Оксана Обухова

Пока не зазвонил телефон

Пролог

О том, как мирный следователь Станислав Петрович Гущин задержал вооруженного преступника, хотели снять документальный фильм. Особенно старалась одна деятельная журналистка. Чуть ли не ежедневно навещая Гущина в больнице, где тот лечил простреленное колено, и заваливая его тумбочку дарами-апельсинами, она темпераментно втолковывала майору юстиции, что упустить такой сюжет никак не может: контраст сработает великолепно! Типичный кабинетный мыслитель с лицом потомственного интеллигента выдержал нешуточную схватку с обезумевшим преступником, заработал пулевое ранение колена, но таки задержал и обезвредил. Эпос, по ее мнению, совершенно героический, убойный!

Тридцатисемилетний майор, не находя в себе ничего убойного, терпеливо объяснял «акуле», что лавры, вне сомнений, принадлежат свидетельнице, сумевшей составить вменяемый фоторобот преступника. А самому Гущину невероятно повезло: случайно опознал, случайно выжил…

В итоге от полновесного документального фильма он как-то отвертелся, но упорная «акула» все же тиснула пару статеек в периодике и интернет-журнале, и слава просочилась на голову героя…

Август обещал стать жарким, июль уже отметился рекордными температурами. Гущин выходил на променад лишь ранним утром или поздним вечером — врачи приказали разрабатывать коленный сустав, который, к счастью, удалось спасти от протезирования. Колено ныло и поскрипывало, майор, опираясь на трость, наматывал круги по скверу возле дома. Его левую руку оттягивал поводок, прицепленный к ошейнику миниатюрной рыжей таксы Зойки…

Таксу, как действующее лицо (или морду?) этой истории, стоит осветить чуть-чуть подробнее. Кличка славной заграничной собаки была иной — длинной, заковыристой и труднопроизносимой. Включала в себя даже приставку «фон» в собачьем паспорте. Но Гущин, едва увидев крохотное лысоватое существо, подаренное его маме Маргарите Павловне на день рождения, недоуменно высказался: «На мой взгляд, мама, это не совсем собака.

Это червячок на лапках… заноза какая-то». В результате домашнее прозвище Заноза за псинкой зацепилось, чуть позже трансформировалось в Зойку и получило логично вытекающее отчество Маргаритовна. Гущин, правда, в минуты благодушия продолжал именовать таксу Занозой, но уже фон Маргаритовной.

Эти неспешные прогулки Зойка чрезвычайно одобряла и вела себя примерно, не заставляя хромоногого хозяина разыскивать ее по окрестным кустам и помойкам. Благовоспитанно вышагивала рядом, лишь изредка отвлекаясь на обнюхивание со знакомыми собаками.

Гущин тяжело добрел до лавочки, присел, подзывая Маргаритовну. Сегодня днем ему позвонил подполковник Коростылев, предупредил, что подъедет, и предложил встретиться в сквере. Мол, хорошо бы посидеть на свежем воздухе.

Подумав о начальнике, Стас автоматически потянулся к карману, в котором раньше лежали сигареты… Но вовремя опомнился: стерильный больничный режим быстро отучил его от дурной привычки. Однако получилось, что достаточно подумать о работе и начальнике, как руки снова потянулись к сигаретам.

Стас усмехнулся, поглядел направо и увидел бодро шагающего по аллее Анатолия Николаевича: невысокий, крепенький, с наметившимся брюшком и залысинами, он на ходу снимал надоевший за день пиджак. Раздеваться получалось не слишком ловко, под мышкой подполковник удерживал кожаную папку. Подцепив пальцем пиджак за петельку, Николаевич перекинул его через плечо и свистнул хорошо знакомой с ним Занозе.

Маргаритовна замерла, подергала носом… и, опознав персону, стремглав помчалась к подполковнику. Тот ухмыльнулся: забавное зрелище — уши собаченции развевались рыжими флажками, кривые лапы громко цокали когтями по асфальту, прут хвостика вращался, словно вентилятор.

— Прости, Маргаритовна, ничего тебе не захватил. — Поприветствовав собаку, Коростылев обратился к привстающему с лавочки Гущину: — Сиди, сиди, Стас! Как дела? Колено лучше?

Коллеги обменялись рукопожатиями, майор одним словом ответил сразу на оба вопроса:

— Нормально. Как вы там?

— Штатно, — так же коротко определился подполковник.

Сел. Пристроил папку на коленях, глубоко вздохнул и замолчал, утирая широкий лоб мятым носовым платком.

Гущин напрягся. Он слишком хорошо знал своего начальника, чтобы сделать вывод: Коростылев приехал не с визитом вежливости, а по необходимости, причем, пожалуй, неприятной. Патрон не раз навещал майора — и в больнице был, и дома, — и каждый раз пытался хоть как-то развеселить раненого сослуживца, рассказывая уморительные случаи из недавнего, делился новостями. Сейчас молчал и щеки надувал.

Подтверждая догадку, шеф набрал в грудь воздуха и неловко брякнул:

— Не ошизел еще от безделья-то? А?

«Приехали, — подумал Гущин. Грубоватыми шутками шеф обычно маскировал сильное волнение. — Что-то случилось. Или в запас меня списать решили?!»

Заметив, как напрягся дружище подчиненный, подполковник невесело буркнул:

— Ладно. Не буду тебя мариновать. — Раскрыл замок на кожаной папке и, пряча глаза, закопошился в бумагах. — Я, Стас, к тебе по делу. Где же это тут у меня… Ах, вот. Смотри.

Когда Гущин брал пластиковую обложку с документами, руки у него слегка подрагивали. Но, едва приглядевшись к лежащим в папке фотографиям с места преступления, о собственных проблемах майор забыл в одно мгновение: крупный план лица мертвой девушки с мокрыми светлыми волосами, несколько снимков знакомого речного берега с девичьей фигуркой на зеленой траве. Еще одним крупным планом криминалист сделал акцент на одежде покойницы: подол платья в стиле милитари — с карманами и погончиками — обрезан полукругом.

Разглядывая фотографии, Гущин пробормотал:

— Ага. Еще одна «русалка»? Новый эпизод по Водяному? — Прищурился на подполковника: — Который уже по счету?

Коростылев, играя скулами, ответил:

— Восьмой. У той же плотины. Эта «русалка» вторая за лето, Стас. Первую, правда, выловили за пятнадцать километров от заводи, но круг сужается. Раньше Водяной работал по большому радиусу, сейчас… обнаглел, зараза. Пять девушек из восьми найдены в одном районе.

Станислав поглядел на лужайку, по которой носилась Зойка в компании пуделя и молодой овчарки. Задумался.

Три года назад Гущин вел расследование гибели молоденькой девушки, труп которой обнаружили у водоподъемной плотины, представлявшей собой обычную деревянную планку, что позволяла воде свободно протекать. Тогда еще никто не знал, что дело станет серией. Гущин неплохо изучил окрестности: труп могли сбросить с нескольких мостов, расположенных выше по течению, или пустить в плавание с довольно протяженного берега — река с десяток километров текла практически по прямой линии. Статус серийного делу придали позже, когда в подмосковных водоемах были обнаружены еще две жертвы со схожими следами насилия. Всех трех девушек перед убийством изнасиловали, на их шеях имелись параллельные неглубокие порезы, которые от длительного пребывания в воде распухли и стали похожими на жабры. Порезы делались прижизненно, в тот момент девушкам, судя по синякам от пальцев на лице, перекрывали дыхание, зажимая рот и нос рукой. У всех девушек отсутствовала одна сережка. Убийца, вероятно, фетишист, забирал на память украшения.

Дела о гибели трех девушек объединили в одно производство и передали коллеге Мартынову, лихо работающему по серийщикам.

Стас тогда, надо заметить, слегка обиделся. Но на нем висело несколько серьезных многотомных дел, и досада забылась быстро.

Глядя на галопирующую Зойку, майор спросил начальника:

— А чего это вдруг во мне-то надобность возникла? Игорь не справляется?

— Ну… — раздул щеки подполковник, — Мартынов человек упорный, но если «русалок» все еще находят, то, значит, не справляется. Сам понимаешь, Стас, эта девушка — вторая за лето, а он убивает их по три за сезон… То есть надо ждать еще как минимум одно убийство.

— И?..

Стас повернулся к патрону и приподнял брови. Напоминать о предупреждении врачей «На больничный, уважаемый, вы как минимум на два месяца залетели» было незачем. Заново взять дело Водяного Гущин никак не мог.

