра! Не до смеха вам! А ну, пить! Больше пить!

– Сколько можно – по два литра выхлебали.

– Пить, чтобы выплёскивалось!..

Офицеры по лагерю ходят, ремнями скрипят. Зэки дорожки метут. Всё обычно и привычно глазу. А там, в штабе, стол накрыт скатёрочкой, а на ней бутылочки, рыбка копчёная и свежая дичь. Всё чин по чину.

– Машину вижу! – кричит с вышки вертухай.

Идут офицеры к воротам, дорогих гостей встречать. Вон он, «Виллис», едет, лепёшки грязевые роняя. Встал перед воротами. К машине сержант подошёл, козырнул:

– Кто такие?

– Капитан Ракитин, окружная служба санитарного контроля! Открывай!

– Документики можно?

Тянет капитан из нагрудного кармана удостоверение, суёт в нос сержанту. Тот смотрит, проверяет, как положено.

– А эти?

– Эти со мной.

– Сержант, не томи людей, открывай! – кричат, подходя, офицеры. Не избалованы они здесь гостями, каждому свежему лицу рады.

Козырнул офицер.

– Капитан Ракитин, прибыл для проведения…

– Да ладно, капитан, понятно всё – вшей, грязь, котлы проверять… Ты извини, что мы так по-простому, совсем тут в лесу одичали, людей не видим, одни зэки да зверье.

– Понимаю, – улыбается капитан. – Далеко забрались. И дороги у вас хуже фронтовых!

– Какие есть. Просили у начальства щебёнки, чтобы лужи засыпать, так не дают. Ты проходи, капитан, отдохни с дорожки.

Тянут капитана в штаб, за стол.

– Садись, расскажи хоть, что там на Большой земле делается?

– Не могу, служба у меня.

– Да ладно, успеем, выпьем, закусим, потом сами тебя по лагерю сопроводим, в каждую щель заглянем – коли скажешь. Мы же понимаем. А пока не обессудь.

– Ладно, – машет рукой капитан. – Наливай. Коньячок у вас, гляжу, знатный, генеральский.

– Для дорогих гостей бережём.

Выпил капитан. И еще выпил. Расстегнул воротник кителя. Хорош коньяк, огоньком по жилам идёт!

– Еще по одной?

– Давай, наливай.

Да и что тут капитану смотреть – вшей он, что ли, не видел, которые по зэкам стадами ходят и в швах одёжных белым киселём копошатся? Или на кухню пойдёт раскладки пищевые проверять, чтобы выявить сколько зэкам жиров и углеводов не доложили. Так и так понятно, что не доложили, по дороге растащив. Бестолковая это должность – санврач, хоть и грозно звучит.

– В седьмом лагпункте у нас холера. Так что скоро вам новых зэков в карантин пришлют…

Этого еще не хватало!

– А так у вас хорошо – воздух свежий, дичь и от начальства далеко, – вздыхает капитан. А у нас там!.. – только рукой машет. – Давай еще по одной… А после посмотрим, как тут у вас санитарно-эпидемиологическая обстановочка. Потому как холера или дизентерия – это не пустяк. Это я вам как врач говорю! Шутить с ними – ни-ни.

И ведь пошёл капитан непорядки искать. Вернее, поволокли его под две руки по зоне.

– Эй ты, покажи исподнее… Ну, и где они?

– Кто?

– Вши! Тут они должны быть! Выверни наизнанку. И там еще…

Нет вшей… Промашка вышла – дерьма и крови наплескали, а о вшах не подумали! А что это за зэки, которые без «артиллерии»? Непорядок!

– Мы только вчера дезинфекцию провели.

– Провели? Молодцы! Отмечу в рапорте…

Ходит капитан, смотрит… под ноги себе. Мягко коньяк пошёл, да крепко в голову ударил.

– Дальше смотреть будем?

– Дальше?.. Обязательно! На то мы и… поставлены, чтобы нормы и порядки блюсти. Чтобы никаких эпи-де-мий! Дело это архиважное, потому что если эпи-де-мия, то беда… Это что?..

– Штаб.

– Тогда наливай. И бойцов моих накормить, и чтобы в порядок они себя привели, потому что грязь – это рассадник!..

К вечеру капитана загрузили в «Виллис», сунули в ноги пакеты с гостинцами и коньяком, и отправили восвояси.

– Видать, признали нашу зону, – вздохнул «Полкан». – Коли проверяющие сюда поехали. Теперь вцепятся – не отпустят. Этот ладно, это лепилы, а что мы с фининспекторами делать будем?..

* * *

– Разрешите доложить?

– Что у вас? – Хозяин кабинета снял пенсне, протёр салфеткой стёкла.

– Ваше приказание выполнено. Лагерь проверен силами группы подполковника Никодимова.

– Покажите.

На столе раскрутилась карта, испещрённая какими-то обозначениями.

– Это что? – упёрся в карту толстый палец.

– Ближайший к лагерю населённый пункт – шестьдесят дворов, есть магазин, почта… Группа Никодимова провела опрос жителей, но местное население про лагерь почти ничего не знает – ни заключённые, ни офицеры в посёлке практически не появляются, кроме почтальона, который ежедневно забирает на почте корреспонденцию…

Почта?.. Какая-то ускользающая, но важная мысль… Почта?.. При чём здесь она – почта всегда есть и везде…

– Дальше.

– От посёлка до лагеря тридцать семь километров грунтовки, которой местное население практически не пользуется. Вот здесь и здесь поставлены знаки, запрещающие въезд, и таблички «Проход и проезд закрыт! Карантинная зона!» Далее дорога проходит между озером и болотом по неширокому, в одну колею, перешейку. В самом узком месте труднопроходима из-за больших, предположительно рукотворных, грязевых луж. Других пригодных для автотранспорта объездов нет – вокруг лес и болота.

– Но Никодимов как-то добрался?

– Так точно, товарищ Берия. Ему пришлось сооружать временные гати, потратив на это более трёх часов.

– Продолжайте.

– Сам лагерь расположен на возвышенности – четыре вышки с вохрой, три барака, штаб, кухня… Обычная планировка. Сами бараки разделены на изолированные блоки, рассчитанные на пятнадцать – двадцать человек.

– Зачем на автономные?

– Для изоляции больных. Лагерь считается карантинным.

– Как подполковника встретили?

– Как положено – хлебом-солью. По всей видимости, где-то на подходах у них оборудован наблюдательный пункт, поэтому к его визиту успели заранее подготовиться. Контингент заключённых примерно от двадцати до сорока пяти лет. Доходяг, инвалидов нет, все в хорошей физической форме. Офицеры держатся уверенно…

– Какие такие офицеры! – раздражённо перебил товарищ Берия. – Заключённые они, беглые, которых к стенке ставить надо… Что еще докладывает подполковник?

– Вот здесь, за периметром лагеря, оборудован физкультурный городок, полоса препятствий и стрельбище для вохры.

– Ну и что с того?

– Подполковник Никодимов отмечает, что для существующей вохры они слишком велики. Одних турников шесть. Кроме того, спортивный городок и полоса препятствий разнесены больше чем на полтора километра, хотя обычно их располагают рядом. И еще там деревянные щиты в человеческий рост с обозначением фигур, которые разбиты в щепу.

– Что значит «разбиты»? Их что, кто-то топором рубил?

– Никак нет! Подполковник Никодимов утверждает, что подобные зарубки могут оставлять ножи и сапёрные лопатки, при отработке приёмов рукопашного боя и метания их в цель. Ближе он рассмотреть не смог.

– Почему?

– Не мог дойти после угощения. Ну, то есть не стал рисковать, чтобы не раскрыть себя.

– Что еще?

– Питание. Раскладка типичная, но подполковник заглянул в отходы и обнаружил там корки хлеба.

А вот это уже более, чем странно, чтобы на зоне кто-то выбрасывал хлеб, пусть даже корки, пусть даже кем-то объеденные, хоть даже с плесенью!

– Все вышеизложенное позволяет сделать вывод, что лагерь не является карантинным и что там находятся заключённые… простите, беглые зэки…

– Для чего находятся? Для чего держать в лагере чуть не сотню беглых зеков и откармливать их, как рождественских каплунов? И зачем разделять бараки на блоки? Чего молчишь?..

– Не могу знать!

Задумался Лаврентий Павлович, крепко задумался. Черт бы с ним, с этим лагерем, в их огромном ведомстве чего только не бывает – целые бригады, целые зоны подряжают местные власти под строительство гражданских объектов, чтобы выполнить план и рапортовать… а деньги делят с гулаговскими начальниками. Зэки они в каждой бочке затычка… Но здесь иное дело, потому что ниточка потянулась не от местного секретаря Обкома – от самого «Хозяина»! И ни черта же не понять! Какой-то шальной майор, который без записи и с самим товарищем Сталиным по парку под ручку гулял, потом отпуск за свой счет, поездка в Сибирь, встречи с заключенными, выгребание матресурсов со складов и этот, у черта на рогах карантинный лагерь с полосой препятствий и корками хлеба в отходах! И сами зэка все как один – все с опытом фронтовым, драчуны и головорезы. И как все это воедино связать?

– Майора нашли?

– Никак нет. Ищем. На службу по окончании отпуска он не вышел.

– Ищите, человек не иголка, а Страна Советов – не стог сена!..

– Так точно, найдём!

Хотя не факт. Непрост «Хозяин», умеет цепочки рвать, водится это за ним. Ежова поставил, чтобы старых партийцев пострелять, потом Ежова осудил и всю его команду руками Ягоды ликвидировал как опасных свидетелей, а Ягоду с подельниками уже товарищ Берия убирал. И кто теперь в истине, которая два раза перепахана и прополота, разберётся…

Надо бы тот лагерь как следует перетряхнуть – на нем всё сошлось. Но как к этому «Хозяин» отнесётся? Нет, тут надо подстраховаться.

– Что дальше делать думаешь?

– Поставим наблюдение…

– А не боишься, что они заметят твоих людей?

– Мы пошлём опытных работников.

– А там что, мальчики собрались? Там фронтовики, разведчики, которые не лаптем щи… Если они обнаружат слежку и снимутся с места, мы их что, по лесам ловить станем, поодиночке?

Встал товарищ Берия, зашагал нервно по кабинету.

– Где ты людей найдёшь?

– Может, армейских привлечь?

– Не надо армейских – это наше дело, внутреннее, лишние любопытные носы нам ни к чему! Среди своих искать надо. Ну, не все же в войну задницы в тылу грели, кто-то и воевал. Запросите отделы кадров, пусть дела полистают, посмотрят, кто в разведке служил, кто боевой опыт имеет, награды. Собирай людей с окраин, чтобы подальше от Москвы, чтобы в тмутаракани служили, где только одни медведи. Три дня сроку!.. Соберёшь команду, работу проведёшь, подписки о неразглашении возьмёшь, чтобы понимали: если сболтнут лишнего – погоны долой и на нары лет на десять… Ясно?

– Так точно!

– Наблюдение ставь, но не высовывайся – нам шум ни к чему. Пусть посмотрят, пощупают. Чтобы аккуратно всё, чтобы комар носу…

– Есть!

* * *

Опушка леса. Деревья. Кочка. На кочке травка. По травке лягушка прыгает… Природа, мать наша…

Только вдруг кочка зашевелилась и назад отползла. Отползла и замерла между кустиков. И опять тишь да благодать. А внутри кочки человечек сидит, с биноклем, блокнотом и карандашом. Смотрит. Пишет что-то…

«14:05. Группа, числом пятнадцать единиц, второй барак – стрельбище. Оружие получили на месте. Стрельба на ходу с приближением к мишени. По пятьдесят выстрелов каждый…»

И с другой стороны кочки есть, и гнёзда птичьи в листве деревьев. А в гнёздах не птенцы, а мужики в маскхалатах, сетках и веточках. Сидят, в бинокли глядят. Бинокли хорошие, цейсовские, трофейные. Внизу наблюдатель залёг, который «птенца» страхует, чтобы успел он спуститься при тревоге и в схрон занырнуть. Сверху оно лучше видно, сверху лагерь как на ладони… И опять же блокнотик с карандашиком.

«Третий барак. Тринадцать единиц. Полоса препятствий…»

Бегают зэки, ползают, в лужи животами плюхаются, в окопчики ныряют, через брёвна прыгают, ножи с ходу метают. Всё как на фронте, только без фрицев.

Еще наблюдатель. С третьей стороны.

«Человек в ватнике, но судя по повадкам и обращению, – командир. Рост, комплекция, приметы…» И еще трое, судя по всем приметам, не рядовые…

Копится, копится информация, сливаясь из частностей в целое.

Шесть «единиц» стенка на стенку бьют-колотят друг дружку по мордам и корпусу, на землю роняют, руки выкручивают, в узлы заплетают, ремнями и верёвками вяжут…

Три «единицы» оружие волокут на всю группу… Откуда?.. Вон из того отдельного, сложенного из толстых брёвен, домика. Выходит, оружейка там…

Переползают «кочки», «перелетают» из гнезда в гнездо «птенчики», идёт масштабное, на шесть пар глаз, круглосуточное наблюдение. Посидел на дереве десять часов до темноты, затёк весь и закоченел – лезь вниз, заползай в вырытый в земле схрон, закуси тушёнкой, хлебни из фляжки – и на боковую, на матрац из лап еловых, чтобы ручки-ножки расправить и глазки воспалённые прикрыть. А на твоё место стылое, в гнездо, другой боец по верёвке карабкается, да аккуратно, чтобы коры не повредить и ветки лишней не обломать. Такая служба…

«Пять единиц…»

«Одиннадцать единиц…»

Но никогда больше пятнадцати вместе. Никогда!..

* * *

– Разрешите доложить?..

Слушает Лаврентий Павлович, мрачнеет с каждым словом. Многое стало понятно, почти всё, только цель не понятна и как ситуацию в свою сторону обернуть. Судя по подготовке каждодневной – по ножам, лопаткам, стрельбе, рукопашке, – готовит «Хозяин» боевую группу, которая из бывших фронтовых разведчиков и диверсантов состоит. Но зачем?.. Отбиваться от кого-то или, напротив, натравливать на неугодных? Но ведь под «Хозяином» все силовые ведомства ходят, плюс армия с Военно-морским флотом… Или не верит он им? А коли не верит, то в первую очередь ему, товарищу Берии, не верит, который весь силовой аппарат курирует – МГБ, МВД, КСК. Который всех под себя подгрёб, вплоть до деревенских участковых.

Его боится?.. Может быть… «Хозяин», конечно, высоко сидит, только руки у него коротки, отчего он чужими руками страной управляет. И боится, что эти руки могут его за горло взять…

Но охрана? Власик? Или им он тоже не верит, его стараниям, потому что давно они с Власиком бодаются, друг дружку дерьмом поливая и ножки подставляя.

А если он главному силовику не доверяет и охране своей, то тогда, верно, надо еще одну службу создать, которая только Его, и никому не подконтрольна. Может, так?

Но для чего она – для обороны или нападения? И как «Хозяин» ею управлять может, когда доверенного офицера зэки зарезали? Опять-таки, по чьему решению? Вряд ли своих командиров, которые тоже в той поножовщине участвовали… Или это «Хозяин» ниточку перерубил? Загадки, кругом одни загадки…

И что теперь делать, потому что время торопит – хватятся пропавших зэков и… В лучшем случае разбегутся кто куда, а в худшем?.. В худшем доложат обо всём «Хозяину», с которым у них должна быть связь – не может не быть, иначе они зачем! И тогда… Тогда головы полетят и первая его!.. Конечно, можно попытаться отбрехаться, сославшись на четыре трупа. На открытое столкновение «Хозяин» не пойдёт, но злобу затаит и найдёт способ… Нет, тут нельзя ждать, тут надо искать быстрое решение, слишком далеко всё зашло.

Ликвидировать всех?

Можно… Но опасно… Да и никаких выгод не сулит. «Хозяин» рыть начнёт… Нет, это крайний, хотя и возможный вариант. Его никогда не поздно…

Вот если бы посадить их под контроль… Хорошее решение, только как? Для этого надо каналы связи перехватить. Через кого товарищ Сталин со своими нукерами общается, через кого приказы передаёт?

Через кого?

Стоп! Почтальон… Люди Никодимова говорили что-то про почтальона, который каждый день в посёлок приходит. Только он, остальные все безвылазно в лагере сидят. Почтальон… И если предположить… Потому что других вариантов нет, только если у них там в лагере радиостанция мощная, но тогда ее можно перехватить… Ну, не голуби же почтовые в Москву летают! То есть если иметь возможность читать письма «Хозяина», то можно будет понять, против кого он козни строит, и вовремя среагировать. Что – дорогого стоит!

Ай да «Хозяин»! Прежде других сообразил, решив личную гвардию сколотить, как средневековые бароны – дружины, как японские императоры – самураев. Создать небольшую армию, чтобы управлять ею единолично, без посредников! Только он дальше баронов пошёл, потому что о его нукерах никто не знает – ни единая живая душа… и, значит, никто не может на них повлиять, никто не может им приказать, переманить на свою сторону или перекупить… Нельзя купить того, о ком ты ничего не знаешь, и запугать невозможно. А случись что… Допустим заговор или переворот… И тогда сто или двести хорошо натасканных бойцов, взявшихся ниоткуда, могут сильно изменить ситуацию. Потому что никто их не ждёт…

Или… Или, напротив, брошенные, как стая злобных псов, мгновенно растерзают любого, на кого «Хозяин» пальцем укажет, не оглядываясь на закон и санкции, и никакая охрана не спасёт.

Они – как лишний туз в рукаве, который, вовремя в игру вброшенный, всю игру может перевернуть. Так что имеет смысл… Ради понимания, что замышляет «Хозяин», но и чтобы присмотреться и по возможности перетащить их на свою сторону. Ну или создать что-то подобное.

Ай да Иосиф, ай, молодец! Недаром он эксами до революции промышлял, деньги для партии добывая, не зря от жандармов бегал. Один тифлисский экс со стрельбой и взрывами бомб партии триста тысяч золотом принёс. Ведь чистая уголовка это была – гоп-стоп, со стрельбой и трупами – отсюда и методы! Подзабывать стали старые партийные товарищи, с кем дело имеют, почитая вождя теоретиком марксизма и Отцом Народов, а он практик, он банды сколачивал, банки грабил, не брезгуя за оружие браться и голову под пули подставляя. От такого что угодно можно ожидать!

Так, может, и теперь, молодость свою припомнив, решил он банду сколотить, которая под ним ходить будет и ему беспрекословно подчиняться? Потому что хитёр «Хозяин», прозорлив и умеет вперёд смотреть, дальше других видя. Не верит он сподвижникам своим, которые на стареющего вождя глядя, не исключено, к трону примериваются. Вот и страхуется.

Так всё?.. Пожалуй, так!

А отсюда – решения…

* * *

На почту, стуча сапогами, зашёл бравого вида эмгэбэшник.

– Здравствуйте, девушки!

Две «девушки» лет за пятьдесят с сильным гаком подняли от конвертов, газет и бандеролей удивлённые глаза. И улыбнулись. Потому что капитан был молод, розовощёк, обаятелен и весел.

– Как живете-можете? – спросил капитан, сунув в окошко шоколадку.

– Спасибо, хорошо, – игриво ответили «девушки», машинально поправляя причёски.

– Ох и далеко вы забрались, просто край света, еле добрался.

– А вы зачем к нам?

– Направлен для дальнейшего прохождения службы! Невесты-то у вас тут имеются?

– Конечно. А вы холостой?

– Так точно! Жених по всем статьям! Где у вас начальство сидит?

«Девушки» указали на дверь.

– И как вашего начальника зовут?

– Анна Петровна.

– Вот спасибо…

Розовощёкий капитан шагнул за дверь. За которой перестал улыбаться. И даже перестал быть розовощёким – лицо его и глаза приобрели какой-то стальной оттенок, как и пристало офицеру МГБ при исполнении.

– Гражданка Феоктистова? – не спросил, пригвоздил к месту он.

– Что?.. Да… Я… – приподнялась и упала обратно на стул Анна Петровна. – А вы…

– Следователь МГБ капитан Егорушкин. По особо важным делам. Прибыл из Москвы.

Махнул перед лицом красной книжечкой, хотя полупарализованная гражданка Феоктистова в нее даже не заглянула – и так всё было понятно, без всякого удостоверения, по одному только взгляду, лицу и повадкам.

Капитан с грохотом пододвинул под себя стул, сел на него и, пристально глядя на женщину, стал медленно, не спеша, прямыми пальцами, расстёгивать планшетку. Отчего гражданка Феоктистова чуть чувств не лишилась, припомнив все свои прегрешения, начиная с начальных классов средней школы, где она однажды раскрасила цветными карандашами портрет Сталина.

– Прошу о содержании нашего разговора никому не сообщать. Включая ваших близких. Вот подписка. Ознакомьтесь и подпишите!

Испуганная женщина взяла дрожащими руками листок и стала читать, не понимая содержания, потому что буквы прыгали по бумаге, как живые букашки. Но число десять она увидела. Десять лет за разглашение.

– Прочитали? Прошу! – Офицер макнул перо в чернильницу и протянул ручку Анне Петровне. – Вот здесь разборчиво подпись и число.

Женщина испуганно зацарапала пером по бумаге, ставя кляксы. Так она даже в первом классе не писала.

Капитан взял листок медленно, не спеша, выдерживая паузу прочёл текст, периодически поднимая глаза и пристально глядя на гражданку Феоктистову, отчего та виновато улыбалась и часто-часто кивала, вздохнул, сложил листок вчетверо… Спросил зачем-то:

– Ваш муж Феоктистов Геннадий Поликарпович, если не ошибаюсь, работает в Продторге?

– Да, – еле слышно пролепетала женщина, прощаясь мысленно с мужем лет на пятнадцать.

– Но я не по этому делу. Просьба у нас к вам, Анна Петровна. Надеюсь, вы нам поможете? – И капитан улыбнулся, с трудом раздвинув в стороны стальные губы.

И эта улыбка доконала женщину.

– Да… Конечно… Я сделаю, я всё сделаю, всё, что скажете… Извините, прикажете! – И гражданка Феоктистова, попыталась сидя принять стойку смирно.

– К вам приходит корреспонденция для «Особлага». Так?

– Да, конечно… Так точно, – ввернула Анна Петровна оборот, который здесь, в Сибири, звучал повсеместно.

– Так вот. Прежде чем передавать корреспонденцию адресату, вы должны, обязаны, позвонить нам и придержать ее на день-два, чтобы компетентные органы могли ознакомиться с содержимым. Это дело государственной важности, как вы понимаете.

– Конечно! Да! Понимаю!

– Вот и хорошо. Конечно, о нашей просьбе никто не должен знать… Впрочем, вы подписку дали и должны понимать возможные последствия. – Капитан улыбнулся. И отчего-то спросил: – А брат ваш, если мы верно информированы, работает инженером на железной дороге? Впрочем, это не важно. Пока… Был рад с вами познакомиться.

Капитан встал со стула, оценивающе оглядел помещение, удовлетворённо кивнул и вышел. Там, за дверью, на его лице засияла обаятельная улыбка, и был он весь молод и приятен во всех отношениях.

– У вас очень симпатичная начальница, – весело сказал он работницам почты. – Повезло вам с руководством, не то, что мне! – И махнув на прощание рукой, вышел, топая сапогами, на улицу.

А там, за дверью, гражданка Феоктистова, трясущейся рукой наливала воду из графина, и хоть слила уже половину, в стакане воды так и не прибавилось…

* * *

Конверт был двойной, опечатанный двумя сургучными печатями. Почерк незнакомый.

– Вскройте, только аккуратно, – двинул человек в пенсне конверт по столу. – И ко мне его сюда, не читая. Чтобы никто!..

Помощник понятливо кивнул. Есть письма, в которые челядь свой нос совать не должна. Может, это письмо от дамы, а дама не просто дама, а чужая дама, а ее кавалер не просто кавалер, а сосед по кабинету… Правда, на этом письме были сургучные печати…

Печати подогрели, подцепили скальпелем, отделили от бумаги и передали по назначению.

Товарищ Берия осторожно, словно мину в руках держал, открыл конверт, вытащил лист бумаги и… вздрогнул, покрылся бисеринками пота! Потому что почерк был Его! Письмо «Хозяина»!

Лаврентий Павлович пододвинул ближе лампу и стал читать. Читал долго, хотя в письме было лишь несколько строк, была инструкция, где сообщалось, что получатель должен ожидать дальнейших указаний, которые исполнить незамедлительно и буквально, и что никакие иные приказы, исходящие от других лиц, включая министров и членов ЦК, силы не имеют. И еще приписка, что, кроме командира, никто иной ни о характере переписки, ни о том, кто отдаёт приказы, знать не должен. И подпись нетипичная. Две буквы: И.С. – Иосиф Сталин.

Лаврентий Павлович выдохнул, осторожно положил исписанный листок в конверт, а конверт в другой, отодвинул от себя письмо и, тяжко вздохнув, потёр лицо.

Теперь никаких сомнений не осталось – «Хозяин» стаскивает из зон в кучу опытных в драке бойцов, формируя из них отряд, который подчинил лично себе. Минуя МГБ, милицию, армию… И теперь очень, сильнее чем раньше, хочется наведаться в этот лагерь, чтобы узнать больше. Потому что не исключено, что «Хозяин» копает под него и эти бойцы готовятся по его душу. И если теперь не разобраться, то после может быть сильно поздно…

Только как сунуться в вотчину «Хозяина»? Никак не сунуться! Не могут там погоны МГБ светиться!.. Но если изобразить нападение неизвестных на лагерь, кого-то пострелять, кого-то увести… Только какие неизвестные могут решиться напасть на зону, где сотня бывших фронтовиков срок мотает? И зачем? Нет, всё это белыми нитками шито…

А если кипешь внутри лагеря поднять, если они друг с другом сцепятся и часть, например, сбежит? Это более понятно… Но те, кто останутся, им как рты заткнуть?..

Так может быть?.. А почему бы и нет… Почему МГБ, а не, к примеру, милиция, которая по чистой уголовке? Которая третья сторона… В этом случае «Хозяин» ничего сделать не сможет, даже если заподозрит, потому что виновных не будет. Точнее, виновны будут те, кого не в чём заподозрить нельзя, и МГБ останется в стороне. Может, так. По крайней мере, можно начать, а дальше решить, давать ход делу или нет. Лишний козырь, который в любой момент, в колоде не помешает.

Подумать. Еще раз подумать. Как следует подумать! Не против абы кого партия играется, против «Хозяина», который та еще лиса. Который всем лисам – лиса! Но, правда, и рисков особых нет, пока это лишь страховка на случай, если…

Товарищ Берия вызвал помощника.

– Вот что… Организуй жалобы местных на зону. На ту самую.

– Каких местных?

– Любых. Населения – лесников, охотников, продавщиц. Мол, обижают их зэки, воруют всё, что плохо лежит, и всё такое прочее… Или даже так – пусть там кассу ограбят или зарежут кого-нибудь, или изнасилуют. А следы приведут в лагерь. И пусть расследованием займётся местная милиция и тогда…

* * *

В одном забытом богом посёлке случилось ЧП – ночью кто-то постучал в магазин, попросив сторожа открыть, чтобы прикупить спиртного. Такое и раньше случалось, когда кому-нибудь из местных невтерпёж было ждать утра, и сторож отпускал им товар, а утром продавщица вносила деньги в кассу. Все здесь были свои, все друг друга знали и потому не боялись.

– Слышь, Михеич, открой… Надо очень… Ну, сил нету.

– Опять ты, Николай?

– Ну я, я, Михеич. Ну, давай, запускай.

Михеич открыл. Потому что Николай, которого он с пелёнок. Но вместе с Николаем был еще кто-то – какие-то два незнакомых мужика.

– А это кто с тобой? – спросил сторож.

– Да свои это, свои, – заверил Николай, которому точно без глотка жизни не было. – Приятели мои.

– Откель они?

– Тебе не всё одно? При деньгах они. Давай, тащи водку, мы и тебя угостим. Точно?

И приятели согласно закивали.

Михеич прошёл за прилавок, вынес несколько бутылок водки.

Приятели полезли за деньгами. Но достали не деньги, а заточки. И быстро и ловко несколько раз ударили сторожа в грудь, отчего тот захрипел и на губах его запузырилась кровь.

– Вы чего это, чего?! – испуганно зашептал Николай, – Мы так не договаривались.

Прыгнул было к двери, но его перехватили и ткнули заточку в горло. После чего взломали кассу, вытащив из нее оставшуюся с вечера выручку, побросали в мешки водку, сигареты и что-то из продуктов и, тихо притворив дверь, вышли на улицу.

Утром сунувшиеся в магазин покупатели обнаружили два, лежащих в лужах крови, трупа – сторожа Михеича и известного местного пьяницу и баламута Николая. Новость моментально облетела посёлок, и все лишь гадали, кто мог совершить такое зверство…

Прибывший на место преступления участковый опечатал помещение, чтобы там любопытные не топтались, и позвонил в район. А сам осмотрел окрестности. Обнаружил следы, хорошо пропечатавшиеся в дорожной грязи, которые ушли по заброшенной грунтовке в сторону леса. Опросил односельчан. Кто-то вспомнил, что видел под утро три фигуры в зэковских ватниках, которые тащили на себе какие-то мешки. Участковый прошёл по дороге несколько километров и скоро заметил на обочине пустые бутылки из-под водки и вскрытые банки консервов. Похоже, здесь грабители остановились и отпраздновали удачный гоп-стоп. После чего двинулись дальше.

Куда?.. Впереди был только лес и… вновь отстроенный «Особлаг», куда этапировали больных зэков. Когда из района прибыл опер, преступление было практически раскрыто.

– Да что тут думать – зэки это с «Особлага». Они иногда тут появляются, а письмоносец их – так каждый день. Они Михеича с Николкой зарезали, больше некому. Там дальше только лагерь, лес и болота. Ну кто туда из наших мужиков мешки потащит, наши бы их где-нибудь поближе сховали? Да и не станет никто своих убивать – чужих сколько угодно, а своих – ни-ни! Надо в лагерь ехать по горячим следам!

Участковый подогнал свой мотоцикл, посадил сзади оперативника, и они отбыли искать преступников. Но до «Особлага» не доехали, потому что в паре километров от него их остановил какой-то зэк.

– Хочу сообщить органам правопорядка, кто ограбил в посёлке магазин.

Участковый с оперативником переглянулись.

– Ну, говори!

– Не здесь. Здесь нас заметят и на перо меня поставят. Надо в посёлок ехать или райцентр, там меня не достанут, а я важные показания дам.

– Куда же мы тебя?.. Ладно, влезай между нами, как-нибудь доедем.

Зэк резво сунулся между оперативником и участковым.

– Держись!

– Держусь, – ответил зэк. Сунул руку за пазуху и ткнул участкового в спину заточкой, прямо в сердце, и пока оперативник ничего не сообразил, повернулся и ударил его в глаз.

Участковый и оперативник рухнули с мотоцикла. Уже мёртвые. Зэк вытер об их одежду заточку, вытащил из кобуры участкового пистолет, а из кармана документы и оттащил трупы в ближайшие кусты. После чего сел на мотоцикл и уехал в сторону лагеря…

Участкового хватились к утру. После чего…

После чего можно было начинать масштабную операцию, потому что против уголовщины не попрёшь… Четыре трупа, два из которых «при исполнении» – это не пустяк!

* * *

– Не нравится мне всё это.

– Что?

– Всё!.. Сидим здесь не ясно за каким. Ревизии приезжают. Участковый в посёлке пропал и опер из райцентра.

– Откуда знаешь?

– Почтальон сказал – весь посёлок об этом только и говорит.

– А мы тут при чём?

– Притом, что рядом, что возле посёлка только мы, и особисты на нас могут бочку покатить… Нутром чую: будет большой кипешь.

И никто насчёт «нутра» не ухмыльнулся, все восприняли это всерьёз. Зэки, они всегда опасность чуют, как бездомные псы – жизнь их приучила не надеяться на лучшее, всегда ожидать пинка под хвост.

– Соломку стелить надо. На фронте, закрепляясь на передовых, мы всегда пути отхода готовили – траншеи рыли и маскировали, тропы прокладывали по оврагам и кустам, чтобы можно было скрытно перемещаться.

– Ты что, предлагаешь окопы рыть?

– Нет, но, как минимум, утащить часть продуктов на лесную базу. Да и оружие не помешает. Рачительная хозяйка все яйца в одну корзину не складывает. Придётся когти рвать – с чем останемся?

– Верно «Партизан» говорит. Не дело на зоне все запасы хранить.

– Что предлагаешь, «Партизан»?

– Схроны для бойцов устраивать, тайники копать, чтобы куда не побежать – везде можно было ночлег найти, еду, одежду тёплую, и боезапас пополнить. Мы так под немцами действовали – растаскивали тайные склады во все стороны на пятьдесят – семьдесят километров, а после налегке от них отрывались. До схрона добежишь, харчами и патронами разживёшься, постреляешь маленько и к следующему складу бегом. Все барахло на себе не унесёшь, а потащишь – далеко не уйдёшь.

– Умно. Надо бойцов снарядить.

– Не всех, только наиболее надёжных, человека четыре-пять, не больше, пусть побродят, места подыщут и чтобы другие ничего о тех тайниках не знали. Я сам с ними пойду. Обратно не приведу, в дальнем лагере оставлю.

– Не доверяешь?

– Не доверяю. Из меня доверие к людям фрицы калёным железом выжгли. Они умели любых молчунов разговорить. Если кто-то из партизан к ним в лапы попадался, мы не гадали, предаст он или нет, или все пытки выдержит и героем помрёт. Мы ноги в руки – и айда, пока лагерь не накрыли! Такая правда.

Суровая правда – молчат командиры. На фронте всё проще было, там бежать некуда – позади страна, заградотряд и трибунал. Там вцепился в окоп и сиди, сколько сможешь, до победы или до смертушки своей. Но так легче, когда за спиной силу ощущаешь, когда не надо зайцем по лесу скакать, когда, хоть через раз, но тебе каши горячей подвезут, патронов подкинут и в госпиталь, если что, сволокут. А «Партизану», да – побегать пришлось, и не было у него ни тыла, ни медсанбата позади.

– А если рана? – спросил кто-то.

Усмехается криво «Партизан».

– Пилой ноги-руки резали без наркоза – в зубы палку сунешь, навалишься на бедолагу, припечатаешь – и ну пилить: и мясо, и кость. А если в живот или в грудь ранение, или нагноение какое – считай труп! Кого-то и добивать приходилось, чтобы не мучился и не орал на весь лес.

Хлебнул «Партизан». Но и опыта набрался.

– К схронам метки поставлю, после вам передам, но так, чтобы все не знали, только проводники. На десяток километров груз пусть бойцы подкинут, ну, а дальше мы его на своём горбу растаскивать станем. Недели, думаю, хватит.

– Думаешь, бегать придётся?

– Думаю, придётся. А что, кто-то сомневается?

Нет, никто не сомневается. Понимают бывшие зэки, печёнкой чуют, что добром этот «карантин» не кончится. Не бывает так, чтобы долго было хорошо. Будет как всегда.

– Когда пойдёшь?

– Вот сегодня в ночь и пойду…

* * *

А дальше всё пошло не как надо. Вернее, как всем не надо!

Промысловик среди зэков затесался, который в Сибири браконьерством промышлял, капканы и ловушки на зверьё настораживая и белок в глаз стреляя. На чём и погорел, пушнину сбывая и патроны, соль в сельмаге прикупая. Сдал его кто-то участковому. И за потраву лесную светило ему всего ничего – «пятак», да только вдруг выяснилось, что он не воевал, в тайге все пять лет, пока народ от немцев отбивался, прячась, а это уже дезертирство. Дальше – больше. Стало известно, что в тридцать девятом он, бывший кадровый военный и враг народа, бежал из мест лишения свободы и благополучно пропал – думали, что его волки загрызли, а он в тайге осел и прижился… И вот теперь к командирам пришёл.

– Чего тебе?

– Ничего. Ты хай не поднимай, ты послушай…

– Про что?

– Слышь, птицы кричат?

– Где?

– По четырём сторонам.

– Так на то и лес, чтобы птицы были.

– Так они не везде кричат, они вон там и там кричат. И летают над ёлками. Я специально понаблюдал. И время… Не всегда они летают и хай поднимают, а всё больше ранним утром и вечером, когда смеркается.

– И что с того?

– Ничего. Кто-то тревожит их, вот они и снимаются с веток.

– Так может это зверь какой, здесь тайга, здесь зверьё кишит.

– К зверью они привыкши, зверя они каждый день видят и так полошиться не станут. Что им сохатый или волк – отлетят чуток, сядут на ветку, да переждут. А они вон как кипешуют! Стало быть, что-то такое видят, чего раньше не замечали.

– Что?

– Откуда мне знать – может, охотник какой прошёл или лесник, может, еще кто. Только если бы прошёл, то ушёл, а этот не уходит, этот каждое утро и вечер птиц распугивает.

– Думаешь?

– Я ничего не думаю, думать командиры должны. Я заметил – сказал, а вы мозгуйте, на то вам погоны и голова в фуражке…

Пришлось подумать, потому что точно – летают и кричат, и если в бинокль утром глянуть, то можно заметить мечущихся над ёлками птичек.

– Надо бы туда сходить, проверить.

– Кого пошлём?

– Кто у тебя из опытных есть, кто по тайге лазил?

– Вот «Дезертир» пусть и идёт. И пару-тройку человек ему придадим на всякий случай из разведчиков, которые в Белоруссии воевали. Там тоже леса с птичками.

– Добро.