Подполковник закинул руку наверх, помассировал макушку, поросшую коротким седоватым ежиком.

— Николаич, не тяни, — попросил майор. — В чем дело?

— В политике, — брякнул патрон. — Чтоб ее черти взяли.

— В смысле?

— В конкретном смысле и есть. Последняя «русалка» — горничная Евгении Сергеевны Львовой.

Произнеся имя, подполковник сделал паузу, и Гущин понятливо кивнул:

— Той самой?

— Угу. Мадам депутат в истерике, мы три дня в мыле бегаем. Всех собак на Игоря спустила. — Хмурый подполковник поделился подробностями. Мрачно посетовал на связи «истеричной бабы». Хотя закончил неожиданно и примирительно: — Но и Львову понять можно. Она живет в паре километров от плотины, имеет двух дочерей-блондинок, убийца орудует в непосредственной близости…

— Подожди-подожди, — перебил майор. — Львова, что… знает о серии с блондинками? — Шеф, подтверждая, мотнул головой, и Стас развел руками: — Но откуда?! О серии в прессе ни гу-гу!

— Вот. — Подполковник со значительной миной поднял указательный палец и повторил: — Политика, чтоб ее… В помощниках у Львовой подвизается младший сын замминистра из параллельного ведомства. Политического опыта у «львицы» набирается. — Коростылев вздохнул. — И то ли этот Владик решил полезность выказать, то ли попросту придурок… В общем, он о Водяном начальнице всю инфу выдал. Да так выдал, что у Львовой чуть инфаркт не случился.

Станислав поморщился. Ситуацию патрон обрисовал крупными художественными мазками: ретивый дуралей решил выслужиться перед начальницей и доложил ей — мама не горюй! Помощь бати-замминистра, поди, предложил. Карьерист, чтоб их всех вместе с политикой…

— Короче, — продолжал подполковник, — Львова затребовала для следственной группы лучшие силы. Попросила обеспечить свой поселок охраной…

— А у нее что, неохраняемый поселок? — удивился Стас.

— Поселок Львовых — отдельная история…

Неожиданно для Гущина местечко Игнатово, где жила мадам депутат, оказалось не супермодным обиталищем нуворишей, а обычной деревенькой — малой родиной ее супруга Дмитрия Михайловича. И, по словам Евгении Сергеевны, радела она прежде всего не о безопасности семейства, а беспокоилась о населении (электорате).

— О как. — Майор покачал головой.

— А то. Политика. Львова вроде бы и вправе требовать и истерить. Типа то, что у нее две дочери, двадцати семи и шестнадцати лет, уже вторично.

— Ну я б ее за беспокойство о дочерях тоже не стал упрекать.

— Согласен. У меня самого две внучки. Львову можно понять: где-то поблизости ходит убийца, дочки в самом аппетитном возрасте… Я бы на ее месте и сам все силы приложил.

— И в чем подвох? Я-то чем помочь могу?

Подполковник выпалил просьбу, как в канализационный люк прыгнул:

— Не мог бы ты пожить у Львовых, а?

— Как это? — подался назад майор. — Что значит — пожить? Где?

— В Игнатово. В загородном доме. Львова сама тебя предложила.

— Львова? Меня? — Раздельно и недоуменно выговаривая вопросы, Гущин думал о том, где депутат могла о нем услышать.

— Ну ты же у нас прославился, герой. А после еще услужливый Владик тебя пробил, вероятно, через батю: мол, да, есть такой гениальный сыщик-важняк, — ввернул комплимент Коростылев, — обретается без дела, когда-то, кстати, его от этого расследования отстранили, и сейчас никто…

— Да не отстраняли меня! — перебил Гущин. — Дела попросту объединили!

— Львовой в этом разбираться некогда. Ей донесли, что отстранили толкового сыскаря…

— Толя, Толя, подожди, — взмолился майор. — Дай опомниться! Я даже пока с мыслями собраться не могу… Как ты себе представляешь мое участие?!

Николаевич болезненно покривился:

— Стас, прости, дело, считай, решенное. Меня отправили тебя уговорить, а по сути, даже поставить перед фактом. В высоких кабинетах думают бесхитростно: ты не у дел, но многие задницы прикроешь — отвлечешь огонь на себя. Поживешь немного у Львовой, накал страстей спадет, депутатка постепенно переключится на какие-то другие проблемы…

— Или Водяного поймают, — обреченно дополнил майор. Сплел пальцы в замок и крепко их сжал. — Эта Львова такая влиятельная особа?

— О-о-о… — Подполковник поднял глаза к безоблачному небу. — Связываться не советую — бронебойная баба, деятельная, как четыре мужика. — Немного наклонившись, увещевательно шепнул: — Но главное, Стас, она действительно боится. Горничную убили, когда та шла домой в соседнюю деревню, буквально в двух шагах от Игнатово. Еще одну девушку в начале лета нашли в реке, что протекает возле их поселка. Как думаешь, у депутатки есть повод для беспокойства? Пожалей нас всех, дружище, если ты не согласишься… меня самого в Игнатово отправят! Лишь бы Львова перестала истерить.

Гущин не принял слова подполковника за чистую монету, решил, что тот элементарно жмет на крепкую струну приятельства.

— Николаич, — майор поморщился, — я в самом деле не понимаю, как это будет выглядеть. Какие у меня полномочия…

— Самые широкие! — не дав договорить, пообещал патрон. — С Мартыновым все оговорено, он — за.

— Еще б не «за», — уныло хмыкнул Гущин. — Я на себя бронебойную артиллерию отвлеку.

— Вот-вот, — обрадованно согласился подполковник, почуяв, что «струна» начинает поддаваться. — Игорю — что? Ему важно, чтоб Львова перестала под ногами путаться. Она же энергичная, дай только слабину, еще и руководить начнет.

К сидящим на лавке мужчинам подбежала Зойка с прутиком в зубах. Положила его у ног хозяина, села и, с надеждой глядя в глаза, завиляла хвостиком, предлагая поиграть.

Прутик поднял Коростылев, нешироко взмахнув, бросил на лужайку, но кривоватая палка улетела в кусты. Зойка смешно развернулась и, распластываясь тельцем по траве, понеслась разыскивать нехитрую игрушку.

— Что скажешь, Стас? — глядя на смешную таксу, спросил начальник. — Согласен нас прикрыть?

Вопрос Коростылев составил грамотно. Показал, что Стасу будут многие обязаны. Но Гущин еще пребывал в растерянности — просьба отдавала бредом, следователь, находящийся на больничном, не имеет полномочий, чего бы там ни обещал начальник. Стас опасался, что его положение будет выглядеть довольно-таки глупым: ни два ни полтора, как говорится.

— Я подумаю, Толя, — поглаживая ноющее колено, кивнул майор.

— Некогда думать, Стас. Если ты завтра не приедешь к Львовой, она возьмет главное управление на абордаж. Ей-богу, возьмет! У нее на нервах мозг переклинило.

— Ты ж говорил, что баба умная, — напомнил Гущин.

— Так баба же, — невесело отрекся шеф.

— А чего она своих дочек за границу не отвезет? Дума на каникулах, весь август впереди, съездили б куда-нибудь позагорать, поплавать. Я вообще, честно говоря, не понимаю: если Львова так боится за дочек, то почему оставляет их жить в поселке? Разве у них городской квартиры нет или денег на заграницу не хватает?

Подполковник отмахнулся:

— В городской квартире ремонт. Из-за границы они недавно вернулись.

— Ну так отправила бы их куда-нибудь еще! И сама б там пожила!

Анатолий Николаевич развернулся к майору всем телом и сердито выпалил:

— Слушай, чего ты на меня наезжаешь, а?! Я сам ей о том же намекал, но она отрезала: «Не могу. По личным обстоятельствам». Вот приедешь к ней и сам лично об этом спросишь, раз такой умный! Может, «львицу» на печалях родимого электората заклинило! Может, она думает: «Своих детей запрячу, а как же дети избирателей?!»

Гущин покривился:

— Не юродствуй, Толя. Все это дичь какая-то несусветная.

— Дичь не дичь, а уезжать она не хочет. Хочет жить в своем поместье в безопасности, и это ее право.

— Наверное, действительно имеются серьезные причины, — задумчиво глядя на подбегающую с прутиком Зойку, пробормотал майор.

Коростылев наклонился и, не дожидаясь, пока Маргаритовна положит поноску к его ногам, вытянул прут из пасти обескураженной таксы и снова зашвырнул его в кусты. Потрясенная человеческой беспардонностью такса посидела, подвигала рыжими бровями и неспешно поковыляла за прутом. Забава, по ее мнению, получилась скомканной, мимо собачьих правил.

Обтирая о бедро руку, испачканную об исслюнявленный Занозой прут, подполковник требовательно спросил:

— Стас, скажи мне прямо: ты согласен или я зря приехал?

— На раздумья времени нет?

— Нет, — признался подполковник. — Сегодня я должен сообщить о твоем согласии… или несогласии. — Коростылев просунул руку в наружный карман папки, достал визитку и протянул ее коллеге: — Вот контакты Львовой. Можешь сам ей позвонить и отказаться. Она ждет твоего звонка.

Гущин поглядел на прямоугольную картонку и покривился:

— Господи, ну почему же я-то?!

— Есть такая профессия, Стас, и есть такое слово — надо.

— Министерские портфели прикрывать?! Давай не будем путать божий дар с яичницей!

Анатолий Николаевич искоса поглядел на горячившегося друга, но в дискуссию вступать не стал. Гоняя по обширному лбу морщины, он с полминуты глядел на веселых собаководов и их жизнерадостных питомцев, двигал губами, как будто пережевывал кислятину и горечь.

— Как же я устал сегодня… — признался, сгорбившись. Опустил левую руку и погладил по спине вернувшуюся без прута фон Маргаритовну.

Печальный человек и огорченная потерей игрушки собака с пониманием смотрели друг на друга. Маргаритовна сочувственно лизнула свисающую руку подполковника юстиции.

Картина общей скорби заставила майора устыдиться. Слов нет, начальник угадал, когда предположил, что Гущин «ошизел» без любимой работы. Майор мечтал вернуться в свой уютный кабинет и приступить к работе…

Но чтобы так? Внезапно. В непонятном статусе…

Кем видит нетрудоспособного следователя Гущина влиятельная депутатка? Мальчиком на побегушках? Служивым для битья? Как сложатся их взаимоотношения?

И не сделают ли Стаса крайним в случае чего?

Деликатно подбирая выражения, майор донес эти мысли до подполковника. Тот легким шлепком по холке отправил Занозу обратно к кустам и пораженно поглядел на собеседника:

— Гущин, каким «крайним»? Ты ж, так сказать, на вольном выпасе — с тебя взятки гладки. Тебя пригласили — нет, уговорили! — погостить, ты добровольно помогаешь коллегам…

— Я могу ознакомиться с тем, что накопал Мартынов за два года?

— Конечно. Игорь будет ждать тебя завтра утром, все подготовит. Львова, кстати, обещала прислать за тобой машину, до Игнатово тебя довезут.

Станислав усмехнулся:

— Все продумали, да?

— На том стоим, дружище. Готовим сани летом, а спиннинги зимой.

Стас помолчал, снова открыл папку и, вынув оттуда фотографию-акцент, спросил:

— Только у этой жертвы отрезан кусок одежды? Или он начал забирать что-то из одежды и у других?

— Только у этой, — подтвердил Коростылев. — У девушки не было сережек, предполагаем, что он взял кусок материи на память.

— Он мог взять поясок или пуговицу, — поднимая лицо от фотографии, задумчиво проговорил майор.

— Водяной любит поиграть с ножом, может быть, резать ткань ему было приятно.

— Или на ткани остались биологические следы.

— Следы? Шутишь? Вода б все смыла.

— А орудие прежнее — медицинский скальпель?

— Да.

Гущин крутил в руке фотографию-акцент. Подполковник, внимательно наблюдая за задумчивым приятелем, улыбнулся:

— Захватило, да?

— Захватило, — согласился Гущин. — Я по маньякам и немотивированным преступлениям не люблю работать, но тут…

— Тут помощь твоя требуется, — подбил итог Коростылев. — А ты без дела засиделся. Все, Стас, один к одному складывается.

Гущин вздохнул, с сомнением поглядел на визитку мадам депутата:

— Звонить?

— Звони!

Коростылев уехал, майор и такса медленно брели домой. Набегавшаяся, присмиревшая Маргаритовна едва не утыкалась носом в землю и почти волокла по тротуару уши. Гущин рядом волок трость.

Внезапно он остановился.

— Поедешь со мной в Игнатово маньяка ловить, а, Зойка? Компанию составишь? Там все-таки природа, общество…

Такса, чихнув, мотнула головой. Майор решительно достал из кармана мобильный телефон.

Львова, с которой он беседовал десять минут назад, отозвалась мгновенно:

— Слушаю вас, Станислав Петрович.

— Евгения Сергеевна, а можно я приеду к вам с собакой?

— Да хоть с конем! — Пока растерянный майор воображал себя приехавшим на лошади, отправила уточняющий вопрос: — Ваша собака ест мясо или приготовить для нее какой-то особенный корм?

— Спасибо, моя собака ест все, но корм я привезу.

Реакция влиятельной дамы из Государственной думы прозвучала авансом добрых отношений.

Назавтра к крыльцу был подан шикарный джип с сыном замминистра за рулем.

Последнее обстоятельство, правда, слегка майора огорчило. Гущин предпочел бы минимизировать контакты с молодым тщеславным выскочкой. Но, поразмыслив, решил выжать из ситуации максимальную пользу: до депутатского поместья путь неблизкий, в дороге следует поговорить о ситуации в Игнатово.

Заноза, размещенная на заднем сиденье, ворчала и недружелюбно поглядывала на водителя — кажется, ей выскочка тоже не особенно понравился. Но, скорее всего, собаке в принципе не нравилась идея путешествия в автомобиле: ее в машинах зверски укачивало, и Гущин не кормил беднягу с вечера. Голодная Заноза не буйствовала и вела себя прилично лишь потому, что помнила: противные тряские путешествия обычно заканчиваются в лесу или на чьей-то даче, где много восхитительных кротовых и мышиных нор. Фон Маргаритовна надеялась, что за страданием последует охота. Но пару раз не утерпела и принялась поскуливать.

— Скоро это прекратится, — извинился Гущин, знающий, как многих раздражают заунывные собачьи страдания. — Потерпите, Владислав, Занозу скоро укачает, и она отключится.

— Не проблема, — улыбнулся депутатский помощник. — Вы б видели, как я вожу на дачу тетушку с тремя котами.

Следователь кивком поблагодарил сына замминистра за понимание. Тут надо сказать, не будь Стас так предубежден к Владиславу, то обязательно попал бы под его обаяние. Причем, пожалуй, моментально, поскольку Владик относился к людям из породы обаяшек. Высокий блондин лет двадцати семи, с широкими плечами, хорошо посаженной головой и голливудским оскалом. Встретившись с Владом, майор мгновенно понял, почему отец отправил парня на «стажировку» к Львовой: Владислава Иванцова легко представить в толпе избирателей — сияя открытой улыбкой, он пожимает руки и раздает авансы и автографы. Парень рожден для политики и, вероятно, это понимает. Улыбка намертво приклеилась к смазливому лицу.

На следователя она, впрочем, не действовала, вызывала противоположную реакцию — Гущина в принципе раздражал любой переизбыток, он приторности не любил, предпочитал горчинку. Но водопадное обаяние депутатского помощника отметил и понял, что его отец был прав, когда не стал закапывать врожденный талант сына, а помог ему с карьерой. Помимо внешних данных Влад обладал еще и чутьем: он быстро почувствовал, что Гущин не слишком-то доволен навязанной поездкой, смирил лучезарное давление и поменял тактику. Поймал волну майора, перенастроился и стал деловито хмурым.

— Спасибо, Станислав Петрович, что согласились на предложение Евгении Сергеевны. Она действительно взволнована. Я слышал о вас как об отличном следователе…

«Ты мне еще орден от лица папаши предложи!» — мысленно вскипел Гущин и оборвал помощника:

— Владислав, а откуда вы так много знаете о деле Водяного?

Интонационно Гущин дал понять мажору, что тот подставил папу. Да и себя, возможно. Болтун — находка для шпионов и в политических игрищах. Тому, кто не умеет держать язык за зубами, в высших эшелонах места нет.

Влад суть интонации расшифровал верно, осекся на полуслове и некоторое время ехал молча.