Снарядилась группа и ночью из лагеря вышла, да не прямо, а в обход. Вначале по дороге к посёлку, а километрах в пяти свернули и крюком большим обратно вернулись. К утру на месте были, где залегли на взгорке, кустиками прикинувшись.

И точно, как завечерело, через часок, всполошились птицы.

– Вот там, дерево, глянь, – показал «Дезертир». – Дай бинокль.

Глянул внимательно, по кронам ёлок прошёлся. Вроде нет ничего… Но только кружат птицы! Еще раз прошёлся… А это что – уплотнение на ёлке, словно гнездо из веток сплетённое. Только больно большое гнездо. Такие птички, говорят, только в Австралии водятся и то не летают, а только ножками по земле бегают.

– Наблюдатель там засел!

– Уверен?

– Нет. Но проверить надо бы.

Взяли бинокль бойцы.

– Точно. Мы так же на «передке» на деревьях висели, ветками обложившись, огонь корректировали. Да и немцы тоже – с дерева хороший обзор, с грунта столько не увидишь. Похоже…

– Пошли?

– Ну давай, посмотрим.

И бывшие фронтовые разведчики, скользнув тенями, ушли в темноту. И разобрались. Быстро. Потому что не в тылах ордена зарабатывали, а на «передке» и за «передком», по ту сторону окопов вражьих.

– Схрон там.

– Где?

– Сорок градусов левее. Слышишь, храпит кто-то.

– Не слышу.

– Ты не слышишь, а я слышу. Слух у меня абсолютный, я до фронта в музыкантах ходил, в консерватории учился.

– Да ну!

– Ну да! А после бомбёжек да артобстрелов слух посадил, но не глухой. Там они.

Прислушались. Всё точно, слышится какой-то тихий рокот из-под земли.

– А второй на ёлке сидит.

– Возьмём?

– Не теперь, надо утра дождаться, когда пересменка. Не лазить же нам по деревьям.

И бойцы тихо залегли за стволами, как умерли. Потому что опыт, потому что сидели, пережидали, да не часами, а сутками.

– Не спать! После выспимся!..

Засерело. Зашевелился, просыпаясь, лес.

– Тихо!.. Вон он!

Из-под земли, как оживший покойник, выбралась какая-то пятнистая тень. Побрела в сторону ёлки.

«Я его! – показал пальцами один из разведчиков. – Ты… – показал в небо. – Того, кто на дереве. – Вы двое… – растопырил два пальца и ткнул ими в землю. – Берете тех, кто в схроне остался. Всё, разошлись».

Не дошёл боец-эмгэбэшник до ёлки, не судьба. Кто-то, тихо заступив ему за спину из-за ствола, чиркнул поперёк горла финкой, зажав рот ладонью. Побулькал тот кровушкой и затих быстро.

Тихий свист. И ответный.

Лезет, спускается по стволу человек в маскхалате – медленно, аккуратно ощупывая ствол, ступая на ветки, сам больше за верёвку, с вершины брошенную, держится. Сполз. Выпрямился, расправляя затёкшее тело. Только тут на него кто-то свалился, подминая под себя и засовывая в рот вонючую портянку – уж что нашлось:

– А ну, замри! – Злой шёпот в лицо, а в шею нож тычется так, что кровушка капает. – Убью, сука!

Замер боец, жить хочет. А кто не хочет, кому интересно в мирное время, когда жить стало лучше, жить стало веселее, помирать. У него оклад, выслуга, пенсия не за горами…

А там, где схрон, уже не таясь, оставшиеся бойцы вломились – нащупали пальчиками вход и вышибли его ногами. Скомандовали тихо:

– Хенде хох! Ручки!..

И прежде чем кто-то сориентировался, ввалились, надавали по мордасам, метя в зубы, чтоб крики унять.

– Лежать!

Легли. Косятся испуганно. Они хоть и фронтовики бывшие, но всё равно эмгэбэшники, кабинетные работники, к таким наскокам не привыкшие.

– Руки за спину! – Стянули запястья ремнями, выволокли наружу. – Встали, пошли! Сами пошли, не маленькие!

Кроме одного, который уже не встал, которого с перерезанным горлом в схрон свалили, как в могилу.

Пошли опять в обход. Один из бойцов, в лагерь сбегав, ватники в тюке принёс, чтобы обрядить пленников как зэков, чтобы неотличимы они были. Переоделись, двинулись.

– Кто дёрнется – зарежу!

Идут заключённые в одинаковых фуфайках с номерами и кепочках, своих от чужих не отличить. Пишут наблюдатели:

«Семь единиц в лагерь зашли…» И время проставляют…

Только уходили – четверо!

Прошли к штабу.

– Ваше приказание выполнено!

– Это кто такие? – удивился «Полкан».

– Наблюдатели. На ёлке сидели и в схроне. Четверо их было.

– А четвёртый где?

– Там остался. Не тащить же его нам на себе…

– Так вы что?! Вы за каким… Кто вам приказывал? На месте их оставить надо было!

Кто ж знал? Хотели, как лучше, а вышло хрен знает куда!

– Возвращайтесь и того…

Хотя, что толку, когда всех на место не вернёшь. Того, покойника, можно зарыть в сторонке, но только остальных всё равно хватятся. И что теперь делать?

– Тащи их на допрос…

Притащили, спросили, порезали чуток для острастки, как в боевых. Узнали…

А что узнали? Только то, что те сами знали – считай ничего. Офицеры они МГБ из бывших военных, из фронтовиков. Сидели на деревьях, смотрели, писали. А для чего – сами не ведают. Дело их маленькое, и дальше своего окопчика они ничего не знают.

– Что делать будем?

– А хрен его знает… Мотать отсюда надо, пока не поздно, только прежде остальных с ёлок убрать, пока они не сообразили и тревогу не подняли. Снаряжай команды… Только без суеты, тихо и чтобы по территории никто не бегал… И оружие, оружие раздать. Только незаметно, внимание не привлекая. К вечеру успеем…

Только не успели зэки, опоздали, потому что сунулся в схрон проверяющий, который НП обходил. Не верили старшие командиры своим, размякшим в кабинетах, оперативникам, отчего проверяли их по несколько раз в сутки. И теперь проверили. Проверили и сразу напоролись.

– Чёрт возьми!

– Что там?!

– Хреново. Жмур там тёпленький, и глотка от уха до уха!

– Один?

– Один.

– А остальные?

– Не знаю. Чего полегче спроси… Я на рацию. Ты здесь! И смотри в оба!

Полтора километра бегом, где землянка вырыта, где штаб и связь.

– Давай мне третьего! Быстро! Крути свою шарманку!

– Третий… Третий… Третий… Есть связь.

– Третий, докладывает пятый. Чего так срочно?.. Труп у нас… Наш… И три бойца пропали… Думаю, обнаружили. Что делать?

– Оставаться на связи! Разведчики хреновы, чтоб вас!.. Жди дальнейших распоряжений, чтобы ни шагу от рации!

И телефоном, по прямому, в Москву.

Звонок, звонок, звонок… Из-под одеяла рука к трубке тянется. И другая к тумбочке, где пенсне.

– Алё, что… кто… – Голос хриплый, заспанный.

– ЧП у нас, товарищ «Первый». НП раскрыто, один в потерях, трое пропали.

– Что?! Когда?! – проснулся человек в пенсне. Слетел с него сон в мгновение ока и ручки затряслись.

– Полчаса назад.

– Что в лагере?

– Пока тихо. Может, обойдётся…

Нет, не обойдётся, не может обойтись, нельзя на это надеяться. Коли пропали бойцы, то, не исключено, им теперь допрос чинят и всё узнают. Что делать? Что?! Можно, конечно, ничего. Но тогда они свяжутся с «Хозяином»… А как свяжутся – никак не свяжутся, контакты у них через почту, а почта под контролем! Нет, на Иосифа они быстро выйти не смогут. А что смогут?.. Побежать смогут – врассыпную. А уж потом до «Хозяина» добраться. Или он – до них, если расследование чинить начнёт. Нет, нельзя этого допустить, невозможно! Надо их в лагере запереть. Пока – запереть, потом разбираться. Если что-то вылезет, можно попытаться отбрехаться, можно «Хозяину» про те четыре трупа наплести и про следствие милицейское. Как Он к такому самоуправству отнесётся?.. Плохо отнесётся! А если не узнает, кто это и для чего сделал?.. Тогда – никак. Потому что шум, судя по всему, поднимать не станет. Не в его это интересах, иначе бы тот майор действовал иначе и не брал отпусков за свой счёт. Не станет «Хозяин» против закона явно идти. Ах, как к месту оказались те четыре трупа!.. Держать зэков на месте, пока только держать.

– Елизаров. Срочно поднимаешь в ружье весь личный состав. Нет, не отсюда и не тот, что на местах, – этих не трогать, нам лишняя болтовня ни к чему… Переодеваешь в милицейскую форму… Да, всех! Чтобы никаких эмгэбэшных погон или армейской зелёнки. Чтобы синенькие все… Дальше?

А что дальше? Дальше им полсуток ходу, даже если очень спешить. А кому-то и больше. Дождутся их зэки? А если нет…

– Елизаров, Третьего на связь!.. Третий, слышишь меня?.. Ну, вот и слушай! Приказ! Дай распоряжение бойцам, пусть они придержат их в периметре… Не знаю как – как хотят, хоть руками пусть за штаны держат… Да, подмога будет… Откуда мне знать… будет!

А будет ли… Полсуток хода… Можно не успеть. Сто головорезов, которые, если побегут… Нужно что-то придумать…

Умеет товарищ Берия думать, умеет быстрые и неординарные решения принимать.

– Елизаров… Вот что… Пошуруй, найди, где есть свободные самолёты… Да, не ослышался – самолёты! Хоть военные, хоть гражданские, выгоняй их на полосы и держи под парами, и чтобы пилоты неотлучно в кабинах. Личный состав на аэродромы гони. Подыщи там, кто с парашютом прыгал и на фронте по тылам лазил, назначь их командирами… Хоть сержантов! Мне «прыгуны» важнее полковников. Полковники пусть под ними рядовыми побегают. Да – потому что прыгать будут… Они самые! С самолётов… Или ты им лично погоны сорвёшь! Вот так! Всех в форму сержантскую, автоматы в руки и парашюты на спину. И ручные пулемёты. Побольше… Сам разберёшься… Наплети им там что-нибудь… Не знаю, про бунт в лагере, про английских диверсантов или про учения… Лучше про учения, максимально приближенные к боевым. И по документам подведи, без обозначения места… Подписки со всех возьми и с «летунов» тоже! Час тебе на подготовку… Где людей брать? Я тебе скажу где… Где хочешь, хоть вы… хоть рожай! Вынимай из кабинетов, из постелей… Мобилизация у нас! Сколько? Сколько в самолёты вместятся. Хоть батальон, потому что все не долетят и не добегут. Борты горючкой под завязку залей, пилотам квадрат обозначь… Найдут! Нет, не будет костров, некому там огни палить. Пусть штурманы потрудятся. Сброс в тайге, километрах в десяти от лагеря, чтобы никто ничего не заметил. И бегом до места! В посёлок машины подгони с бойцами из соседней области, чтобы готовы были в любой момент подскочить. И еще… Там перешеек, там у них какая-то засада… Освободи его заранее. Всё! Десант сбросить, потом основные силы на автомобилях подтянуть, если помощь понадобится. Чтобы никто, ни единая душа не вырвалась!

Кажется, всё. Или нет? Потому что неизвестно, как всё обернётся и коли не так, как хотелось бы, то совсем хреново будет. Потому что полковники еще те вояки…

Задумался товарищ Берия.

И, кажется, придумал.

– И вот что еще… Бери дела тех зэков. Всех. И мне на стол. Быстро! Через пятнадцать минут буду на месте! И чтобы ты и еще пара офицеров, которые посмышлёнее…

Шевельнулось одеяло. Кудрявая головка из-под него выпала.

– Ты всё, Лаврентий?.. Тогда ложись, мне холодно.

Оскалился Лаврентий Павлович, но сдержался.

– Спи… Не мешай… Дела у меня срочные!

– Ну, Лаврентий…

– Молчи, дура!.. И спи! Не до тебя теперь! Того и гляди… Меня… И тебя тоже! Всех!

И товарищ Берия стал быстро, как новобранец по тревоге, натягивать на себя штаны… Потому что тревога… Во всех смыслах слова!

* * *

– Обходите перешеек по болоту, идти тихо, без всплесков и брызг, да не бойтесь замочиться, выходите на берег километрах в трёх, не раньше… На сушу не соваться, там могут быть мины и сигнальные растяжки…

Слушают бойцы, кивают – да всё понятно, нормальная боевая задача по скрытному проникновению на вражеский объект, со стороны, где их не ждут. Как будто в первый раз… И не по таким трясинам приходилось ходить и не по пояс, а по самое горлышко, а то и по маковку, когда с трубкой во рту…

– Где-то здесь, на перешейке, у них НП, к нему кабель телефонный идёт. Нащупаете его и по нему, как по ниточке…

И это понятно. Кабель он и есть кабель, как нить Ариадны для разведчиков. Ходили по ним во время войны, штабы и узлы связи противника выявляя.

– Вопрос. Что делать с людьми на НП?

– Брать живыми и потрошить по горячему. Не вам – особистам. Вам – помогать.

– Пределы?

– Будут молчать – как на фронте…

Кивнули. Попрыгали, чтобы ничего не бренчало. Ребята опытные, не эмгэбэшники – нет, группа армейских разведчиков с фронтовым еще опытом, из округа, которых Лаврентий Павлович по-свойски «одолжил» в Министерстве обороны. Своим, «разжиревшим на зоновских харчах», работникам он не доверял – не будут эти на пузе по болотам ползать, а поползут, так – потонут.

– Пошли…

Ночью, в кромешной темноте, шесть разведчиков сошли с берега в болото со слегами, вырубленными из жердин и, ощупывая дно, по пояс, а то и по грудь, двинулись параллельно перешейку. Шли медленно, чтобы не «гнать волну».

Пора…

Выбрались на берег, слили из обуви воду, встали на четвереньки и пошли перпендикулярно от берега, щупая пальцами и протыкая щупами и штык-ножами землю…

Есть! Провод, обычный армейский ПТГ-19 – семьсот метров на катушке из военных еще запасов. Уцепились, пошли по проводу, отгребая лесной мусор, чтобы ветки и сучки не ломались под ногой.

Запах табака! Расслабились ребятки на НП, так службу не несут. Оно, конечно, не фронт, нечего им тут опасаться.

«Вы справа, вы слева», – показал командир.

Расползлись двумя группами и разом, с двух сторон, упали на «противников», не дав им шевельнуться, руки за спины заломав и рты ладонями заткнув. Шепнули в самые уши:

– А ну тихо, зарежем на хрен! – Притиснули к шеям остро заточенные финки. – Кто-то еще есть? Кто в дозоре?

Замотали головами – все здесь. На нитку показали, которая поперёк перешейка идёт. Да и рядом колея, рукой подать – каждый шаг слышно. Значит, все. Но двух бойцов разведчики в караул всё же выставили.

– Давай сюда особистов, – махнул командир.

Эмгэбэшники вынырнули из темноты, как черти из табакерки, сильно довольные, что не им пришлось по болотам ползать. Привыкли они во время войны в тылах отсиживаться, жар чужими руками загребая.

– Помощь нужна? – спросили разведчики.

– Сами справимся.

Насели особисты на «языков», хоть и непривычная обстановка, не кабинет с креслом и лампой в лицо, но приёмы те же самые – напугать, надавить, сломать, слабое место у подследственного найти.

– Ну вы попали, ребятки, можно лбы под зелёнку готовить!

Это – всем сказали, а после растащили в разные стороны, чтобы по отдельности допрашивать.

– Ну что, будем говорить или упорствовать? Молчишь, гнида, – Родину продал, которая тебя вскормила, народ свой…

Молчат зэки, потому что проходили всё это еще тогда, когда им первый срок мотали. По первости – вскипали, в грудь себя кулаком колотили, крича, что Родину защищали, крови не жалея, пока другие по тылам околачивались, что ордена, звания и благодарности от командования… Но тогда они разведчиками были, фронтовиками, а теперь зэками со сроками и опытом.

– Чего шумишь, гражданин начальник, чего хочешь?

– Чистосердечного. Кто ты, откуда, зачем здесь?

– Не знаю ничего, гражданин начальник, меня от тачки взяли, сюда привезли не спросясь.

Удар в лицо. Выплюнул зэк пару зубов… И это они проходили – не новость. На языке следствия называется – акция предварительного устрашения.

– Ну, честное слово, гражданин начальник, ну клянусь!

Косятся злобно на допрос армейские разведчики – не любят они особистов, ой не любят, потому что понимают, в любой момент против них на табуреточку, привинченную к полу, присесть могут.

– Кто у вас там на зоне командир?

– Не знаю, гражданин начальник, ходит какой-то хмырь в кителе при погонах, но кто он такой – мне не докладывал.

Еще удар, теперь по почкам.

– Не хочешь следствию помочь?

– Хочу, очень хочу, всей душой! Только не знаю ничего – зэк я, просто зэк, ничего не знаю, ни о чем не ведаю, но готов содействовать!..

– Может, вы попробуете? – обращаются особисты к разведчикам.

Но те лишь головами мотают – у них методы известные, после которых «язык» не выживает, на «ленточки порезанный». Но что-то не хочется им этих зэков потрошить, в которых узнают они «фронтовую косточку», потому что глаз намётан.

– Нет, давайте сами, ребята.

– Ну, ладно…

Ухмыляются особисты, есть у них в запасе аргумент для молчунов.

– А если мы теперь тебе за побег и сопротивление при задержании добавим? От души, под самое горлышко! А до того к блатным определим, чтобы они тебя оприходовали? Как умеют. Примут тебя обратно зэки – приятели твои – на твоей зоне или к парашке отодвинут? Как тебе, офицеру-фронтовику такая перспективка? Ты же пол-лагеря обслуживать будешь, как та Машка…

Не угроза это – нет, предупреждение. Эти смогут статей понавесить, как шаров на ёлку и в блатхату определить. Под ними страна ходит, хозяева они в ней!

Волками смотрят зэки. Да и разведчики тоже. Знают эмгэбэшники, куда бить.

– Желаешь в дамах походить? Мужик ты гладкий, будешь большим спросом пользоваться. А?.. За каким тебе это? Кто тебе твои командиры – братья или сватья? Для чего их покрывать? Ты честный зэк, тебя без спроса с зоны сняли и в карантин определили. Зачем тебе чужие грехи на себя брать?.. Зачем их отрабатывать?

Правы особисты – нет у зэков мотивов язык за зубами держать, не Родину они защищают и даже не подельников своих. Чего же в молчанку играть, ведь те же командиры после тебе руки не подадут и рядом не присядут, чтобы самим не измараться. Потому что такие законы зоновские, против которых не пойдёшь.

– Ну что, будем говорить?

А куда деваться, когда выбора нет, когда или честь свою защищать или неизвестно кого… Пошли показания, но уже с глазу на глаз, уже без разведчиков – командиры… зона… боевая учёба… почтальон, что каждый день на почту ходит… зарезанный майор МГБ, в которого каждый ножичком ткнул… Не всё сказали зэки, но многое. Остальное можно и потом…

– Будут с зоны тренькать – отвечать, что всё в порядке! Ясно? А вы держите их здесь под присмотром. Я в посёлок, отзвониться…

Чтобы доложить, сообщить, что узнал, чтобы сказать, что путь свободен…

* * *

– Готовы?

Второй пилот открыл люк. Ворвавшийся из черноты ветер ударил в борта, рванул одежду.

– Первый пошёл!

Стоит «десантник», дёргается у люка, – то вперёд, то назад. Боязно ему прыгать, поджилки трясутся.

– Пошёл, я сказал!

– Сейчас, сейчас, – кивает «десантник», а глаза у самого как иллюминаторы, и ужас в них светится.

– Пошёл!

– Не так надо! – крикнул, перекрывая шум ветра, сержант. – Вот так надо, как нас учили… – и пнул подполковника ногой в копчик, вышибая пробкой вон из самолёта.

Рухнул подполковник в темноту и даже «мама!» крикнуть не успел.

– Второй пошёл. Быстро, не тормози!

Идёт второй, косится на сапог сержанта сорок пятого размера. Ему бы этого сержанта день назад, да по стойке смирно его и по мамочке, и в хвост, и в гриву. Но то было вчера, а сегодня он командир над майорами с капитанами и даже подполковниками. Потому что прыгал, потому что знает.

– Пошёл!

Прыжок, в черноту и ветер по морде, наотмашь, как перчаткой.

– Третий!

Прыжок, падение, уходящий, гудящий «борт». Хлопок – открылся купол парашюта, дёрнулись, вытянулись стропы, закачалась в темноте фигура. А там, над ней, вспыхивают белым новые купола.

Удар в ноги… Но не всем так повезло, кто-то рухнул на деревья, исцарапавшись и повиснув на ветках. Удачно приземлившиеся загасили купола, скрутив в круговую ткань стропами, пихнули парашюты в кусты и разбежались по сторонам, снимать с деревьев товарищей. Еще один «борт» прошёл над головами, сбросив «купола». И еще один…

– Все?

Нет, не все. Кого-то разметало и в стороны унесло, кто-то на самых вершинах повис так, что быстро не достать.

– Ждать не будем! Разобраться… Стройся! Проверить оружие, подогнать снаряжение.

«Десантники» споро осмотрели автоматы и пулемёты, подтянули ремни, застегнули пуговицы, словно готовились к строевому смотру.

– Рота! Слушай мою команду…

Хотя не полная рота, но всё равно полноценное воинское формирование – собранные с «миру по нитке», отмобилизованные кто откуда «краснопогонники».

– В походную колонну… Дистанция… Дозор… Замыкающие… Оружие к бою!

Команды как на войне, хотя никакой войны, середина страны, мирное строительство, а тут толпа вооружённых мужиков, которые с неба упали…

– Бегом… марш!

Бежит цепочка «десантников», но топота нет, потому что обувь обёрнута разорванными солдатскими одеялами – примитивный «цыганский» приём, с помощью которого лошадей из конюшен уводят. Полчаса – бег, пятнадцать минут – быстрый шаг, чтобы отдышаться. Солдаты-срочники в таком режиме по семьсот километров бегают, а тут, всего-ничего – пятнадцать вёрст.

Короткая остановка, командиры, накрывшись плащ-палаткой, подсвечивают фонариками карту, крутят компасы.

– Туда.

Тяжело дышат «десантники», потому что привыкли всё больше в кабинетах и штабах, а тут природа и полный боекомплект вместо перьевой ручки с чернильницей. Ну да, раньше прыгали и бегали, только это когда было…

– Бегом… марш!

Вздохнули, побежали, жирок по кочкам растрясать. Сюда бы армейский десант, но нельзя, дело это «семейное», куда сторонних лучше не допускать. Так товарищ Берия распорядился. Армейцы свое дело там, на перешейке, сделали, спасибо им, а дальше как-нибудь сами – не маленькие.

Тянется, извивается длинная цепочка, хлещут по лицам и фигурам ветки.

На взгорок выскочили. Туда, или – туда?.. Осмотрелись… Какие-то далёкие, еле видные огни. И еще там, и слева. Зоны светятся тусклыми квадратами и прямоугольниками. Сколько их вокруг, и почти никаких населёнок!

– Вон тот, пятый Лагпункт, а это Еремеевская зона…

– Да, похоже. Левее забираем… Давай, давай, шевелись!

Побежали, чтобы успеть до рассвета… Дозор навстречу.

– Стой! Пришли. Там зона впереди.

– Сколько до нее?

– Две с половиной версты.

Остановились, замерли.

– Проверьте подходы.

Разбежались, расползлись самые опытные бойцы, которым животы ползать не мешают. Остальные присели на травку – дышат как загнанные лошади, матерятся про себя.

– Кто здесь сухпай жрёт? Отставить!

Ну вот, даже перекусить нельзя… Приползли разведчики.

– Что там?

– Никого. С этой стороны нас, похоже, не ждут.

Правильно всё рассчитал товарищ Берия, приказав сбросить парашютный десант в «глубоком тылу», а оттуда марш-броском…

– Разделиться на отделения.

Разбежалась, распалась толпа на пять частей – у каждой своя задача и свой сектор обстрела.

– Задача всем понятна, объяснять не надо?

– Никак нет!

– Тогда вперёд! Только тихо, ползком и на четвереньках. Кого услышу – под суд отдам!

А ведь отдаст! Сержант – подполковников!

Разошёлся десант, чтобы, обдирая локти и коленки, сойтись подле зоны, обложив ее со всех сторон, как волчью стаю флажками.

– Снайперы…

И такие в хозяйстве МГБ нашлись.

Залегли снайперы, выцелили вышки, смотрят на часы… Через семь минут… Бегут секундные стрелки по циферблатам. Время… Им начинать.

Пулемётные расчёты воткнули в «ручники» диски. Ждут. Пулемёт не парашют – дело знакомое…

Шесть часов сорок минут. Время!

Разом, почти слившись, хлопнули винтовочные выстрелы. На вышках осели, упали вохровцы. Пошла работа – теперь чего прятаться.

– Огонь! – крикнули командиры.

Заработали, застучали «ручники», впечатывая очереди в стены бараков. Для острастки, для страха. Фонтанами полетела во все стороны щепа.

– Не давай им высунуться!

Отстучали пулемёты по диску. Тишина. Командир десанта взял рупор.

– Эй, там, слушай меня, лагерь окружён со всех сторон, сопротивление бесполезно – поляжете все не за хрен собачий.

Где-то открылась дверь, кто-то попытался сунуться наружу, но в его сторону тут же, пресекая попытку выхода из барака, замолотили пулемёты.

– За штабом, за штабом присматривай!

А чего тут смотреть? Зона как на ладони и сотня пар глаз со всех сторон – мышка незамеченной не пробежит. Можно, конечно, фонари побить, но что толку, когда уже рассвело. Дерьмовое дело!

– Офицеры. Офицеры, выходь – стрелять не будем.

Крик в ответ:

– А если не выйдем?!

– Имею приказ стрелять на поражение! Всех положу – рука не дрогнет.

Опять кто-то высунулся, но тут же занырнул обратно, когда вокруг, по стенам, густо заколотили пули.

– Всем зэкам оставаться в бараках до особого распоряжения. Оружие, у кого есть, бросай в окна. Офицерам и вохре строиться на плацу. Выполните команду – никого трогать не станем. Любой, кто попытается оказать сопротивление или приблизиться к колючке ближе, чем на сорок шагов, будет расстрелян на месте, как при попытке к бегству… Думайте, ребятки. Через три часа сюда прибудут огнемётчики – сожжём вас к чёртовой матери вместе с бараками! Даю на размышление пять минут. Нас тут сотня, а будет – три. На ночь не надейтесь, периметр зоны будет освещён автомобильными фарами. Так что никаких шансов! Каждый метр пристрелян…

Махнул рукой пулемётчикам, которые рассыпали по стенам и крышам горох пуль для большего понимания.

– Всё ясно? Кому ясно – высуньте в окна белые тряпки. Хоть простынки. Туда стрелять не будем.

Тишина. Минута… Другая…

В одном из окон звякнуло стекло, выскочила, упала вниз расправленная простыня… И в другом окне. И еще… Не резон зэкам вот так, без толку, помирать. А то, что «краснопёрые» не шутят и не пугают, а запросто сжечь их могут, они понимают.

– Командиры!

– Сейчас! – кричат в ответ из штаба командиры. – Не стреляйте, сдаём оружие. – Побросали в окна и в приоткрытую дверь пистолеты.

– Тряпка есть какая-нибудь?

– Только портянки.

– Ну, давай портянку. В самый раз – какой флаг, такой и запах! Вяжи ее на карабин.

Повисла портянка на стволе… Сдаётся штаб. Хорошо всё кончилось…

Поднялись ряженные в милицейскую форму эмгэбэшники.

И вдруг залп! Из окон. И из штаба! Ткнулись лицами в землю несколько майоров с подполковниками. Не сидеть им больше в кабинетах, не допрашивать зэков, не пить пятизвёздочный коньяк.

Вовремя зэки оружие разобрали.

– Ах ты!..

Замолотили пулемёты, опустошая диски и ковыряя бревна. А дальше что, дальше надо в атаку вставать и с криком: «За Родину, за Сталина!», короткими перебежками… Только не хочется никому никуда бежать. Не высовываются эмгэбэшники, не лезут под пульки. Даже те, кто воевали. Там они «пехотой» были, которой нечего, кроме жизней терять, а здесь – майоры с кабинетами, жёнами и квартирами. Вон, трое уже лежат, которым ничего не надо.

– В атаку! – кричит, приказывает командир, который сержант беспорточный. – За мной! – Встаёт в полный рост, в небо наганом тычет, бойцов своих пинает.

Только лежат «майоры», животами к земле прилипнув так, что их троим не оторвать.

– А ну, встать!

Выстрел. Падает сержант, за грудь схватившись. Отвоевался бедолага, хоть не убит, но на ноги уже не встанет.

– Кто примет командование? – шепчут, переговариваются эмгэбэшники.

А кто примет? Нет желающих. Никто не хочет в атаку бойцов поднимать.

– Товарищ полковник! – Один такой среди всех с тремя звёздами. – Вы старший по званию.

– Я?.. Так вон же еще сержанты есть. Пусть они.

– Товарищ полковник!

– Ну, хорошо. Пулемётчики, огонь!

Долбят «ручники» по баракам, как отбойные молотки. Сидят в бараках зэки. Против пулемётов не попрёшь, сколько их там – пожалуй, больше полутора десятков, а еще автоматы – иссекут в момент, до «колючки» добежать не успеешь, а еще через нее перебраться надо. Нет здесь сапёров, которые заранее проволочные заграждения подрезать могут. И приданной артиллерии нет! И даже миномётов батальонных. На фронте одним бы танком проломиться могли… Эх!

Сидят зэки, за стенами схоронившись, постреливая изредка, для оснастки.

Только пугать противника им не надо, лежат эмгэбэшники, в землю вжимаясь, головы не поднимая, слушают, как пульки редкие посвистывают. Такая диспозиция, что ни те, ни другие, что ни туда, ни сюда.

Ночи ждать надо, а там потемну, можно попробовать пробиться!

Только не помогла ночь… Загудели моторы, подтянулись по дороге грузовики, разошлись по периметру, врубили фары и прожектора, на кабинах установленные. Ракеты в небо полетели осветительные, и стало светло как днём. А тут еще бронетранспортёр гусеничный с пулемётом крупнокалиберным, который молотом по стенам заколотил, брёвна перемалывая. Поганое дело.

Но не хотят зэки сдаваться, да и не получится – кто с флагом белым побежит, того свои же в спину пристрелят. Думают командиры, прикидывают…

– Фары гасить надо, пока светло, шанса нет, все поляжем. Надо стрелков кликнуть.

– Эй, в бараках, ворошиловские стрелки есть? Кто на фронте снайперил – откликнитесь. Есть такие?

– Есть! – кричат из бараков.

– В фары попадёте?

– Можно попробовать, только нас прежде из пулемётов положат.

Верно, высунуться снайперы не успеют, как их свинцом нашпигуют.

– Слушать сюда! – кричит «Кавторанг». – Подымайтесь наверх, ковыряйте дырки в сторону норда, по-вашему – севера. И между брёвен, у кого инструмент есть. Готовьте амбразуры, чтобы разом, по команде… И еще – по приказу палите бараки и простыни, провод, резину всякую, хоть сапоги в огонь, чтобы дыма побольше. Ясно?

А чего не ясного?

Поставить дымовую завесу, разбить залпом фары, чтобы за дымом и огнём пожара, который пулемётчиков слепить будет, где бегом, где по-пластунски, к проволоке, а там, броском, на «ура!» смять залегшего противника и через его порядки – в лес, который метрах в трёхстах. Есть шанс прорваться. На фронте и похуже бывало и совсем швах, но как-то умудрялись, сшибали фрицев…

Готовность через три часа, когда стемнеет. Бараки палить заранее.

А если бараки палить, то деваться уже будет некуда – это как мосты за спиной – не отсидеться в них! Хитры и злобны командиры, которые выхода зэкам не оставляют, когда можно только вперёд! И все это понимают. И принимают. Лучше так, лучше пусть не всем, но на волю, чем обратно на нары.

И звучат, казалось бы, забытые, фронтовые приговорки:

– Ничего, славяне, прорвёмся…

– Один раз помирать не страшно…

Час.

Второй.

Третий…

Задымили, затлели бараки. Поднялось пламя, раздуваемое ветром. Еще полчаса и можно будет в штыки!..

Только не вышло в штыки. И ничего не вышло!..

* * *

Звонок. Оттуда.

– Слушаю.

– Товарищ Берия, ваше приказание выполнено. Груз доставлен на место.

– Успели?

– Так точно. Чуть затормозились на перешейке, там грязь непролазная и лужи… Но пробились. Теперь машины на месте. Разрешите приступить?

Оскалился товарищ Берия, хлопнул кулаком по столу.

Всё-таки смогли, успели! Теперь всё закончится быстро – не устоят зэки. Всё правильно он придумал, всё верно рассчитал. Против такого «оружия» им не устоять – кишка тонка! Хоть они и фронтовики. А может, именно потому, что фронтовики!

– Даю добро! Начинайте операцию. Докладывать мне через каждые пятнадцать минут! – Бросил трубку на рычаги, встал, подошёл к шкафу, достал бутылку коньяка.

Теперь можно. Теперь он почти победитель. Переиграл он зэков, в одиночку переиграл, потому что умеет принимать решения – быстрые и действенные. Зэков он усмирил, почти усмирил… Но что дальше?.. Дальше «Хозяин» узнает про бунт, и начнутся оргвыводы. Или не начнутся? Если хорошенько подумать… Потому что цепочка… Потому что почтальон… И если взять корреспонденцию под контроль, то… То можно подменять приказы «Хозяина», для чего достаточно в конверт своё письмо положить, оригинал изъяв. То есть фактически весь этот лагерь, всех этих бойцов себе переподчинить… Такой поворот! А они согласятся? Вряд ли. Менять «Хозяина» на товарища Берию, которого зэки ненавидят…

Минуточку… А зачем их согласия спрашивать, когда они, если вспомнить ту инструкцию Иосифа в конверте, не знают, на кого служат? Не должны знать, кроме командира, что похоже на правду! Зачем «Хозяину» раньше времени высовываться, зачем себя компрометировать? Да и наплевать зэкам, под кем они ходят, – не их ума это дело. Люди они подневольные, кому угодно служить будут, лишь бы кормили и на общие не гоняли! Не станет Иосиф перед каждым рядовым зэком раскрываться, только если перед доверенным лицом. То есть подчинённые ему бойцы не знают, кому служат! Отсюда… Очень интересно…

Отсюда, перехватив канал связи, можно переподчинить себе всю эту зону, ничего практически в системе управления не меняя… Был «Особлаг», и пусть остаётся, тренировались зэки – и пусть себе продолжают… Только гайки подзакрутить… А коли до дела дойдёт, то можно их под свои цели использовать… Втёмную, просто приказ переписав. Вопрос: чем они могут быть полезны? Много чем! Тут Сталин в своих опасениях прав – все эти, зажравшиеся на пайках и окладах работники – не опора. Пошатнётся «Хозяин» и разбегутся кто куда. Не станут они своими звёздами и выслугами рисковать. Ну кто из его окружения будет готов за него жизнь положить?..

Задумался товарищ Берия, в голове имена перебирая… А ведь нет таких, все они хороши, все преданы, пока он при власти, а как свалится – отрекутся и первыми топтать начнут, себя выгораживая. Ведь никого из тех прежних наркомов их челядь не защитила – ни Тухачевского, ни Якира, ни Блюхера, ни Ежова с Ягодой, хотя могли целые полки поднять, целые дивизии, орудия могли на прямую наводку выкатить!.. Но пальцем не пошевелили – сдали без боя своих командиров, против них же на суде показания давали. Так, может, и его… Чем они лучше? Может, даже и хуже…

А эти?.. Этим деваться некуда и терять нечего – нет у них звёзд, пайков и окладов. Ничего нет, даже свободы – под статьями они ходят, ослушаются – на нары обратно отправятся. Такие, вне системы, бойцы много чего могут сотворить. Потому что не за совесть, а за страх служат, как на войне, где приказом «Ни шагу назад!» бегство Красной армии остановили. Так?

Встал товарищ Берия, быстро прошёлся по кабинету туда-суда, заметил бутылку коньяка на столе, про которую забыл. Подошёл, взял, откупорил, налил полный стакан и руки у него не дрожали – ни капли не пролил.

Интересная комбинация образовалась… Рискованная, но перспективная. Да и выхода иного нет, как переписку перехватывать, после того что случилось. Теперь – нет. А может, всё и к лучшему. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло!

Лаврентий Павлович повернулся на каблуках, заметил портрет «Хозяина» в парадном мундире, висящий на стене, подтянулся, замер на мгновение, поднял стакан, сказал с нарочито грузинским акцентом:

– За… товарища… Сталина!

И опрокинул в рот коньяк. Одним большим глотком.

* * *

Горят бараки, и простыни, одеяла, провода, со стен сорванные, и даже обувь, чадят так, что дышать нечем. Стелется дым, по зоне расползаясь. Хорошо командиры придумали… Еще пять – десять минут… Стрелки встали к амбразурам, выцеливая ярко горящие фары… Один залп и атака… И свобода. Для кого-то. А для кого-то смерть. Но каждый верит, что его пуля минует, что он выживет, спасётся… Так они на фронте в атаку ходили, так – побеждали.