— Я понимаю, что виноват, — сказал, догадавшись, что следовало загодя покаяться. — Тайна следствия и все такое. Но события развивались стремительно, все как-то случайно вышло…

«Случайно» к папе Владика заглянул на шашлыки стародавний школьный друг, нынче судебный медик. Приехал, как назло, с вскрытия шестой жертвы Водяного, очень уставший. Немного выпил, снял усталость и разоткровенничался со старым другом. Поделился последними новостями, сказал, что продолжилась прошлогодняя серия убийств девушек-блондинок…

Мужчины, как из оправданий Влада понял Гущин, разговаривали приватно. Отошли от стола перекурить, сынишка увязался следом и стал невольным свидетелем беседы. Тот разговор и всплыл в памяти Владислава, когда к Львовым пришел следователь Мартынов с расспросами о погибшей горничной: когда она от них вышла и все прочее.

— Евгения Сергеевна поинтересовалась, как погибла Лариса! — горячо повествовал болтун. — Следователь сказал, что тело нашли у плотины, девушка была задушена. Ну я и… вставил свои пять копеек. — Владик покаянно вздохнул. — Спросил, а не было ли на ее шее нескольких порезов.

— Зачем спросил? — хмуро буркнул Гущин.

— А пес его знает. Я спросил, Мартынов отреагировал точно так же, как и вы, а Евгения Сергеевна позже уцепилась за оговорку. — Влад огорченно скуксился: — Знали бы вы, как Евгения Сергеевна умеет вытащить все, что ей нужно.

— Понятно. — Станислав поерзал по сиденью. История «находки для шпиона», оказалось, развивалась не совсем так, как интерпретировал ее Коростылев. Влад вроде бы и сам прилично пострадал от неловко брякнутого слова. Он лишь упомнил о порезах, а дальше все пошло-поехало само собой. — По загривку от папы получил? — вполне миролюбиво поинтересовался Стас. — В следующий раз умнее будешь.

— Вот уж не надо мне следующего раза! Одного хватило за глаза.

Возможно, обаяние помощника все-таки подействовало, возможно, искреннее огорчение вызвало толику сочувствия, как бы там ни было, майор позволил себе чуть оттаять. Посчитал, что ни к чему глядеть на парня букой, неглупого и ловкого помощника предпочтительно иметь в союзниках.

— А скажи-ка мне, Владислав, почему Евгения Сергеевна не захотела увезти семью из Игнатово?

— Спросите об этом лучше ее саму, — с кислой миной увильнул Иванцов.

«А мы, оказывается, быстро учимся. Или промашка с оговоркой действительно лишь единичный случай».

— Ну хорошо, — пошел на попятную сыщик. — А как ты думаешь, Евгения Сергеевна могла заподозрить кого-то из односельчан, соседей? Маньяк орудует на большой территории, а она вот меня вызвала. Трудно поверить, что это просто взбалмошность. — Помощник не ответил, и майор продолжил мягко настаивать: — Мне важно знать твое мнение, Влад, ты знаешь обстановку и свою наставницу. Или у тебя нет собственного мнения?

Собеседник был слишком умен, чтобы попасться на простейшую наживку. Покачивая головой, он изобразил лицом «грубовато действуете, господин майор», но все-таки ответил:

— Евгения Сергеевна никогда и ничего не делает просто так. По взбалмошности. — Последнее слово парень выделил.

«Туше, — подумал сыщик. — Кажется, мне продемонстрировали, что за наставницу — в огонь и в воду, и намекнули на мою приверженность к шаблонным подходам». Ситуация начинала забавлять майора. Влад, вначале показавшийся ненатуральным и киношно-голливудским, довольно быстро превратился в русскую матрешку. В лакированный сюрприз с начинками.

— Влад, я читал твои свидетельские показания о вечере, когда Ларису в последний раз видели живой. Там не упоминалось, почему ты тогда оказался дома у Львовых. Дума на каникулах…

— А я должен отираться на курортах, — закончил Иванцов. — Пить шампанское на яхтах. Так?

«Меня что, второй раз за тридцать секунд на штампах подловили?! — изумился следователь. — Теряю я сноровку, ох теряю… Прав Николаевич, без дела человек тупеет».

— Семья Евгении Сергеевны тогда вернулась из Испании, — объяснял Влад, — меня пригласили на барбекю, а заодно я привез кое-какие бумаги на подпись.

— Ты часто остаешься ночевать у Львовых?

— В тот день я выпил.

Коротко. Доходчиво. Без ненужных пошлых разъяснений. Помощник депутата не садится выпившим за руль, не подставляет патронессу и папашу, не козыряет корочкой перед гаишниками. Со всех сторон положительный персонаж!

Если б не промашка с Водяным… Едва дело перестало касаться маньяка как оплошности, Влад прекратил изображать раскаявшегося пустомелю и лакированная матрешка захлопнулась, закрылась напрочь. Потенциальный слуга народа снова стал тем, кем, по сути, и являлся: знающим себе цену отлично образованным молодым человеком. С хорошим светлым будущим и такими же мозгами, позволяющими быстро реагировать.

— А расскажи-ка мне, Влад, все, что знаешь об Игнатово, — усаживаясь поудобнее, предложил майор. — Что за народ там обитает?

— Изволь. — Владислав тоже перешел на «ты», и беседа пошла живее, поскольку речь перестала касаться непосредственно начальницы.

* * *

Пятидесятикилометровый отрезок от МКАД до поворота на Игнатово за разговорами пролетел незаметно. Влад, разумеется, был превосходным рассказчиком, он многое подмечал и умел это преподнести — с юмором или достоверностью, — опираясь не только на личные впечатления, но и на факты либо слова людей, знавших более его.

Стас понимал, что вызывать в людях симпатию — природный дар Владислава Иванцова, но ничего не мог поделать, постепенно поддавался. Подружиться с ним Гущин, совершенно точно, никогда не смог бы. У майора, когда при нем произносили «молодой человек» и добавляли «ловкий», «приятный» или «милый», во рту невольно появлялся тошнотворно-сладкий привкус. Когда-то Стас поморщился при упоминании «приличного молодого человека из хорошей семьи», и мама ехидно его отбрила:

— Завидуй незаметно, сын.

Игнатово встретило джип процессией. По обочине дороги шел щуплый кривоногий мужичок в трениках, майке-«алкоголичке» и шлепанцах. Катил перед собой садовую тележку, в которой, предъявляя небу могучее, оплывающее по бокам пузо, пребывал в анабиозе субъект еще более примечательный. Одетый примерно по такой же моде за минусом шлепанцев, он очнулся от звука мотора, обратил небритое лицо к подъезжающей машине и сделал неприличный жест, ударив кулаком по согнутому локтю. Джип еще и мимо не проехал, а абориген опять ушел в нирвану. Откинул голову назад и отключился.

Мужичок-носильщик эту голову бережно поправил, чтобы не терлась ухом о ручку тележки, и покатился дальше.

— Дружно живут, — обернувшись на процессию, сворачивающую ко второму от околицы дому, пробормотал Станислав. — В тележке, как я понимаю, Федор Редькин? Тот самый, что минимум лет десять лишних на свободе гуляет?

По дороге Влад уделил достаточно внимания персоне Феди, живущего почти напротив Львовых. Причем, как показалось Станиславу, внимание было уделено с определенной целью: на примере главного деревенского дебошира помощник высветил бесконечную доброту своей начальницы: Влад несколько раз предлагал Евгении Сергеевне избавиться от соседства беспробудного скандалиста — и поводы случались, и связи подключать не надо, достаточно участкового в деревню привезти. Но Львова всегда вступалась за соседа. Чего Влад, по его признанию, искренне не понимал. «Крайне мерзопакостное существо, — припечатал Редькина. — Просто Шариков какой-то, Клим Чугункин! — И, хорошо копируя голос профессора Преображенского из фильма «Собачье сердце», добавил: — Живет же на свете эдакая изумительная дрянь».

Пока перед джипом медленно распахивались автоматические ворота чугунного литья, Гущин обернулся назад и поглядел, как левее, на другой стороне улицы, тип в трениках протаскивает садовую тележку в приоткрытые покосившиеся ворота. Разбросанные в разные стороны ноги Феди цепляются за створки, на воротах давно облупилась синяя краска, и наружу выступил прежний зеленый цвет. Сквозь зеленый кое-где проглядывал и более древний слой — песочно-бежевый, отчего ворота получались пятнистыми, похожими на камуфляж спецназовца.

Устав возиться с упрямыми ногами Феди (в просторечии Федула), «носильщик» попросту вывалил его на землю и уже волоком втащил во двор.

— Дружно живут, — повторил майор и, сев прямо, поглядел на пришпиленную над чугунными воротами камеру наружного видеонаблюдения.