Из штаба тряпка высунулась – сигнал к готовности…

Пора…

Но что это? Что?! Выкатываются к «колючке», к самому забору грузовики, разворачиваются задними бортами, притискиваются. Внутри какие-то неясные фигуры… Сейчас грузовики сдадут назад, сомнут проволоку, повалят столбы и из них…

– Приготовиться к бою! Огонь по команде!

Застучали, зашелестели затворы.

– Залпом!..

Но не стреляют зэки. И «десант» не стреляет. И даже пулемёты молчат. Перелезают, прыгают через задний борт какие-то люди, без оружия, встают неровной цепочкой, испуганно оглядываясь… Кто это? Какие-то гражданские, в разномастной одежде – в пиджаках, рубахах, свитерах. Стоят, смотрят…

– Митька! – сдавлено ахнул кто-то из зэков. И тут же заорал что было сил: – Митя-ай, брат!

Вздрогнул один из гражданских, смотрит растерянно жмурясь, ладонь раскрытую к глазам приставил, вглядывается… Голос… Знакомый голос!

– Митяй! Ты?!

Поднял Митяй руку неуверенно, махнул, не видя кому. Но слыша.

– Сашка? – не крикнул, прошептал, но по губам прочитать можно было.

И ахнули зэки! Потому что узнали… Потому что там, перед проволокой, стояли их близкие – их братья и отцы, позади которых, в спины им, торчали частоколом пулемётные стволы.

– Ваня! Ваня?! Ты?

– Я, батя, я! Здесь я!

И гомон десятков голосов, сливающийся в сплошной, страшный вой. И отдельные крики: «Петя, Петя, где ты?! Георгий!.. Брат!.. Здравствуй, брат…»

И радость… И перекрывающей ее испуг – откуда, зачем?!

И тут же голос в рупор, перекрывающий все крики.

– А ну, тихо! Слушать всем! Если вы теперь не сложите оружие, то… – Пауза, но очень многозначительная пауза, от которой мурашки по телу и испарина на лбах. – Предупреждаю, что в случае дальнейшего сопротивления, имею полномочия на принятие исключительных решений, вплоть до… – Пауза, чтобы поняли, осознали. – Амба, постреляли и будет. Даю три минуты на размышление… – Повернулся, махнул рукой.

И длинная очередь из пулемёта поверх голов так низко, что волосы на макушках зашевелились, так что присели все в ужасе.

И тишина. И только треск горящих бараков, что чадят дымом, но только не нужна уже никому дымовая завеса. Потому что там, перед «колючкой» стоят близкие, родные люди.

Полетели в окна карабины и автоматы. И даже заточки.

– Убрать гражданских, – распорядился полковник в форме МГБ.

– А ну в машины, быстро! – заторопили, подгоняя прикладами солдаты родственников.

Подталкивая, помогая друг другу, полезли люди в машины. Но все они, когда подбегали и лезли, перебрасывая ноги через борт, смотрели, выворачивая шеи, назад. Только – назад, туда, где полыхало пламя и раздавались крики!

– Батя, что там дети? Что детишки мои?..

– Как мать?..

Машины взревели и отъехали.

– Выходи строиться! Раздельно! Всем возле своих бараков! Руки за голову!

Выходят зэки, разбираются по группам, липнут к баракам, хоть печёт, жжёт их в спины пламя. Стоят, понуро опустив головы, сцепив на затылках руки. Растерянные. Побеждённые. Кончилась их война. Не начавшись… Проиграли они, вчистую. Одному человеку, который понял, просчитал, распорядился и успел, рассылая десятки оперов по адресам, собрать, сунуть в самолёты и доставить сюда «груз». Не всех, далеко не всех, но и трети хватило! Бумажками, папочками, карандашиками стволы переиграл, сто бойцов на колени поставив!

Лаврентий Павлович Берия…

* * *

Сидит Иосиф Виссарионович Сталин, пасьянс раскладывает. Не из карт, из сподвижников своих, из друзей-приятелей, с которыми от самого начала. Из тех, что живы остались после чисток великих. То одного возьмёт, то другого, то туда положит, то сюда. Одного вправо, другого – влево. А к нему еще парочку. Растасовывает по мастям, по тому, кто с кем раньше служил, с кем дружбу водил.

Этот того еще по Гражданской знает, вместе там шашкой махали, головы казацкие рубя. Немало там самогонки попили да девок попортили, немало побезобразничали. Крепка дружба, которая на шалостях завязана – эти могут вместе против него сойтись.

Или этот… Которого к тем другим положим, которые по мастям сошлись. Одного поля ягодки – кровушка за ними водится…

Тот с Украины, которая как сестра младшая для России. Много кто через нее прошёл, да сдружился друг с другом.

Эти на войне пересекались.

Другие на ответственной работе в Сибири.

Или вот эти трое. Вроде ничего их не связывает, да только верные люди доносят, что встречаются они, разговоры говорят. Интересно, о чем?..

Или эти…

Или тот…

Труден пасьянс, когда не знаешь, какие масти в колоде остались и как они лягут. Растут стопки, ложатся на них «карты». «Валеты» – к «дамам», «дамы» – к «королям», а кое-где и «шестёрки» проскакивают, которые, коли зазеваешься, в «тузы» выскочить могут.

Такая игра – кропотливая, трудная: все «карты» учесть, по достоинству и интересам разложить. Чтобы на контроле держать. Но иначе нельзя, иначе в дураках остаться можно. Причем не в карточных!

* * *

– Имя?

– Михальчук Антон Павлович, двадцать девятого года рождения, статья пятьдесят восьмая, пункт первый. Измена Родине…

– В абвере служил? – нехорошо ухмыляется барбос. – Фрицам сапоги лизал, когда советский народ под руководством товарища Сталина напрягая все силы…

Молчит «абверовец». Привык, не пронять его такими дешёвыми приёмами. Раньше в драку кидался, а теперь согласно кивает – так точно гражданин начальник, лизал, пресмыкался, Родину не за понюх табаку продавал, за что теперь честно искупаю…

– Как здесь оказался?

– Не по своей воле, гражданин начальник – этапировали через больничку.

– Зачем?

– Не знаю. Мое дело маленькое. Сказали, что я болен, что заразный.

– Больной?! Ты на харю свою посмотри, которая больше моей ж… Кончай играть в молчанку. Ты же здесь в командирах ходишь, я знаю.

– Назначили, я тут не при чём…

– Давай следующего!

Крутят командиров, притаскивая по одному так, чтобы они друг друга не видели, спрашивают, орут в самое лицо, статьями грозят, но не бьют совсем, даже в морду кулаком ни разу не ткнули! И странно, что это напрягает зэков больше, чем если бы им пальцы дверями прищемляли.

И рядовых зэков таскают по одному и с ними разговоры говорят. И конечно, помаленьку распутывают это дело, потому что когда сотня человек и каждый по полсловечка, то не трудно сложить из осколков мозаику.

– На кого вы работаете? Кто над вами?

– Известно кто – начальник лагеря.

– Я не про лагерь. Я про тех, кто над ним. Кто вас здесь бегать-прыгать заставлял?

– Не знаю. Нам не говорили. Бегать – бегали, верно, а для чего и кто приказал, про то нам не говорили.

И судя по всему, точно – не говорили, потому что оперативники с разных сторон, с подходцем и напором. Да и нет зэкам резона в несознанку идти – от той молчанки сроки их не уменьшатся, скорее накинет им прокурор по полной за побег. Тем более во всем остальном, вплоть до деталей, их показания сходятся.

И командиры все одинаково, слово в слово рассказывают – про офицера эмгэбэшника, про пакет, про приказ порешить его, про назначение «Полкана» – неинтересно им чужую вину на себя взваливать. И если бы сговорились они, то обязательно прокололись бы на мелочах, потому что невозможно предусмотреть каждый вопрос и ответ на него выучить!

– Как вы стояли, когда пакет вскрывали? Кто где? Покажи.

– Здесь «Полкан», здесь офицер, там, в шаге справа, «Кавторанг»…

И все одинаково показывают.

– А как «Полкан» конверт вскрыл? Что при этом сказал? Как выглядел – реакции какие? Куда посмотрел? Как конверт сжёг, в какой руке его держал?

Одинаково зэки «поют», складно, прямо как хор Пятницкого.

– «Полкан» потом вам имя назвал. Под кем вы ходите…

Пауза. Курит барбос папироску, безразлично в сторону глядя.

– Никого он не называл.

– А вы спрашивали?

– Ну да, спросили.

– Кто спросил, как спросил? Дословно, до буковки! Вспоминай!

– «Крюк» спросил: «Кто он, конечно, не скажешь?» и дальше еще…

Верно, все зэки эту фразу одинаково проговаривают, до словечка. И кто говорил, и как, и что «Полкан» ответил. Кабы врали – разные слова были бы…

– Значит, не знаешь?

– Не знаю.

– А приятели твои, подельники, иное говорят. Ты подумай, зачем тебе червонец сверху, зачем за чужого дядю впрягаться?

С «Полканом» разговор особый, и не оперативники с ним беседуют и даже не командир эмгэбэшного десанта, а какой-то невзрачный штатский в пиджачке и в ботиночках с носочками. Да не просто беседует, а на «вы», что слух зэка бритвой режет.

– Вас ведь Семёном зовут? А по батюшке – Ивановичем? Приятно познакомиться. Фронтовик, разведчик, заслуги, награды… Я ведь ваше дело внимательно просмотрел и вижу – не виновны вы. Оговор это. Ошибка Органов.

Вздрогнул «Полкан». Потому что любого зэка от таких слов в жар кидает.

Листает гражданский дело, морщится, головой качает.

– Недоработочка… И тут за уши притянули… И тут… Безобразие! Что же вы чистосердечное подписали?

– А вы бы не подписали? – тихо отвечает «Полкан».

– По чести дело на пересмотр подавать надо и отпускать вас на все четыре стороны. – Поднял глаза, смотрит внимательно. – Сговоримся – через три недели дома будете. А нет – срок вам идет… за организацию массового побега заключённых из мест лишения свободы.

– Да это не я…

– Знаю, что не вы, вы до такого не додумались бы. Офицер тот, который пакет привёз… Который вы сожгли… Верно? – Смотрит пристально. Всё ему про этого офицера известно. – Хотите расскажу, как дело было, кто где стоял, что каждый говорил, как убивали, кто первый, кто после?.. – И рассказывает, в деталях, как будто при том присутствовал. – Так что в том конверте было? Молчите? Зачем? Хотите организатором всего этого безобразия стать? Вы ведь командир, с вас и спрос!

– Не по своей воле.

– Знаю, что не по своей… Так что в пакете было?

– Приказы.

– Назначение ваше, и чтобы офицера того жизни лишить. Верно?

А что тут скрывать, когда следаку всё и так известно. Кроме одного…

– От кого тот пакет пришёл?

Молчит «Полкан», страшно ему такое имя вслух произнести.

– А хотите я скажу – кто? – Тихо на самое ухо шепчет гражданский. – Товарищ… – Выдержал паузу, от которой у зэка дух перехватило. – Товарищ… Сталин.

Вздрогнул «Полкан».

– Да-да, – кивает следователь. – Он самый. Ведь так? Если не под протокол? Его вы приказы исполняли?

Дёрнулся «Полкан» подбородком вниз. Всё следак знает! Самое сокровенное знает. Откуда только?

– Вот видите, как хорошо, что мы нашли с вами общий язык. Для вас хорошо. Вы же понимаете, я здесь не сам по себе, что имею серьёзные полномочия и могу посодействовать вашему скорейшему освобождению или…

– Понимаю, – соглашается «Полкан».

– Что сказали ваши приятели, когда узнали, кто вас в командиры назначил?

Встрепенулся «Полкан»:

– Они не знают. Ничего не знают. И теперь – не знают. Такой был приказ.

Смотрит гражданский испытующе и хоть в пиджачке он, но взгляд его насквозь сверлит. И вроде всё сходится, иначе не было бы приказа офицера убирать, который про «Хозяина» знал. Вначале он – знал, потом – вот этот вместо него… А если всем растрепать, то какой смысл посредника жизни лишать? Да и не проговорился никто ни прямо, ни косвенно.

Но всё же лучше еще разок!

Встал следователь, сделал круг, замер… И вдруг лист бумаги к столу ладонью припечатал и рявкнул, да не на «вы», а на «ты» и тоном другим, жёстким, с напором…

– На, пиши!

– Что?

– Что оповещён и согласен с тем, что коли соврал хоть в малости, то родственники твои все в расход пойдут. Все до одного! И приговор им ты напишешь. Теперь и здесь! Ну что? – Смотрит зло, ручку в пальцы сует.

Взял «Полкан» ручку, в чернильницу макнул и написал… И не было ни в лице его, ни в жестах сомнения… И перо не дрожало… Взял гражданский бумагу, перечитал.

– Молодец, Семён Иванович! Верю тебе. Не стал бы ты близких своих под высшую меру подставлять. А теперь пошли!

Вышли на улицу, на плац, где командиры стояли.

– Равняйсь! – гаркнул полковник МГБ.

Подтянулись зэки, заговорила в них армейская косточка.

Гражданский подошёл с «Полканом» чуть ли не под ручку. Встал, вокруг осматриваясь. Там, в бараках, к окнам зэки прилипли, о чем на плацу базарят не слышат, но видят…

– Значит, так… – тихо сказал гражданский, чему-то улыбаясь. – Следствие закончено, бунта, будем считать, не было. Попытка была, которую удалось вовремя пресечь. При этом заключённые, проявив сознательность, раскаялись и помогли следствию, назвав виновных… Потому что виновные должны быть, без этого никак. Вот они… – показал на тела застреленных, притащенных с вышек и сложенных в сторонке вохровцев. – И еще… Гражданин Еремеев Семён Иванович, которого вы промеж себя «Полканом» кличете. Который ваш командир, что учинил все эти безобразия. Так Семён Иванович? – повернулся к «Полкану».

Тот обречённо кивнул.

– Ну вот, видите. Чистосердечное признание – царица доказательств. Так что это дело мы раздувать не станем, будете служить, как раньше. Если, конечно, вы не против. Не против?

Зэки мотнули головами. Ну, еще бы они против были!

– Служить будете… – обратился к полковнику: – Товарищ полковник, Трофим Ильич, не сочтите за труд, уберите лишних людей. И сами тоже…

«Лишние» офицеры отбежали к баракам. Вместе с полковником.

– Информация, которую я вам теперь доложу, должны будете знать только вы. О чем дадите соответствующие подписки. Любое разглашение будет караться по всей строгости, до высшей меры включительно.

Стоят зэки, слушают, не дыша.

– Служить будете тому, кому служили и ранее, вплоть до сегодняшнего дня. Товарищу… – Пауза. Внимательный, оценивающий взгляд. – Берии Лаврентию Павловичу.

Вздрогнули зэки. Так вот кому! Вот для чего их тут… Берии, который над всеми! Берии!!!

Следователь повернулся к «Полкану».

– Я правильно излагаю, Семён Иванович? – Небольшая пауза, твёрдый взгляд следака.

– Так точно! – кивнул «Полкан».

– Надеюсь, теперь у вас вопросов нет.

Теперь зэкам всё стало ясно: товарищ Берия точно мог запросто снять их с нар и мог организовать этот лагерь. Что ему стоит!

– Еще одно уточнение. Оставлять в лагере прежнего командира мы не можем, это понятно. Он организовал бунт и далее командовать не имеет права. Так что вы подумайте, кто сможет его заменить. А Семёна Ивановича, который во всем чистосердечно признался и раскаялся… – Следователь усмехнулся. – Мы вынуждены будем, согласно статье пятьдесят восемь один, по совокупности, приговорить к высшей мере наказания – расстрелу. – И следователь, не меняя выражения лица, потянул из кармана наган и приставил дуло к затылку «Полкана».

Тот растерянно и испуганно взглянул на своих товарищей, и они остолбенело уставились на него, и никто ничего не мог понять и искали какие-то объяснения и всё это длилось секунды. И «Полкан» открыл рот, чтобы что-то сказать и еще мотнул головой и закатил к небу глаза, а больше ничего не успел, потому что гражданский, отступив на шаг, чтобы не забрызгать пиджак, нажал на спусковой крючок. Бахнул выстрел, один! Голова «Полкана» дёрнулась, и весь он подался вперёд и рухнул на землю лицом в грязь, не выставив рук. И в мутную лужу, окрашивая ее красным, толчками стала выплёскиваться из его головы кровь…

Следователь повернулся и пошёл прочь. Он сделал то, что должен был. Он перерезал единственную ниточку… Сделал то, что сделали до него зэки с офицером-посредником, выполняя приказ того, о ком теперь никто не знает. О ком знал только «Полкан»…

От бараков к следаку подбежал полковник. Он был бледен, потому что видел и не ожидал, и ничего не понял…

– Что у вас, Трофим Ильич? – спокойно спросил гражданский.

– Там еще… Тут не все…

– Что значит «не все»?

– Еще какой-то «Партизан», он с людьми по лесу бродит.

– Я понял, – кивнул гражданский. – Выделите бойцов, чтобы прочесать лес и поставить засады. Когда поймаете, приведите их сюда. Только без лишней стрельбы, лучше живыми.

* * *

Но с «Партизаном» вышло нехорошо. Совсем хреново вышло…

Идут бойцы друг за другом, медленно идут, чтобы ветки не ломать и траву не топтать.

– След в след не идти, не по минному полю! – командует «Партизан». – Вразнобой, чтобы тропу не набить.

Верное решение. Коли пять человек в одно место шагнут, то не скоро трава расправится. Опытный следопыт «Партизан», научила его жизнь, как зверя, следы путать. Идёт, присматривается, принюхивается – вроде спокойно всё. Но не по себе ему отчего-то, смутно, тревожно… Отчего? Непонятно, но только грызёт душу какое-то дурное предчувствие. И не мистика это, не страх пустой – интуиция, которая не глаза и уши, но что-то большее, когда какие-то мелочи, которые ты видишь, но не замечаешь, слышишь, но мимо ушей пропускаешь, мозг твой ухватывает, анализирует и сигнал подаёт.

Не то что-то, не так…

– А ну, тише ступай! – отдаёт приказ командир шёпотом.

Сам смотрит по сторонам. Вон ветка, не сломана, но отогнута неестественно, словно кто-то выкрутил ее. Вон лужа – отпечатка нет, но по краям трава влажная, словно кто-то расплескал ее. Может, зверь? Только звери не любят в холода по грязи без крайней надобности ходить – у них сапог и калош нет. И еще гомон птичий впереди, словно кто-то гнезда разоряет.

– Стой!

Встала колонна.

– Идёте вперёд по азимуту, деревья огибаете с разных сторон, поочерёдно, то справа, то слева, чтобы не закружить. Оружие на изготовку.

Хотя оружия-то всего-ничего – топоры, ножи, карабин против зверя, да пара пистолетов.

– Меня не ждать, я догоню, а коли нет, до лагеря сами доберётесь.

Заступил «Партизан» в сторону и пропал, как сгинул.

Идут зэки по лесу, оглядываются, стволы и заточки под рукой держат. Только тихо кругом – ветки шелестят, птички порхают, белка, вон, с сучка на сучок прыгнула, где-то дятел дерево долбит. Благодать. И расслабляются зэки сами того не замечая, потому что далеко от них зона, вертухаи и опера, воля здесь в лесу, о которой они столько лет мечтали…

«Партизан» иначе идёт, как волк, голову к земле пригибая, зыркая во все стороны и ноздри его широко раздуваются. Случалось, они фрицев за сто, а то и более метров по запаху чуяли, потому как немец чеснок с луком жрал для здоровья, и табак у них особый дух имел.

И шаг его иной – ступить, поводя ногу над самой землёй, что раздвинуть траву, а не топтать, не приминать ее сверху. Отвести ветки, глянуть… Тихо… Но обманчива тишина. Потому что табачком потянуло, который ветерком принесло. Свои? Или чужие? Своим строго-настрого приказано не дымить… Может, какой охотник шальной, который не побоялся табличек запрещающих? Нет, у охотников самосад ядрёный, а тут сигареты, которые местные не жалуют…

Пригнулся «Партизан» к земле, почти на колени встал, пошёл, сучки руками разгребая, за кустами хоронясь и к стволам прилипая. Может, и зря, но лучше так, чем пуля в лоб из засады.

А бойцы его, зэки, хоть и разведчики бывшие, в рост шагают, спешат на зону, до которой рукой подать, чтобы супчика наваристого похлебать и чайку вволю напиться. Их это лес, не может тут посторонних быть…

Гуще дым стал и разговор какой-то неясный, тихий… Остановился «Партизан», на живот прилёг, переполз по-пластунски, измараться не боясь, приник к дереву на пригорке. Огляделся… Точно, вот они – три опера в синих мундирах и маскхалатах, сверху наброшенных, – один в бинокль смотрит, двое тушёнку из вскрытой банки жрут и папироски смолят.

Зачем они тут? Кого ждут?

Кого бы не ждали, лучше с ними не встречаться, лучше разойтись миром. Подался партизан назад, попятился как рак, да не успел.

Где-то там, в стороне еле слышно, издалека, донёсся голос:

– А ну, стой!

Оттуда, где бойцы его топают. Что там?

А там худо… Голос, как из-под земли, и затвора клацанье. Осадились зэки, замерли, озираются затравленно.

– Оружие на землю! Быстро!

И голос, вернее тон его, приказной, злой, как лай собачий, привычный уху зэка, потому что каждый день они его слышали на этапах, на построениях, на общих. Так только конвойные, только вохра кричит. И враз кончилась свобода…

– Считаю до трёх, после открываю огонь на поражение!

Упал на землю, чуть звякнув, топор. И карабин, который быстро не передёрнешь. И ножи… Но метнулся в сторону один из зэков, шмальнул наугад из нагана. Раз… И два… Только куда? И зачем? Просто сдаваться не захотел, на нары обратно… Дробно простучала короткая автоматная очередь и зэк, корчась на земле, схватился за грудь, дёргая, скребя землю ногами, но еще раз смог, нажал на спусковой крючок…

Выстрел! И очередь автоматная! И снова одиночный выстрел! Там, в лесу! Встрепенулись, вскочили на ноги «краснопёрые», похватали оружие, слушают…

Что теперь? Уходить? Или…

– Туда! – кивнул один из них.

А если – туда, то уходить нельзя, там свои, которые принимают бой или которых расстреливают – не важно. И нужно остановить! Стрелять? Нет, нельзя, тут надо без шума!

И наверное, зря, лучше слинять было «Партизану» по-тихому – за «краснопёрых» прокурор меньше вышки не даст, но работают партизанские инстинкты, которые прежде раздумий, потому что вот он враг и ты, и бойцы твои… И потом всё одно под исключительной мерой они ходят за побег, за офицерика того эмгэбэшного – хуже уже не будет… А так, может погуляют еще на свободе…

«Партизан» вытянул из ножен финку и еще один нож, который – консервы вскрывать, хлеб резать, ветки строгать – на все случаи жизни. Финку – ее нельзя для хознужд, нельзя ею банки ковырять, она как бритва заточена, она для боя.

Короткий, на четвереньках, бросок вперёд. Прижаться к земле, затихнуть… Вот они – пять шагов. Смотрят в одну сторону… Ошибка это – нельзя в одну, это любой партизан знает: услышали что – во все стороны башками крутите, потому что не всегда смерть там, где шумно. Иногда она тихо приходит, откуда не ждёшь…

Прикинуть, как действовать, с кого начать… Вот с этого, ближнего…

Привстать, метнуть финку и тут же откатиться в сторону за дерево.

Вздрогнул, захрипел эмгэбэшник, за шею схватившись, из которой рукоять финки торчит. На бок стал заваливаться… Смотрят на него приятели, глаза выпучивая, ничего понять не могут, потому что финку еще не видят… Теперь мгновенным броском – на секунды счёт пошёл – подкатиться, сбить с ног, перечеркнуть горло другого противника ножом, которым пару часов назад хлеб резал и повидло по нему размазывал… Последний!.. Этот сориентировался, затвор автомата дёргает… Перехватить нож, бросить, лишь бы куда, лишь бы попасть, время выиграть, а другой рукой финку из горла мертвеца потянуть. Попал? Попал! В щеку нож вошёл, пробив ее насквозь, меж зубов проскочив. Но это рана не смертельная, лёгкая рана, сейчас он автомат развернёт! Но только финка уже в руках, мокрая и скользкая от чужой крови!.. Теперь успеть, метнуться вперёд, ткнуть врага в бок, в печень, вышибить, подбросить пинком снизу автомат… Всё! Подхватить оружие, передёрнуть затвор – и бегом! Там шуметь можно, там стрельба уже была…

Всё ближе, ближе крики. Придержать бег, осмотреться… Вон они… вохра зэков мордой в землю кладёт, по спинам прикладами охаживая. Трое… И тех было – трое… Значит, весь лес по квадратам поделили и в паре километров еще тройка, которая теперь сюда спешит-торопится на звук выстрелов.

Выйти, тихо ступая из-за спин, крикнуть: «Руки!»

И очередь поверх голов.

Замерли «краснопёрые», рты разинули – откуда этот взялся?!

– Стволы в землю!

И еще очередь, над самыми головами, чтобы страшно стало! Но не рассчитал, зацепил одного, которому пуля по черепушке чиркнула, волосы с кожей снимая. Вскрикнул бедолага, упал, голову руками зажимая. Но то рана не смертельная и даже не рана – контузия это, по черепушке пулей ударило. Теперь спокойно стволом повести, в лица, в глаза сочащееся дымом дуло ткнуть.

– Даю одну секунду!

Побросали оружие… Не война, не хочется на ствол грудью…

Вскочили зэки на ноги, налетели на вохру, молотя руками и ногами.

– Отставить! – гаркнул «Партизан». – Уходить надо!..

Только как с этими быть – увидят, наведут…

Подошёл, перехватил автомат, ударил ближайшего «краснопёрого» по затылку прикладом и второго за ним, чтобы не болтали лишнего. После очухаются…

– Теперь бегом! Да не туда – вот куда! – ткнул «Партизан» пальцем в сторону вырезанной засады. – Там путь свободен, там на пули не нарвёмся… Или кто хочет остаться?

– Нет, – мотнули головами зэки, глядя на валяющуюся вохру и своего, перечёркнутого автоматной очередью, товарища. Нет им хода назад – там вохра, барбосы, прокурор, срок или пуля в спину при попытке к бегству. А здесь свобода, пусть на день или неделю. На зону они всегда успеют, зона от них не уйдёт.

– Тогда собрали оружие – и ходу!

* * *

В ворота въехал грузовик. Остановился.

От штаба быстрым шагом подошёл полковник, тот, что десантом командовал. За ним гражданский в пиджачке и ботиночках.

– Что там?

Водитель откинул задний борт и молча отошёл в сторону. В кузове расстелен кусок грязного брезента, из-под которого торчали три пары одинакового покроя милицейских сапог и стоптанные зэковские башмаки. Чуть дальше, у кабины на лавке, понуро сидели бойцы с перебинтованными головами.

– Как это случилось? – кивнул полковник на трупы.

Раненые пожали плечами.

– Мы не видели, не знаем.

– А вас как?.. Где оружие ваше? Сколько нападавших было?

– Один. Мы тех, других, которые к лагерю шли, положили, а он подкрался сзади и стал стрелять… Мы ничего не могли сделать.

– Точно один?

– Точно. Вот его ранил. А нас прикладом после.

– Лучше бы он вас прикончил! Три идиота с автоматами, фронтовики, мать вашу! – в сердцах выругался полковник.

Гражданский забрался в кузов, откинул брезент, глянул на покойников:

– Три ножевых. Наповал.

– Как ножевых? – опешил полковник.

– Так, – спокойно ответил гражданский. – Двум горло перерезал, одному печень перехватил. Поэтому они, – кивнул на раненых, – ничего не слышали.

– Один?!

– Похоже, что так… Один – всех… – задумался на секунду. – Увеличьте группы до десяти человек и предупредите, чтобы не зевали. Если жить хотят. Местных оповестите о побеге четырёх опасных преступников, чтобы о всех подозрительных немедленно докладывали властям. И распорядитесь, пусть на дорогах выставят усиленные посты и досматривают все машины, включая военные. И еще…

* * *

Сидит «Партизан», на коленях карта-трехвёрстка разложена. Кругом лес такой, что без топора не продраться, в самую чащу зэки забрались, в болота непролазные, куда не всякий зверь сунется. Сидят зэки на деревьях поваленных, дух переводят, по сторонам опасливо оглядываются. Неуютно им тут, мокро, холодно, под ногами топь чавкает, в лицо, в глаза, в рот, уши мошка лезет. А для «Партизана» лес да болота – дом родной. Что комары? Каратель немецкий похуже будет!

– Может, в лагерь запасной податься? – предлагает кто-то. – Там еда, одежда, патроны заначены…

– Нельзя в лагерь, «краснопёрые» там. Если вокруг шарили, могли наткнуться. Оружие, спички, топоры есть – не пропадём. Теперь нас по всей округе ловят – отсидеться надо недели три-четыре, а потом, если что, к железке подадимся.

– А жрать что?

– Дичь добудем. А нет, корешки копать станем, кору толочь. С голоду не помрём… В Белоруссии хуже приходилось.

Молчат зэки, понимают, что не три недели им тут сидеть, что нет хода из леса, что, как только выйдут к железке, к дороге или людям, тут их и повяжут. Не станут местные их покрывать, срок себе мотая. Лагерные места здесь, с каждым жителем опера работу провели, на заметочку взяли. Покроешь зэка беглого, хоть корочку хлеба ему дашь, сам тут же на нары сядешь. Да и боятся местные заключённых, не одну семью урки порезали, деньги, одежду и документы себе добывая. Нельзя здесь надеяться на чужую помощь, можно только на себя. И значит, придётся им тут зимовать или полтысячи вёрст по тайге топать, чтобы подальше уйти. Так и там их не ждут и там участковые ориентировки на них получат. Такая беда.

– Пройдём болото, в центре остров должен быть, там и встанем, землянки выкопаем. Все продукты, соль и особенно спички – в одну торбу. Кто сунется туда без команды – пристрелю на месте! Без огня нам здесь не выжить. Все ясно?

Чего уж ясней…

Островок, точно, нашли. Копать землянки не пришлось, так как в первой же яме вода по колено поднялась, из болот просочившись. Построили шалаши, внутри дымокурные костры развели, чтобы мошку выгнать.

– Всем отдыхать! – приказал «Партизан». – Караульным меняться через каждые два часа – слушать лес. Огонь не разводить, прогоревший костёр не ворошить, пепел и головешки сгрести в центр и прикрыть еловыми лапами и корой от дождя, чтобы угольки не потухли. Утром раздуем. Спички беречь надо.

Зэки упали и уснули, как убитые. Утром «Партизан», обходя остров, начал готовить оборону лагеря – вычислять наиболее опасные направления, строить и маскировать импровизированные из стволов деревьев укрепления, готовить пути отходов… Всё как там, в белорусских чащобах…

– Здесь их с фронта встретим, затянем и с фланга расстреляем. Уходить будем через самую топь, где с маковкой. Сплетём гать, притопим на полметра, ряской прикроем, а как пройдём, вытащим – как мост цепной поднимем… Коли сунутся – два десятка «краснопёрых» легко положим, а сами уйдём… Не впервой…

Грамотно всё придумал «Партизан», как надо, да только зря…

Утром услышали гул моторов. Над лесом низко прошёл самолёт, сделал разворот и из него что-то посыпалось. Что-то, что белой метелью закружило над деревьями, разносимое ветром. Как снег…

На остров упали несколько листков, заполненных убористым типографским шрифтом. Листовки? Зэки подняли серые бумажные листы, прочитали.

Ну, вот и всё…

В начале листовки было обращение к ним. К каждому, потому что с их именами, фамилиями и статьями. И с длинным списком других имён и фамилий, с какими-то адресами. Читали зэки и зубами скрипели: «Назаров Семён Ильич – отец, Назарова Авдотья Ивановна – мать. Назаров Пётр Семёнович – брат, Назарова Анна Семёновна – сестра…» И еще братья и сестры и ближние родственники. И против каждого адрес места жительства – область, посёлок, дом, а у кого-то еще квартира… А больше ничего, потому что и так все понятно. Лишь в самом низу предложение выйти из леса и сложить оружие, во избежание…

И что тут сделать – ничего не сделать. Можно пострелять и тем близких своих подставить. Можно застрелиться от безысходности, только тогда «краснопёрые» будут продолжать считать их в бегах.

– Ладно, идти надо, чего сидеть! – зло сказал кто-то.

– А если нас к стенке?

– А если их всех? А нам, сколько не бегай, конец один. Страна большая, да только в каждом городе, в посёлке, в деревеньке малой свой мент имеется, мимо которого не прошмыгнёшь. Сколько верёвочке не виться… Пошли…

Пнул кто-то костёр, что искрами разлетелся. Ни к чему теперь он…

Идут зэки уже не таясь, ступая кто куда, сучки подошвами топча, лужи разбрызгивая, ветки ломая – кончились бега, один чёрт теперь – хоть прячься, хоть не прячься! Замыкающим «Партизан» идёт, зэки на него не смотрят, на привалах глаза отводят, понимают – не жилец он, троих «краснопёрых» зажмурил, что не прощается, теперь его дружки их – при попытке к бегству… Не дойти ему до прокурора, чтобы свой заслуженный вышак получить. К смерти своей он топает. А их… Их, может быть, еще помилуют, срок накинут и на зону сошлют… А там… А там, как карты лягут… И снова – вертухаи, нары, баланда, лесоповал, зубы во рту от цинги шатающиеся, «Кум», блатные… Беспросветная, безнадёжная, но… жизнь.

* * *

– Открывай ворота…

Грузовик въехал. Водитель осадил подле штаба, вышел, откинул борт. Внутри люди – как мешки бесформенные, в изорванной, в кровавых пятнах, одежде – беглецы, которых по лесам ловили.

– Выгружай.

Вертухаи, цепляя за одежду, потянули, сбросили тела на землю. Те шмякнулись, звука не издав. Подошёл полковник с гражданским.

– Кто из них «Партизан»?

– Вот этот.

– Покажь…

Вертухай ухватил за волосы, вывернул вверх безвольно болтающуюся голову. Приподнял. Разбитое, в ошмётках запёкшейся крови лицо без какого-либо выражения. Мёртвое лицо. Вроде похож, хотя что за той кровавой коростой рассмотреть можно?

– Тащи его туда, в сторону.

Тело «Партизана» поволокли по земле к штабу. Полковник шёл сзади, расстёгивая на ходу кобуру, вытягивая револьвер.

– Прислони…

Тело «Партизана» подняли, тряхнули, привалили к стене.

– Похоже, откинулся, – сказал кто-то. Без сожаления, просто как факт.

– А вот хрен! – рявкнул полковник. – Не дам я ему так просто уйти! Воды сюда!

Кто-то подсуетился, притащил ведро воды.

– Плесни!

Ледяная вода плеснула в лицо «покойника». Тот вздохнул, разрывая кровавые корки, открыл глаза.

– Жив, гнида! – удовлетворённо хмыкнул полковник. – Это ты моих людей резал? – Ткнул дулом револьвера в лицо.

Поползли в стороны, растянулись уголки рта пленника, в страшной, неестественной, мёртвой улыбке. Прошептали в лепёшку разбитые губы:

– Дерьмо… твои барбосы. Не умеют… воевать.

– Сука! – коротко сказал полковник, потянул большим пальцем до щелчка курок, приставил наган ко лбу пленника…

Опера, что за плечи его держали, шарахнулись в стороны, чтобы под брызги не угодить.

– Готов?

Очень хотелось полковнику, чтобы пленник получил свою пулю в полном сознании, чтобы понял, что сейчас будет, испугался, о пощаде попросил… Но тот не просил – смотрел безучастно, словно не его башку сейчас будут дырявить. Отмучился он, домотал свой срок до черты, за которой ни один вертухай не сможет его достать. И даже ухмыльнулся напоследок – попытался ухмыльнуться, только вышло плохо, не слушались его губы:

– А на ножичках со мной, полковник, не желаешь? Кишка тонка?..

Отшатнулся полковник, руку вытянул, указательный палец в скобу ткнул, да вначале промахнулся. Занервничал сильно. Смотрит на него «Партизан», рот кривит. Не тот у него враг, немец хоть злобен был, но европеец, до такого не допускал – бил расчётливо, пытал без сожалений и угрызений совести, но и без удовольствия, расстреливал с «холодным носом». А этот…

– Ну давай, полковник… – И глаза прикрыл. Не хотелось ему в последнее мгновение своей жизни рожу эту наблюдать…

– Отставить, полковник!

Голос тихий, но уверенный. Гражданский стоит, ручки в карманы сунув.

Обернулся полковник.

– Что?! Почему «отставить»? Он моих людей троих зарезал!

– Вот потому и отставить, что зарезал, что смог. А они не смогли.

Стоит полковник, багровеет, желваки по скулам катает – сейчас его кондрашка хватит. Шепчет:

– Нельзя так! Он людей моих…

– Успокойтесь, Трофим Ильич. Здесь за все отвечаю я, и решения принимаю тоже я. Этого… – кивнул в сторону «Партизана». – Распорядитесь отнести в санчасть. А если вам непременно хочется кого-то сегодня расстрелять, то можете выбрать любого зэка, которых тут много. Или из ваших работников, которые позволяют себя резать, как баранов.

Молчит полковник, смотрит злобно, исподлобья.

– Не слышу ответа, Трофим Ильич, – тихо, но со стальными нотками, говорит гражданский. – Вы меня поняли или мне нужно повторить?

– Так точно! – козырнул полковник, которого вот так, при всех, при личном составе, мордой – да в дерьмо. – Разрешите исполнять?

– Идите, Трофим Ильич, исполняйте. И дай бог, чтобы этот пленник, после ваших упражнений, жив остался. А то как бы вам не пришлось на его место…

И хоть красен полковник был от злобы, как варёный рак, но умудрился в секунду побледнеть мертвенно. Потому что тот гражданский, в пиджачке и штиблетах, – из столицы, из-под самых кремлёвских звёзд прибыл с такими полномочиями, что любого к любому сроку одним росчерком, да хоть к стенке.

– Разрешите идти?

Махнул гражданский, не глядя, как от мухи отмахнулся. Склонился над пленником:

– Слышь, «Партизан», не вздумай сдохнуть, нужен ты мне.

Открыл пленник глаза – ни хрена не понимает, лицо перед собой видит добродушное, без оскала и никто в него револьвером не тычет… или это он на небе уже и с ним архангел Гавриил беседует? Но нет, лагерь кругом, зона, колючка…

– Давай, выкарабкивайся, поправляйся.

Подхватили «Партизана», понесли, но не волоком по земле, а на носилочках и даже одеяльцем от ветра прикрыли. Что за чудеса? И что за теми чудесами последует? Потому что не верят зэки в добрые сказки, все сказки в их жизни – злые. Даже те, которые с волшебных чудес начинаются…

* * *

Стол. На столе бумаги, в которых сам чёрт ногу сломит. Непривычные – не доносы, не доклады, не списки расстрельные… Температура, пульс, давление… Слова умные, на латыни писанные, да еще почерком таким, что всемером не разобрать! По-врачебному – эпикриз называется.

Перебирает товарищ Берия листки – ничего не понять. А понять надо.

Не разбирается Лаврентий Павлович в медицине, но в людях понимает.

– Вызовите ко мне академика Виноградова. Сегодня. Часам к восемнадцати.

– С конвоем?

– Зачем с конвоем? Кто сказал «с конвоем»? Пригласите по-человечески, в гости, скажите, что товарищ Берия хочет побеседовать с ним по-приятельски, хорошим вином угостить…

На дачу академика послали машину. И еще одну, на всякий случай, чтобы тот не сбежал.

– Владимир Никитич… Вас хочет видеть товарищ Берия.

Бледнеет академик, моргает.

– С вещами?

– С какими вещами?

– С тёплыми. И сухари…

– Зачем сухари? Не надо сухарей. В гости…

Из дверей домашние выглядывают. Лица встревоженные.

– Всё в порядке, я… в гости, – успокаивает их академик, а у самого губы трясутся и руки в рукава плаща не попадают…

Приехали. Точно, к товарищу Берии, собственной персоной!

У порога встречает Лаврентий Павлович дорогого гостя, объятия раскрывая.

– Проходите, Владимир Никитич, чувствуйте себя как дома. Сейчас вино пить будем хорошее домашнее, мне из Грузии прислали.

Сел академик.

Бокал за бокалом, слово за слово – зацепился разговор. Размяк академик, потому что не подвалы Лубянки, а кабинет, разговор вежливый, вино хорошее, которое способствует.

– Беспокоюсь я за нашего Кобу, – вздыхает товарищ Берия. – Как здоровье у него? Ведь не мальчик уже, а всё работает, поблажки себе не даёт. А ну как сердце у него не выдержит. Как сердце у него? Только вы ничего не скрывайте, не надо. Мы не можем позволить себе быть дешёвыми оптимистами, когда дело касается здоровья нашего товарища по партии, нашего вождя.

Мнётся академик, думает, что сказать, чтобы впросак не попасть. Чего от него ждут? Скажешь – плох вождь, могут обвинить в паникёрских настроениях и желании залечить его до смерти. Скроешь информацию, а ему завтра худо станет – всех собак следователь на тебя повесит.

– Да вы не бойтесь, – по-отечески успокаивает академика Берия. – Наш разговор неофициальный, дружеский. Просто я хочу знать… Конечно, я могу вас вызвать официальным порядком и допросить… Простите, спросить… Ну, конечно, спросить. Но хотелось бы вот так, в непринуждённой обстановке, доверительно… Вон у меня тут выписки-справки, в которых я ничего не смыслю. Совсем. А у вас опыт, имя… Помогите профану разобраться…

Разбирается товарищ Берия, как во всём привык разбираться – до «косточек», будь то хоть разведение цитрусовых в Грузии, хоть создание атомной бомбы…

– А это что за анализ? А эта выписка? – Разбирается, головой озабоченно качает: – Плохо мы следим за здоровьем товарища Сталина. Не простит нам советский народ… Надо окружить его заботой и вниманием, чтобы сто пятьдесят лет жил наш Коба… Сможет он сто пятьдесят лет прожить?

Мнётся академик:

– Если анализировать существующие предпосылки… Возраст, напряжённая работа, тюрьмы да каторги в молодости, нервные перегрузки, образ жизни… Всё это накладывает отпечаток, сказывается на здоровье…

– Да-да, – соглашается, кивает товарищ Берия. – Не щадит себя товарищ Сталин, не бережёт, день и ночь трудится на благо нашей страны… Нельзя так, беречь себя надо. И нам – надо… Чтобы лучшие врачи и лекарства. Вы только скажите, мы добудем…

Так говорит Берия. И много что еще говорит.

А о чём думает, то только он один знает.

* * *

Сидят «командиры», ни живы, ни мертвы. Ну, или сегодня живы, а завтра неизвестно. Потому что никогда неизвестно, жизнь зэка ему не принадлежит – вохре она принадлежит, конвою, барбосам, «Куму», прокурорам… На зоне, как на фронте – не загадывай, будешь ты жить завтра или ласты склеишь? Сколько своего брата зэка они видали, который вечером скрутку курил да пайку хавал, а утром его холодного из барака вперёд ногами выносили.

Невеселы их думы, как сама жизнь зэка.

Открылась дверь, вошёл гражданский, тот самый, что в пиджачке. Полотенце со стенки сдёрнул, пыль с ботиночек смахнул. Встали зэки вразнобой, подтянулись.

– Здравия желаем, гражданин начальник.

Тот рукой махнул, сел, сказал:

– Понаделали вы тут дел… – Но не как барбос сказал, который жути перед допросом нагоняет, а как-то по-простому. – Приятель ваш, который «Партизан», оперативников вот зарезал. Троих. Что теперь с ним делать? И… с вами? Куда мне эти трупы списывать?

Молчат зэки. Начальник лучше знает, что с ними делать – их не спросит.

– Делу я ход не дам… Пока. Если сговоримся. А если нет – всех собак на вас навешаю – на всех. За троих офицеров МГБ при исполнении меньше вышки вам не светит. Так что – в любой момент.

Ну, это понятно, все они под статьями ходят, за которыми «червонцы» да «четвертаки». А мало будет – прокурор добавит. Был бы человек, а статья найдётся.

– Но это не всё, – тихо сказал гражданский. – Хочу сообщить неприятную новость. Братья ваши и отцы, по одному, по два из каждой семьи, арестованы органами МГБ по серьёзным статьям – шпионами оказались братья ваши, кто английскими, кто американскими, заговор измышляли против строя советского, вредительством занимались. Вот у меня здесь, – кивнул на портфельчик, – показания и признания чистосердечные. Четвертачок им идёт, или… – ткнул себя пальцем в лоб.

Зубы сжали, кулаки сцепили зэки. Вот, значит, куда он повернул. Мягко стелет «гражданский», да только спать жёстко, как на гвоздях. Не прост он – чистенький, гладкий, вежливый, как бухгалтер, но только видели они, как он «Полкану» в голову девять граммов вбил, глазом не моргнув и выражения лица не меняя. А теперь вот близкие…

– Где они?

– Пока под следствием, а дальше, как прокурор решит. Следствие не закончено, там дело большое, так что может затянуться… На месяцы. Что для подследственных, наверное, к лучшему. На «крытке» загорать – оно приятнее будет, чем в лагере, за кругом полярным тачки толкать – камеры тёплые, на «общие» не гоняют, передачки получать можно. Сидельцы-соседи на удивление нормальные подобрались, сплошные политические, без блатных…

Понимают зэки, всё понимают – и про камеры, и про блатных, и про передачки… Сегодня всё хорошо у братьев их, а завтра барбосам «фас!» скажут и с поводка спустят… А мало будет, всех родственников повытянут. Много через те «заговоры» антисоветские народа в рвы расстрельные положили и на высылки отправили.

– Что мы должны делать?

– То, что делали, – улыбнулся «пиджак». – Служить верой и правдой. Кому? Вы знаете. Не станете глупить, родственники ваши, как сыр в маргарине кататься будут, а после домой пойдут. А нет… – вздохнул. – Статьи у них больно тяжёлые – измена Родине, шпионаж, диверсии.

– Мы ладно, мы готовы, – тихо сказал «Кавторанг». – А зэки, коли они побегут? Нам что, за них ответку держать?

– Держать, – согласился гражданский. – Как командирам. Как на войне, где если подразделение отступает, за то командир ответственность несёт по всей строгости законов военного времени. Только не думаю я, что они побегут.

– Почему?

– Потому что не одни только ваши братья и отцы Родине изменили, но их родственники тоже. Большой заговор у нас в стране случился, разветвлённый, который во все пределы щупальца протянул. Но Органы – они начеку, они раскрыли…

Вот теперь всё стало совсем ясно – полтораста братьев и отцов из мирной жизни выдернуты, по тюрьмам по стране разбросаны и статьями тяжкими к нарам припечатаны, так что не дёрнешься, – побежит зэк или из повиновения выйдет, то им за него отвечать.

– Вот так, – тихо сказал «пиджак». – Освободить ваших родственников не в моей власти, но режим им облегчить, следователей придержать, послабления дать я могу. Так что нам дружить надо. – Встал, к окну подошёл, плечами повёл. – Хорошая у вас тут жизнь, привольная. – Аж зажмурился от удовольствия. – Еда, воздух, просторы, Сочи не надо… – И тем же тоном, тихим, без перехода: – Заканчивать пора с этим курортом. Отдохнули и довольно. Хватит за деньги народные жир на боках нагуливать! Теперь служба начнётся. Командиром будет… – оглянулся на всех, пальцем ткнул: – Ты. Ты ведь, кажется, под немцами в абвере служил? Тебе и карты в руки. Порядочки, как у них, заведёшь, чтобы полный «орднунг унд дисциплинен». Поди, не сильно сладко под ними было?

– Не сахар-рафинад, – согласился «Абвер».

– Ну, вот и поучимся у Европы. Случись что – главный спрос с тебя, все родичи в распыл пойдут до последнего, и даже собаки дворовые.

И так сказал это «пиджак», что мурашки по коже, потому что без криков и угроз, без напора привычного и кулака в морду, как про обед сказал или погоду. Обыденно. И страшно от того зэкам стало больше, чем если бы он им в глаза оружием тыкал, потому что поняли, уверовали – этот сделает, этот сможет и даже собак не пожалеет.

– Вопросы есть?

– Никак нет, гражданин начальник, – вразнобой ответили зэки.

– Пётр Семёнович… Зовите меня просто Пётр Семёнович, – представился «пиджак». – Будем считать, что познакомились. Завтра к вам прибудет пополнение. Освободите под него один из блоков.

– Кто? – спросил «Крюк».

– Там узнаете. Засим разрешите откланяться.

Встал. И зэки вскочили на ноги.

– Сидите, – махнул «пиджак». – Впрочем, вы хоть так, хоть так – сидите.

Усмехнулся и вышел…

* * *

Приёмная. Присели на стульчиках люди рядком, да не простые просители, а при погонах шитых, в штанах с лампасами, с орденами и звёздами золотыми на кителях и пиджаках. А сидят, как школяры, ручки на коленках сложив и на месте ёрзая. Непростой человек там за дверью сидит, может, второй в государстве, если не по должности судить, а по могуществу его. Любого из них, не моргнув, в порошок стереть может. Немало кого из этого кабинета под конвоем выводили, с генеральскими погонами, выдранными с мясом…

Но есть еще одна дверь в тот кабинет, про которую мало кто знает и в которую генералы не ходят. Неприметная такая дверь, не из коридора, а из соседнего кабинета, который хоть и под табличкой, но всегда пустой. Для доверенных людей, которые не должны мимо очереди.

Стук. Дежурный:

– К вам гость.

И дежурному лучше не знать, кто к «Хозяину» ходит.

– Пропусти.

Отворилась дверь, зашёл человек в гражданке, в пиджачке и до блеска начищенных ботиночках.

– Разрешите, Лаврентий Павлович?

– Проходи, садись, Пётр Семёнович, – указал хозяин кабинета на стул. Отодвинул какие-то бумаги. И тех генералов, и героев, что в приёмной ждут. – Рад видеть тебя.

Прошёл, сел гражданский, который ни по одному ведомству не проходит, ни по МГБ, ни по линии милиции, который какой-то мелкий чин в гражданской конторе, но через ту дверь в любое время вхож!

– Что скажешь?

– Ситуация рабочая – зэки в лагере проинструктированы, единственный, кто мог представлять угрозу, – уже ничего никому не расскажет. Оперативники и привлечённые бойцы, которые принимали участие в операции, дали подписки и разосланы для дальнейшего прохождения службы по дальним районам. Соответствующая работа с ними проведена.

– Болтать не станут?

– Нет. Да и мало что знают – считают, что подавляли мятеж взбунтовавшихся зэков. В контакт с заключёнными они практически не входили.

– А сами заключённые?

– Будут молчать. Там мой предшественник хорошо поработал, подобрав выходцев из больших семей с ярко выраженной родственной привязанностью. Дела на ближних родичей заведены реальные, вся доказательная база имеется, так что с этой стороны всё прикрыто. Если что – размотаем дело.

– Что предполагаешь дальше делать?

– Уже делаю… – Рассказал «пиджак» про планы свои.

Слушает товарищ Берия, головой качает, брови хмурит.

– Не круто забираешь, Пётр Семёнович?

– С меня спрашивается результат, а методы… Других я не знаю. Я должен понимать, с кем имею дело, и в каждом быть уверен. Если кто-то предложит иной способ…

Только нет иных способов, не обойтись тут призывами и уговорами. Вся страна по таким законам живёт, когда через колено, до хруста костей. Через страх, через боль, через кровь и смерть. Потому что иначе не выстоять, не прыгнуть из крестьянской, с лошадкой и сохой, России в индустриальный век. А коли отстать, то сожрут тебя соседи, не подавятся. Такие реалии. Отсюда методы, когда маленький человек в расчёт не берётся, чтобы нацию, чтобы государство спасти, и ссыпают их в рвы, отправляют тысячами каналы рыть, и в бой на пулемёты гонят. И растёт, и крепнет страна, на костях убиенных людишек поднимаясь. И привыкли все, что жизнь человеческая ничего не стоит, что цель оправдывает средства и саму смерть. И весь мир так живёт, все люди, потому что век им достался непростой, жестокий и кровавый, которого в истории еще не было, когда не сотни, не тысячи – миллионы в распыл идут…

Дослушал Лаврентий Павлович. Подумал, да рукой махнул.

– Ну смотри, тебе виднее. Но если что…

– Я понимаю, – спокойно кивнул Пётр Семёнович. – Я отвечу. К вам, будьте спокойны, ниточка не потянется.

– Это ты хорошо сказал – не должна потянуться. А если потянется, я ее перережу. Сам перережу. Вот так… – И товарищ Берия развёл и свёл указательный и средний пальцы, перечеркнув воображаемую нить. – Мы с тобой на одной доске теперь стоим, обломается – оба свалимся. Но ты раньше…

Потому что не спасают начальники подчинённых, когда под их ногами земля горит. А пятки товарища Берии, последнее время, припекать начало. И хоть не горит еще, но уже, кажется, тлеет…

* * *

Идёт этап в черных ватниках, как змея по дороге извивается, с двух сторон конвой с автоматами, болтающимися на боках, овчарки злобно лают на поводках, кидаются, норовя вцепиться в ляжку позади идущих – привычная для этих мест картина.

– Шире шаг, чего спите на ходу?!

Хотя зэки идут ходко, никто не отстаёт, не падает от истощения, не видно среди них доходяг и лица довольно гладкие.

– А ну, шевелись, уроды!

– Куда гонишь, начальник, осади, люди не лошади.

– Кто сказал?! – Шарит конвой глазами по лицам, но разве поймёшь, кто крикнул? Все зэки на одно лицо, все небриты, серы и злы.

– А ну подтянись! Шаг вправо-влево считается побегом, конвой стреляет без предупреждения!

Только куда здесь бежать – тайга кругом на сотни километров.

Топают зэки. Что их там, за поворотом, ждёт – кто знает…

Пришли, лагерь обычный – колючка да бараки. Только что-то зэков не видать, или они на общих все?

– А ну, сядь!

Присели зэки привычно на корточки, руки вперёд выставив.

Из лагеря, от ворот, офицер идёт. По походке, по манерам «Кум», ну, точно – «Кум», вон как по лицам взглядом шарит. Выделил, вычислил, кто здесь в авторитете, а может, знал заранее.

– Ты, ты и ты – на месте. Остальные шагом марш.

Потянулась колонна в лагерь, как змея в нору.

– Вы за мной.

В штабе, в кабинете, разговор пошёл свойский.

– Курите, – пододвинул «Кум» пачку папирос.

– Чего надо, начальник?

– Мне ничего. Вам знать надо, куда вы попали. Вы – воры, а тут зона сучья…

Переглянулись тревожно воры – на сучьей зоне им не жить. Чуть не десять лет идёт война между ворами и суками, сколько зэков в ней порезали – не сосчитать, тысячи.

– Так тут же карантин, начальник. Мы таблички читали.

– Ну да, карантин, только сучий. Был для всех, только воров порезали. Так что, милости прошу.

Переглядываются воры, не понимают, куда «Кум» клонит.

– Зачем сказал, начальник?

– Предупредил. Мне лишняя резня на зоне ни к чему…

А вот тут врёт гражданин начальник. Не собирают этапы из воров или сук и не гонят в «чужие» лагеря, когда крови не хотят. Война «краснопёрым» нужна, чтобы блатных извести. И понимают воры, что жить им осталось на этом свете не дни даже, а часы. Только не ясно, зачем «Кум» им про то сказал, – пришли бы суки ночью в барак и порезали их по-тихому, а теперь не придётся. Или «Кум» желает, чтобы на зоне воры верх взяли? Только к чему? Тёмное дело, гнилое…

– В общем так, – чешет затылок «Кум». – Сможете верх взять – ваша зона, нет – поляжете в яму. Одним разом мне убыль легче списать, чем вы каждую ночь друг дружку резать будете. Вот и кумекайте.

Натянули воры кепочки на головы, вышли из штаба. Переговариваются:

– Чего делать будем?

– Резать. Или нас вперёд на перья поставят. Брать под себя зону надо.

Тут верно – кто первый успеет. Всё, как на войне настоящей, когда без объявления, ровно в четыре часа.

– Нынче?

– А завтра поздно будет.

Только дальше всё не как надо пошло – весёлый «Кум» на зоне оказался. Вызвал к себе поодиночке старших из бараков, сказал:

– Воров к нам на зону прислали, резать они вас станут, когда – не знаю. Много их.

Кивнули зэки:

– Спасибо, начальник, что предупредил.

Ночью в один и в другой барак вошли воры. Тихо вошли, на цыпочках, как тени. Потому что только так и умеют, исподтишка, в спину. Только, как хотели, не получилось. Ткнули заточками в одеяла, а под ними пустота – ватники скатанные! Вспыхнул свет – стоят у стены барака рядком зэки с ножами. Глядят волками.

И блатные стоят, щерятся, сквозь зубы на пол сплёвывают, заточками играются. И кто-то кого-то уже признал.

– Вон тот, фиксатый, с одной зоны мы, дружка моего подрезал! Вот и свиделись, где не думал!

Нет, не получится миром разойтись, много чего у зэков на душе накипело. Да и понимают они, что не так просто воров сюда пригнали. И воры что-то такое начинают соображать. Только не изменить уже ничего…

– Под воров пойдёте?! – кричат блатные. – Жить будете!

Но молчат зэки. Ждут.

– А-а!.. Режь сук! – сорвались в крик блатные, воплями страх разгоняя.

Рванулись вперёд. Умеют они ножичками баловаться, не одну душу загубили. Только тут иной расклад пошёл.

– Разберись по каждому, – скомандовал командир.

Веером ножи разошлись. Наскочили блатные, приёмчики свои подлые используя – кто тряпку случайную в лицо противника бросил, кто соль в глаза сыпанул, кто-то на пол упал, чтобы подкатиться, с ног жертву сшибить… Больше блатных, чем зэков. Но только те отчего-то не испугались.

Пошла резня.

– Справа!

– Режь его, Рваный!..

Крики, вой, хлюп кровавый.

Разошлись, отхлынули в стороны. Четверо блатных на полу от боли корчатся, трое недвижимо лежат. И зэк один и другой ладонью рану на боку прикрывает. Остальные целы, хоть порезаны. Как же так? Непонятно это ворам, непривычно!

– Ну всё, жмуры вы! – ярятся, пугают блатные, но в драку больше не суются, на своих мёртвых приятелей на полу косясь. Тянется пауза.

Но хлопнули двери, «краснопёрые» в барак ввалились с автоматами наперевес.

– Стоять! Всем!

Развели стороны по углам, вытолкали блатных на улицу. А дальше?.. «Кум» стоит, ухмыляется, головой качает:

– Сплоховали вы. Вас же вдвое было!

Скалятся зэки, кровь на руках, на лицах размазывают:

– В больничку нам, гражданин начальник, надо.

– Не будет вам больнички, – ответствует «Кум». – Я теперь вас подлечу, а после опять резня начнётся. Теперь дела доделывайте, не хочу два раза отписываться. Вон там барак другой, там вас приятели ваши, которые живые, дожидаются. Втрое вас станет…

– Не пойдём, – открещиваются блатные.

– Пойдёте… Кто выживет, хоть даже подрезанный – на зону обратно отправлю, а нет – в сучьем бараке поселю. Всё одно – не жильцы вы будете.

И понимают воры, что здесь какая-то своя игра идёт, что надо им с зэками на ножичках сойтись, чтобы жизнь свою выиграть, что нет другого исхода.

– Идите, идите, – показывает «Кум». – Или я конвою прикажу вас в бараки по одному запускать.

Скрипят зубами воры, да только деваться им некуда – всерьёз кипешь пошёл, один только выход у них остался – мочить зэков или самим на перьях повиснуть. Такую игру кровавую «Кум» затеял.

– Айда!

Как волки, затравленные кинулись воры к бараку, где дружки их раны зализывали.

– Сколько там их осталось?

– Одного мы вчистую заделали, одного подрезали, остальные вроде живы.

Оглядываются блатные – чуть не тридцать их против дюжины зэков, отчего распаляются они, в силы свои уверовав. Привыкли они стаей жертвы загонять.

– Режь сук! – неуверенно, негромко прокричал кто-то.

Сунулись в барак.

Стоят зэки, где стояли, ждут.

– Не робей, – шепчет «Крюк», на «Студента» косясь. – Принимай боевое крещение! Только вперёд не суйся, подле меня будь!

Стеной идут урки, заточки выставив, точно римская фаланга. Тесен барак, с боков их жмёт, не развернуться.

– Первыми самых шустрых валим, – тихо приказывает «Крюк».

Вон они шустрые и самые опытные – по повадкам видно – не орут, не пугают, глазками зыркают, в обороне противника слабые места выискивая, вперёд крикунов выпуская. Теперь они их на пики бросят, а сами, сбоку подскочив, заточки под ребра противникам ткнут, пока у тех руки заняты, пока ножи в телах блатных на пару секунд застрянут.

– Мочи сук!

Бросились урки – первыми те, кто ножи в себя принять должны, как куклы соломенные. Но не стали их зэки резать, перехватили, опрокинули, к полу притоптали. Замерли нож против ножа… Страшно вот так, против заточек стоять, которые твое сердце ищут. Ведь, может, через минуту-другую жизнь твоя прервётся. Бледнеет «Студент», озирается напряжённо.

– А ну, без соплей! – зло шепчет в уши «Крюк». Тычет кулаком под ребра. – Дерись и побеждай. Или умри достойно!

Но, всё равно страшно так, что холодный пот прошибает. Но вдруг лицо в толпе урок. Знакомое! Так это же… это «Фифа»!

И куда-то ушёл, исчез страх.

– «Фифа»! – крикнул «Студент». – Не жить тебе!

Щерится «Фифа», признал зэка-доходягу с зоны своей.

Метнул взгляд «Крюк» – видать, знакомый у «Студента» среди урок сыскался, тесен мир зэков, каждый каждого если не на зоне, так на этапе встречал, в вагоне столыпинском или в «крытке». Смотрит… Видит… Точно – «Фифа» это!

– Готовься фраерок! – орёт, рисуется, играет заточкой «Фифа». – Давно тебя искал кишки выпустить.

Ржут, гогочут урки, но вперёд не идут, тянут время.

– Ну, вот и славно, – шепчет «Крюк». – Подфартило тебе, пацан, можешь поквитаться теперь за «Летуна» и за «Деда». – И в лёгкие воздуха набрав, гаркнул так, что в ушах зазвенело: – А ну, ша! Стоять! Всем стоять!

Замерли урки и зэки тоже.

– Пусть двое сшибутся. Ты… – показал «Крюк» пальцем на «Фифу». – И ты… – подтолкнул вперёд «Студента». – А мы поглядим, кто кого на тот свет спровадит.

Загалдели урки – дело! Лучше так, чем сразу на ножи.

– Зарежет он меня, – обречённо сказал «Студент».

– Или ты его, – зло ответил «Крюк». – А коли струсишь, сбежишь – я тебя! Слово!

«Фифа», весь как на шарнирах – ножками переступает, заточку с руки на руку перебрасывает. Наверное, боится – все боятся, – но виду не подаёт, рисуется перед приятелями своими.

– Молись богу, фраер… – Стянул, бросил под ноги фуфайку, рубаху на груди от груди до пупа рванул – куражится, пугает.

Но отчего-то спокоен фраер, смотрит с ненавистью, но не суетится, не грозит.

– Пошёл! – толкает «Студента» в спину «Крюк», чтобы тот не перегорел, злобу не растерял.

Не поднимая ножа, шагнул вперёд «Студент», грудь под удар подставляя. Притихли урки – не так должен вести себя фраер, совсем не так.

А он – так! Идёт, наступает, глаз от врага не отрывая, и пятится невольно «Фифа», и расступаются в стороны блатные, коридор образуя.

Шаг… Еще…

Только некуда дальше идти «Фифе», спиной в стену упёрся. А фраер идёт, как будто сто жизней у него! Оглядывается растерянно «Фифа», но не находит сочувствия в приятелях своих – жесток мир блатной, никто никого не жалеет, каждый сам за себя – «умри сегодня ты…» Спасует теперь «Фифа» – опустят его свои же, блатные. Нет у него иного выхода, как драться, хоть даже умереть.

– Ну всё, фраер, кишки свои жрать будешь! – грозит, распаляет себя «Фифа».

Да вдруг заточку с руки на руку перебросив, от стены оттолкнувшись, кидается вперёд и тут же вбок и достаёт до груди врага – чиркнул поперёк, рубаху надвое располосовав и кожу, отпрыгнул ловко назад. Закапала кровь. Взвыли восторженно урки.

Только не отшатнулся, не отступил фраер, видно, не зря его колотили зэки на рукопашке, не зря молотил, не жалеючи, «Крюк», к пользе тыкали ножами деревянными. Не пугают его кровь и боль. Наступает он, как заговорённый.

– Умри, падла! – орёт, кидается «Фифа», чтобы врага добить, да вдруг видит в груди своей нож, что по рукоять вошёл и сердце его перечеркнул.

Стоит фраер в глаза ему смотрит, левой рукой заточку врага держит, не обращая внимание на то, что из ладони его кровь хлещет, а правой рукоять финки в чужое тело вжимая. Говорит зло:

– Помнишь «Деда»? И «Летуна»?

Закатывает «Фифа» глаза, уже не понимая ничего, уже умерев почти. Но не для него «Студент» говорит – для себя:

– Сдохни, тварь!

Выдернул нож из груди, толкнул мертвеца от себя, который рухнул навзничь, затылком о пол ударившись. И вот теперь, кажется, набросятся на него урки и порежут со всех сторон. Но нет, стоят они, как пришитые.

Подошёл, встал кто-то рядом, плечо к плечу. «Крюк»! Скомандовал негромко:

– Бросай оружие или всех порежем.

Смотрят урки на «Фифу» мёртвого и на фраера с финкой окровавленной и понимают, не пересилить им эту силу…

Упала, звякнула на пол заточка. И еще. И еще…

– Выходи строиться.

А там, на плацу, «гражданский» стоит – ручки в брючки. Смотрит… Перед ним трупы рядком разложены, а чуть дальше урки подрезанные на земле сидят, раны зажимают. Вот новых подвели, к ним подсадили.

– Потери? – интересуется «пиджак».

– Троих наших – вчистую, четверо – тяжёлые, остальные – лёгкие.

– Плохо, – качает головой «гражданский». – Хреново вас учили. Дерьмо вы, а не бойцы. – Повернулся, пошёл в сторону штаба.

– А с этими что делать?! – крикнул вдогонку «Абвер».

– С этими? – повернулся «пиджак», глянул безразлично. – Этих добивайте. Ну, не в госпиталь же их везти…

Замерли, опешили все. И урки, и бойцы.

– Ты что, начальник, чего творишь?! – зашумели, заголосили, придя в себя, блатные. – Раненые мы, в больничку нас надо! Беспредел это!

Стоят зэки в нерешительности.

– Режьте, – тихо, спокойно повторил «пиджак». – Выполняйте приказание. А тех, что живые, – в отдельный барак, они нам еще пригодятся. – Повернулся и пошёл.

Не глядя, не оборачиваясь, не прислушиваясь к тому, как сзади заверещали, закричали урки и как один за другим стали обрываться, тухнуть их голоса.

Такие, выходит, приказы.

Такие законы…

* * *

Сидят командиры, репу чешут – «Абвер», «Кавторанг», «Крюк» и даже «Партизан», который на носилках, весь в бинтах и гипсе, но при деле. Смотрят невесело. Не с чего им веселиться после того, что было, – после этапа воровского, драчки на ножичках, где они людей своих потеряли, после резни раненых. По уши в крови они, пусть урок, на которых пробы ставить негде, но прокурору всё одно, кого они порешили – закон за урок послаблений не даёт.

– Кто что видел? – вопрошает «Абвер», потому что должны они по каждому зэку заключение дать: как вел себя – на ножи шёл или за спинами других хоронился, когда резал, не морщился ли, не хлюпал носом после, как раненых добивал.

Всё желает знать Пётр Семёнович, всё ему интересно, каждая мелочь. И понимают командиры, что нельзя тут соврать и придётся сдавать зэков, которые слабину выказали.

– Для того он этап воровской в лагерь пригнал?

– А для чего еще – под ножи наши, чтобы понять, чего мы стоим, чтобы в деле на нас посмотреть. Если бы другой счёт вышел – списал бы нас вчистую.

– А он и так списал – нет нам ходу назад, ни к прокурору, ни в лагеря. Не простят нам урки этой резни. Верно всё рассчитал «пиджак» – его мы теперь с потрохами – ни на свободе, ни за колючкой жизни нам нет.

Молчат командиры, думают.

– С урками понятно – через кровь нас пропустили, а раньше?

– Что раньше?

– Когда офицерика резали… За каким? Чем он мешал? Тогда – кровь, теперь – кровь?

– Крови много не бывает. После первого боя солдат еще не солдат – в первом бою он штаны дерьмом марает, а из второго, коли не убит, – бойцом выходит. Боюсь, не последняя это кровушка… А офицерик… Знал он много.

– Так этот тоже знает. Зачем одного на другого менять?

И то верно. «Хозяин» один, зачем ему эта чехарда? Одного убрал, другого пригнал… Или «пиджак» тоже долго не протянет? Загадки…

– Офицерик – ладно, может, у них там свои счёты, или не справился он. Зачем «Полкана» «пиджак» шлёпнул, чем он ему не угодил? «Полкан» честно лямку тянул.

– А пакет помнишь? – спросил «Партизан».

– Ну?

– Ты в него совался, читал что там?

– Нет, «Полкан» не дал. И после ничего не сказал.

– Вот за то девять граммов и схлопотал. Знал он то, чего нам знать не положено. Когда читал, помните, как перекосило его, как ручки у него затряслись?

Как не помнить, такое не каждый день увидишь, чтобы боевой офицер, фронтовик, разведчик бледнел, глазками хлопал, как курсистка. Он бы от смертного приговора так с лица не спал.

– И что там могло быть?

– Хрен его знает… Приказ на ликвидацию офицерика – это понятно. Что еще?.. Может, всех нас он должен был в распыл пустить, а «пиджак» его упредил?

– Я знаю, что там было, – тихо сказал «Крюк».

И все разом обернулись к нему.

– Имя «Хозяина» там было. Офицерика – в расход, а «Полкана» в командиры. Должен был он знать под кем ходит. Один. Вот и узнал…

– Точно! – согласились все. – Отчего и дрожь в коленках! Мы, когда про Берию услышали, тоже с лица спали.

– А это не Берия, – еще тише сказал «Крюк».

– Что? Не Берия, а кто?

Усмехается «Крюк», нехорошо усмехается.

– Зачем Берии, коли мы под ним ходили, офицерика стрелять, а после «Полкана»? Особенно «Полкана»?

Пауза… Думают все, соображают.

– А убрав «Полкана», зачем имя «Хозяина» всем нам раскрывать? – продолжает крутить «Крюк». – «Полкан» один о том знал, а до него офицерик. А теперь все мы.

– Но «Полкан» сам про товарища Берию сказал, сам подтвердил!

– Ну да. А ты бы не подтвердил? Только отчего, как только он «да» сказал, «пиджак» ему башку прострелил? Без промедления…

Да, верно. Только согласился «Полкан», как гражданский, скороговоркой приговор произнеся, ему пулю в лоб закатал. Как-то слишком быстро, словно рот ему зажимал.

– Нет, не может быть! Кто, кроме Берии, мог нас с нар вытащить и сюда определить, целый лагерь построив? Выше него никого нет! – сомневается «Кавторанг».

– Как нет? – качнул головой «Крюк». – Есть! – И вверх пальцем ткнул.

– Что? Ты что такое? Да нас всех за это к стенке…

– А нас хоть так, хоть так. У нас стенка круговая, со всех сторон. Вы прикиньте: офицерик, приказ в пакете… Зачем это Лаврентию Павловичу, зачем эта оперетка, когда у него всё МГБ в руках? Взял нас, построил, да всё растолковал. Как теперь. Только тогда – так, а сейчас – иначе. Почему так по-разному?

Слушают командиры, да не верят. Выше товарища Берии лишь один человек, имя которого вслух даже произнести страшно!.. Но только зачем ему пакеты, когда он может кому угодно приказать, хоть тому же Берии… Нет, завирает «Крюк».

– Ерунда всё это…

– А лагеря захват зачем, десанты все эти, пулемёты? Зачем захватывать то, что имеешь? Да кабы нам только шепнули, мы все по стойке смирно встали! Если мы под Берия ходим, то зачем нас силком брать?

Опять верно…

– Поперёк нас ломали, чтобы к новой присяге привести. И этап воровской для того же.

– А ведь точно, – соглашается «Абвер». – Когда «Полкана» стреляли помните?

Помнят все, не забыть такое.

– Перед самым выстрелом, когда «пиджак» на спуск уже жал… Ну, напрягитесь, что тогда было?

– Ничего не было, он сказать что-то хотел, да не успел…

– Успел. Головой он мотнул, – напомнил «Партизан».

– Верно! Как будто «нет» сказал.

– А после?

– После на небо посмотрел. Словно с белым светом прощался…

– Ну да, прощался, на солнышко с облаками глядя… Как гимназистка, только что не рыдал… Что за бред поэтический? Не тот человек «Полкан», чтобы нюни перед смертью распускать – боец он был и не раз смерти в лицо глядел. И что, каждый раз с облачками и цветочками прощался? Не на небо он показал, а знак нам дал. Сперва головой помотал, а потом глазами вверх показал. Вначале «нет», после «да». Чего проще! На «Хозяина» он указал. Который сверху!

Затихли все, «Полкана» и смерть его вспоминая. А ведь верно: зачем ему было в смертный час свой башкой мотать и глазками дёргать? И в глазах его перед уходом ни страха, ни жалости к себе, ни растерянности не было – в упор он на них смотрел, как будто объяснить что-то хотел! Сказать…

Нет…

И да!

Сошлось всё – и пакет, и офицерик, и лагеря захват, и торопливый расстрел «Полкана», и знаки его…

Молчат командиры, боясь сами себе в том, что понимают, признаться.

– А зачем же Берия…

А дальше продолжить страшно!

– Затем, что шатается наш «Хозяин» и нами прикрыться решил, – задумчиво произнёс «Крюк». – Стар он стал, боится наркомов своих! Видал я в шайках, как заговоры против главарей плетутся, как в одночасье шестёрки их жизни лишают. Были мы под «Хозяином», а теперь – под Берией. С ведома «Хозяина» или нет, про то нам не скажут! Люди мы подневольные, выбирать не приходится. Кто хавку нам с рук даёт, тому мы и служим. Теперь вот «пиджаку».

– Нет, – мотает головой «Кавторанг». – Врешь ты, «Крюк»! У нас партия, члены ЦК, верные ленинцы, не может быть такого, чтобы они друг против друга шли. А Он – Верховный наш, Победитель, кто против него осмелится?