Приглядевшись к ограде, обнаружил еще две камеры на углах кирпичного забора и недовольно поморщился. По сути дела, все эти камеры — проформа, фикция. В дороге Гущин расспросил о тутошней охранной системе и узнал, что с противоположной стороны участок практически не огорожен: Львовы захотели получить хороший вид на реку, от берега их ограждал прозрачный забор из железных кольев.

Ворота распахнулись настежь, джип с неторопливой величавостью пополз по плиточной дорожке к крыльцу. И Стас, немного наклоняя голову, оглядел жилище.

Ничего себе домишко. На подклете из гранитного булыжника возвышались два желтых оштукатуренных этажа с мансардой под зеленой крышей. Форму дом имел простецкую, четырехугольную. Крыльцо, переходящее в веранду, окольцевавшую дом, производило впечатление: из-за подклета оно получилось весьма высоким, с десятью деревянными ступенями, накрытыми длинным деревянным козырьком. С козырька и крыши веранды свисали совершенно изумительные деревянные кружева. Выполненные, вероятно, этим же умельцем-столяром балясины, покрытые темной морилкой, напоминали шахматные фигуры. На веранде — простенькие «деревенские» лавочки с несколькими подушками и пледом, повисшим на подлокотнике. По крыльцу навстречу джипу спускалась хозяйка, Евгения Сергеевна.

Из бесед и Интернета Гущин постарался узнать о депутате Думы максимально много. И еще по фотографиям понял, что на пятьдесят два года «львица» никак не тянет. Невысокая сухощавая блондинка с короткой стильной стрижкой выглядела на сорок пять, не больше. Сейчас же, глядя, как она легко сбегает по крыльцу, Стас скостил ей еще пару лет. Вероятно, издали Львова вообще выглядит ровесницей-подружкой старшей дочери Янины.

Следом за мамой из дома выбежала девочка-подросток с блестящими, словно сноп соломы, волосами, стянутыми в конский хвост резинкой. Поглядев на миниатюрную девчонку с острыми коленками, майор заподозрил, что в породе Евгении Сергеевны все женщины поздно созревают: навскидку Ане можно было дать лет четырнадцать, а то и меньше. Гущин достаточно повидал шестнадцатилетних девочек, выглядевших даже не студентками, а замужними матронами. Анечка в сравнении с ними — недооформившийся цыпленок с длинными ногами.

Джип подрулил к крыльцу, Владислав выпрыгнул из салона, приветствуя хозяек оскалом во все зубы.

Гущин, пока помощник отвлекал на себя внимание, принялся осторожно выползать на землю. За два часа поездки по московским пробкам и автостраде раненое колено затекло и теперь отказывалось двигаться. Постаравшись принять убедительно вертикальное положение прежде, чем Влад перестанет прикрывать спиной его черепашье выползание, Гущин нашарил у сиденья трость…

— Здравствуйте, Станислав Петрович! — услышал хорошо поставленный звонкий голос депутатки.

Майор развернулся на одной ноге, поставил трость на землю и, приняв-таки устойчивое положение, ответно поздоровался:

— Здравствуйте, Евгения Сергеевна. Анна, — легонько поклонился ее младшей дочери.

Львова прищурила зеленые глаза и поглядела на чуть согнутое левое колено сыщика.

— Очень рада вас видеть, Станислав Петрович. Хорошо добрались? Нога не сильно разболелась?

— Не сильно, — обманул майор.

— Может быть, присядете? — Львова показала рукой на скамейку, прятавшуюся от солнца в тени дома.

— Ну так я вроде в дороге насиделся. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Из машины донесся протяжный собачий всхлип. Умаявшаяся в дороге Заноза очнулась и решила о себе напомнить.

— Минуточку, — пробормотал майор.

Стараясь несильно наступать на левую ногу, подобрался к пассажирской дверце. Открыл ее настежь и предложил собаке выпрыгнуть на улицу.

Но Маргаритовна еще страдала. Ее ушастая голова продолжала покачиваться, как будто машину все еще трясло. На призыв Гущина спрыгнуть на землю такса не отреагировала, а, громко икнув, печально поглядела на хозяина: «Возьми меня на ручки, а?»

Стас пристроил трость под мышкой, сгреб Занозу с сиденья и, неловко подпрыгивая, развернулся. Печальная собака висела на его руках тряпичной куклой и икала, Гущин погладил фон Занозу между болтающихся ушей…

От ворот раздался тихий смех. Следователь поглядел туда…

На плиточной дорожке за джипом стояла девушка в черных шортах и желтом топике на тонюсеньких бретельках. Зажимая рот рукой, она старалась усмирить рвущийся из горла хохот. Причем смотрела она не на Гущина с собакой, а на сестру и маму. Переводила выпученные сдерживаемым хохотом глаза с одной на другую и буквально давилась смехом.

Нет, безусловно, Гущин понимал, что солидный мужчина с первой сединой на висках и тростью выглядит фривольно с крохотной собачкой на руках. Но чтобы это вызывало приступ дикого хохота у московской барышни?.. Представить невозможно. По улицам столицы гуляют и более примечательные персонажи с безволосыми ушастыми «занозами» на руках. У тех собачьих недоразумений даже сережки в ушках и коготки подкрашены. Одежка от-кутюр.

В общем, чувствуя себя весьма нелепо, Станислав Петрович растерянно поглядел на Львову и увидел, как та, на секунду потеряв дар речи и попытавшись взглядом дать приказ дочери утихомириться, внезапно рассмеялась тоже.

Через секунду рядом с мамой хохотала уже и младшенькая. Смех слабым тявканьем поддержала предательница Заноза.

А это уже ни в какие ворота! Гущин прямо-таки не знал, как себя повести. Сделать вид, будто ему все по барабану или непритворно осерчать? Заливисто расхохотаться вместе с дамами все равно не получится, в майоре закипало возмущение. И Влад ничем помочь не мог, он тоже ничего не понимал, растерянно глядел на хохочущих хозяек, его брови недоуменно уползали под длинную растрепанную челку.

Первой взяла себя в руки Евгения Сергеевна:

— Простите нас, Станислав Петрович. Девчонки, цыц!

Дочери, борясь со смехом, постарались вытянуться, но согнулись снова, так как животы уже совсем свело. И мама вновь прикрикнула:

— Успокойтесь, я сказала! Станислав Петрович, — обратилась к гостю, — пойдемте, пожалуйста, со мной, вы сами все увидите и поймете. Мы не хотели вас обидеть. Правда. — Прежде чем повернуться спиной к прыскающим дочерям, Львова мазнула строгим взором по обеим, и смех наконец утих. — Влад, будь добр, возьми вещи Станислава Петровича и отнеси их в гостевой домик. Пойдемте, Станислав Петрович.

Львова первой пошагала по дорожке, ведущей в обход дома. Майор двинулся за ней, и к нему тут же, как ни в чем не бывало, подскочила Аня. Протянула руки к оживающей Занозе:

— А можно я ее понесу? Пожалуйста! Ну, пожалуйста…

Все еще слегка сердитый Гущин переложил фон Маргаритовну на вытянутые руки девочки и поковылял живее. С каждым шагом колену возвращалась гибкость, во внутренний двор поместья следователь вышел уже довольно резво.

Но, выйдя, ненадолго замер: открылся совершенно завораживающий вид на реку. С пологим песчаным берегом и противоположным, сплошь заросшим пышными ракитами. Ракиты колыхали серебристо-зелеными ветвями, отчего берег казался покрытым легкой, нереальной изморозью. Сквозь промежутки в листве виднелся протяженный луг, вздымающийся пригорком. На пригорке паслись пятнистые коровы.

Вышедший из-за угла дома Влад наткнулся на спину замершего майора и с пониманием проговорил:

— Красиво, правда?

— Очень.

Владислав обогнул Гущина, следом за ним бочком прошла Янина и, задержавшись на секунду, прошептала:

— Прости меня, пожалуйста. Честное слово, я не хотела.

Отмякший сердцем от красот майор кивнул и двинулся за девушкой. Евгения Сергеевна уже входила в гостевой дом, оказавшийся бревенчатой избушкой в один этаж с жилой мансардой. Домик выглядел симпатично, аккуратно и немного сказочно. Если бы под ним имелись куриные лапки, то вовсе походил бы на жилище современной Бабы-яги. О современности напоминала тарелка спутникового телевидения, краем выглядывавшая из-за угла.

Поднявшись по невысокому крыльцу, Гущин обратил внимание, что хозяйки и Иванцов скинули здесь уличную обувь, прошли в дом босиком. Стас быстро сбросил с ног сандалии и шагнул в небольшую, устеленную мягким бордовым ковролином прихожую. Все сгрудились именно там, возле нескольких вместительных собачьих мисок, выставленных на подстеленный кусок линолеума. Аня наклонилась, поставила между блестящими новенькими посудинами Занозу…

В любой из этих мисок фон Маргаритовну можно было искупать. В самой глубокой так даже утопить.

— Мы сегодня все утро обсуждали, как принять гостя с собакой, — пытаясь сдерживать улыбку, заговорила Львова. — Янина и Анюта даже в город съездили, посуду привезли. Не удержались, корм купили и игрушки. — Евгения Сергеевна перевела взгляд на обувную полку с тапками, где пристроился огромный мешок с собачьим сухпайком и несколько весьма деликатесных банок. Мешок и банки украшали фотографии развеселых сенбернаров, между пакетом и полукилограммовыми банками лежала кость. Игрушечная. Но вряд ли она будет по зубам фон Маргаритовне. У тумбы прикорнул немаленьких размеров пупырчатый ультрамариновый мячик, слегка превосходивший высотой сидящую Занозу.

Стас прикрыл глаза, наклонил голову и нажал кулаком на лоб. Не улыбнуться невозможно. Мама и дочки все утро обсуждали, как лучше встретить сыщика с собакой. Готовились. Игрушки, провиант и миски закупали. Нешуточных размеров, поскольку род занятий Гущина у них монтировался с чем-то крупногабаритным: сенбернаром, розыскной овчаркой, доберманом, ротвейлером…

А тут — нате вам, Стас Петрович пожаловали-с. С вялой полуобморочной Занозой на руках.

Действительно, есть от чего расхохотаться. Мистер Коломбо без традиционного плаща, но все-таки с собакой.

Станислав поднял голову и посмотрел на чуть смущенную хозяйку:

— Надо было вас предупредить, что я приеду с таксой.

— Не сердитесь? — улыбнувшись, спросила депутатка. — Мои девочки так любят собак, но из-за аллергии Ани мы не могли их держать…

— У Ани аллергия на собак? — напрягся гость.

— Была, — кивнула Львова. — Но к четырнадцати годам она либо прошла, либо затихла, так что нам будет даже интересно отследить реакцию Анечки на вашу очаровательную таксу. Тем более что сейчас каникулы и времени на проверку достаточно. Правда, Нюрок?

Девочка, сидящая на корточках перед Маргаритовной, подняла к маме сияющее лицо:

— Да, это будет здорово! У меня собака… То есть… — осеклась и поправилась: — У нас в гостях будет такая замечательная собака!

Ситуация становилась совершенно ясной. Собаку здесь ждали едва ли не больше сыщика, вероятно, разговоры о ней все утро выступали гвоздем программы. В зоомагазине сестры головы ломали над покупками, Аня волновалась и прикидывала, чем бы сыщицкой псине угодить.

— А как ее зовут? — любуясь замечательной Занозой, спросила девочка.

— Ах да, — опомнился майор. — Прошу любить и жаловать, Зоя фон Маргаритовна. Откликается также на Занозу и просто Зойку.

— Зоенька, — погладила таксу по спинке Аня. — Зоенька, хорошая…

Как известно, животные необыкновенно способствуют коммуникации, позволяя незнакомым людям быстро находить общий язык, и подбрасывают темы для беседы. Так получилось и сегодня, сыщик мысленно поблагодарил небеса за подброшенную идею прихватить сюда собаку.

Оставив Аню и Занозу в прихожей, где девочка уже разминала ложечкой в самой мелкой миске крупноватый влажный корм из банки, Евгения Сергеевна провела гостя в небольшую спальню с окном, выходящим на реку. Владислав занес туда же сумки сыщика, поставил их на длинную тумбу с телевизором. Янина подошла к окну и во всю ширь откинула шторы. Поправила вазу с букетом полевых цветов, стоящую на круглом столике с приставленным к нему мягким стулом.

— Обычно здесь ночует Влад, — сказала Львова. — Мы попросили его немного пожить у нас… Думаю, вы понимаете, почему. Влад переедет в мансарду, вам ведь неловко подниматься по лестнице, так?

Иванцов лучезарно улыбнулся и достал из прикроватной тумбочки какую-то одежду. Похоже, комплект белья для сна — белые трикотажные шорты и футболка, — который хозяйки деликатно не стали трогать.

— Удобства возле кухни, — продолжала экскурсионную беседу Львова. — Но там все просто, вы и сами разберетесь…

— Я разберусь, — пообещал майор.

Евгения Сергеевна поняла его слова как намек, что гость хочет остаться один.

— Отлично. Разместитесь, приходите к нам, скоро будем ужинать. Дима позвонил с работы, сказал, что выезжает… — Уже в дверях хозяйка развернулась: — Забыла спросить. Вы против запеченной на мангале рыбы не возражаете?

— Евгения Сергеевна, к чему такие церемонии? Я ем все. Как и моя собака.

— А никаких церемоний, Станислав Петрович, — приветливо улыбнулась депутатка. — Мы здесь каждый вечер разводим мангал, пользуемся жизнью на природе.

Едва за хозяйками и помощником закрылась дверь, Гущин тяжело опустился на низковатую кровать и уставился в окно, предупредительно расшторенное депутатской дочерью.

«Ну надо же, как все здесь обернулось», — обескураженно подумал Стас.

Нет, безусловно, в прессе говорилось о Львовой как об открытой и приятной женщине. Но Гущин писанине о слугах народа не слишком доверял. Ему случилось встретиться с одним хваленым «радетелем-заступником», тот оказался редкой сволочью и снобом.

Правда, пьяным. А протрезвев, слуга народа примчался извиняться.

Но с Львовой как-то… перебор. Встретила как родного, и это не фигура речи. Стас и впрямь почувствовал себя своим среди чужих людей.

«Такого не бывает, — подумал сыщик. — Какой-то здесь подвох».

Гущин, спору нет, был не обычным следаком, а сыщиком московским, он повидал достаточно авторитетных персонажей. Но Львова оказалась чересчур примерной, показательной. Без колких швов и грубых стачек, естественной навзрыд.

«Такое все-таки случается, — спросил себя майор, — чтобы влиятельная дама не забронзовела?»

Занятный перевертыш. Что есть на самом деле, покажет только время. Спектакль о вдрызг положительном политике мог быть рассчитан и на дочерей.

Гущин дотянулся до сумки с вещами на тумбе и, переложив ее на кровать, раскрыл. Из прихожей раздался просительный голос Анечки:

— А можно мы с Зоей Маргаритовной погуляем?

— Можно! — крикнул Гущин. — Только поводок возьмите.

В дверь просунулось очаровательное личико в конопушках:

— Я зайду?

— Конечно. Вещи Занозы в зеленой сумке. Кстати, там же корм и миски. — Следователь улыбнулся. — И мячик есть.

* * *

Когда через двадцать минут умывшийся с дороги сыщик вышел на крыльцо избушки, то увидел, что любимый Зойкин мячик валяется в траве, а Маргаритовна гоняет по газону лбом огромный мяч в пупырышках. И веселится от души.

Вокруг Занозы скачет Аня, ее старшая сестра сидит на траве, расслабленно подставив уползающему за лес вечернему солнцу лицо с закрытыми глазами. И улыбается, поскольку слышит смех сестренки.

По участку уже витает запах поджаривающейся на мангале рыбы. Из-за угла дома струится легкий дымок. В шезлонге на веранде дома сидит Влад. Что-то в лице Иванцова заставило майора проверить, куда направлен его взгляд…

«Обаньки, — мгновенно вспыхнула догадка. — А мы, оказывается, влюблены!»

Не нужно быть отменным умником, чтобы, застав мужчину зачарованно смотрящим на девушку, не уловить его настрой. Так смотрят лишь влюбленные, причем, пожалуй, безответно, поскольку грусть-печаль присутствует. И это ясно каждому мужчине, хоть раз попадавшему в подобный переплет. Рыбак рыбака, как говорится, всегда увидит и поймет.

«А это значит, — Стас мгновенно произвел реконструкцию недавних событий, — все окончательно раскладывается по полкам». Вопросы «почему?», «как получилось?» изъяты из употребления. Услышав об убийстве горничной, влюбленный парень стал переживать за девушку, потерял голову и разболтался — паники добавил. Страх за Янину подчистую вымел остальные доводы.