– А как же Тухачевский, Якир, Блюхер? – напомнил «Партизан».

– Это ошибка была, это изменник Ягода их под вышку подвёл, а Берия, когда в НКВД пришёл, он его расстрелял и тысячи зэков на волю выпустил. Они с «Хозяином» рука об руку, они войну выиграли!

Смотрит «Крюк» на «Кавторанга», возразить что-то хочет, да молчит.

– А может, ты и прав. Да и не знаем мы ничего. Ни я, ни вы! Трёп всё это. Я сболтнул, вы послушали. И забыли. Один чёрт, изменить мы ничего не можем – как были зэки, так и остались, а кто в вертухаях ходит – не нашего ума дело… Так, кап-два?

Кивнул «Кавторанг», даже как-то облегчённо.

– Пусть так и будет, – подвёл черту «Абвер». – Наше дело маленькое – копай да руби. Одно скажу, служба нынче пойдёт иная, такая, что косточки затрещат. Не даст нам спуску «пиджак», этот жать умеет.

И все с тем согласились – не прост «гражданский», ох, не прост…

* * *

Стоит «Абвер» по стойке смирно, не по-нашему, по-немецки стоит, пятки вместе – мыски врозь, ладони к бёдрам прижаты, локоточки в стороны оттопырены. Крепко в него немецкие унтеры строевые приёмы вбили – на всю оставшуюся жизнь.

Перед ним Пётр Семёнович сидит.

– Что у нас сегодня по плану занятий?

А что может быть? Всё, как обычно, – физподготовка, стрельбище, рукопашка…

– Давайте сегодня слегка изменим обычный порядок, – предлагает «пиджак». – Сегодня работаем на манекенах.

– Мы и так… Там, на площадке, подвешены мешки с песком, ушитые в форме фигуры человека…

– Вы меня не поняли, я имею в виду другие манекены, живые, – улыбнулся Пётр Семёнович.

И опять не понял «Абвер».

– Отберите пять-шесть заключённых из блатных, которые покрепче. Они лучше, чем мешки с песком будут. Мешки сдачи не дадут, а эти будут оказывать сопротивление… Выводите их на площадку, и как в бою…

И всё равно не понял до конца «Абвер». После понял…

Стоят заключённые, одетые по форме номер два, – все как на подбор крепкие да гладкие, отъелись в карантине, не узнать в них тех доходяг, что сюда прибыли. Мясцо на костях наросло, а где-то и жирок. Не зэки – бойцы. Ждут, переминаются с ноги на ногу.

– Ты и ты – выходи.

Вышли два бойца, встали в стойку, приказа ждут.

– Отставить. Нынче у вас другие противники будут. – Повернулся, глянул назад.

От дальнего барака боец гонит двух урок. А этих-то зачем? Подошли, встали, подозрительно осматриваясь.

– Работаем, как в боевых, – приказал «Абвер».

Как это? Не понимают бойцы.

– Один – на два. Двое урок против одного бойца. Бьёмся без правил, до… – выдержал паузу. – В общем, пока в сознании. Раны, переломы не в счёт.

– А если они нас или мы их?

– Значит, тот, кто умрёт – плохой боец, – жёстко сказал «Абвер». – Кончились пионерские упражнения на свежем воздухе, будем биться всерьёз, если кто хочет жить и не остаться калекой… Слышите? – повернулся к блатным. – Если кто зажмурит бойца, два месяца в круг выводить не буду. Слово!

Переглянулись урки – это серьёзный стимул, других, может, завтра зажмурят или переломают, а им два месяца жить. А это срок не маленький, зэк дальше завтрашнего дня не загадывает, он одним часом жив!

– Ты, – показал «Абвер».

Выдвинулся боец. Урки телаги сбросили, рукава закатали, перемигнулись, словно сговариваясь.

Бойцы в круг встали, за который драчунам хода нет.

– Всё, сошлись.

Бросились блатные вперёд, сейчас с ног сшибут, да вдруг в стороны разошлись. Одного боец ногой зацепил, но вскользь. Но только пока с этим возился, другой песок в пригоршню зачерпнул и в глаза врагу швырнул. Подлый, бандитский приёмчик, да только нет в этой драке ограничений, не спорт это – бой, а в бою любые средства хороши.

Зажмурился боец на секунду, растерялся, за лицо схватился, подскочили к нему урки, сшибли с ног, насели сверху.

Вздохнули, придвинулись бойцы, готовые на выручку броситься.

– Стоять! – коротко приказал «Абвер». – Пусть сам!

Только что тут сделать можно, когда ломают тебя вдвоём… Рычит боец, пытается за ляжку врага укусить. Затылком одного в грудь ткнул… Хрустят рёбра. Смотрят урки на «Абвера» вопросительно, и бойцы смотрят, но молчит тот. Потому что там, сзади, подле штаба Пётр Семёнович папироску курит, в их сторону поглядывая.

Переглянулись блатные, ухмыльнулись нехорошо, злобно, ухватили бойца за волосы, приподняли голову и что есть сил лицом о землю припечатали. И еще. И еще… А потом минуты три добивали его уже почти бездыханного, пиная по голове и каблуками на лицо прыгая.

И стояли все молча, на расправу глядя, и не шелохнулся никто.

– Всё, начальник, зажмурили мы его! – радостно крикнули урки, песком кровь с мысков ботинок вытирая. – Давай два месяца отпуск! Ты обещал.

– Я от своих слов не открещиваюсь, – тихо сказал «Абвер». – Возвращайтесь в барак.

Это хорошо, что они вернутся и расскажут – другие злее драться станут. Так приказал Пётр Семёнович.

Волками смотрят бойцы – как же так, при них их товарища убили, а они пальцем не шевельнули! Да как убили, куражась запинали, все кости переломав, лицо в кровавую кашу превратив. Такая смерть!

От барака другую пару ведут.

– Ты! – показывает «Абвер». – Остальным стоять!

Выходит боец, смотрит, кулаки мнёт. Уже не тот он, каким был полчаса назад – другой, потому что понял, послаблений от командиров не будет. И пощады от урок. Не на жизнь, а на смерть драка пошла. И все это поняли. Хочешь жить – дерись в полную силу, убивай, коли не хочешь, чтобы тебя прикончили. Такая учёба, а они раньше, когда друг дружку ножами деревянными тыкали, думали, хуже не будет. Будет! У зэков каждый день хуже предыдущего.

Идут урки, лыбятся, узнали правила, успели приятелей своих спросить, а те рассказали и жмуром похвастались. Привычное это дело уркам – вдвоём на одного наскакивать.

– Сходимся…

Только этот бой иначе пошёл. Бросился вперёд боец, да не сошёлся вплотную, чтобы спину не подставить, а с ходу, в прыжке ударил ногой одного из урок в колено так, что нога в обратную сторону переломилась и сквозь мышцы, прорывая кожу и ткань штанины вылезла острым обломком белая кость. Взвыл поломанный урка, и бойцы взвыли, но те – восторженно.

Вскочил боец на ноги, сделал выпад правой рукой, внимание врага отвлекая, а левой ударил в горло пятернёй – пальцами, сложенными лодочкой. Вскинулся блатной и рухнул, как подкошенный. Секунды длился бой, потому что не на ринге, потому что так и надо – не драться должен боец, а убивать.

Поднялся боец, на «Абвера» смотрит и на поломанного урку. И всем всё ясно – не лечить же того, в гипс запаковывая, не в больничку же на Большую землю везти. И назад, на зону, его нельзя – отработал он своё. Нет никому хода из этого «карантина», только вперёд ногами!

Кивнул «Абвер», и боец, что сил было, ударил подранка кулаком в переносье, проламывая кость. И не было ни сожаления, ни сочувствия, ни сомнения на лицах стоящих в круг бойцов, потому что четверть часа назад урки их товарища ногами затоптали.

Затих, вытянулся блатной. Но тот, другой, стал в себя приходить, на колени приподнимаясь. Прыжком подскочил к нему боец, замахнулся, но окрик его остановил:

– Отставить!

– Почему? – обернулись все. Почему их добивать можно, а урок нельзя?

– Он рабочий материал, манекен, нам с ним еще работать, – коротко объяснил «Абвер». – Если каждого убивать, кто в круг встанет? Понятно?

А чего не понять – такая служба пошла, что вместо мешков, соломой набитых, стали им живых людей приводить, чтобы бить не жалеючи. А может, это и правильно: мешок с соломой – он и есть мешок, от него не прилетит в ответ.

– Завтра продолжим, – объявил «Абвер». – Кто слишком жалостливым будет – пойдёт к уркам в барак. А после – сюда, потому драки, один чёрт, не минует! – и добавил тише: – Так что лучше с этой, чем с той стороны…

И отчего-то оглянулся туда, где подле штаба гулял Пётр Семёнович…

* * *

Стоят командиры навытяжку. Сидит Пётр Семёнович, вольно развалившись. Тихий разговор между ними идёт, но не простой. «Абвер» докладывает:

– Нехорошо в лагере, зэки волнуются, недовольны они.

– Чем?

– Крови много.

– А на войне что, мало было? – притворно удивляется Пётр Семёнович. – Они все фронтовики, они в окопах кровушки по горло нахлебались…

– То война, там всё понятно, там враг.

– А урки что вам – друзья? С каких это пор?

– Друзья не друзья, но прокурор за них как за своих спросит.

– Прокурор далеко, а вы здесь… Может, мне кто расскажет, как иначе из зэков-доходяг боевой отряд сколотить? Может, у вас какие-то иные методы имеются? – вопрошает «пиджак». – Или вы на войне бойцов уговорами в атаку поднимали? Слышь, «Кавторанг», ты же рядовых, пехоту свою морскую перед строем пачками расстреливал, которые не блатные, которые свои были. Чего молчишь? Я же твоё дело читал – тебе за самоуправство звезду Героя завернули, которая тебе за «пятачок» шла. Было такое?

– Мне панику пресечь надо было.

– И потому ты троих пацанов, ванек деревенских, которые, кроме коров, ничего не видели, жизни лишил.

– Побежали они. Если бы другие за ними драпанули, немцы бы всех на бережке морском положили. Я этих пресёк и тем других остановил.

– Так что же ты девицу тут из себя строишь? Тебе человека убить, что комара прихлопнуть. И все вы здесь такие, все по горло в кровушке человеческой.

Молчит «Кавторанг». Есть своя правда в словах гражданского.

– Вы что думали, год здесь будете физкультурой заниматься? Нет… Мне бойцы нужны, которые прежде стрелять и резать будут, а потом думать. Как на фронте.

– А вы там были? – зло спросил «Партизан».

– Был, – тихо ответил Пётр Семёнович. – И не на складах подъедался и не в штабах зад грел, а на передке, в штрафбате, недолго, но хватило. Там сильно не заживались. А до того – на нарах загорал, которые не нынешним чета. Спасибо «Хозяин» меня с них снял и к делу пристроил. Так что пришлось хлебнуть… Или вы думали я только с папочками? Нет, и стрелял, и резал… И меня резали… И кабы я там думал – не сидел бы теперь здесь. То, что вашего приятеля, того первого, урки забили, лишь о том говорит, что к драке он не был готов, что привык понарошку кулачками размахивать. Через то преставился. Его в том вина. И ваша! Зато теперь, на его труп поглядев, остальные без оглядки дерутся. Или не так?

– Так… – нехотя ответил «Абвер». – Только зачем против нашего бойца двух блатных ставить?

– А коли в жизни с двумя биться придётся? Или с тремя? Не спасуют они, когда к другому привыкли? Мы не умирать, мы побеждать бойцов учим. Пусть даже через смерть.

– А если они бунт учинят? Ведь трое уже погибли.

– Будем считать это неизбежными боевыми потерями. На учениях солдаты тоже гибнут. У нас условия максимально приближенные… Вот и приближайте. Чем больше крови, тем злее бойцы…

– Как бы они совсем не обозлились…

– Вот и пусть! Кто готов бунтовать, пусть теперь бунтует, а не после. Вам спокойнее будет, когда до дела дойдёт. Так, «Кавторанг»? Лучше раньше паникёров и трусов выявить, чем позже. Лучше загодя пару бойцов жизни лишить, чем всем спины под пулемёты подставить. Теперь их пожалеете, после – свои головы под топор подставите, потому что ответ – с вас!

Молчат командиры. Если по меркам военного времени, то прав «пиджак» на все сто. Там послаблений давать, жалеть пацанов необстрелянных нельзя, там страх только страхом перешибить можно, только пинком под зад и наганом в морду. И в затылок стрелять, коли придётся! Но ведь не война теперь.

– Хватит сопли распускать. Вспомните, откуда вы все этапом пришли, кем недавно были? Там что, лучше было, или там с вас пылинки сдували? На зоне половина бы из вас уже в ямы полегла, а здесь вы живы, сыты и табачком балуетесь!

И это верно. Что такое три погибших бойца, когда в лагерях они по десятку в неделю от цинги и голода подыхали, да и урки их там резали поболе, чем здесь? Так чего они вдруг причитать стали? Или расслабились, привыкли к лёгкой жизни…

Встал Пётр Семёнович. Сказал тихо, но всё равно это был приказ:

– Учёбу продолжать, как прежде. Мало будет – манекенов еще пригоним. Бойцы погибнут – других найдём. Зон много… Слабые умрут, сильные закалятся. Как при естественном отборе. Слыхали про Дарвина?

Кивнули командиры.

– Чтобы щенки волками стали – они овец резать должны. Мне стая нужна, а не стадо. Идите и делом займитесь, а не вздохами на скамейке. Жмите бойцов, чтобы душа из них вон. Тут лучше перегнуть, чем недосмотреть… Всё ясно?

– Так точно! – ответили командиры.

– Ну, то-то!

* * *

Тих лагерь, да только обманчива та тишина. Ходят зэки, покорно голову склонив, перед начальством кепки с голов рвут, но как без пригляда остаются, в кучки сбиваются. Сядут кружком, «скрутняк» свернут, дым пускают, беседу неспешную ведут. О чём? Да всё о том же, о судьбе зэковской.

– Хреновое наше дело. Нынче мы воров режем-калечим, а завтра?

– Завтра урки нас на перья поставят. Не здесь, так там. На зоне хоть голодно было, но всё ясно, а здесь не понять, куда повернёт… Там срок на убыль шёл, а здесь в рост – за побег, за воров порезанных. Был у меня «червонец», что я на треть уже отмотал, а нынче – «четвертак». Такая арифметика…

– Да… Не дело это, людей живых как баранов резать, хоть и блатные они. Не по-божески это.

– А ты в Бога веришь?

– Верю! На войне поверил, когда выжил там, где все другие полегли. После зарок себе дал – не губить души людские понапрасну.

– А как сюда попал?

– А меня спросили? Нет на мне пока крови, но сегодня-завтра в круг поставят и что тогда?

– Убьёшь. Или тебя урки прикончат.

– Когти отсюда рвать надо, пока не поздно, – молвит мрачно «Грач». – Гнилое дело тут затевается. Не знаю какое, но чую: в дерьмо нас окунут по самую маковку.

– Куда рвать?

– На волю, за забор. Здесь вохра своя, ряженая – четыре вышки, а на зоне вертухай на вертухае, да «Кум» с «краснопёрыми» без счету – там не сорвёшься. Загонят нас обратно, сроков накинут или, того хуже, на крытку определят и всё – амба. Здесь лес кругом, нырнул и с концами, ищи-свищи.

– А в тайге что? Лапу сосать, как медведи?

– Зачем лапу? – усмехается «Грач». – А схроны, что «Партизан» по округе раскидал – там жрачка, одежда тёплая, хоть зиму зимуй. Затаримся и айда.

– Ты найди их сперва!

– Найду. Мне люди его наколку дали.

– А ты не гонишь?

– Тебе место сказать?.. Чего порожняк гонять? Я здесь гнить не собираюсь. Ни сегодня-завтра новый этап пригонят и порежут нас как баранов. А я не хочу! Воли душа просит! Там в одном тайнике волыны схоронены и маслята в цинках. При стволах будем – не пропадём.

Думают зэки – свобода мечта их извечная, о ней все помыслы.

– А коли словят?

– Кто? «Краснопёрые»?.. Да даже если сцапают, больше того, что мы имеем, не накинут! Это дело верное.

– Они родственников обещали… – напомнил кто-то.

Но и на то у «Грача» ответ есть.

– Не тронут они их, мы так дело обставим, будто утопли в болоте – на бережку потопчемся, ряску разгоним, телаги в воду бросим. Трясины здесь есть бездонные. А того лучше кого-нибудь из урок в побег сблатуем, и там на болоте оставим. Они баграми болото прошарят, утопленника вытянут и решат, что остальные на дно ушли – тем дело и решится. Зачем им родичи наши, когда мы покойники?

Дело говорит!

– А коли когти рвать – когда хочешь?

– На днях… Место знаю, где колючку надо резать, там кусты рядом. Метнуться – никто ничего не заметит. Вертухая отвлечь и ходу. Всех дел на полминуты.

– А кто отвлечёт?

– Найдётся кому. Что вы дрейфите? Или мы на фронте на ту сторону не ходили? Чем здесь хуже? Там передок, колючка в три ряда, фрицы с ракетами, гнезда пулемётные, мины на нейтралке – и то прорывались. А здесь четыре карабина… О чем говорить!

Судачат зэки, прикидывают, как ловчее им на «лыжи встать». И верят они, что может дело выгореть. Ведь точно, на фронте похуже бывало, но никто не трусил. А там, коли схроны разорить, приодеться можно, консервами и крупами торбы под завязку набить, а если стволами разжиться – без дичи не останешься. Она тут непуганая, и на каждом шагу. Год можно жить – не тужить, из тайги не высовываясь. Хорошо всё «Грач» скумекал.

– Говорят, ты бегал уже? – спросил кто-то.

– Было, – кивнул «Грач». – Только ловили меня, потому что я голодный и босой к железке и дорогам шёл, да в избы стучался, хлебушка просил, а нынче от людей в лес подамся. Пусть там «краснопёрые» попробуют меня сыскать!

– А если нас сдадут?

– Кто? О побеге только вы знаете, да еще один человечек верный. Если сдаст кто, – сверкнул глазищами «Грач», – на месте порешу! А не узнаю кто – всех порежу. Моё слово верное.

Притихли зэки – этот порежет, этот первый вызвался урок раненых добивать. Да и прежде, говорят, на зонах не раз сходился он с блатными на ножичках.

– Добро. Тут надо пораскинуть мозгами.

– Вот и давайте. Только я долго ждать не буду, кто со мной – тот со мной, а остальным рот на замок закрыть и ключ выбросить! Ясно?!

Яснее не скажешь…

Сидят зэки, курят, баланду травят, не подумаешь, что замыслили они дело лихое. Но так всегда и бывает – посидят заключённые, поболтают, а после в побег сорвутся, потому что мочи нет так дальше жить…

* * *

– У нас побег.

Поднял голову Пётр Семёнович, смотрит. Взгляд тревожный, но говорит спокойно, ровно, голоса не повышая. Как всегда.

– Кто?

– Заключённый «Грач» и с ним еще три человека. Четверо всего.

– Когда ушли?

– Точно неизвестно, скорее всего, под утро. Подрезали проволоку со стороны леса.

Сколько прошло? Три часа. Порядком…

– Охрану допрашивали?

– Сразу же, как стало известно! Никто ничего не видел.

– И в бараке тоже?

«Абвер» обречённо кивнул.

– Зэков их отряда из барака не выпускать, дверь подпереть и поставить часового. Допросить каждого, кто что видел или слышал. Собрать поисковые группы из опытных бойцов, которые из охотников и партизан. Лес прочёсывать по квадратам… – Замолк. Задумался… – Вот что… Гоните бойцов к схронам, к тем, что в тайге «Партизан» ладил. Пусть там засады ставят. Туда беглецы могли пойти – там еда, одежда, без них им далеко не уйти.

– А может, они к железке подались?

– Вряд ли… Им через перешеек, через НП идти… А дальше, в населёнках, милиция, МГБ, добровольные помощники из местных жителей. Там они шага незамеченными ступить не смогут. Дайте сюда их дела…

Раскрылись папочки, зашуршали листки, читает Пётр Семёнович, хмурится.

– Всё верно. «Грач» их на это дело подбил, сами бы они не решились. Он беглец известный – три побега из мест лишения, одна попытка с этапа, не сидится ему на месте. И всякий раз ловили его возле жилья или на дорогах. Не пойдёт он теперь туда – схроны потрошить будет, чтобы в тайге отсидеться, облавы переждать.

– Как же они их найдут?

– По наводке. Допросите людей «Партизана», хоть пальцы им ломайте… Узнайте, с кем они дружбу водили, с кем в последнее время разговоры вели. Не верю я в спонтанные побеги.

Допросили зэков, узнали, кто и что видел. И верно, тихарился «Грач» с одним из бойцов из команды «Партизана», шептались они о чём-то. Допросили того, и даже пальцы ломать не пришлось – признался он, что рассказал приятелю своему про схроны и метки, что к ним ведут. Длинным язычок его оказался – от лагеря до тайников размотался…

– В побег тебя «Грач» блатовал?

– Не было такого! Про схроны спрашивал, про побег не говорил…

– Давайте сюда «Партизана».

Явился «Партизан».

– Дороги короткие к схронам знаешь?

– Знаю, как не знать.

– Бери бойцов и марш-броском на место. Обложи все подходы. Если схроны разорены, ступай по следам. Они под грузом пойдут, поэтому быстро не разбегутся – догоните.

– Что с ними делать?

– Брать живыми.

– А если…

– Тогда их трупы тебе придётся на себе в лагерь тащить! Я словам не верю, я увидеть покойников должен. Лично. Так что сам решай.

– Тогда живыми, – кивнул «Партизан». – Лучше пусть на своих ногах, чем на нашем горбу. Когда в поиск выходить?

– Прямо теперь, пока они в тайгу не занырнули. Всё. Работаем. Вы – вблизи посёлка и дальше по дорогам, «Партизан» – возле схронов шарит, остальные во все стороны по тайге разбежались. Сами не найдём, МГБ придётся привлекать, а это значит… Сами понимаете, что это значит. Приказ ясен?

– Сделаем, гражданин начальник.

– Не понял… Не так бойцы отвечают.

– Так точно!

* * *

Тишина. Лес вокруг. Птички поют. Травка зеленеет. Дача… Ближняя.

На скамейке человек сидит в ношеной шинельке. Что-то читает. Письмо какое-то. А в письме пишется, что всё в селе хорошо, все живы и здоровы и работают, не покладая рук. Что никаких происшествий не случалось, что всё идёт по плану и никто ни в чём не нуждается, а коли нужда какая случится, то про то сразу напишут…

Прочёл. Сложил лист.

– Спасибо тебе, Нугзар, хорошие вести принёс. Молодец.

– Не за что, дядя Иосиф.

– Никто этого письма не видел?

– Нет, дядя Иосиф, никто. Как вы просили.

Раскурил дядя Иосиф трубку, да от нее листок запалил. Улыбнулся ласково, объяснил:

– Не хочу, чтобы письмо это кому-то в руки попало – личное оно. Зачем кому-то знать, с кем товарищ Сталин переписывается, зачем разговоры лишние… – Выпустил дым. – Как учёба у тебя, Нугзар, как жизнь московская?

– Хорошо, дядя Иосиф.

– Ты смотри, учись, старайся. Москва – город не простой, соблазнов много. А ты не поддавайся, тебе образование получить надо, инженером стать, пользу Родине приносить, семье помогать.

Кивает Нугзар.

– Я теперь тебе ответ напишу, а ты его передашь. Я его в книжку между страниц положу. А ты ее после почитай, полезная книга, нужная. Хорошо?

– Конечно, дядя Иосиф, всё сделаю, как вы скажете!

– Ну, вот и молодец…

И дядя Иосиф ласково потрепал мальчишку по голове…

* * *

– Кажется, идут.

– Слышу.

Лежат бойцы, маскхалатами накрывшись, и мусор лесной сверху набросав: чисто кочки, так что в упор не разглядишь, только если случайно наступишь на них. На фронте они так на нейтральной полосе сутками вылёживали, огневые точки вычисляя или артиллерийский огонь корректируя. Так что не впервой им.

– Четверо.

– Вижу…

Идут по поляне четверо бойцов с вещмешками, осматривают стволы деревьев.

– Здесь.

Оставлена на коре еле приметная метка – затёс небольшой. От него нужно двадцать шагов проследовать строго на север до другой метки, повернуть и возле сросшейся у основания сосны встать. Шагах в трёх от нее жердина гнилая лежит, которая дальним концом на схрон указывает, а там еще четыре метра и…

Раз, два, три…

Теперь копать до крыши, из тонких стволов скатанной, под которой землянка небольшая, как могила, так что один человек не поместится. В земляной пол палки, раздвоенные на концах, вбиты, на них жерди положены крест на крест. Получилась полка под самый потолок, чтобы от грунтовых вод вещички уберечь. Такой, на скорую руку, схрон.

– Есть!

Копнули, подцепили, дёрнули вверх стволы – лаз открылся. Хотели уже внутрь сунуться, да не успели.

– Стоять! – С четырех сторон бойцы встали с оружием наизготовку.

Затворы клацнули. Некуда податься, только дёрнись – искрошат. Кто это? «Краснопёрые»? Нет, вроде свои.

Вышел вперёд «Партизан», ухмыляется.

– Что же вы на чужое заритесь? Нехорошо.

Зыркает затравленно по сторонам «Грач», ищет дырку, куда метнуться можно, да только нет такой. Обложили их, как волков!

– Сдавай оружие!

Упали на землю заточки да топор. А больше и не было у них ничего, не успели до оружия добраться, один только схрон и разорили.

– Руки.

Завели зэки привычно руки за спину, где их ремешками стянули.

– Шагай!..

В лагере беглецов на плац поставили, в кружок, лицом друг к другу. Стоят беглецы, в землю смотрят – муторно на душе у них, что-то теперь будет? Что бы ни было, а добра ждать не приходится.

Час стоят. Два…

– Выводите личный состав, – приказал Пётр Семёнович. – Весь!

– А как же… Они по разным баракам.

– Повяжите на лица марлевые повязки, у нас здесь карантин, кажется. Распорядитесь, чтобы в санчасти взяли. Если не хватит, тряпки на полосы рвите.

Стоят зэки, только глаза и видно. Точно – карантин. Перед строем беглецы. Пётр Семёнович подошёл, глянул во все стороны. Вздохнул. Сказал громко, но как-то по-отечески:

– Побег у нас. Чего делать будем?

Молчат зэки и командиры молчат. И беглецы молчат. Все ждут чего-то.

– Ну что? Никто ничего не придумал? Тогда так – за побег высшая мера беглецам следует. Про то все знают. Может, кто хочет за них поручиться? Есть такие?

Тишина. Не принято на зоне за кого-то впрягаться – самому бы уцелеть. Сегодня ты…

– Нет заступников? Тогда – отводи их в сторону. Вон туда. Из какого они отделения?

– Из третьего.

– Третье отделение – два шага вперёд. – Пошёл Пётр Семёнович вдоль строя, в глаза зэкам заглядывая. Смотрит не зло, даже как-то сочувственно. Спрашивает: – Что же вы не уследили за приятелями своими? Ведь должны были знать, догадываться. И ночью заметить, тревогу поднять. А вы смолчали… Нехорошо, очень нехорошо, совсем нехорошо… Кто у вас за командира? Выходи.

Вышел командир. Замер.

Идёт Пётр Семёнович, смотрит и под взглядом его зэки глаза опускают, словно виноваты в чём.

– Ты! – ткнул пальцем в грудь Пётр Семёнович.

Вышел боец. Идёт дальше «пиджак».

– Ты!

Зароптали негромко в строю, кто – не понять, рты повязками закрыты:

– Мы за беглецов не ответчики!

– А кто? – остановился Пётр Семёнович. – Уговор был, коли кто из отряда побежит, всем за него ответ держать… Отводи их в сторону. Добровольцы приговор в исполнение приводить есть?

И опять молчание.

– Тогда ты, ты, ты…

Выходят бойцы, встают рядком.

– Веди всех к штабу. И тех, и тех…

Стены у штаба добротные, из толстых брёвен сложены, окна с трёх сторон, одна стена – глухая. Туда пленников и подвели.

– Стой!

Толкнули приговорённых к стене, и заложников, из строя вытащенных, туда же.

– Слушать всем! – поднял руку Пётр Семёнович. – Впредь за побег или попытку всякий беглец будет подвергнут высшей мере. Из отряда его будет взят и расстрелян командир и каждый пятый, из других отрядов каждый двадцатый и все, кто знал и не упредил. Такие правила. Но это не всё… Близкие родичи беглецов будут выселены из мест постоянного проживания, всё имущество, дома, денежные средства и скотина, если таковые имеются, – конфискованы и переданы в пользу государства.

Притихли зэки так, что дыхание каждого слышно.

– Старшие мужчины в семье – отец или братья, арестованы и направлены в исправительные лагеря сроком на десять лет, либо, если побег повлёк за собой гибель бойцов – двадцать пять лет или исключительную меру. Вот так. – Повернулся к беглецам: – Подвели вы родственников своих – нынче осень, за ней зима, холода, метели, сошлют их в Сибирь – доживут ли они до весны?

И понимают все, что треть, а то и половина сосланных перемрут от холода, голодухи и болезней, в землянках и избах, наскоро сколоченных.

– Не трогай родичей, не при чём они, – попросил кто-то из приговорённых. – Ладно, мы… Зачем их под смерть подводить?

– Чтобы другим впредь бегать неповадно было, – спокойно ответил Пётр Семёнович. – Чтобы помнили и понимали, что, свою шкуру спасая, они других жизни лишают. – Повернулся к «Абверу»: – Распоряжайтесь дальше сами.

– Оружие! – коротко приказал «Абвер».

Из оружейки бегом принесли карабины, раздали расстрельной команде. Вручили по два патрона, а больше незачем – расстрел не бой, с десяти шагов в неподвижную мишень промахнуться мудрено.

Бойцы встали рядком. Кое-как встали, лица растерянные.

– А ну, равняйсь!

Разобрались, выровняли ряд, приставили карабины к ноге.

Ходит «Абвер» сам не свой, много чего было в его жизни, но не приходилось ему в расстрелах участие принимать, тем более ими командовать. И стрелять не врагов и даже не урок – своих бойцов, с которыми каждый день… Не в бою, а вот так, к стенке отведя… Недоброе дело затеял «пиджак»… Косится «Абвер» на Петра Семёновича – может, передумает он, хотя бы заложников освободит?

Но нет никакого знака…

Мечутся мысли… Смотрят с укором приговорённые. Страшно, невозможно вот так, в открытые глаза стрелять.

– А ну, отвернись! – кричит «Абвер». – Лицом к стене!

Повернулись нехотя зэки, все – и приговорённые, и заложники. Не протестует никто, понимают, что изменить ничего нельзя… Напряжённые, ждущие выстрела спины. Только «Грач» не повернулся, на Петра Семёновича смотрит, и губы его кривятся, словно он сказать что хочет. А может, и хочет!..

– А ну, повернись как все!

Но не отворачивается «Грач», как вкопанный стоит, втроём его не сдвинуть!

– Оставьте его, – тихо приказывает Пётр Семёнович. – Долой! Из строя. Нужен он мне. Не теперь его…

А это почему? Смотрят зэки недоуменно, и даже смертники головы выворачивают. Это за что ему послабление такое, почему всех теперь, а его после? Пусть даже на день, пусть на час, но не теперь?! И зависть, и злоба одолевает тех, кому сейчас умирать. Им – умирать. А ему?..

– Командуйте, не тяните, – торопит Пётр Семёнович.

– Отделение! – севшим голосом командует «Абвер». – Товсь!

Взлетели разом карабины, замерли параллельно земле. Подрагивают стволы.

– Залпом…

Повернулся, глянул кто-то из заложников. Так глянул, что всё нутро перевернул. Скорее надо, скорее!..

– Пли!

Горохом сыпанули выстрелы – нет у бойцов опыта расстрельного. Ударили пули в близкие тела, какие-то навылет прошли, в брёвна ткнувшись, так что щепа полетела. Повалились обречённые – кто-то навзничь уже мёртвый, кто-то присел, на бок завалился, заскрёб пальцами по земле, ногти ломая, а кто-то стоять остался, за плечо схватившись. Не все умерли, не все!

Растерялся «Абвер», побледнел.

Но рявкнул чей-то голос:

– Патрон в ствол! Заряжай!

«Кавторанг», которому не впервой, который собственной рукой там, во время десантов… Вздрогнули бойцы, подчинились. Заклацали вразнобой затворы. Просто всё, когда есть кто-то над тобой, кто командует…

– Товсь!

Поднялись карабины.

– В головы – цель!.. Кто промахнётся – пристрелю нах… Чего над людьми измываться?! Залп!

Ударили выстрелы, разбивая, раскраивая головы. Но только растерялась расстрельная команда, не разобрала цели, в кого-то три пули пришлось, а в кого-то ни одной. Двое зэков лежат, глазами моргают – живые.

– Стрелять разучились, ветошь пехотная?! – И мат-перемат, как если в атаку личный состав поднимать.

Только нет, не осталось больше патронов! Тащит «Кавторанг» наган из кобуры, кричит «Абверу»:

– Чего стоишь?! Пошли!

В пять шагов бегом, подскакивает к раненым, один из которых руку к нему тянет, сказать что-то пытается или закричать от боли. И с ходу, дуло к голове приставив, спусковой крючок жмёт.

Выстрел!

Дёрнулась – упала голова…

Еще выстрел.

«Абвер» с пистолетом рядом, только не знает, что делать.

– По всем пройди. Проверь. И добей, если что! – зло командует «Кавторанг». – Шлепнуть нормально не умеете!

Замерли ряды зэков, глаза растерянные, у кого-то злобные. Жуткое зрелище. Не расстрел – бойня!

– Кругом!.. По баракам шагом марш!

Развернулись ряды, зашагали с плаца. И вдогонку команда:

– Из бараков не выходить, двери не открывать. Всем по сто граммов водки на помин души…

* * *

Сидят командиры за столом, не по сто граммов, поболе выкушали – лица злые, речи резкие.

– Зачем он?.. Ладно, беглецы… заложников зачем?

– Его спроси.

– Я бы спросил! Со всем моим удовольствием!

– Вот и спроси. Вон он идёт…

Дверь открылась, Пётр Семёнович зашёл – собственной персоной. Лицо расслабленное, взгляд спокойный.

– Пьянствуем?

– Поминаем!

Исподлобья смотрят командиры – сейчас набросятся. Только не боится «пиджак».

– Ну, тогда и мне налейте. – Не дожидаясь, плеснул себе в стакан, выпил залпом, куском хлеба зажевал. Сел. Смотрит. И никакого беспокойства в нём не наблюдается, как будто на посиделки к приятелям заглянул. – Вы, кажется, что-то спросить хотите?

Хотят, еще как хотят, потому что хмель в голову ударил и язычки развязал!

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Заложников зачем? Они ведь не бегали.

– Они знали. Или могли знать, – спокойно отвечает Пётр Семёнович. – Но даже, если не знали… Если теперь всё на тормозах спустить, другие побегут, чего допустить нельзя.

– А родственники? Или вы на испуг брали?

– Нет, обманывать нехорошо. Родственники беглецов отправятся в ссылку. Через несколько дней я представлю копии протоколов конфискации имущества и справки с нового их места жительства. Пусть с ними все ознакомятся.

– Разве так можно?

– Нужно. Мы не должны нарушать правила, которые сами же установили. Нельзя слабину давать.

– Немцы вот так же евреев. Потому что нужно было. Я видел, – тихо сказал «Абвер». – Рвы копали и туда десятками… Детей малых и стариков – всех.

– Мы не фрицы, а зэки не дети, – возразил Пётр Семёнович. – А то, что немцы служаки – так это для войны хорошо. Потому они нас и били… Есть чему у них поучиться.

– А «Грач»? Зачем его было уводить, пусть бы он со всеми. Теперь его отдельно придётся…

– Не придётся. Данной мне властью я освобождаю его от ответственности за побег…

Опешили командиры. Или ослышались? Это «Грач» зэков на побег подбил, через него они жизни лишились, с него главный спрос должен быть!

– Почему его?..

Усмехнулся Пётр Семёнович. Отчего-то даже весело.

– Потому что он помог в расследовании данного дела, за что выходит ему полное прощение по всем статьям.

– Да не помог! Он сам тот побег организовал! – горячится, грудью на стол лезет «Партизан». – Его первого к стенке надо! Зачинщик он!

Но тих «Крюк», смотрит внимательно, хоть и пьян, а соображает, фактики один с другим сцепляет, слово к слову вяжет, потому как – следак:

– Так это ты, сука, его… Простите, вы?

– Так точно, – кивает Пётр Семёнович. – Только вы выражения выбирайте, а то я обидеться могу.

Смотрит «Крюк», и глаза его кровью наливаются.

– Не было побега?

– Почему? Был. Был побег и наказание за него.

– А «Грач»?

– Он побег организовал и других подбил.

– А кто «Грачу» идею подкинул?

– Я, – отвечает Пётр Семёнович.

Крутят командиры головами, ничего понять не могут.

– Ты чего, «Крюк»? Что случилось?

– Что случилось, то уже случилось, обратно не вернуть! Не было никакого побега, ничего не было, совсем! Всё это он, – ткнул пальцем в Петра Семёновича, – устроил. Сам! Придумал побег, притянул «Грача» и заставил его команду беглецов сколотить, чтобы теперь их в распыл пустить!