И этим, надо сказать, начинающий политик заработал у майора лишний балл. Любовь заставляет людей совершать безрассудные поступки, в стремлении защитить любимую девушку греха и вовсе нет.

Сняв некоторые вопросы, сыщик поглядел на предмет, послуживший причиной переполоха в высоких кабинетах. Прежде Янину он особенно не разглядывал. (А если говорить начистоту, Гущин не смотрел на девушку принципиально. Вначале старшая дочь Львовой вызвала у него глухое раздражение, замешанное на досаде. Кому понравится, когда в лицо хохочут при знакомстве?) Сейчас сыщик постарался отринуть первое впечатление и присмотрелся к девушке внимательнее: а есть ли там от чего страдать мажору?

И получилось — есть. Расслабленное лицо Янины можно признать канонически красивым. Правильный аккуратный носик, высокие славянские скулы, с затылка отклоненной назад головы до земли коса свисает — шелковистая, лоснящаяся. И сложена девушка великолепно. Рост метр шестьдесят пять…

«Стоп! — оборвал размышления майор, поймав себя на том, что начинает систематизировать внешние данные депутатской дочери, как будто составляет портрет преступника. — Еще размер ступни и вес прикинь!»

Расстроившись и обругав себя за невозможность оставаться штатским, Гущин подхватил трость и принялся спускаться по крыльцу.

Заноза, что удивительно, на появление хозяина абсолютно не отреагировала. В тот момент ультрамариновый мячик закатился в угол, где обнаружилась кротовая нора. Громко тявкнув, Маргаритовна взвилась в воздух и буквально вонзилась носом в рыхлую земляную горку. Вверх полетели ошметки газонного дерна и комья земли.

«Ну вот, — подумал Гущин. — Теперь придется мыть не только лапы, но и всю Занозу».

А впрочем, бог с ним. Тазиков — навалом. Добровольная помощница имеется. Не жизнь — курорт. Сейчас еще накормят рыбой. Судя по ароматам, дюже вкусной.

Повеселевший сыщик двинулся на дым и запах, повернул за угол дома и обнаружил там сразу две беседки. Одна была обеденной, просторной. Вторая — летняя кухня с печкой-мангалом, возле которой суетилась госпожа депутат Государственной думы. В цветастом фартуке и огнеупорной рукавице, ловко работая двумя лопатками, переворачивала речную форель.

— Помощь нужна? — обращая на себя внимание, предложил майор.

— Спасибо, управлюсь, — смахивая со лба налипшую прядку волос, улыбнулась Львова. — Присаживайтесь, Станислав Петрович. Выпить хотите? Есть хорошее вино, мне, кстати, можете тоже плеснуть…

Гущин обернулся к обеденной беседке, где на длинном деревянном столе со скобленой столешницей уже стояли столовые приборы, большая тарелка с грудой нарезанных овощей и пучком разнообразной зелени. Ковыляя к угловому столику с напитками, сыщик бросил на ходу:

— И как вы все успеваете, Евгения Сергеевна?

— Во-первых, — поправляя рыбий хвост и оставаясь к Гущину спиной, сказала депутатка, — у меня есть две помощницы. Это сейчас они собакой заняты, а так всегда на подхвате. Во-вторых, — Львова развернулась, — мне в радость эта суета. Люблю готовить, люблю стол накрывать и встречать гостей, но времени обычно не хватает.

Следователь налил в два бокала белого сухого вина. Львова подошла к беседке и взяла протянутый через перила бокал, не заставляя сыщика хромать лишний десяток метров. Гущин пригубил вина и похвалил не только его:

— Как хорошо-то, а! Река, лес… территория у вас огромная.

— Так это же не дача от профкома. Здесь когда-то стояли дома родителей Димы и его двоюродной тети, лужайка была их совместным картофельным полем.

— Хорошо, что вы сохранили старые плодовые деревья по периметру.

— Мне самой нравится.

— Именно поэтому вы не захотели увозить дочерей отсюда?

Переход от радостей пейзанской жизни получился резковатым. Но Гущин приехал не природой любоваться, и Львова должна быть готова к подобным вопросам, раз пригласила следователя в свой дом.

— Не только. — Евгения медленно покачала головой. — В марте, на дне рождения Анны, я поклялась, что этот отпуск проведу с ней здесь.

Сыщик поднял брови, и Львовой пришлось дать более развернутый ответ. Рассказать о том, как сильно дочь по ней скучает. Что несколько лет подряд она давала обещание: «Весь август, Аня, я буду принадлежать только тебе, забуду о делах и проведу месяц в Игнатово».

Но каждый раз мама-депутат срывалась, как запойный трудоголик. Находились неотложные дела, обязательства перед другими людьми…

Короче, в марте этого года Аня попросила на день рождения один-единственный подарок. Не обещание, а клятву: мама проведет конец лета с ней в Игнатово. И когда неподалеку от деревни убили их помощницу по хозяйству Ларису, а мама начала настаивать на отъезде на любой выбранный дочками курорт, Аня увидела в этом лишь очередную отговорку.

— У девочки сложный возраст, — оправдывая упрямство дочери, говорила Львова. — Я сделала все, что смогла, но Аню еще и Яна поддержала. Сказала: «Мам, мы все равно никуда не ходим, гуляем только возле дома или по деревне. Я за Нюрой присмотрю». Ну я и согласилась. Думаете, зря? — Евгения Сергеевна просительно поглядела на майора, как бы ища одобрения и поддержки.

Но что мог ей ответить Гущин? Поработав этим утром с материалами, нарытыми Мартыновым, майор уяснил, что раньше жертвы Водяного пропадали в разных районах Подмосковья и столицы. Прежде убийца охотился на огромной территории, Лариса первая, кто жил поблизости от реки, куда он сбросил уже пять трупов. Водяной, по мнению Мартынова, обнаглел от безнаказанности, раз начал стягивать радиус к определенному району, и утешить Львову нечем. Абсолютно. Убийца действительно мог охотиться поблизости.

Евгения Сергеевна молчала, ждала ответа.

— Не знаю, — честно сказал следователь. — Право слово, не знаю.

— У вас есть дети?

— Есть. У меня необыкновенно мудрый семнадцатилетний сын.

Львова нахмурилась, и сыщик понял, что в его словах Евгения увидела намек на то, что у нее необычайно глупые строптивые девчонки.

— Простите, — быстро поправился Стас. — Я сказал о сыне так, как привык. Это, по правде говоря, мой дежурный ответ.

— А ваша жена, простите, где? Она не обиделась, что вы уехали за город и бросили ее одну?

— Марина больше не может на меня сердиться, хотя у нас и сложные отношения. Бывшая жена и сын живут отдельно.

Упоминая об отношениях с Мариной как о сложных, Гущин сильно приуменьшил правду: семейная жизнь Гущиных напоминала непрерывные фронтовые действия, ведущиеся исключительно односторонне. Майор с трудом удерживал оборону, в последние годы у него сложилось мнение, будто мозг Марины занят исключительно одним: поиском, на чем сорваться. И в этом она была до изумления изобретательна. Сегодня раздражение мог вызвать поздний приход мужа домой, назавтра — ранний: «Есть нечего, я не успела приготовить, я тебе не домработница и не кухарка…»

Действительно. Не домработница, кухарка — отвратительная. Зато юрист — на загляденье. Марина принимала решения спонтанно, быстро, ее дико раздражала манера Гущина думать, прежде чем ответить.

Стас же считал, что у жены язык опережает мозги. Ее решения зачастую оборачивались пшиком и конфузом, но если брать юриспруденцию отдельно, то тут интуиция Маринки как-то срабатывала. Или везло пока.

В общем, если штампы применить: страсти накалялись, непонимание росло. О том, как сказываются родительские разборки на Арсении, Стас почему-то не думал. Считал, что из-за сына стерпит все, ребенок должен расти в полной семье.

Но однажды, после очередного громкого скандала, когда Гущин сидел на кухне и тискал в руках чашку с остывшим чаем, туда зашел Арсений. Сел на табурет напротив папы, поставил локти на столешницу и бескомпромиссно выдал:

— Наша мама — энергетический вампир.

Стас поднял голову и пораженно поглядел на четырнадцатилетнего подростка.

— И вот чего я, батя, не понимаю… Ну ладно я. Родителей не выбирают, мне с мамой пожизненно мучиться. Но ты-то что? Тебя что держит?! Хлопни дверью, наори, ты же нормальный мужик!