– Ты что? Как это может быть? Мы же искали их!

– Не искали… Он нам сразу наводку дал, потому что знал, куда они побегут и где их искать. Никого мы не ловили – «Грач» сам беглецов на погоню вывел, к схрону приведя! Всё он заранее спланировал!

Сидит Пётр Семёнович спокойно, тушёнкой закусывает, ножом ее из банки поддевая. Кушает, причмокивает. Смотрят на него командиры…

– Так?

– Так, – кивает Пётр Семёнович, таскать тушёнку не переставая. – Побег этот я придумал, о чём и докладываю. Лучше я, чем кто-нибудь другой. Если бы другой, то там, возле стенки, вдвое больше народа бы полегло. А ждать, когда кто-нибудь дозреет, я не мог. И на контроле держать, чтобы без рисков. Что проще всего, когда сам организуешь… Я план придумал и «Грача» к сотрудничеству принудил, что, должен заметить, нелегко было. Он среди зэков слабых выявил, которые к побегу склонны, поэтому они не за просто так пострадали. Потом побег, схроны разорённые, суд… Всё честно.

– А заложники?

– А без них нельзя! Из-за них всё это затевалось. Чтобы не словами, не болтовнёй пустой, чтобы делом доказать, чтобы кто-то к стенке, а кто-то в ссылку! Теперь вы донесёте до личного состава про побег и про то, что «Грач» мой приказ выполнял.

– Для чего им знать? Может, лучше «Грача» по-тихому в расход пустить?

– Нет… Он живым нужен, чтобы все его увидели и через это поверили.

И опять ничего не поняли командиры. Кроме, может быть, «Крюка».

– А не обозлит их это?

– Усмирит.

– Почему?

– Потому, что никто теперь не побежит, – зло ответил «Крюк». – Как бежать, как сговариваться, когда любой следующий побег может оказаться такой же… на вшивость проверкой!.. Только уже не «Грач», а кто-то другой зэков сблатует и через это к стенке прислонит! Потому что любой может, никому верить нельзя, хоть даже приятелю своему лучшему, хоть соседу по шконке. «Грач» на что зэк заслуженный, со сроками и побегами, а продался со всеми своими потрохами. А коли нет веры – нет побегов! Так?

– Так, – согласился Пётр Семёнович. – Никто и никогда, и даже вы не будете знать про побег – настоящий он или липовый. И зачем тогда бежать, когда всё равно не убежишь, голову под пулю зазря подставив? И еще родственников и каждого пятого из команды своей?

Хмурятся командиры, и хмель с них долой, понимают, что попали зэки, словно мухи в паутину. И они – попали! Хитёр оказался «пиджак», хитрее любого кума или опера. Узду накинул такую, что не выскочишь из нее, как ни старайся.

– Ну, ты и… – качает головой «Кавторанг».

– Вы, – поправляет Пётр Семёнович. – Прошу обращаться ко мне на «вы». Мне отряд нужен, а не сброд друзей-приятелей. Как говорится – разделяй и властвуй. Нельзя, чтобы кто-то с кем-то дружбу водил и через то побеги замышлял. Пусть все подозревают всех, пусть боятся, что за чужие грехи жизни лишатся. И близкие их. Доведите до сведения каждого бойца, что если кто-то начнёт их на побег сговаривать или что-то узнают они, или услышат и о том промолчат, то ответят по всей строгости, вплоть до приравнивания к побегу! – Выдержал паузу. – Вас это тоже касается в полной мере. Если хоть один себе лишнее позволит, за то все ответят. И ваши родственники не в ссылку поедут, ваши – в распыл пойдут. А кого из вас я смогу на лихое дело подбить – я не знаю. А когда знать буду – не скажу. Так что поаккуратнее, потому как вы одной петлёй связаны…

– Круговая порука? – качнул головой «Крюк».

– Можете считать так! Мне бегунки и предатели не нужны! Мне бойцы нужны. И командиры. Вопросы?..

Молчат командиры.

– Охрану с вышек приказываю снять, ни к чему она теперь, кому сильно надо – пусть бежит. Только за его голову – десять слетят, и родичи в тайгу на зимовку поедут. Что все должны понять… Теперь поймут!

Смотрят командиры через окно на вышки, на колючку и понимают, что некуда им бежать, хоть ворота нараспашку! Не колючка их держит, не вохра с автоматами – вот этот «гражданский пиджак». Не выскочить им из-под него, так он всё вывернул!

Вымазал Пётр Семёнович коркой хлебной жир в банке, губы вытер, встал.

– Ну всё, командиры, служите. Нам теперь друг от дружки не оторваться. И даже пробовать не надо… Спасибо за угощение…

* * *

Учёба. Теперь иная.

– Автомат Калашникова принят на вооружение в Советской армии в тысяча девятьсот сорок девятом году…

Смотрят бойцы, вертят в руках новое для них оружие. Не было такого во время войны – ППШ были, ППС. Давненько они сидят, много чего пропустили…

– На немецкую штурмовую винтовку сильно похож. Видел я такие в Польше и в Берлине после, даже стрелял из них.

– Ну и как?

– Тяжёлая зараза, но бьёт кучно, это тебе не шарманка-пэпэша. Добрая машинка…

Инструкторы – из своих, из офицеров, которые недавно сели и успели освоить новое вооружение. А кое-кто из-за него и сел – потеряв на стрельбище магазин или патрон от автомата, что приравнивается к измене Родины – потому что, может, не потерял, а вражьим шпионам передал, чтобы они секретное изделие пощупали, измерили, взвесили и на кусочки разобрали.

– Гранатомет РПГ-два предназначен для борьбы с бронированной техникой противника…

И эту штучку впервые видят бойцы – противотанковые ружья были да гранаты, ну, еще трофейный фаустпатрон. А тут…

– Эффективная дальность стрельбы сто – сто пятьдесят метров, пробивает броню до двухсот миллиметров…

Устройство, технические характеристики, сборка-разборка…

Слушают бойцы, диву даются: зачем им это, зэки они, а не солдаты, для чего им армейское вооружение осваивать? Но слушают, вникают, лишних вопросов не задают.

Огневой рубеж – пальба из нового, незнакомого автомата по мишеням, которые поясные и в рост, из положения стоя, лёжа, с колена и даже лёжа на спине.

– Теперь с перекатом.

Ладно, с перекатом. И далее в движении – шагом, бегом, в падении. Пока автомат к рукам не прирастёт. А если с одной руки, на случай, когда в другую пулька угодит? А навскидку? А от бедра? В полной темноте, ориентируясь по звуку и вспышкам выстрелов?

Дырявятся мишени, только щепки летят.

А коли не стрелять, а прикладом и штык-ножом, схватившись с соломенным чучелом врукопашную, а сбоку кто-то «шваброй» орудует, норовя оружие из рук выбить или в грудь ткнуть? А если боец против бойца? Или против двоих? Или кучей, стенка на стенку?..

Сколько, оказывается, можно занятий напридумывать с одним только автоматом, чтобы личный состав не скучал. И сколько мозолей набить и синяков наставить!

Стрельба из гранатомёта.

– Рот открой.

– Чего?

– Рот открой, чтобы не оглохнуть…

Ба-бах! Летит граната, врубается в груду металла, которая должна танк изображать. Только в танк попади еще, когда он, в отличие от дырявых кастрюль и сковородок, траками скрежеща, прёт на тебя, норовя под себя подмять, и пушку в лоб наводит…

– Гранатомёт-то нам зачем, когда это техника для войны? – недоумевают бойцы.

– А может, нас туда и готовят, может, по танкам палить заставят!..

Может, и так – ни черта не понять.

– Отставить разговоры. Стройся. На исходные – шагом марш…

* * *

Стол. На столе папочки. За столом всесильный Лаврентий Павлович. Перед столом Пётр Семёнович. Но не стоит, как многие, как большинство – сидит, хотя спинка прямая, коленки вместе, ручки на коленках – по стойке смирно сидит. Листаются дела с фотографиями, вглядывается товарищ Берия в лица, словно хочет понять, кто перед ним и что от них ждать можно. Интересуется:

– Чего они там у тебя делают?

– Бегают, прыгают, стреляют, на кулачках дерутся… Хорошо бегают и хорошо дерутся. Теперь вот новые типы вооружения осваивают.

– Хорошо стреляют?

– Хорошо, перекрывая все армейские нормативы.

– Богатыри?

– Не богатыри, конечно, но бойцы крепкие. Штучный товар.

– Хвастаешься?

– Констатирую.

– А если их проверить, чего они в драке стоят? Не побегут?

Обижается Пётр Семёнович или вид делает.

– Можно и проверить – хоть завтра.

Думает товарищ Берия, прикидывает, взвешивает, комбинирует… Потому что вся его жизнь такая, что без просчёта нельзя – слишком много вокруг врагов и немало «друзей», которые врагов опаснее. Барабанит Лаврентий Павлович пальцами по столу. Смотрит хитро, пенсне посверкивая.

– Завтра, говоришь? Завтра не скажу, а вот послезавтра – прикажу… Или через полмесяца. Надо глянуть на твоих орлов, в деле их испытать.

– Где?

– В боевых условиях.

– Где их взять? Война давно кончилась.

– Это она у тебя кончилась, а у нас идёт.

Подошёл товарищ Берия к стене, шторки отдёрнул. А там, от пола до потолка и до двери, карта страны, испещрённая чёрными точками, особенно густо на севере и в Сибири – лагеря, как сыпь на теле больного, и еще зоны разные секретные, где оружие куётся.

– Сюда гляди, – кивнул на левый край.

Там, на самом западе, какие-то кружочки, крестики и стрелки.

– Вот она, война. Чего косишься?.. Может, тебе сводки боевых потерь показать? Вот туда твои бойцы и поедут. Задача – вычислять и уничтожать националистические бандформирования. Войска эту задачу в полной мере выполнить не могут – танки и штурмовики тут не в помощь, все леса под корень не вырубишь, всё население не выселишь. Днём они поддерживающие советскую власть крестьяне, а ночью – вооружённые бандиты. Тут только если изнутри… Разбросаешь бойцов группами: кого в Прибалтику, кого на Украину, кого в Белоруссию. Я тебе людей в помощь дам, которые лучше местные условия знают. Через неделю представишь свои соображения…

* * *

Люди на местах только морщились, глядя на какого-то гражданского из Москвы – не до него им было, но привезённый коньяк быстро развязывал языки.

– Десять лет воюю без продыху. Десять лет!.. Как от границы в сорок первом попятился, так по сию пору с автоматом в изголовье и пистолетом под подушкой сплю! – жаловались майоры и подполковники. – Там хоть война была – линия фронта, тылы, соседи справа-слева, а здесь форменная чехарда – никогда не знаешь, откуда прилетит… Позавчера майора Баранца и шестерых бойцов похоронили под салют, а всего-то дел было – в местную школу учебники и парты отвезти. На мосту их подкараулили и с четырёх сторон из пулемётов и автоматов посекли. Обидно, они даже никого не зацепили, а между прочим, не мальчики, с опытом и боевыми наградами. Майора подраненным взяли, живот вспороли и у живого еще кишки по ёлке развесили, как гирлянды. Такая жизнь, что в любой момент, хоть даже в городе…

Опрокинул подполковник очередной стакан коньяка, крякнул.

– Теперь вроде тише стало, но не лучше. Раньше они в отряды по сто и более штыков собирались, бои были, как в Сталинграде, – до последнего патрона дрались, а после гранатой себя и солдат наших. Вот так возьмут гранату, к лицу поднесут, обхватят двумя руками и чеку долой.

– Зачем к лицу?

– Чтобы башку в куски разнесло и пальцы разметало, чтобы опознать их нельзя было. После покойников из леса везём, а они все безголовые – плечи да шеи кусок и рук нет. Жуть. За близких они переживают – мы ведь семьи бандитов, которые активные, выселяем – полчаса на сборы, вещички в котомку и айда в Сибирь. Немцы так не бились, как эти…

Слушает гражданский и понимает – точно, война здесь, с той только разницей, что о ней Совинформбюро не сообщает.

– Теперь таких отрядов и боев нет, но спиной к лесу лучше не поворачиваться. У меня в этом месяце семнадцать солдатиков-срочников полегло – каково их мамашам похоронки получать, которые в мирное время?

– А как же вы с ними?..

– По-разному. Агентов вербуем, с местным населением работу ведём, разъясняя политику партии и правительства… А бандиты свою ведут – придут в село, соберут по избам активистов и на площади жизни лишат. Ладно, если повесят, а то, бывает, руки-ноги топорами рубят или пилами двуручными на козлах пилят, ни жен, ни детишек малых не щадят. Ну и чья воспитательная работа доходчивее – наша, с газетками и плакатами, или их?.. Озверели все тут, и мы, и они… Если бы еще на местах не перегибали. А то приедет какой-нибудь агитатор из области, речь правильную скажет, призовёт, а потом прикажет по дворам пройти и сочувствующий элемент арестовать, а у тех кругом родственники да друзья. Агитатор уехал, а нам тут жить… Ты-то сюда зачем?

– Я по линии сельского хозяйства – поголовье учесть, выпасы посчитать.

– Ну, посчитай. Смотри только, как бы тебя не сосчитали…

– А ты скажи, в каких районах поспокойнее будет.

– Поспокойнее только на кладбище. Но вот сюда, сюда и сюда лучше не соваться. А сюда и мы не лезем.

– А чего так?

– Банда там «Оборотня», говорят до семи десятков активных штыков, плюс местные, которые на один-два дня примыкают, а после по домам разбегаются. В командирах офицеры-фронтовики из кадровых.

– Наши?

– Ну, не чужие же. Еще, вроде кто-то из-за кордона есть. Мы раза три их обкладывали, и всё без толку – они тут каждую тропку знают, через топи, как по суше ходят, а мы по наитию, по картам, которые еще при царе Горохе… Местные в проводники не идут – хоть убей их, а бандитов предупреждают. Так и воюем – на ощупь.

Ну, вот теперь всё стало более-менее ясно. И капитанам тем и майорам можно лишь посочувствовать, потому что лёгкой жизни у них не будет. А будет…

* * *

Идёт, катится по стране столыпинский вагон. Стучат колеса, перекрикивается конвой, лают собаки. Потому что всё должно быть, как положено, как глазу привычно. Везут зэков – куда, кто знает… Кому надо, тот знает.

Остановка, конвой соскакивает на землю, осматривается, разминается.

– Где мы, гражданин начальник?

– Где надо! А ну, не суйся!

Суров конвой, орёт, автоматами грозит, собаки взахлёб лают.

Откатили дверь.

– Воду принимай!

Гудок. Тронулся состав…

Сидят кругом зэки и конвой с ними, и овчарки тут же ластятся, хвостиками виляют. И кашу черпают из одного котла. Бутафория всё это.

День едут, два… Не курьерский поезд, подле каждого столба останавливается. Велика Россия, когда ее из конца в конец…

– Слышь, дядя, что это за станция?

Лопочет что-то мужик, руками машет. А что – не понять. Мелькнула станция.

– Чего там написано?

– Хрен его знает. Не наши буквы там. И гуторят не по-нашенски.

Во дела!

Смотрят зэки в окошко зарешеченное.

– Румыния это. Точно! Воевал я здесь.

Притихли зэки – вот не думали не гадали…

На следующей станции вагон отцепили и загнали в тупик. Внутрь «Партизан» забрался, который за их группой закреплён.

– Ну что, хлопцы, с приездом. Значится, так. День сидим тихо, зэки спят, конвой караулит, местных на сто шагов не допускаем. Завтра прибудут «краснопёрые», натуральные, для усиления конвоя. Тары-бары с ними не разводить. Вагон прицепят в хвост к составу. Когда пересечёте границу, считайте станции – на четвертой срываетесь в побег.

– А конвой?

– Конвой?.. Конвой мочить. Пусть не всех, но хотя бы половину. И собак положите, чтобы в них дворняг не опознали.

Притихли зэки, нахмурились, не конвой – себя жалко. За «краснопёрых» по высшему пределу прокурор даёт.

– Не грустите, – утешает «Партизан». – Вы в крови, как в дерьме, по самые уши. Хуже не будет – некуда уже. Часть здесь положите, часть по дороге, чтобы от своих подозрение отвести. Ясно?

Чего не ясного… Если без крови – кто в побег поверит?

Прибыл конвой, как специально – злой. Посчитались, удивились:

– Чего это нас тут нагнали, чуть ли не вдвое?

– Этап из особо опасных, а у нас недобор, намедни троих в госпиталь свезли. А с вами в самый раз!

– Тогда ясно… А ну сели, урки, хождение прекратить, каждый на своей шконке и как умерли! Чего зыркаете, маму вашу!..

Ну, таких «краснопёрых» и положить не жалко.

Едут урки, голодают, слова неласковые слышат, от которых отвыкли уже.

– А чего собаки у вас такие вялые? – удивляется натуральный конвой.

– Некондиция, под списание едут. Теперь их после этапа усыпят.

– А…

Граница. Проверка документов. Но всё гладко идёт, как по маслу, все нужные печати ставятся.

Первая станция… Вторая… Третья… Дрыхнет новый конвой, не их смена, теперь можно и отоспаться.

Четвертая…

Подошли к спящим ряженые зэки, отодвинули подальше оружие, да разом набросились.

– А?.. Что?.. Тревога!

Но забулькали перерезанные глотки, кто-то, крик оборвав, упал, получив удар прикладом по темечку, а кому-то руки за спину с хрустом заломили, ремешками стянули и кляп в рот на всякий случай сунули.

– Выходи.

Звякнул замок, распахнулась решётка, выпуская «заключённых».

– Отцепляйте вагон!

Пара шустрых зэков, по перекинутой верёвке с узлами забралась на крышу, с нее спустились к вагонной сцепке, выдернули стопор, оттолкнулись ногами от состава. Вагон был хвостовой, и никто ничего не заметил – паровоз, дымя, тащил состав дальше, а отцепленный вагон тихо гасил скорость. Место было выбрано удачное – ровное, чтобы не раскатиться с горки.

– Все готовы?

Вагон встал посреди леса. До прохода следующего состава оставалось часа полтора.

– Пошли.

Зэки встали в колонну, потащили за собой пленных, ориентируясь по карте и компасу, часто сходя с натоптанных тропинок и бредя по ручьям, чтобы сбить со следа погоню…

Одинокий вагон обнаружил утром машинист паровоза, заметивший в серости рассвета чернеющий на путях предмет. Эшелон был воинский и от экстренного торможения солдаты и офицеры посыпались с нар и полок. Паровоз мягко ткнулся в вагон, оттолкнув его на десяток метров вперёд. В вагоне обнаружили трупы нескольких солдат с перерезанными глотками и разбитыми головами.

Побег…

– Разобрать оружие!

Солдаты рассыпались по лесу, но никого не нашли.

Прибывшая на место следственная бригада быстро восстановила картину преступления – зэки каким-то образом взломали отделявшую их от охраны решётку и порезали конвой заточками, причём разом и быстро, так что те даже не успели оказать сопротивления. Но убили не всех, потому что часть конвоиров увели с собой, заодно забрав всё оружие, продукты и сопроводительные документы.

Следователи развернули карты, прикидывая, куда могли направиться беглецы. В погоню им бросили несколько хорошо вооружённых отрядов МГБ. Собаки взяли след, который скоро оборвался, потому что зэки ступили в ручей. Кинологи прошли вдоль берегов, чтобы поймать вышедший на берег след, и скоро наткнулись на трупы. В кустах, присыпанные ветками и листвой, лежали два тела конвоиров, убитых ударами заточек в сердце.

На следующем ручье след потерялся окончательно.

– Ничего, жрать захотят – сами из леса выйдут. Некуда им деваться – у них ни запасов продуктов, ни баз снабжения, ни своих людей среди населения. Голод не тётка… Оповестите местные власти, участковых и поставьте вблизи деревень засады…

И беглецы, точно, из леса вышли…

* * *

Информация прошла по сводкам. Которые легли на стол товарища Берии.

– Кто это? – отчеркнул он ногтем заинтересовавшую его строку.

– Сбежавшие с этапа заключённые. Почти все политические.

– Что значит «сбежавшие»? А конвой?

– Конвой был вырезан частью на месте, частью в лесу по дороге. Зэки завладели их оружием и скрылись.

Лаврентий Павлович нахмурился.

– Что это за бардак в хозяйстве товарища Игнатьева? Как могли сбежать заключённые, когда они в вагоне за решёткой, а конвой вооружён?

Дежурный офицер молчал.

– Дайте мне все подробности по этому делу и список ответственных лиц, которые отвечали за этап.

– Есть, – козырнул офицер и, повернувшись на каблуках, вышел.

Товарищ Берия придвинул к себе поближе сводку и еще раз внимательно прочёл сообщение…

* * *

Рассвет, над травой туман стелется, молоком в низины сползает. Какие-то тени неясные на опушке шевелятся.

– Вы входите в село с севера, вы с юга, вы с востока, вы перекрываете дорогу возле моста, – звучит негромкий приказ. – Сходимся в центре, там, где магазин. У местных узнаете, где избы участкового и председателя. Ясно?

– Так точно.

Ушли, растворились в тумане тени, проскользнули по низинам в село. Стукнули в окна.

– Открывай, только тихо! Не то гранату бросим.

Звякнула щеколда. Местные с ночными гостями не спорят, чтобы жизни не лишиться. Тут так: днём власть советская с флагом на сельсовете, плакатами, политинформациями и газетами, а ночью – лихих людей, которые неизвестно кто, откуда и зачем. И ни с кем не поспоришь, всем надо угодить.

– Где председатель и участковый живут?

– Там, третья изба с центра.

– Милиция в селе есть?

– Есть, трое, они у участкового квартируют.

– С нами пойдёшь, покажешь.

– Не могу я. Жена у меня, детишки, если узнают – сошлют.

– А коли не пойдёшь, то здесь на пороге ляжешь, кто детей кормить станет? – не шутят гости ночные, волками глядят. – Давай быстро, не то хату запалим!

– Ага… Сейчас я.

Накинул пиджак, вышел, огляделся быстро – отчего собака молчит, не лает, цепью не гремит? А нет собаки – зарезали ее гости ночные – накинули шинель сверху и глотку финкой перехватили – вон она валяется в луже крови.

– Пошли!

Шагнули тени в сторону, и как пропали…

Просыпается село – где-то петухи взахлёб горланят, собаки лениво перебрёхиваются, коровы мычат – мирная сельская картинка. Но только нет здесь мира, в каждой избе не отец, так сын по лесам с оружием шастает или лесным братьям помогает. А кто-то за власть советскую бьётся, соседа не жалея. Много холмиков на местном кладбище за то время прибавилось. Фрицам хребет в четыре года переломали, от Москвы до Берлина пешим ходом дошли, а здесь восемь лет война идёт и конца-края ей не видно.

Дом участкового. Собака лает-заливается, чужих чуя.

– Иди, постучи. Скажи, дело срочное.

Вздохнул селянин – куда деваться, против силы не попрёшь. Поднялся на крыльцо, постучал.

– Кто там такой? – откликнулся опасливый голос.

– Я это, дело срочное.

– Ты, Михайло? Сейчас отворю.

Упала защёлка, голова из-за двери высунулась. И ствол автомата. Боязливые здесь участковые, без оружия даже до ветру не ходят, к жёнам в постель с наганом лезут.

– Чего тебе?

– Сказать надо… Ты выйди на минуту.

– Так говори… А это кто с тобой?

Стоит человечек – так себе, низенький, невзрачный, в плаще мокром – видно по кустам, по росе сюда продирался. И порты по колено – хоть выжимай.

– Из леса он. Сдаться хочет.

Похоже на то. Теперь многие из леса бегут и за каждого такого «сагитированного» участковый премию имеет.

– А ну, руки за голову!.. Чего он к тебе пришёл? – интересуется участковый, а сам вокруг глазами шарит. Вроде тихо… Да и день уже, а бандиты, они, как вурдалаки, света солнечного боятся, в ночи хоронясь.

– Кто такой, как звать?

Недоверчив участковый, хотя понять можно: двоих его предшественников здесь бандиты вместе с семьями побили, детей малых не пожалев.

– Стоять тихо! Если лишнее движение – стрельну. Карманы у него проверь. И плащ расстегни. Вот так… Теперь спиной ко мне.

Шагнул участковый вперёд. Зря шагнул, потому что незнакомец, как-то так, почти не шевельнувшись, вышиб у него из рук автомат и ударил кулаком в лицо. Осел участковый и даже вскрикнуть не успел.

Откуда-то возникли еще люди, поднялись без стука на крыльцо, проскользнули через открытую дверь внутрь и что-то там сразу упало, и загремело, кто-то коротко вскрикнул, но осёкся.

– А ты что стоишь – ступай, к деткам ступай. И тихо сиди, не высовываясь, коли жить хочешь.

– Ага, – кивнул селянин, пятясь к дороге.

Милиционеров и председателя пригнали на площадь, возле магазина, из которого партизаны выволакивали продукты, увязывая их в тюки. Рядом стояли реквизированные у местных крестьян лошади, к которым приторачивали поклажу.

Пленные ничего хорошего не ждали, мрачно глядя перед собой. Поодаль толпились насильно согнанные из изб селяне. Все чего-то ждали…

– Если есть кого они обидели – выходи вперёд! – крикнул командир. – Можете с ними теперь поквитаться.

Но из толпы никто не вышел – эти теперь постреляют, да уйдут, а Советы нагрянут и свою расправу устроят. Тут лучше не высовываться.

– Нет желающих?

Командир выкрикнул нескольких бойцов. Те подошли.

– Кончайте их, – приказал командир.

– Может, не надо? – возразил кто-то. – Продукты мы взяли, надолго хватит. Еще картошки у местных прихватим. Зачем лишняя стрельба? Из-за них нас искать начнут… Слышь, «Партизан», может, слиняем по-тихому?

– Нельзя по-тихому. Это же «краснопёрые», давно вы их жалеть стали? Мало они вас на зоне гнули…

– Да мы не жалеем.

– Вот и не жалейте. – Повернулся к толпе. – Вот эти… – указал пальцем на пленных. – Приговариваются к смерти. Они вас не шибко жаловали и нас тоже, и мы их не будем! А ну, шагай!

Пленные побрели к ближайшей, без окон, стене. Всё было как-то буднично и спокойно – здесь столько людей постреляли… Этим еще повезло, других живьём на кострах жгли или резали кусками, так что их крики смертные на километры слышны были.

– Слушай, командир, семью не трожь, – обернулся, попросил участковый. – Они здесь не при чём, это наша война.

– Ладно, не трону, – кивнул командир. – Становись.

Пленные выстроились подле стены. Один перекрестился, видно верующий. Был…

– Огонь! – скомандовал «Партизан».

Четыре автомата простучали короткими очередями. Пули шмякнулись в человечьи тела, отбрасывая их на брёвна. На исподнем милиционеров, на груди и животах, проступили красные страшные кляксы. Кто-то закричал, наверное, жена участкового.

– Уходим.

Цепь бойцов и три навьюченные лошади двинулись к лесу. Толпа смотрела им вслед, боясь сойти с места. Кто это такие?.. Раньше они их не видели. Да и не местные это, по всему видать – говор русский, одежда – телогрейки ватные. Может, это те самые зэки беглые, которые в вагоне конвой порезали и в лес сбежали? Про них по всей округе слух прошёл.

Ушли ночные гости. Остались в пыли валяться четыре изрешечённые пулями трупа. Такая война…

* * *

Мрачно в лесу, неуютно. Это тебе не Сибирь, где в любую сторону на сотни километров ни души, где можно в урманах избы рубить, хоть целые посёлки ставить. Здесь леса редкие – куда не пойди, скоро на дорогу или тропу выйдешь, по которым эмгэбэшники шастают с овчарками. Тут тихо себя вести надо, в землю, подобно сусликам, зарываясь. Ну да, это дело привычное, мало ли они за войну блиндажей накопали в два, три, а то и четыре наката.

Снять дёрн большими листами, сложить в сторонке, врубиться в грунт на десять штыков лопаты, землю утащить подальше, сбросить в болото, чтобы никаких следов.

– Стволы рубим не ближе двух километров от лагеря, в разных местах, пни выкорчевываем, ямку заравниваем, ветки измельчаем и закапываем или в болоте, камни привязав, топим, – приказывает «Партизан». – К землянке прокладываем путь по камням, корням и поваленным стволам, чтобы траву не топтать. Отсюда – туда копаем траншею шириной сантиметров шестьдесят и глубиной метр до оврага…

– А это зачем?

– Затем, что блиндаж этот – ловушка, если нас обнаружат, то перестреляют по одному на входе или просто гранатами забросают. А по лазу мы ползком уйти сможем, и дальше по оврагу. Вход в лаз замаскируем ветками и листвой. Всё понятно?

А чего не понять – коли жить хочешь, такой блиндаж делай, по которому враг сверху пешком гулять может, ничего не замечая, и пути отхода готовь, не ленись. «Партизану» оно виднее, он в тех схронах и землянках полвойны оттрубил.

– Там, на взгорке, еще блиндаж, если один накроют, из другого можно на помощь прийти. На взгорке НП…

Пошла работа – деревья не рубили, стук топора на километры слышен – пилили над самыми корнями пилами, изъятыми в селе, смачивая их водой, чтобы звук загасить. И ветки тоже пилили. Стволы, взвалив на плечи, тащили в лагерь, стараясь не ходить одним маршрутом, там укладывали их на поперечные жердины, сверху – еще один накат, затыкали щели мхом и засыпали землёй, трамбуя ее ногами. Холмик сглаживали и закрывали листами дёрна, тщательно притирая края и даже кустики поверх высаживали. Стены укрепили толстыми вертикальными жердями, переплетя их ветками. Вентиляцию вывели через трухлявый пень, прокопав к нему наклонную шахту. Внутри из тонких стволов соорудили лежанки, выстелив их лапником. На оставленные на жердях стен сучки повесили оружие и одежду. Очень даже ничего получилось.

– Теперь по быту – из схрона без приказа не выходить, только в дозор или на работы. Громко не разговаривать, не шуметь, не курить. По надобности ходить вон в то ведро, которое опорожнять ночью в воду. Запах? Ничего, потерпите. Горячую пищу готовить раз в сутки в удалении от лагеря на подстилках из камней, которые после утопить. Следы и подходы засыпать перцем, чтобы нюх у собак отбить…

Такая жизнь партизанская, как у кротов – весь день под землёй без света и свежего воздуха – лежи, отдыхай, бока проминая. Вход только ночью открывается, чтобы отдышаться, помещение проветрить и покурить, кому невтерпёж. Сколько такой режим выдержать можно?.. Хотя местные «лесные братья» так годами живут, от советской власти хоронясь…

– Всем отдыхать. Послезавтра выходим из леса на дело.

Напряглись бойцы.

– Опять стрелять кого?

– Может, и стрелять. Пошумим немножко…

А зачем шум – не понять. Побег этот, лес дремучий, землянка, милиционеры расстрелянные… Ничего им не объясняют, ни о чем не говорят. Разменные пешки они в этой игре, и цена жизни их – копейка!

* * *

В сберкассу вошли люди. С автоматами. Они пришли под вечер, когда на улице уже было темно, а фонари почти не светили, потому что райцентр был невелик и никакие проверяющие и корреспонденты центральных газет туда не ездили. Так зачем попусту свет жечь?

Неизвестные вошли и крикнули:

– Никому не двигаться!..

Посетители возле окошек и столов испуганно замерли. И кассиры. Но из-за дальней двери быстро кто-то высунулся. В синем мундире и фуражке. И тут же занырнул обратно, потому что всё увидел, понял и стал лапать кобуру пистолета, но выстрелить не успел… Один из вошедших вскинул автомат и, нажав спусковой крючок, длинной очередью очертив полукруг, прошёлся по двери. Пули измолотили дверь в щепу, достав милиционера.

– Деньги в мешок! – приказали грабители.

Кассиры трясущимися руками сгребли всю наличность, в том числе из сейфов.

– Кто двинется – считай покойник.

А никто и не собирался оказывать сопротивления – послевоенные бандиты милосердием не отличались, многие из них фронт прошли и жизнь чужую забрать было для них пустяком – резали и стреляли они, не задумываясь.

– Уходим!

Налётчики попрыгали в грузовик, угнанный час назад. Но им не повезло – с параллельной улицы вывернул патруль, который заметил вооружённых, не по форме одетых людей.

– Стой!..

Грузовик рванул с места.

– Стой!.. Стрелять будем!

Солдаты сдёрнули с плеча автоматы и открыли огонь. Автоматные очереди прошили тент, несколько ткнулись в борта, пробивая их насквозь.

– Чёрт! – вскрикнул кто-то. – Зацепило!

– Вали их!

С борта ударили очереди. Офицер, качнувшись, осел на землю, солдаты раскатились за какие-то столбы. Грузовик быстро домчал до окраин городка, свернув на просёлок, ведущий в лес, куда никакая погоня просто так не сунется. Здесь всё поделено – большие города, железная дорога, райцентры за советской властью, а леса, мелкие деревни и хутора за «лесными братьями».

В тридцати километрах от города грузовик бросили. Двоих раненых положили на импровизированные, вырубленные из жердей носилки и потащили в лес. Один был совсем тяжёлым, без сознания, и голова его безвольно моталась при каждом шаге. Другой крепился, мыча от боли.

Шли с полчаса, петляя по лесу, заходя в ручьи и речки. На поляне встали на привал. «Партизан» подошёл, глянул на раненых. Все напряжённо молчали, потому что понимали, догадывались…

– Что делать будем? – спросил «Партизан», оглядывая лица.

– Унесём в лагерь, а там…

– А там они помрут. Без лекарств и медицинской помощи.

– Можно аптеку в городе взять…

– Чтобы на новые пули нарваться?.. – «Партизан» отстегнул, бросил на землю сапёрную лопатку.

– Не по-людски это, – сказал кто-то.

– А на войне как же? Или вы за линией фронта своих сослуживцев тяжёлых, хоть даже дружков закадычных, не добивали или вы с ними по немецким тылам таскались?

– Так-то война. Там приказ и фрицы – к ним живыми попадать нельзя было. А здесь они своей смертью уйти могут.

– И кровью наследить? Вон смотрите, с носилок течёт.

И точно, из-под раненых, хоть и перетянули им раны тряпьём, капала на траву, на землю кровь.

– Чтобы «краснопёрые» по каплям, как по тропинке, к нам пришли? Но даже если не придут – зачем им мучиться, когда не жильцы они?

Прав «Партизан» – нет у них госпиталей, хирургов и медсестёр. И даже лекарств нет. Коли ранили тебя, то считай, что убили, если своими ногами идти не можешь. «Партизан» всё это проходил, там, в белорусских лесах.

– Кто?

Молчат бойцы, головы опуская. И кто ниже опускает, того и выбирать надо:

– Ты… Ты… Ты… И ты! Выходи из строя.

Вышли. Встали рядком. И «Студент» встал. Непривычно ему такое дело, не фронтовик он, не разведчик, за линию фронта не ходил. Но понимает, что иного пути нет – тяжелораненых с собой не потащишь, да и не спасёшь, только лишний день-два они промучаются. И еще понимает, что если не он, то – его, чтобы другим неповадно было.

– Что делать ясно?

Кивнули. И раненому ясно, тому, который в сторонке, в сознании – выворачивает голову, приподнимает, вслушивается, пытаясь понять, о чём разговор. Понимает, но надеется, потому что все и всегда надеются до самой последней минуты. Спрашивает негромко…

– Вы не оставите меня? Я сам… Я смогу…

– Не оставим, – успокаивает его «Партизан». – Выкарабкаешься, рана-то пустячная, в неделю зарастёт.

Улыбается ободряюще – легче так, когда смерть неожиданно приходит. И жертве легче и палачам. И уже подходят, приближаются отряженные бойцы к носилкам, в рукавах финки пряча. Склонились, спросили что-то… И склонившись, ударили с двух сторон – один в сердце, другой горло перехватил. Такая смерть – страшная и… милосердная.

И «Студент» ударил, того, второго, что без сознания. Такое ему послабление вышло – человека убить, который тебе в глаза не смотрит, который уже почти мёртвый…

Тела положили в яму, забросали жердями и ветками, чтобы грунт, когда трупы сгниют, не просел. Засыпали сверху землёй без холмика, креста или дощечки с именем, заровняли, притоптали дёрном, и мусором лесным замаскировали, чтобы никто никогда не нашёл той могилы.

Постояли с полминуты и пошли. Потому как война, где приходится убивать и умирать, где это в порядке вещей и глупо сожалеть или рыдать над каждым покойником. Сегодня кто-то, завтра – ты… По всем не наплачешься… Так они на фронте воевали. Так на зоне срок тянули, где тоже приятелей чуть не каждый день хоронили. Привыкли они к смерти…

– Подтянись. До утра нужно залечь…

Идут бойцы параллельными цепочками, чтобы след не натоптать на случай погони и облав. Как волки идут, принюхиваясь и прислушиваясь к звукам лесным, готовые в любой момент оскалится и глотки рвать. Хищники они. Но и жертвы…

* * *

– Зэки сберкассу ограбили и двух милиционеров положили.

– Что за зэки?

– Те, что с этапа сбежали, конвой зарезав.

– Кто сказал?

– Все о том говорят. Милиция их в розыск объявила, награду обещает.

Недоверчив «Оборотень», опаслив. Никому и ни во что не верит, оттого, наверное, до сих пор и жив. Иные командиры, на посулы советской власти поддавшись, своих людей из лесу вывели и в Сибирь отправились или к стенке встали. А этот – таится по схронам и логовищам, меняя их чуть не каждую неделю – попробуй, сыщи его. Три облавы пережил, из петли эмгэбэшной выскочив. Кругом у него свои люди, которые шепнут о засадах и облавах, а не скажут, утаят – жизни лишатся.

– Узнай, где они хоронятся.

– В лесах, за болотом. Люди верные сказали. Но долго здесь не задержатся.

– Почему?

– Пришлые они, нечего им здесь делать. Теперь они при деньгах, и все дороги им открыты.

– Хорошо, если уйдут. Нам лишний шум ни к чему. Они кассы грабить будут, а Советы, обозлившись, облавы чинить, под которые мы угодим. Это наша война, не их. Они – бандиты, мы – борцы за свободу.

– Может, и бандиты, только кассу лихо взяли. Мы в города не суёмся, а они в самое пекло…

– Мы не грабители! – еще раз жёстко ответил «Оборотень». – Мы освободительная армия! Ставьте усиленные караулы и готовьте переход в запасной лагерь. Теперь здесь из-за этих бандитов небезопасно будет…

* * *

Ночью в село вошли люди. Не крадучись, почти в открытую, потому что бояться им было нечего – село лесное, где из представителей советской власти был только председатель – восьмидесятилетний глухой и подслеповатый старик, назначенный на должность силком, после того как двух его предшественников зарезали «неизвестные» и новых охотников на должность не находилось. Старик устраивал всех – власть, чтобы можно было отчитаться перед вышестоящим партийным начальством об успехах социалистического строительства на местах, и партизан, которым он ничем не мешал.

Люди из леса направились в центр села, постучали в одно из окон.

– Открывай!

Дверь открылась, хозяин в исподнем, подсвечивая себе керосиновой лампой, пропустил незваных гостей в дом.

– Нам «Оборотень» нужен.

У хозяина дома забегали глазки и затряслись руки, отчего свет лампы запрыгал по потолку и стенам.

– Не знаю такого.

– Что? – придвинулись к мужику гости.

– То есть знаю, конечно… Он бандит, то есть партизан, защитник народа. – Мужик старательно подбирал слова, чтобы ненароком кого-нибудь не обидеть, потому что не знал, кто перед ним – эмгэбэшники или партизаны.

– И где он?

– Не знаю, – развёл мужик руками. – Был давно, приходил, ушёл…

– А если мы по-другому спросим?

– Христом богом… Не знаю!.. Детишки у меня… Жена на сносях…

– Если ты не знаешь – кто знает? Кто здесь под «Оборотнем» ходит? Только не говори, что никто. Или тебе ответ держать придётся.

Трясётся мужик, зубами от страха стучит – такая жизнь у местных, что как между мельничных жерновов, которые тебя в любой момент в крупу перемолоть могут.

– Там, в конце улицы, дом…

Пошли в конец улицы. Постучали в окошко, так что стекла вылетели.

– С «Оборотнем» сведёшь?

– Не знаю я никакого «Оборотня».

– Ну, не знаешь так не знаешь.

Кто-то пошёл в стайку, притащил на верёвке корову.

– Так не знаешь?

Молчание. Кивок. И выстрел.

Закачалась корова, рухнула на подломленные передние ноги, на бок завалилась. Была кормилица, да не стало ее.

– Теперь лошадь веди.

Вывели вздрагивающую, косящуюся глазом лошадь. Которая здесь, в лесу, на все случаи жизни – и вспахать, и в город съездить, и сено или дрова из леса привезти. Никуда без нее!

– Ну что? Сведёшь?..

Шарахается лошадь, повод рвёт, словно чует, к чему дело движется.

А дальше что? Дальше, как водится: хату подпалят и семью стрелять начнут по одному. Все им расскажешь, никуда не денешься. А не расскажешь – запросто так ляжешь.

Смотрит хозяин на корову падшую, на коня, на гостей незваных.

– Чего от «Оборотня» надо?

– Ты сведи, мы ему сами скажем.

– Так не пойдёт – он ни с кем просто так встречаться не станет. Хоть убейте.

– А ты нам дорогу покажи.

Усмехнулся хозяин криво:

– Дороги к нему я не знаю, и никто не знает. «Оборотень» к себе чужаков не подпускает.

– А как же ты весточку передашь?

Думает хозяин, сомневается.

– Ну! – Ткнули ствол в ухо лошадке.

– Вон жердина на крыше, туда тряпку повязать надо. Как увидят ее, человек из леса придёт. Я ему передам что надо, а уж «Оборотень» сам решит встречаться ему с вами или нет. Так что ему сказать?

– Скажи, люди приходили, которым за кордон уйти надо, а у «Оборотня» связи. Поможет, мы заплатим. При бабках мы немаленьких. На вот, держи за корову. – Сунули в руку пачку советских рублей. – Ему деньги сильно пригодятся, а нам без надобности. Нам здесь места нет, нам когти рвать надо по-быстрому, пока «краснопёрые» большую облаву не учинили. Вешай свою тряпку, мы дня через три придём. Советам заложишь – считай, не жилец. И жинка твоя и детишки все в распыл пойдут. Понял?

Кивнул. Все они одно говорят – и те, и другие. И не просто говорят, но и режут, и стреляют, и детишек, и баб беременных. В городах фонари, кино, танцы, магазины открыты, а у них, в глухомани, что ни день – стрельба. Такая война…

– Ну всё, бывай!

* * *

Встреча состоялась в назначенном месте. «Оборотнем» назначенном.

На тропе стоял человек – один. Поперёк живота немецкий автомат и запасные магазины в подсумки напиханы.

– Вы хотели встречу?

– Ну?

– Деньги с собой?

– С собой.

– Покажи!

Сбросили на землю вещмешки, распустили горловины. Встречающий сунул внутрь руку, вытащил пачки денег. И в каждый вещмешок слазил, не поленился. И из пачки, выдернув на свет, купюры посмотрел. Настоящие денежки, с хрустом, с портретами, со знаками водяными.

– Ладно, пошли.

Такой был уговор, что встреча будет, только если с деньгами. А другого интереса у «Оборотня» не было.

Шли долго, часто меняя направление, раза три спускались в ручьи, где брели по щиколотку, по камням, чтобы смыть следы. Наконец пришли.

– Ждите…

Безнадёжное место – с одной стороны скалы нависают, с другой болото, ход лишь вперёд и назад по узкой тропке. Поставь сверху пулемёт, и никто живым не уйдёт – некуда уходить! Знает «Оборотень» своё дело. И свой лес.

Сидят зэки на полянке, ждут, оружие наизготовку, пальцы на спусковых крючках, крутят во все стороны головами. Неуютно им. Прочесать бы местность, высотку оседлать, да нельзя – с добрыми намерениями они.

Свист. Откуда-то сверху. На скале, на вершине, в рост человек встал. Осмотрелся. Крикнул:

– Всем сидеть, не то сверху гранатами забросаем!

Говор не русский, с акцентом.

– Нам «Оборотень» нужен.

– Кому это «нам»?

– Зэкам беглым. Слыхал про таких?

– Слыхал…

Еще одна фигура поднялась.

– «Оборотня» теперь здесь нет, он встретить вас велел.

– Ну, так встречайте! – озорно крикнул «Партизан». – Хлебом-солью. Спускайтесь, чего вы наверху прячетесь?

Но лесные братья весёлого тона не приняли. Подземная жизнь к шуткам не располагает.

– «Бережёного бог бережёт». Так, кажется, русские говорят? Оружие снимите и сложите вон там, в стороне.

«Партизан» поморщился. И тон сменил:

– А чего так негостеприимно? Мы к вам с открытой душой.

– Душа ваша тёмная, кто вы – мы не знаем. Так вернее будет.

Оглянулся «Партизан» – что делать? Боязно без оружия оставаться. Приросли они к стволам, с войны еще. Без автоматов они как голые…

– Мы так не договаривались, разговор шёл, чтобы мы пришли, так мы здесь.

– Как хотите, мы не настаиваем. Только «Оборотень» так велел. Сказал, без оружия с вами говорить. Не хотите, встречи не будет!

Некуда деваться.

Обернулся «Партизан» к бойцам и к лесу, где дозор затаился на такой вот случай. Мотнул еле заметно головой вверх. И еще раз. Ну, смотрите-смотрите же!.. Те бойцы, в ближних кустах, что теперь носом мох роют, должны его понять, должны цели разобрать и прикрыть их, если стрельба начнётся.

– Ну что?

– Снимай стволы, – приказал «Партизан».

Недовольные бойцы сбросили с плеч ремни, потащили автоматы и карабины за двадцать шагов, сложили не кучей – рядком, чтобы сподручнее схватить было. Хотя понятно, все не добегут, пули – они быстрее…

– Всё?! – задирая голову, крикнул «Партизан». – Что дальше?

– Сейчас спущусь.

Застучали, посыпались камешки. Из леса вышли двое, один в сторонке встал, ручной пулемёт на зэков наведя, другой к «Партизану» пошёл.

– Деньги давай.

– Не пойдёт! – покачал головой «Партизан». – Деньги останутся при нас.

– «Оборотень» сказал деньги ему отнести, а потом разговор будет.

– Тогда не столкуемся!

И всем стало понятно, что «бабки» зэки из рук не выпустят, хоть режь их пополам.

Там, наверху, посоветовались, крикнули.

– Ладно, пусть! После решим!

Парламентёр отошёл на несколько шагов. Усмехнулся.

– Что еще? – спросил «Партизан».

– Еще?.. Дозор свой, который в лесу, убери. От него только беспокойство лишнее.

Чёрт! И как только они углядели? Когда? Верно – их лес, их место, они тут каждую травинку перещупали.

– Что за дозор? – сделал вид, что не понял, «Партизан».

– Тот, что за вами шёл, а теперь возле ручья, в кустах таится. Не то всех положим.

Сверху упали, покатились под ноги сидящих бойцов пара камешков. Для наглядности. Потому что вместо камешков могли скатиться гранаты.

«Партизан» махнул рукой. Из леса, нехотя, выбрался дозор.

– Всем сидеть тихо.

– А коли кому по нужде приспичит?! – крикнул, задирая голову, кто-то из зэков. – Чего тогда?

– Здесь сходите. Мы не стеснительные. Только никто дальше трёх шагов отходить не должен. Ты… – ткнул пальцем в грудь «Партизану». – Пойдёшь со мной. Остальным ждать.

Погрустнели зэки – каково это, под пулемётами на полянке сидеть. И под гранатами, которые, как мячики, вниз можно катать. Гиблое их дело – как куропаток постреляют и осколками посекут.

Смотрят бойцы на «Партизана».

А что тут сделать? Отказаться, уйти – значит, подозрение вызвать. И тогда… Что им мешает без встреч и бесед деньги забрать, покрошив их небольшой отряд? Нет хода назад, коли сюда дошли.

– Ждать меня здесь. Если через два часа не вернусь…

И что будет, коли не вернётся? То и сам «Партизан» не знает. Не будет у зэков командира – разойдутся, разбегутся, во все стороны, хлебнут воли-вольной, да поодиночке попадутся и на зону пойдут тачки толкать или в распыл.

Повернулся «Партизан», да пошёл, не оглядываясь.

Нет у них судьбы иной, как если «Оборотню» в пасть или эмгэбэшникам в лапы. А что страшнее – то скоро ясно станет…

* * *

Кабинет. Стол с зелёным сукном, карта во всю стену, доверенный офицер по стойке «смирно».

– Разрешите доложить?

– Что у тебя?

– Мы вышли на контакт с бандой «Оборотня».

Смотрит хозяин кабинета внимательно, пенсне поблёскивает. Слушает. Думает.

– Значит, заглотил «Оборотень» наживку?

– Так точно! Деньги ему позарез нужны, местные селяне грабежами сильно недовольны, а теперь он расплачиваться с ними сможет. И в городе что-то из одежды и обуви прикупить. Только вот зэки…

– Что, зэки?

– Есть опасение, что они разбегутся с такими-то суммами. Или к «Оборотню» переметнутся.

Лаврентий Павлович повернулся к неприметному человеку в пиджаке, примостившемуся в углу кабинета.

– Что скажете?

– Не должны. Мы предупредили их, что все банкноты переписаны и, кроме того, родственники…

– Ну, смотрите. Считаете, они справятся?

– Должны, – заверил офицер. – Их почти два десятка, выучка добрая, оружие и фактор внезапности.

– А у «Оборотня» сколько людей?

– Десятка три, может быть, четыре. Но в лесу не все, часть по хуторам прячется.

– Что значит «прячется»?!

– Ну, то есть живут на хуторах, хозяйством занимаются, с органами советской власти сотрудничают, а в случае необходимости берут в руки оружие и к основному отряду присоединяются.

– Так арестуйте их!

– Мы не знаем, кто из селян состоит в отряде «Оборотня». Местные на контакт идут неохотно, зная, что за сотрудничество с МГБ их семью вырежут подчистую.

– А свидетели?

– Свидетелей они не оставляют. Если нападают на сельсоветы или милиционеров, то вырезают всех до последнего человека. Там непростая ситуация. Местные чекисты за «Оборотнем» пять лет гоняются, и всё безрезультатно. Часть сколоченных им банд удалось вычислить и ликвидировать, но он и его приближенные всегда уходят и собирают новые отряды.

– Держите меня в курсе. И вот что еще… Передайте Игнатьеву, чтобы в МГБ срочно сформировали отряд из наиболее проверенных, с опытом боевых действий, офицеров и направили на усиление местных кадров. И пусть они готовят облаву.

– На банду «Оборотня»?

– Что? Да, на нее…

И Берия взглянул на товарища в пиджаке, который согласно кивнул…

* * *

– Стой!

Встали. Лес кругом, стволы поваленные, под ногами мох и прелая листва.

– Дальше вслепую пойдёте.

– Это как?

– А вот так. – Проводник достал из сумки какие-то тряпки. – Голову тебе завяжем, чтобы ты путь не запомнил.

Как будто здесь, в чащобе, можно что-то запомнить!

– Надевай.

Накинул на голову мешок, перехлестнул на шее – ни черта не видать и даже дышать затруднительно.

– А идти как?

– Как-нибудь. За плечо держись и ступай аккуратно. Тут недалеко.

Пошли, щупая подошвами землю. Куда?

Шаг. Еще шаг… С километр протопали. Остановились. Зачем?

Голос:

– Ты хотел меня видеть?

– Хотел. Мешок с башки сними, тогда может и увижу.

– Это лишнее. Говорить можно и так. Что ты хотел?

– За кордон уйти.

– Как это?

– Морем. У тебя, я слышал, контакты есть, чтобы на ту сторону перекинуться. Мы тебе деньги, ты нам тропу через «нитку».

Не видать «Оборотня», но слышно, как он усмехается.

– Деньги я и так забрать могу, ты их мне сам принёс.

– Здесь не все.

– Мне хватит. У меня другое предложение.

– Какое?

– Под моё начало пойдёшь. Люди мне теперь нужны. Много людей. Согласен?

Почему бы и нет? Теперь можно согласиться, а после…

Но не прост «Оборотень», не проведёшь его на мякине.

– Я тебе, отряду твоему, место определю, где осядете. Лагерь сами оборудуете, продукты, боеприпасы с боя возьмёте. Подчиняться будете моим приказам, но обитать отдельно. Завтра в деле на вас посмотрим…

Это понятно – через кровь пропустить хотят. Кровь – будет, а к «Оборотню» ни на шаг не приблизишься. Хитёр, как старый лис, – станет ими от облав укрываться и в самое пекло посылать.

– А если мне эмгэбэшники в хвост вцепятся? Поможешь?

– Нет, это твоё дело.

– А если я откажусь?

– А ты не спеши отказываться. Мы теперь тебя и твоих людей в лагерь запасной отведём, вы подумаете, посоветуетесь. Время будет.

– А оружие? Деньги?

– Пока при нас останутся. На всякий случай.

– В заложники берёшь?

– В гости приглашаю. Дело мы одно делаем, так что нужно дружить. Лучше, если дружить. Сейчас мы вернёмся, скажешь своим бойцам, чтобы не глупили, иначе мы всех положим. До лагеря пешком идти придётся, но тут недалеко.

– С мешками на головах?

– С мешками. Уж извини. Вдруг из твоих кто сбежит, да наведёт? Вас же эмгэбэшники и покрошат.

А куда деваться? От таких предложений не отказываются.

Цепочка бойцов с замотанными головами брела по лесу, держась за плечи друг друга, как средневековые слепцы. Они поворачивали, что-то огибали, куда-то взбирались, чавкали подошвами по болоту и мочили ноги в ручьях.

– Пришли.

Небольшая поляна, пара пней, сбитые ветром ветки. Дикое место, никаких признаков присутствия человека – ни костровищ, ни срубленных жердин или поломанных веток.

Но кто-то сдвинул гнилой ствол, пошарил в траве, за что-то ухватился, потянул и открылся лаз, из которого дохнуло сыростью.

– Здесь будете ждать.

Спустились по лесенке. Тускло, из-за недостатка воздуха, вспыхнула керосиновая лампа. Осмотрелись. Всё, как обычно, – жердевые стены, переплетённые ветками, высокие нары, покрытые толстым слоем лапника, но под ногами хлюпает жидкая грязь – просочились грунтовые воды.

– Там, в конце, запасной выход. Если открывать его ночами, то можно проветривать, чтобы грязь подсохла. Ночью облав не бывает. Еда в углу на нарах – сухари и консервы.

– А ведра зачем?

– Затем самым, – ухмыльнулись «лесные братья» для которых жизнь под землёй была привычным делом. – Днём ходите – ночью сливаете в ручей, чтобы следов не осталось. Если долго сидеть, вон там метровая яма выкопана и крышка с тряпкой рядом.

– А они зачем?

– Затем, что запах. Чекисты они теперь всегда с собаками, так что ведро и яму отхожую надо крепко закрывать и лапник сверху. Одежду лучше проветривать, потому что пот. Если кто поверху пойдёт – лампу гасите и сидите тихо. Самим не выходить, открывать вас будет наш человек.

– А если нам надоест, и мы уйти решим?

– Сами не уйдёте, там, на входе и в лазе запасном гранаты под растяжками, люк откроете – чека выскочит. Так что лучше тихо сидите.

– А как долго сидеть?

– Как «Оборотень» скажет. Ну, счастливо оставаться. Если сможем, то горячую еду вам завтра принесём.

Люк захлопнулся.

Как ловушка…

* * *

Карта. Над картой склонились офицеры. Что-то чертят, линеечками измеряют.

– Сюда пару рот и вверх по ручью… Туда батальон… Пулемёты по флангам… Здесь засады поставить и миномётную батарею… Снайперов на высотки… По ущелью, на тропе, поставить противопехотные мины… НП оборудовать…

Такой разговор… А ведь не война – нет, разгар мирного строительства в стране Советов, восстановление народного хозяйства… И вдруг НП, миномёты…

– Что с собаками?

– Собаки распределены по штурмовым группам. Не хватает буквально несколько штук, но завтра к полудню с южных округов прибудут еще два десятка проводников с овчарками.

– Что граница?

– Перекрыта усиленными дозорами. Пограничники предупреждены, в том числе коллеги с той стороны. Обещают закрыть все проходы. Мы находимся с ними в постоянном взаимодействии.

– Транспорт?

– Автопарк проверен и развёрнут в боевые порядки. Созданы запасы ГСМ. Авторотам приданы заправщики и ремонтные летучки.

– Что скажет разведка?

– Идёт массовый вброс дезинформации о проведении армейских учений. Для отвода глаз оборудованы два палаточных лагеря и обустраивается полигон, куда закрыт доступ местному населению. Местный партактив и органы советской власти озабочены приведением в порядок улиц и площадей. Милиция переведена на усиленный режим несения службы. Для проживания высокопоставленных гостей готовятся лучшие гостиницы, откуда выселяются гражданские постояльцы.

– Скандалят?

– Конечно, скандалят, что и требуется. Кроме того, ведётся активная агентурная работа, распространяются слухи о блокировании лесов, чтобы исключить возможность партизанских вылазок.

– Стянуть штурмовые подразделения на исходные под видом оцепления?

– Так точно!.. Для чего бойцы МГБ, пограничники и милиция будут переодеты в полевую военную форму и получат штатное армейское вооружение.

– Не догадаются?

– Никак нет, не должны.

– Что по снабжению?

И далее: машины, горючка, запчасти, патроны, гранаты, дымовые шашки, сухари, мины, крупы, тушёнка, палатки, колья, мыло, одеяла, полевые кухни и бани, гравий для засыпки дорог, запасные портянки, медикаменты, полевые лазареты и много чего еще, без чего невозможна ни одна боевая операция…

Потому что всё всерьёз, потому что – «Оборотень»…

* * *

Какие-то звуки, словно кто-то ходит там, наверху.

И вдруг сноп света из открытого люка, который слепит и заставляет жмуриться.

– Выходи!

Поднялись по ступенькам. Вдохнули воздух, который с запахами!..

– Стройся.

– Стройся, – кивнул «Партизан».

Разобрались, встали в две шеренги. Привычно, потому что армейские привычки. И лагеря.

– «Оборотень» передать всем велел, что если кто-то надумает под него пойти, то он примет. Кто решит – шаг вперёд!

Нахмурился «Партизан», вперёд выступил:

– Так не делается! Через голову! Это мои бойцы, я с ними пришёл, с ними мне говорить!

Ухмыляются «лесные братья».

– Мы не Советы, у нас демократия. Каждый может за себя решение принять.

Как тут возразить, когда «демократия» поддерживается направленными в живот автоматами?

– Вас всех всё равно не сегодня-завтра Советы выловят и к стенке поставят. Нам здесь леса знакомые, каждая тропинка, а вы – чужаки. Вас местные чекистам выдадут. Некуда вам податься.

Молчат бойцы. Хоть понимают, правду «братья» говорят – их в любой деревне укроют, а куда зэкам беглым деваться?

– Коли мы уйдём, что жрать будете? А зимой как?.. Под землёй заживо гнить?

– А вы как?! – крикнул кто-то из строя.

– Мы зимой по хуторам подадимся, тёплым девкам под бочок. Жирок копить. А вы, как волки… Зимой чекисты по следам вас быстро выловят. А если с нами, то как на курорте. А летом мы в Европу подадимся, где жить по-человечески, а не под вождём. Консервы видели…

Верно, консервы английские были. И обувка у многих не советская.

– Мы за границу, а вы обратно на лесоповал?

Колеблется строй. Уж больно соблазн велик, здесь, где волей пахнет!

Шагнул кто-то, не выдержав.

И еще один!

Встали перед строем, головы опустив. Не хотят обратно на зону.

– А ну, встать в строй! – приказал «Партизан».

Но стоят зэки, не идут. Поманила их жизнь лёгкая, с перинами, бабами, да самогоном. Устали они бегать… Мнутся, переступают с ноги на ногу.

– Вы, двое, пошли с нами. Остальным здесь ждать. А ты, командир, туда ступай. – Направление показали. – Там «Оборотень» тебя ждёт поговорить.

Сидит человек на пеньке – форма добротная, покроя иностранного, портупея, на боку кобура, на коленях автомат и в карманах что-то топорщится. Чуть дальше два бойца стоят, беседу стерегут. «Оборотень?» Он?

Сидит спиной, лицо не показывает. Сам весь ухоженный, чистый, волосы причёсаны, шея побрита. Спрашивает:

– Не надумал под меня идти?

– Чтобы врозь воевать?

– Врозь. Как говорят русские – два медведя в одной берлоге не живут. Мне много отрядов нужно, чтобы Советы со всех сторон жалить, как осы. Ты – здесь. Я – там.

– А если я откажусь?

Слышно, как ухмыляется «Оборотень». Нехорошо ухмыляется.

– Не согласен – ступай себе куда хочешь. Держать не стану.

– И оружие отдашь?

– Отдам. Не всё, но отдам. Оно тебе еще пригодится.

О чём он, куда клонит? Не понять.

– Тогда давай разойдёмся. Людей моих вернёшь?

– Нет, они свой выбор сделали. Они не твои, они уже мои.

Встал «Оборотень»:

– Ступай к своим. Мы сейчас уйдём…

– А оружие…

– Его в схроне найдёшь в трёхстах метрах от землянки на север. Отыщешь там завал из трёх стволов, рой под ними.

Хитёр «Оборотень», не желает пули в спину получать – пока они схрон ищут да землю копают, он далеко уйдёт. Не ухватить его, скользкий он, как обмылок! Оттого и жив.

Отошёл «Оборотень», да вдруг встал. Сказал, не оборачиваясь:

– Слышь, командир, ты только долго тут не засиживайся – чекисты большую облаву готовят. Сегодня ночью. Через десять – двенадцать часов здесь будут.

– А ты откуда знаешь?

– Я всё здесь знаю! Это моя страна, я здесь хозяин, а ваши… гости непрошеные.

Ах, вот в чем дело!.. Вот почему оружие!.. Всё продумал «Оборотень», заранее продумал! Не пошли под его начало добровольно, он вот так решил извернуться. Впрочем, хоть так, хоть этак – нужно ему кого-то под облаву бросить, чтобы самому тихо уйти. Им – умереть, ему – уйти.

– Под эмгэбэшников нас бросаешь?

– Нет, отпускаю. Иди куда хочешь, – развёл руками. – Но так, в виде бесплатной помощи… – Подумал секунду. – Лучше на восток уходи, там тебя ждать не будут.

– Почему?

– Там редколесье и город. Не подумают они, что ты на рожон полезешь, на самые штыки. Может, и прорвёшься. А впрочем, как знаешь.

– А если затаиться?

– По-тихому не выйдет. Большая облава готовится, с собаками, которые на полметра под землю человечину чуют. И еще щупы у них метровые, они тут каждую кочку проткнут. Не пересидеть их. Сразу не заметят, обратным ходом пойдут, да зацепят. Сотни их нагнали. Так что уходи, пока не поздно.

Сказал, да пошёл, не оглядываясь. Куда только?

Впрочем, он знает куда – у него кругом схроны и берлоги, и здесь, и где подальше. А может, и не побегут они никуда, а по хуторам рассосутся, в мирных селян перекрасившись, автоматы спрячут, в руки лопаты и грабли возьмут. Как их распознать?.. А эмгэбэшники… Им он кость в пасть бросит – их бросит, чтобы те перед начальством отчитались, трупы представив. Стрельба «Оборотню» нужна, дабы время выгадать и погоню в сторону увести, трупами следы свои засыпав. Такой расчёт. И изменить ничего нельзя, потому что эмгэбэшники не будут спрашивать, кто ты такой и откуда здесь взялся, а будут палить из всех стволов, тем более что они в розыске и за тот порезанный конвой с ними посчитаются.

Такой расклад, что куда не кинь – кругом под ногами горячо. Обыграл их «Оборотень» по всем статьям. За ним охоту учинили, а он вывернулся и охотников в дичь превратил! Но в чём он прав, так это в том, что ничего здесь теперь не высидеть – уходить надо и чем раньше, тем лучше. А там… А там как получится! Если получится…

* * *

Не долги сборы у того, кому собирать нечего – вещмешок на спину, карабин на плечо – и айда!

– Слушать всем! Уходим тихо, на цыпочках, но коли напоремся – драться всерьёз. Живым кого возьмут, про «пиджака», про зону карантинную, про дела наши ни слова. Зэки мы беглые с поезда, и дальше, чтобы всё как по писаному, как в делах! Сболтнём лишнего – не жить нам.

– Нам хоть так, хоть этак – не жить.

– Оно верно. Но коли мы молча умрём, может быть, родственников не тронут.

Задумались все. Хреновое их дело, с какой стороны не возьмись. Тут верно лучше беглецов из поезда изображать, чужими фамилиями и личными делами прикрываясь. И лишнего не болтать, чтобы их следаки не раскололи. Или сразу идти в отказ.

– Ходу!

Бегут зэки, как волки из-под облавы – вокруг красными флажками обложенные. Впереди дозор и «Партизан», как самый опытный, – побегал по лесам от карателей.

– Тихо!

– Что такое?

– Зайцы…

– Что за зайцы? Какие зайцы?

– Раньше зайцы из-под ног то и дело выскакивали, а теперь ни одного не видно.

– И что с того?

– А то, что кто-то распугал их. Может, люди, а может, собаки. Дичь просто так не разбегается. Оглядеться нужно.

Огляделись, на животах по кустам поползав. И точно, заметили:

– Пулемётный расчёт там и автоматчиков до отделения. Что делать будем?

– Уходим. Нам шум ни к чему. Ступать след в след, на ветки не наступать!

Пошли, пригнувшись, мусор лесной мысками сапог отгребая…

– Стоять!

А теперь что?

– Запах.

Верно – дымком табачным тянет, не сдержался кто-то из солдат, закурил, а ветер разнёс. Нет хода вперёд.

– Левее уходим.

Берег речушки, которая поперёк пути. Перекат, где удобно ее перемахнуть. И вроде всё тихо, но как-то тревожно – уж больно доброе место для засады.

– Всем наблюдать.

Смотрят зэки, которые бывшие фронтовики, которые вот так сутками вылёживали, за немцами наблюдая, огневые точки на карты нанося.

– Вон ветка сломана.

– Вижу.

– И завал вон тот… Стволы старые, а листва свежая, не пожухлая, словно кто-то специально ее наломал. Трава на обрыве чуть примята, видно кто-то за водой спускался. И ни одной птахи возле…

Намётан глаз у бывших фронтовых разведчиков.

– Отползи влево и сук сломай.

Треск, вроде бы случайный. И чьи-то глаза под каской между листвы. Засада!..

– Уходим…

И снова, по-пластунски, на животах по мокрой траве, по грязи. Но сколько не бегай… Вдруг лай собачий и голоса… Почуяли шавки «дичь», рванулись с поводков. Жуткое это дело – собаки, которые «друзья человека», но не зэка. Не любят зэки собачек – никаких! Не уйти от овчарок, которые натасканы на человечину, которые чуют, преследуют, рвут в клочья, грызут насмерть, если не оттащить.

Нет, не уйти!

– Вы – бегом, чтобы собак за собой утянуть, – показывает направление «Партизан». – Вы в обход. Но чтобы тихо!..

Разбежались бойцы – десяток, не скрываясь, топая по грязи, ветки ломая. Побежали куда глаза глядят. Другие, крадучись, по лужам, ручьям и камням ступая, в стороны разошлись, погоню через себя пропуская.

Близка погоня – тянут собаки проводников за поводки, бока взмылены, языки чуть не до земли свесились, лапы в землю упираются, хрипят злобно, с клыков слюна брызжет. За проводниками эмгэбэшники с автоматами скачут, на лицах азарт. Охота! На живых людей охота! Ату их, ату!..

Но не хочет «дичь» просто так сдаваться!

– Стой!

Остановились, разбежались, встали за деревьями, финки из ножен и голенищ потянули. Притаились.

Но не все. Трое не спрятались – на погоню развернулись. Их дело самое гиблое, им собак встречать!

Секунда… Другая… Выскочили овчарки на поляну, за ними проводники.

– Фас!.. Взять их!

Отпустили поводки – рванулись овчарки, к земле припадая, когтями землю рвут. Прыгнут, толкнут передними лапами, собьют жертву с ног, и, наскочив сверху, в глотку вцепятся. Потому что научены так, потому что ни одного беглеца порвали!

Присели зэки, выдернули из-за спин толстые палки. Выставили локти, влёт ударили собак по мордам, да сами не устояли, свалились на бок, но, падая, полоснули финками по шеям и животам овчарок, сцепились с ними, уже почти дохлыми, но всё равно злобными. Мотаются по земле кишки, мотаются собачьи морды, в руки людей клыками вцепившиеся. Жуть!

– Стоять! – орут, бегут проводники, на ходу автоматы из-за спины стаскивая. Сейчас всех длинными очередями посекут.

Да только не успеют! Из-за стволов, из-за укрытий выступили фигуры, руками взмахнули и проводники, за лица, за шеи схватившись, упали на землю, кровью обливаясь. Не зря зэки ножички в мишени и чучела метали – пригодилось. А там, сзади, приятели их, что в стороны разбежались, погоню нагнали и с тыла бесшумно напав, автоматчиков порезали, финки им в спины вогнав.

Всё!.. Была погоня, да не стало ее. Лежат на траве вперемешку трупы собак и людей. Кто-то еще шевелится, хрипит. Над одним «Партизан» склонился, за грудки тянет, в лицо заглядывает.

– Где еще засады? Где? Говори!

Раненый зверем глядит, головой мотает.

– Скажешь, скажешь…

Ухватился «Партизан» за рукоять финки, из раны торчащей, повернул чуток. Вскинулся раненый, вскричал, но только «Партизан» ему рот ладонью заткнул. И еще раз клинок провернул.

Круглятся глаза раненого, из орбит лезут. Страшно ему и больно. Так на войне правда добывалась, по обе стороны фронта. Не пронять бойцов таким зрелищем и хуже видали. На то и «языки», чтобы их развязывать…

– Слышь, командир, не переусердствуй, а то сдохнет раньше времени.

– Не сдохнет… Где еще засады?

Крутится в ране лезвие, мышцы подрезая, по кости сталью скребя. Кто такое выдержит!

– Говори!

– Там, – кивает раненый. Который уже жить не хочет, но лёгкую смерть принять. – Там за лесом, перед мостом до взвода. И в сторону посёлка пулемётные расчёты через каждый километр. И еще собаки…

Плотно «краснопёрые» лес обложили.

– Сколько всего сил?

– Не знаю. Много.

– А в сторону города?

– Там меньше… Там милиция.

Похоже, прав был «Оборотень», говоря, что в той стороне беглецов не ждут.

Удар, точный и милосердный.

– Патроны берите и гранаты. Всё лишнее оружие бросьте – не донесём. Ходу!..

Дозор впереди, два зэка «хвост прикрывают».

Впереди выстрелы. Все-таки напоролись!

– К бою!

Дальше всё понятно. Не новобранцы, воевали – рассыпались веером, побежали навстречу выстрелам, забирая в стороны, чтобы выйти во фланги.

Стучат автоматы короткими очередями… огрызается пулемёт… граната бахнула, еще одна. Дозор ведёт бой, не чтобы победить, чтобы выманить противника на себя. Всё ближе оружейная трескотня. Мелькнул между стволов дозор, кто-то идёт, прихрамывая, подволакивая ногу. Приблизились, залегли за пнями и корягами. Вдалеке замаячили красные погоны – идут цепью, паля во всё, что шевелится, пусть это даже ветка куста под ветром. Шума много, а толку мало. Краснопогонники не пехота, нет у них настоящего боевого опыта, они всё больше привыкли скопом безоружных зэков стрелять.

– Разобрать цели.

Ближе… Еще… Еще чуток.

– Залпом!

Разом затрещали автоматы, каждый выискивая свою цель. Несколько эмгэбэшников ткнулись лицами в траву. Остальные залегли, стали палить длинными очередями в божий свет, как в копеечку. Испугались. Заторопились…

– Прекратить стрельбу.

Откатились, залегли, затихли.

– Гранаты!

Хотя можно и не говорить, все и так всё понимают. Вытащили гранаты, поползли вперёд, друг друга огнём прикрывая. Пока один стреляет, врага мордами в землю вжимая, другой ползёт между кочек, словно уж извиваясь. Заляжет за камушек, махнёт и давай палить так, чтобы пульки возле вражьих голов землю шевелили, чтобы им глаз не поднять.

Сблизились. Теперь подождать немного.

С флангов застучали выстрелы. Пора!

Дёрнуть чеку, отпустить рычаг, выждать две секунды, чтобы враг не мог перехватить, и бросить гранату обратно, зашвырнуть ее подальше. Не обязательно, чтобы кого-то убить, не на то расчёт, главное, чтобы побольше шума.

Грохот взрывов, стегающие по стволам осколки, падающие перерубленные суки и ветки. Шум-гам, тарарам!

– Вперёд!

Граната – дура, штык – молодец!..

Рывком сблизиться с противником, увидеть распластанные, оглушённые взрывами фигуры на земле, не разбираясь, всадить в спины короткие очереди, перебегая от ствола к стволу.

Еще гранаты – расчищая себе путь.

Кто-то из «краснопёрых» руки вверх тянет – очередь поперёк лиц, не бывает в этой войне пленных, некуда их отводить, нет здесь тылов.

Не выдержали, встали, побежали эмгэбшники, смятые атакующими, стреляют на ходу, лишь бы куда. И падают под прицельными очередями. Но много их, много!.. И вот уже какой-то офицер, страшно ругаясь матом, останавливает бегущих, бьёт их по рожам, стреляет из пистолета под самые ноги – похоже, фронтовик, с боевым опытом. Если он теперь остановит панику, если верх над трусами возьмёт, то не сдюжить.

Но поздно, поздно!..

С флангов и тыла, ударили автоматные очереди. Успели, обошли, вовремя!.. Оказавшиеся в огненном мешке эмгэбэшники заметались из стороны в сторону, попадая под пули, летящие со всех сторон. И все полегли.

Всё!

– Какие потери?

– «Хрипатого» завалили вглухую. И двое раненых.

– Тяжело?

– Легко. Идти смогут.

– Тогда уходим! Быстро.

Бегом. Бегом… Может, уже нет дальше заслонов, может, прорвались?..

Похоже прорвались, вон уже и город виден, который можно с юга обойти, чтобы в чащобы занырнуть, куда облава не доберётся. Прав был «Оборотень»!..

По опушке, прячась за кустами и деревьями, дальше, дальше!.. Приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь. Точно волки! Уйти в лес, за «флажки», всё остальное потом. Луг, за ним лес. Тот самый. Открытое пространство, метров двести. Оглядеться. Вроде всё тихо. Если пойти в обход – лишний километр. А если рывком?

– Врассыпную… Бегом…

Побежали, раскатившись в стороны, чтобы под одну очередь не попасть.

Быстрей… Быстрей… Вот она опушка – рукой подать…

Но вдруг оттуда, из леса, из кустов, застучала длинная пулемётная очередь.

– Назад!.. Засада!..

Повернулись, побежали, прыгая из стороны в сторону, как зайцы, падая, перекатываясь, вновь вскакивая на ноги, огрызаясь автоматными очередями и опять падая.

Назад… Назад!..

Вот он – спасительный лес… Кто убит? Кто ранен? После, всё после, теперь главное – за деревьями спрятаться.

– Стоять!

Откуда голос? Сзади? Нет – прямо!

И выстрелы залпом. Из того леса, откуда они недавно выбежали! Нет туда ходу. И назад тоже! Уйти в сторону?.. Рывком! Или ползком? Далеко, очень далеко, и спрятаться негде – ни овражка, ни балки, ни хотя бы пеньков – ровный как стол луг.

Залегли, распластались, вжались животами в землю.

– Чего делать будем?

– Прорываться.

Кто-то потянул из кармана гранату, но даже чеку выдернуть не успел. Выстрел, один! И боец, получивший пулю в хребет, ткнулся лбом в траву. Снайпер! На дереве! Который видит их сверху, как на ладони.

И снова голос:

– Оружие на землю! Обоймы и магазины выбросить!

И тут же пулемётные и автоматные очереди перед самыми головами. И сочные шлепки свинца в кочки. И пулемёт сзади. И не понять кто и откуда стреляет.

– Некуда вам деваться, на мушке вы! Три секунды на размышление, потом огонь на поражение. Время пошло!

И еще один залп над головами и понятно, что при такой плотности огня, который со всех сторон, не уцелеть. Поторопились они, поверили в удачу и… напоролись! Как в сказке про Колобка, который от волка и медведя ушёл! Но… не ушел!

– Раз!..

И кто-то первый отбросил автомат. И за ним другие. Потому что никаких шансов!..

– Руки за голову и рожами в землю.

Легли, руки на затылки припечатав. И тут же сапоги со всех сторон набежали, оружие подальше отпнули и по спинам прикладами забарабанили. Вот и всё. Вот и отбегались…

Амба!

* * *

– Ну что, будем говорить или в молчанку играть?..

Стол. Табурет к полу привинченный, окно зарешеченное и три барбоса.

– Ну?

Удар сзади по почкам. И еще один.

– Только туфту не гони, не надо. Приятели твои во всём признались…

А дальше привычная «песня» зэка:

– Да вы что, гражданин начальник, я всё расскажу… Я только правду… Я же понимаю, мамой клянусь…

Только, походу, нет у следаков времени на долгие беседы, потому как сбили зэка с табуретки на пол и стали пинать сапогами. А сапоги офицерские, узконосые, которыми, если в ребро угодить, легко косточку сломать можно.

– Скажешь, всё скажешь!

Удар!.. Удар!.. Удар!..

– Кто вас на побег подбил? Говори…

– Никто не подбивал, случайно это вышло – кто-то замок открыл…

– Кто? Кто конкретно?

– Я не знаю, не видел, я спал… Честное слово, гражданин начальник, я проснулся, когда конвой уже мочили, ну, то есть, напали.

– Кто мочил? Кто конкретно?

– Я не видел, там темно было!

И снова удары такие, чтобы не убить, но и без опасения покалечить…

– Давай следующего…

Завели, посадили, в морду кулаком ткнули для острастки.

– Кто первый на конвоиров напал?

– Я не видел, я спал…

– Все спали, никто не видел… А кто резал их заточками? Кто? Говори…

И кровь брызгами во все стороны на заляпанный табурет.

– Зачем так-то… Товарищ Берия запретил меры физического воздействия.

– Чего?! Умный?! А ну, иди сюда, умный…

И за волосы схватив, о колено лицом со всего маха!

– Следующий…

Конвейер. Такой, что на пол уже не ступить, чтобы не поскользнуться на красном.

– По какой статье сидел?

– Так в деле всё есть.

– Ты мне дело в нос не суй, отвечай, когда спрашивают!

И снова про побег, про сберкассу, про убитого участкового…

– Этого убери, следующего давай…

К вечеру всех собрали, вдоль стены в коридоре выстроили. Еле стоят зэки, на месте покачиваясь.

Ярится следак.

– Ну что, уроды?! С вами всё понятно, убийство работников Органов при исполнении служебных обязанностей – там, в вагоне, в сберкассе и в лесу, когда вас брали. В лесу вы, мрази, чуть ли не взвод покрошили. Кто кого жизни лишил мне разбираться некогда, вы друг на друга всё валить станете. Да и неважно это – все сбежали, всем ответ нести. По самой верхней планке. Понятно?

– Не имеешь права, начальник! – крикнул кто-то из строя. – Без суда.

– Что?! Кто сказал? Мне суд не указ, потому что я полномочиями наделён. По законам военного времени, как взятых с оружием в руках. Вы что думали, я с вами цацкаться стану? Тут дело ясное и дополнительных уточнений не требует. Вас еще там, в лесу, почикать надо было. Ну, да и теперь не поздно… Всё, следствие закончено, если кто что новое сказать хочет или с Органами посотрудничать – шаг вперёд! Нет?.. Ну, тогда и разговора нет! – Осмотрелся злобно. – Выводи их во двор. Только прежде руки свяжи, а то они шибко шустрые, еще учудят чего.

– Пошли!

Вышли. Двор мрачный, закрытый со всех сторон, ворота какие-то, несколько заложенных кирпичами окон. И стена… обшитая досками, а в досках дырочки! Много дырочек, как будто в нее кто-то толстенные гвозди вколачивал – вколотил, да вытащил. Только не гвозди это, а пули. И там, в стороне, на земле что-то сложено и брезентом прикрыто, но если присмотреться, то фигуры угадываются человеческие! И еще трактор в углу тарахтит на холостом ходу, звуки заглушая… Вот значит как!

Подбежал какой-то, с иголочки, лейтенант, козырнул:

– Товарищ подполковник. У нас тут еще… К тем… – кивнул на тела под брезентом. – Мы не успели… С ними как – теперь или после?

Подполковник недовольно поморщился:

– Давай теперь, нечего машину два раза гонять. Эти подождут, им спешить некуда.

Из двери вывели несколько мужчин в рваной, заляпанной одежде, сильно побитых, в ссадинах и кровоподтёках. Один перебитую в локте руку придерживал. По виду местные. Вышли, смотрят на небо, щурятся на свет, на месте растерянно топчутся.

– Туда, к стенке шагай!

Пошли цепочкой. Встали.

Откуда-то выскочил комендантский взвод с карабинами. Разбежался, встал шеренгой.

– Отделение! Заряжай!

Заклацали вразнобой затворы…

– То-овсь!

Взлетели карабины, упёрлись стволами в людей у стены.

– Цельсь!..

Странные команды, неуставные, какие-то потешные, как из художественных фильмов. Да и нет в уставах прописанных под расстрелы команд, так что тут каждый как хочет изворачивается.

– Лейтенант, кончай самодеятельность, давай быстрее управляйся, – приказал подполковник. – Нечего тут цирк устраивать. Люди ждут…

– Так точно! – козырнул лейтенант. Вскинул руку и тут же опустил: – Пли!

Разом громыхнули, эхом отражаясь от стен, выстрелы. Пули ударили в близкие тела, пробивая их насквозь, ткнулись в дерево. Жертвы, откинувшись, стали валиться назад и друг на друга. Лейтенант, выдернув из кобуры наган, шустро подбежал к ним и, вглядываясь в каждого и шевеля ногой головы, сделал несколько выстрелов в лица.

– Давай, утаскивай.

Подбежали какие-то солдаты, подхватили за ноги, за руки еще агонизирующие, еще дёргающиеся тела, поволокли к куче, накрытой брезентом.

От трактора прибрёл мужик в промасленном ватнике, спросил:

– Мне мотор глушить, а то горючки почти не осталось?

– Погодь маленько.

Солдаты расстрельной команды стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная чем себя занять. Другие волокли трупы, которые только что были людьми. И всё это было буднично и скучно и от того… страшно. Потому что никого и ничья смерть здесь не удивляла и была поставлена на поток.

Подполковник посмотрел на часы, махнул.

Раздалась команда:

– Первая десятка – пошла!

Солдаты комендантского взвода построились, выровнялись.

– А ну, быстро!

Автоматчики, заколотили по спинам зэков прикладами, подгоняя к стене.

– Вы что творите! Это произвол! Ответите перед законом! – крикнул кто-то.

– Отвечу, – ухмыльнулся подполковник. – Вот у меня и бумажка имеется. Объяснительная по поводу вашей попытки к бегству, которую я пресёк. А вы как хотели? Здесь вам – не там, мы каждый день вот тут «братьев» в распыл пускаем. Такое у нас тут судопроизводство – ускоренное. Давайте, вставайте.

Первая десятка встала у стены.

Лейтенант, встав сбоку от своего взвода, крутил барабан нагана, впихивая в пустые гнезда патроны, чтобы добивать раненых. Другие солдаты, те, что таскали трупы, ждали в сторонке. Трактор тарахтел…

Подполковник глянул исподлобья. Вздохнул.

– Если кто что надумал – выходи.

– Я! – вдруг сказал кто-то. И сделал шаг от стены.

Подполковник с интересом глянул на него.

– Молодец. Правильно решил. Может, кто еще? – Огляделся по сторонам.

– Я.

– И я тоже.

Из ожидающей расстрела толпы вышли два зэка.

– Кто еще? – Пауза. – Больше никого? Тогда… привести приговор в исполнение.

Теперь лейтенант уже не красовался. Просто сказал:

– Изготовиться к стрельбе.

Карабины взлетели, упёрлись.

– По моей команде! – Лейтенант вскинул руку…

Но что-то случилось, потому что всегда что-то случается в отлаженном механизме армии.

– Отставить!

Из двери выскочил какой-то капитан. Подбежал, ударил ближнего солдата по винтовке, клоня дуло к земле.

Подполковник удивлённо вскинул брови:

– В чём дело?

– Отставить расстрел. Эти люди по нашей части.

– Что значит по «вашей»? У меня приказ ликвидировать бандитский элемент, оказавший сопротивление на месте. Вы кто такой? – В голосе подполковника зазвучали стальные нотки.

Капитан подошёл, раскрыл удостоверение. И развернул какую-то бумагу.

– По этим заключённым ведётся особое следствие. Теперь я их забираю. Здесь список.

Подполковник пожал плечами.

– А этих? Они согласились сотрудничать со следствием.

– И этих тоже. Всех.

– Они наших людей положили, чуть не два взвода. И раньше… – вяло возразил подполковник. – Лучше бы их теперь…

– Я знаю. Но у меня приказ. Выводите их во внутренний двор, там ждёт автозак.

Ошарашенные зэки стояли ни живы, ни мертвы, вернее – уже почти не живые, но еще не мёртвые.

– А ну, пошли!

Зэков вывели во внутренний двор, где точно стояли две с железными будками машины.

– По одному… Шагом марш!

И зэки стали забираться по ступеням и садиться, тесниться на узких скамейках, уже ничему не удивляясь. Потому что судьба зэка так переменчива – сегодня ты под расстрелом ходишь, а завтра армией командуешь или секретное КБ возглавляешь.

– Быстрей, быстрей, шевелись, уроды!

И зэки бежали и прыгали, и взбирались. А из окна второго этажа за ними кто-то внимательно наблюдал. Какой-то гражданский мужчина в сером пиджаке…

* * *

Товарищ Берия сидел. Все прочие стояли. По стойке «смирно». Немалые даже для этого кабинета чины.

– Как такое могло случиться? – тихо, но так, что мороз по коже пробирал, вопрошал товарищ Берия. – Чекисты, чёрт вас побери, наследники Дзержинского! Сорок семь трупов, не считая раненых. Сорок семь! Я требую объяснений!

– Противник… Выучка… Фактор внезапности… – жевали сопли бравые генералы и полковники. – Кто мог подумать, предположить, что простые зэки окажутся хлеще отъявленных фашистских диверсантов? Как заговорённые…

– А вы? У вас сборный отряд боевых офицеров-фронтовиков или вы барышень-курсисток набрали?

Генералы вздыхали и потели затылками.

– Что этот, как его… «Оборотень»?

– Ушёл, – тихо ответил кто-то из присутствующих.

– Ушёл? А вы кто, начальник областного МГБ или хрен собачий на поводке? У вас люди, техника, вам армия и пограничники в помощь. Как он мог уйти?!

– Не могу знать! Сейчас ведётся следствие по факту…

– Каковы потери у противника?

– Один убитый и трое раненых.

– Что? Один к сорока семи?! – взъярился Берия.

– Так точно!

– Каким образом? Меня интересуют подробности! Факты!

– Первая группа была ликвидирована тихо, холодным оружием, в том числе были убиты все служебные собаки. Вторая – в ходе скоротечного огневого боя. Они зашли с флангов и тыла…

– Это что, случайность?

– Нет, выучка. И еще… Они понимали, что им отступать некуда. Они ведь зэки.

– А вы без пяти минут лейтенанты, – пригрозил товарищ Берия. – Идите, готовьте мне подробный доклад о случившемся. В деталях. Я хочу понять, почему какие-то зэки положили чуть ли не два взвода боевых офицеров, потеряв лишь одного своего приятеля. Что это за диверсанты такие? Задача ясна?

– Так точно!

– Тогда пошли… Вон пошли!

Дверь захлопнулась. Товарищ Берия нажал на кнопку звонка. Но не того, который соединялся с общей приёмной. Другого…

В кабинет тихо зашёл человек в пиджаке и начищенных штиблетах.

– Садись, Пётр Семёнович. Что скажешь?

– Скажу, что в ходе проверки в боевых условиях вверенный мне личный состав проявил себя с наилучшей стороны.

– Давай без обтекаемых фраз. По существу.

– А если по существу, то здесь, как в футболе, счёт говорит сам за себя. При этом против них были не мальчики, были боевые офицеры с фронтовым опытом.

Лаврентий Павлович забарабанил пальцами по столу.

– Ты давай без фанфар – по пунктам доложи. Что с внедрением и ликвидацией банды «Оборотня»? Ушёл?

– Так точно, ушёл. Группа вступила в контакт, но… он смог обезоружить моих людей. Это было условием встречи, и они были вынуждены подчиниться. Там не было шансов.

– Провалил дело! Упустил бандита, который в руках у тебя был, а теперь по твоей милости совработников резать будет, как цыплят!

– Виноват.

– Почему не организовали преследование?

– Не успели. «Оборотень» знает лес и успел скрыться по заранее намеченному маршруту. А дальше… Дальше я вывел облаву на своих людей и им стало не до того. С последующей задачей они справились.

– Хочешь сказать, что они такие ухари, что смогли положить пять десятков опытных бойцов? Что это не случайность, не стечение обстоятельств, а ожидаемый результат? Или, может, ты им подыграл?

– Никак нет! Кандидатуры офицеров в группу преследования я подбирал и утверждал лично сам, случайные люди туда не попадали, приказ был стрелять на поражение. Всё было как в реальных боевых, как на войне. Тем не менее…

– Считаешь, они прошли проверку?

– Не все и не во всех группах. В других ситуация чуть иная, там погибло до четверти личного состава, но остальные показали себя с самой лучшей стороны.

– Отказники?

– Есть. Двое перешли на сторону «Оборотня», еще трое сломались во время инсценировки расстрела, согласившись сотрудничать со следствием. В других группах примерно та же ситуация.

– Не слишком суровая проверка? Под дулами кто угодно может слабину дать.

– Но остальные-то не согласились. Я не могу доверять своим людям, не проверив их в деле, не хочу подставлять свою голову, она у меня одна.

– Теперь веришь?

– Почти.

– Что значит «почти»?

– Стопроцентно я не могу доверять даже себе…

– А мне? – испытующе глянул сквозь пенсне Лаврентий Павлович.

«Пиджак» на мгновение замялся. Но ответил:

– И вам, товарищ Берия. Никому. Извините… «Верю – не верю» – это для гаданий на ромашке по поводу своей избранницы. Я предпочитаю опираться на факты, а не на догадки. В первой группе пять бойцов дали слабину, хотя проверки в лагере прошли. Значит, это потенциальные предатели. И очень хорошо, что они сломались теперь, а не в реальных боевых.

– Ты чуть не четверть бойцов своими проверками извёл.

– Хоть половину! Лучше пусть из десяти останутся трое, но те, которые не будут знать сомнений, подчиняясь приказу. Вам нужны были проверенные люди, вот я и проверяю… Эти вам не подойдут. Что с ними делать?

– Сам разбирайся. Это твои люди.

– С теми, которые из-под расстрела, – могу. А которые с «Оборотнем» ушли, с ними как быть?

Лаврентий Павлович недовольно поморщился:

– Задал ты мне задачку… Теперь мне из-за тебя целые армейские операции придётся затевать – ловить, кого ты упустил. Там-то они хоть лишнего не сболтнут?

– Не должны. Если «Оборотень» узнает, кто они на самом деле и кому служат, они пяти минут не проживут. Так что будут молчать! Это в их интересах.

– Ну, спасибо, успокоил… Ладно, постараюсь я добыть твоих бойцов.

– Лучше живыми.

– А вот это не обещаю – местные кадры шибко на «Оборотня» злы и с его людьми церемониться не станут. Ладно, иди. И скажи пусть ко мне дежурный офицер зайдёт…

Дверь закрылась и открылась.

– Товарищ министр…

– Не ори, не на плацу. Полковника Милованова ко мне, срочно. Где он там у тебя?

– В приёмной дожидается.

– Зови.

– Товарищ Берия… по вашему приказанию…

– Дверь поплотнее закрой… Вот так… Теперь садись, Сергей Сергеевич. Сюда, поближе. Догадываешься, зачем пригласил?

– Так точно!

– Что у тебя нового по «Оборотню»?

– Всё в порядке – перешёл за запасную базу. Потерь нет. Мы его заранее предупредили о начале операции и коридор обеспечили. А бежавшие зэки – ну, вы, наверное, о них слышали, которые конвой порезали и в лесу скрывались…

Лаврентий Павлович кивнул.

– Они удар на себя приняли, облаву оттянув, как «Оборотень» и предполагал. Так что всё прошло штатно. Очень удачно сложилось.

– Люди «Оборотня» ничего не заподозрили?

– Никак нет. Всё прошло как надо. Сейчас они на дальней базе отсидятся, а через две недели, когда уйдут войска, вернутся на место.

Лаврентий Павлович удовлетворённо хмыкнул.

– Передай «Оборотню» что ему присвоено внеочередное звание – хорошо работает. Надо бы подумать о представлении его к Герою. Сколько он бандитов помог обезвредить?

– Шесть отрядов, которые к нему примкнули, а после были выявлены и уничтожены. Кроме того, ликвидировано девятнадцать бойцов его отряда из наиболее агрессивных.

– Это хорошо. Пусть новых под себя набирает. И отряды формирует. Так будет лучше, чем если ловить весь этот бандитский элемент поодиночке. Молодец «Оборотень», на блюдечке их нам приносит… Утечки через местные органы МГБ и милиции быть не может?

– Исключено, по «Оборотню» они ничего не знают, считая его удачливым бандитом.

– Руководство МГБ?

– Как вы приказали – не в курсе. Вся оперативная информация замкнута на четырёх человек, включая вас. Связь идёт обезличенно через тайники. Для близких и друзей майор Михайлов умер два года назад – погиб при выполнении служебного долга на территории Польши. Тело в закрытом гробу передано семье и захоронено на кладбище по месту жительства его жены. Так что все связи оборваны.

– А если местные до него доберутся? Через нашу голову? Он ведь им там как кость поперёк горла. Мы же за него им выговоры чуть не каждый месяц в личные дела пишем.

– Никак нет. Вести по нему самостоятельные действия без одобрения Москвы местному МГБ и милиции запрещено, в связи с тем, что дело находится на особом контроле. Все планы они согласуют с нами, а мы либо отменяем их, либо ставим в известность о деталях операции «Оборотня». Чтобы не вызывать подозрений «Оборотень» ведёт активную вербовку информаторов среди местного населения, которые якобы предупреждают его о возможных облавах.

– Что с его легендой?

– Поддерживаем – объявляем в розыск, развешиваем словесные описания, назначаем награду за любые сведения о местоположении его отряда… Периодически организуем нападения на работников милиции и органы местной власти. К сожалению, с жертвами.

– В таком деле без потерь не обойтись. В боящегося крови борца за свободу никто не поверит… Что еще?

– В настоящий момент идёт работа по налаживанию связей с иностранными разведками, с целью внедрения «Оборотня» в структуры эмигрантского подполья. Если это удастся…

– Не если, а должно! Нам люди за кордоном теперь больше, чем раньше, нужны. Это прежде мы были союзниками, а теперь – враги! Держите меня в курсе. И вот что еще… Активизируйте работу «Оборотня» по представителям советской власти. Пусть будет больше крови!

– Это повлечёт за собой лишние жертвы.

– Лишних жертв не бывает, бывают ненужные. А эти – нужные! Нельзя приготовить яичницы, не разбив скорлупы! Победа не делается в белых перчатках… Организуй там что-нибудь помасштабнее – нападение на отделение милиции или на партактив. Сам подумай… Ему и нам теперь громкие дела нужны… Больше крови – больше веры… И вот что еще… Те два человечка из бежавших зэков – нужны они мне. Желательно живыми.

– Но их исчезновение может вызвать подозрение.

– А ты сделай так, чтобы не вызвало! Операцию организуй или в дозор их пошли. Придумай что-нибудь. Жду завтра с конкретными предложениями.

– Есть!

– Товарища Климентия ко мне.

– Разрешите?

– Проходи.

Товарищ Климентий замер посреди кабинета, вытянувшись, как сурок подле норки. Потому что – рыльце в пушку.

Берия встал, прошёлся вокруг него, внимательно всматриваясь в лицо. Остановился напротив, спросил, притворно улыбаясь:

– Слушай, что там творится на границах – какие-то грабежи сберкасс, бои, погибшие бойцы. Что такое? Или я что-то перепутал?

– Никак нет! В западных областях, особенно вблизи границ, в последнее время замечена резкая активизация бандформирований.

– Какая активизация, мы покончили с ними еще год назад! – притворно всплеснул руками товарищ Берия. – Что происходит? Советский народ строит социализм, восстанавливает разрушенное войной народное хозяйство, а здесь какие-то бандиты! Кто такие, откуда?

– Банда «Оборотня».

– Какого такого «Оборотня»? Развели нечистую силу, хоть крестись! Подготовьте мне доклад с цифрами. Что-то неблагополучно в ведомстве товарища Игнатьева – столько жертв! Вот, – бросил на стол какой-то листок. – Только во время последней операции… сорок семь трупов. Там что, война? Сталинград? И этот… «Оборотень». Почему его не могут взять? Пятьдесят тысяч работников МГБ и милиции не могут выловить одного какого-то негодяя. Что это? Необходимо самым тщательным образом проанализировать работу МГБ и лично товарища Игнатьева. Когда я руководил Государственной безопасностью, такого не было! Что это – разгильдяйство, попустительство или что-то хуже? Надеюсь, вы понимаете поставленную задачу?

– Так точно, – кивнул товарищ Климентий. – Я понял.

Потому что понял. Понял больше, чем услышал. Чем-то не угодил всесильному Берии министр МГБ. И значит, надо расстараться, подобрать фактики, подогнать цифры, сместить акценты, чтобы создать угодную «Хозяину» картинку. И тогда, не исключено, Игнатьев оставит свой кабинет и поедет трудиться куда-нибудь за полярный круг начальником поселковой милиции или кумом в лагерь. А может того хуже, будет объявлен врагом народа и английским шпионом. В Кремле какие только чудеса ни случаются.

– Идите…

Дверь закрылась. Которая – в приёмную. Но открылась другая, которая вела в зону отдыха и в малый кабинет Берии, куда никто доступа не имел. Лаврентий Павлович прошёл к дальней стене, открыл шкаф и затем сейф. От которого ключи были только у него. В сейфе в два рядочка стояли папки – обычные, серые, без привычных грифов и служебных пометок. Просто папки.

Лаврентий Павлович вытащил одну из них, сел за небольшой рабочий стол и открыл первую страницу. На которой было фото. Фото министра Государственной безопасности Игнатьева в гражданском еще пиджачке, тех времён, когда он ходил в первых секретарях Бурят-Монгольской АССР. А дальше были подшитые к делу листки – много листков, где кто-то докладывал про злоупотребления тогда еще начинающего партработника Семёна Игнатьева, про моральное разложение, про нехорошие разговоры за хмельным столом, про уклоны вправо-влево от линии партии. Много чего интересного было. Но этого «много» было мало. Потому, что Игнатьев не сам по себе, а высоких покровителей имеет, в том числе Хруща – какая-то у них там дружба непонятная. Сам по себе Игнатьев никакой – министр МГБ из него, как из дерьма противотанковый снаряд, что пока всех устраивает. А дальше? А дальше неизвестно, как дело обернётся и лучше иметь на него компромат, чтобы в нужный момент вытащить его и потянуть, и размотать. Глядишь, и сподвижников зацепишь… И «если мелкие шалости» могут министру проститься – с кем не бывает, – то развал работы государственной безопасности вряд ли. Тем более такие вопиющие провалы на Западе! И если всё это как следует раздуть…

Вот такой хоровод образовался из «беглых зэков», «Оборотня», министра МГБ и его покровителей. И полной картины не видит никто – только свои малые фрагментики, из которых целого не сложишь. Всей информацией владеет только он – Лаврентий Павлович. А остальные…

Раздался звонок. Не просто, а «вертушки». Товарищ Берия быстро подошёл, снял трубку.

– Да! Слушаю!

– Здорово, Лаврентий, это Никита. Ты сегодня к «Хозяину» на Ближнюю дачу едешь?

– Конечно, еду, дорогой! Зачем спрашивать? Всё, как договаривались.

– Тогда мы ждём…

Лаврентий Павлович захлопнул папочку, закрыл папочку в сейфе и закрыл комнату, где стоял его сейф, на ключ… Чтобы скоро туда вернуться. Обязательно вернуться…

* * *

– Выходи строиться!

– Куда?

– На кудыкину гору киселя хлебать! А ну, живей!

Тридцать человек, тридцать зэков выстроились на плацу. Остальные остались в бараках, их черед еще не наступил.

– Равняйсь!

Разобрались привычно, выровняв мысочки. Десять, пятнадцать, а кто и двадцать лет вот так, строем и в строю – пять лет на войне, а после по зонам. В ногу, шеренгой по трое-четверо – на общие, в столовую, в баню, в барак. Привыкли. Без строя зэк, как голый на площади.

Стоят зэки, ждут чего-то – чего сами не знают. Жизнь их сплошное ожидание – амнистии, нового срока, вызова к куму… Чего гадать – всё равно не угадаешь! Может, вот теперь им объявят, что в честь очередной годовщины их распускают по домам, а может, зачитают приговор, который – в двадцать четыре часа и до вечера еще прислонят к стене барака.

Стой зэк и не гадай, не рви душу пустыми надеждами, не пугай себя привычными страшилками. Не верь, не бойся…

– А ну, подберись!

От штаба командиры идут – «Абвер», «Партизан», «Кавторанг»… И гражданский с ними. Встали перед фронтом. Вперёд «Абвер» вышел.

– Слушать сюда! За последнюю… – на мгновение запнулся, но нашёл слово, – боевую операцию всем, всему личному составу, от лица командования объявляю благодарность…

Странные, непривычные уху зэка словечки, не зоновские: «боевая операция», «личный состав», «от лица командования»… – армейские обороты, как на фронте.

– Особо хочу отметить…

И далее список, не фамилий, нет – кличек, которые больше собакам подходят, чем людям. Значит, всё-таки не армия, все-таки Зона.

– Спасибо всем! На три дня все занятия и внутрилагерные работы отменяются – отдыхаем. Сегодня получите усиленный паёк и… по двести граммов «фронтовых» на рыло. Заслужили.

Строй оживлённо загудел.

– Но прежде…

На чём праздник и кончился!

Из штаба вывели группу людей. Небольшую – пять человек под конвоем автоматчиков. Так это ж…

– Признаете?

Зэки глаза таращат – как не узнать, когда они с ними в одном бараке на соседних нарах и на общих работах и в лесах вместе… Ох, не к добру их теперь сюда привели.

Стоит «Абвер», вокруг глазами поводит, в лица всматриваясь.

– Что-то надо объяснять?

Что тут объяснять, и так всё понятно.

Но «Абвер» объясняет:

– Вот эти двое, как туго стало, к «Оборотню» подались, вас, своих товарищей на произвол судьбы бросив. Как это называется? Как на фронте называлось, когда бойцы без приказа оставляли своё подразделение, взвод свой или роту? И что с такими… делали?

Молчание, хмурые взгляды… Известно, что делали – особистам в лапы передавали, а те ускоренным порядком, по законам военного времени пулю в затылок перед строем. А бывало, и до трибунала дело не доводили…

– Теперь эти трое… Эти просто ссучились, расстрела испугавшись… Было такое?

Было…

– Что их на зоне ждёт, коли честные зэки прознают, что они «краснопёрым» в услужение пошли?

– На перо поставят. Блатные. Или свои. Нет им прощения.

– Верно. Не жить им на зоне, потому, как суки они. И что теперь с ними делать?

Мрачен строй. Мрачны «отказники». Так всё странно повернулось – из-под смерти вывернуться хотели, из-под стволов расстрельной команды, а теперь здесь стоят.

– Сам принимать решение не стану – пусть каждый скажет. Ты… Чего предатели и суки заслуживают? Ну… Говори!

А что тут сказать можно? Только одно…

– Смерти.

– Ты!

Молчит зэк. Приятель его там, среди обречённых стоит, земляк – деревни рядом… Но только толкают его в бок зэки.

– Смерть сукам. Нет им прощения.

– Ты…

Стоит поодаль Пётр Семёнович, усмехается еле заметно. Он всё это придумал, так придумал, что некуда теперь зэкам деваться – не могут они на сторону сук встать – прознают о том на зоне, блатные или свои же мужики жизни лишат, или того хуже – к параше определят, что для нормального заключённого смерти страшнее.

– Приговорить их.

– Ты?

– Жизни лишить…

И так выходит, что в стороне Пётр Семёнович, что не он это, что зэки решение принимают. Каждый, потому что каждый ответ держит.

– А коли так, – говорит «Абвер», – то вам и перо в руки. Ваши это приятели, вы за ними недоглядели. И впредь так будет. Как было. Уговор наш помните?

Как не помнить – каждый за каждого ответ несёт. Такая порука круговая.

– Тогда считайся!

– Первый…

– Второй…

– Третий…

– Десятый, выходи.

Бледнеет зэк, желваки по скулам катает. Его-то за что, он не бегал и ментам не сдавался – он воевал, шкурой рискуя и под карабинами расстрельного взвода не дрогнув стоял! Почему его? Но такой уж порядок, что каждый десятый наказание несёт. И не они это придумали и не теперь, а еще римские легионеры, отчего полмира завоевали, варваров круша.

– Одиннадцатый…

– Двенадцатый…

– Двадцатый…

– Выходи…

Стоят отказники и «десятые», которых одной верёвочкой повязали. Вокруг конвоиры с автоматами встали, которые из своих.

– Уговор дороже денег, – разводит руками «пиджак». – Каждый знал, чем рискует.

Но это еще не всё. Ведёт конвой новую пятёрку, бледнеют приговорённые зэки, потому как признали в них братьев своих, кто – старших, кто – младших, а кто-то отца. Идут их близкие, ничего не понимая, вокруг озираясь. Вдруг родственников своих заприметили, узнали, обрадовались:

– Семён, ты?! Вот это да! Ну, здорово!

С объятьями лезут, по плечу хлопают, улыбаются.

– Свиделись! Вот уж не чаял!

Ни черта не понимают! Не понимают, для чего их сюда, через полстраны привезли, да к родичам приставили, радуются нежданной встрече.

– Мы что, в одном лагере будем? Вот повезло-то! А ты ничего – гладкий весь…

Смотрит на всё это «Абвер», хмурится, кулаки того не замечая, сжимает, мнёт. Дерьмовое это дело – дальше некуда… Ведь не война!.. А «пиджак», который Пётр Семёнович, тот спокоен, поглядывает на родственников равнодушно, потому что уговор, и ничего изменить нельзя, иначе никакой веры и всё прахом пойдёт. Исключения – убивают правила. Чингисхан полмира завоевал, потому что никто не сомневался и не надеялся, но знал, что за недостающую стрелу в колчане, или даже лишнюю, его тут же жизни лишат, удавку на шею набросив. И правило это не знало исключений.

Смотрят отказники хмуро. Затихли, что-то почуяв, их родичи. Смотрит «Абвер» на Петра Семёновича и другие командиры: отказники понятно – заслужили свою участь, но те «десятые» и родичи из деревень привезённые…

И тянется долгая томительная пауза.

– Начинайте, – тихо приказывает «пиджак». – Всё было сказано… Еще тогда. Ничего нового. Если теперь слабину дать, то кто вам завтра спину прикроет? Если жалеть дезертиров, кто позиции удержит? Вы же фронтовики, вы же понимать должны.

– Но братья… – тихо сказал кто-то.

– А на войне иначе? Или за расстрелянных изменников Родины семья продовольственные аттестаты получала? Нет! Ссылали их в дальние края на пять лет! Так в чём отличие? Дети предателей в землянках сырых мёрзли, да с голодухи пухли, тем отвечая за проступки своих нерадивых отцов. Так – войну выиграли. Или вы добренькими желаете быть? Или вы готовы отвечать головами всех ваших близких вот за них?! – Ткнул пальцем в стоящих. – Кто готов – шаг вперёд! Ну!

Но никто не вышел…

– Нет нам ходу назад. Вам – нет! Или вы хотите обратно на зону, на холодные нары и голодный паек? А коли блатные прознают на кого вы работали? Что будет?..

И все понимают – узнают, непременно узнают, вот он и скажет – и тогда… Верно, нет у них иного выхода. Умри сегодня ты…

– Скажите спасибо, что только по одному члену семьи, что остальных не тронули. В следующий раз двоих в расход пускать будем. Потом – троих. А мало будет – всех подчистую! Кто в себе не уверен – сейчас к ним вставай, чтобы близких своих уберечь. Кто в соседе сомневается – выводи его, чтобы «десятым» не быть. Такие правила, такой уговор! Или вы думали, что хавка от пуза и нары отдельные вам за так достались? Нет – не бывает бесплатного сыра! Или считаете, мне эта кровь нужна? Нет! Только я под теми же правилами хожу, и коли слабину дам там же встану… Не будет поблажки ни мне, ни вам! Кончились детские игрушки – служба начинается. И каждый за каждого – головой! И сверх того – головами братьев и отцов! И никак иначе!

Пошёл к штабу. Но остановился, повернулся, сказал негромко.

– Начинайте, нечего резину тянуть. Никому от того легче не будет!..

И то, что должно было случиться, – случилось…

И начался новый отсчёт…

Послесловие

Кабинет. Стол. И человек за столом, которого в стране всякий знает и пуще тати боится. Поднял голову от бумаг, указал на стул, пенсне блеснув.

– Садись, Пётр Семёнович. Что твои бойцы?

– Готовы. Теперь готовы. Ко всему.

– Не побегут?

– Нет. Некуда им бежать. Кто мог – попробовал.

– Тогда готовь своих орлов.

– К чему?

– К переезду. Как говорят цыганки – предстоит вам дорога дальняя в казённый дом. Адрес, которого сообщу позже.

– Новый лагерь?

– Бери выше. Теперь вы будете «работать» в «шарашке». Слыхал про такие? Учёными станете, смените фуфайки на белые халатики, а шконки на коечки с крахмальными простынками. Есть там у тебя технари с высшим образованием, которые кульман от логарифмической линейки отличить способны?

– Найдутся.

– Ну, вот и хорошо. Поработаете во славу советской науки.

– А лагерь? – спросил Пётр Семёнович. – Лагерь сворачивать?

– Зачем сворачивать – пусть остаётся. На случай проверки. Нагони туда новых людишек, пусть бегают, стреляют… ну чем вы там еще занимались. А эти мне нужны здесь, поближе к Москве.

Смотрит настороженно Пётр Семёнович, но ничего больше не говорит товарищ Берия, ничего не объясняет. Он вообще мало кому что говорит.

– Ну всё, ступай. И чтобы комар носа!.. Верю тебе.

Кивнул «пиджак», потому как некуда ему деваться.

И хозяину кабинета – некуда, как тем зэкам – повязан он. Все они повязаны – на круг… И те, кто в самом низу, и кто вверху, и тот, кто сверху!

Высоко, в мягком кресле товарищ Берия сидит, да сидеть жёстко!

Выше него только звезды кремлёвские, но не защищают они. Многие из тех кабинетов в могилы безвестные легли или в лагерях сибирских сгинули. Чует Лаврентий Павлович, как собака охотничья, опасность – ни сегодня так завтра… Потому что вышли его сроки – все вышли. И если не упредить, то можно опоздать! Потому что Власть она не только звания и вотчины раздаёт, но и погоны рвёт и жизни лишает.

И раньше так было и до генсеков, и до Романовых. Немало крови Кремль видел – и бояр, на колья посаженных, и головы стрелецкие, что кочанами к ногам царей катились, и государей, бомбами в куски разорванных. Всё было. И теперь – будет. Скоро – будет. Совсем скоро…

Content

Андрей Ильин
По ту сторону жизни

Предисловие

Послесловие