«Нормальный мужик» Гущин понимал, что в сыне говорит юношеский максимализм, категоричность и невозможность разглядеть полутона. А возможно, сказывались мамины гены, сын тоже умел отрубить сплеча. Но мог и семь раз примериться, как папа. Гущин считал, что сыну повезло: от каждого из родителей он взял их лучшие качества.

Но в целом Арсений был прав, а от полутонов, по сути дела, ничего уже и не осталось. Тем же вечером Стас собрал вещи и переехал к маме.

…О семейном фиаско Стас поведал Львовой в нескольких корректных фразах, упомянул о сыне:

— В этом году Арсений поступил в военное летное училище. Он у меня огромный молодец. Самостоятельный.

— А мои из меня веревки вьют, — с усмешкой призналась депутатка. — Дима им вообще ни в чем отказать не может. Но, впрочем, девочки многого не просят, не избалованные. Нюра вообще ангельски послушная.

«Возможно, так и есть», — подумал Гущин. В его присутствии Аня еще ни разу не совершила ничего, не попросив у взрослых разрешения.

Пригубив вина, майор поинтересовался:

— А каков сын вашего мужа от первого брака, Михаил?

Станислав не собирался скрывать, что наводил справки о близких Львовой.

— Миша очень хороший парень. — Евгения Сергеевна махнула рукой на недалекий забор из сетки-рабицы, отделявший их участок от соседского. — Они живут вон там.

В том, что бывшие супруги Дмитрий и Анфиса жили по соседству, не было ничего сверхстранного. Они здесь родились, все детство вместе провели, считались первой парой на деревне и поженились сразу после школы. Анфиса ждала мужа из армии и воспитывала первенца, названного в честь деда Михаилом. (Все это Стасу сообщил Иванцов, пожелавший оградить начальницу от лишних расспросов.) Второй супруг Анфисы и по сей день лучший друг Львова: Анфиса, Глеб и Дмитрий с детства были неразлучной троицей, оба пацана ухаживали за подругой, но та предпочла последнего. А после развода обратила взор на верного поклонника.

Словом, куда там «Санта-Барбаре». Кутерьма из нынешних и бывших. Янина, как знал сыщик, тоже была дочерью Евгении от первого брака, но отличие все-таки имелось: к встрече с супругом номер два Женя Истомина была уже вдовой. И профессионально въедливому Гущину очень бы хотелось задать парочку вопросов. Уведя мужа из семьи, испытывает ли Евгения неловкость перед соседкой? И как они тут в принципе умудряются дружить новыми семьями?! Но данные вопросы к безопасности депутата Госдумы не относились, и Станислав помалкивал.

Тем более что Евгения и сама о первой жене мужа заговорила:

— Анфиса исключительная женщина. Десять лет назад у нее обнаружили саркому, отняли правую ногу до бедра. Но она со всем справляется. — Львова замолчала, прищурившись на крышу соседского дома. И после паузы произнесла: — Я многому от Анфисы научилась. Правда.

— И чему вас можно было научить? — искренне заинтересовался Гущин.

— Терпению. Мудрости. Стойкости. — Улыбнувшись сыщику, Евгения вышла из беседки и принялась снимать с мангала готовую рыбу. — Сегодня вы познакомитесь с нашими соседями, Станислав Петрович. У нас здесь все запросто: мангал дымит, значит, мы дома и можно в гости приходить.

«Высокие отношения», — задумчиво покусывая дольку огурца, одобрил простецкие нравы нынешних и бывших сыщик.

За выходящим на улицу забором раздался гудок автомобильного клаксона — Дмитрий Михайлович предупреждал семью о возвращении с работы. Евгения, обтирая руки о фартук, побежала встречать мужа.

Майор следом не поковылял, подойдя к снятой с решеток форели, голодный сыщик, не утерпев, отщипнул симпатичный поджаренный плавничок.

Рыская по Интернету, Гущин нашел несколько совместных снимков Евгении и Дмитрия Львовых: Михайлович в костюме и при галстуке, мадам на каблуках, с высоко взбитой прической. Разница в росте и габаритах получалась почти неощутимой.

Сегодня, встретившись воочию, Стас первым делом отметил, что депутатка становится совсем крошечной на фоне по-медвежьи огромного супруга. Когда Евгения знакомила мужа с гостем, ее плечо практически упряталось под его широкой лапищей, макушка уткнулась в его подбородок.

В какой-то момент, уже сидя за столом, Гущин поймал себя на мысли, что неверно сформулировал вопрос о местной «Санта-Барбаре». Полчаса назад он втихомолку подумывал о том, как они здесь все уживаются. Но вопрос, как получилось, следовало ставить и вовсе кардинально: как сами Львовы в принципе умудрились полюбить друг друга?! Чем привлек интеллигентную коренную москвичку слегка облагороженный (ею же) деревенский увалень? Стопроцентный рубаха-парень!

Непонятно. Хотя Стас встречал и более несоответствующие пары.

В процессе ужина разница супругов обозначилась еще острее. Манеру поглощения Дмитрием еды нельзя было назвать прилизанным мещанским словом «кушать». Львов с фантастической скоростью и сноровкой уплетал форель. Причмокивая и закатывая очи. Но, надо отдать должное, делал это так заразительно и аппетитно, что слово «жрет» не возникало тоже. Широко расставляя локти и стягивая с тарелок зелень, овощи, хлеб, хозяин дома забрасывал все в рот практически одновременно, крупными кусками. Потом не пережевывал, а перемалывал еду челюстями. Не забывая поднимать глаза к небу и гудеть «м-м-м», выражая жене одобрение и благодарность.

Евгения, неторопливо отделяя вилкой и ножом рыбную мякоть от косточек, смотрела на азартно жующего мужа с ласковой улыбкой.

Довольно быстро поддавшись непосредственной манере хозяина дома, Стас прекратил анализировать их отношения и в рекордные для себя сроки расправился с форелью. Запивая рыбу отличным сухим вином, сытый сыщик благожелательно подумывал: «А может быть, Евгению Истомину когда-то и привлекла в Львове эта искрометная естественность?.. Барышня и хулиган — классическая схема». Тем более что Дмитрий никаким хулиганом и не был: сметливый парень из деревни. Без приводов и всяческих историй.

Заново увлекшись вероятной реконструкцией любовных перипетий Львовых, Стас не заметил, как подошли соседи Капитоновы, Глеб и Анфиса. Обернулся уже на стук костыля Анфисы, забарабанившего по полу беседки. А повернувшись, невольно отметил, что первая жена монтируется с Дмитрием куда как лучше. Хотя высокорослая Анфиса с чуть рыжеватыми вьющимися волосами так же замечательно смотрелась и со вторым супругом. Доведись Гущину случайно встретить эту троицу «неразлучников», то у него почти наверняка закралась бы мысль: а не родственники ли Дима, Анфиса и Глеб? Все словно под одну копирку выпущены: пышущие здоровьем розовощекие здоровяки с большими серыми глазами. Если б не ножной протез и костыль, с которым Анфиса легко и ловко управлялась, Стас ни за что не заподозрил бы, что у нее есть хоть какие-то проблемы со здоровьем.

Капитоновы принесли к столу кусок домашней буженины, бутылку самодельной смородиновой настойки и миску малосольных огурцов своего же производства. Застолье оживилось. Львовы принялись усаживать новоприбывших и представлять им гостя.

Так получилось, что сыщик как следует познакомился с мужем Евгении Сергеевны практически одновременно с прочей «Санта-Барбарой». До прихода соседей Львов был слишком поглощен форелью — молчал, жевал и изредка мычал. К моменту их появления насытился и заговорил, оправдывая скомканное знакомство:

— Весь день сегодня по Москве мотался на одном завтраке. Спасибо, Женечка, — чмокнул жену в щеку. — Ух. Все. — Похлопывая себя по животу, он обратился к Гущину: — Как вам у нас? Уже поговорили с Женей? Она волнуется, есть ли опасность для девчонок.

Анфиса отложила нож, которым щедро нарезала буженину, и тоже приготовилась послушать следователя. Ее муж нахмурился и достал из нагрудного кармана сигареты. Но не прикурил, а принялся вертеть зажигалку в пальцах.

— Опасность есть всегда, — не стал понапрасну успокаивать майор. — Скажу банально: можно и с крыльца упасть, шею сломать, так что предосторожности не бывают лишними. Но что касается конкретного случая… происшествия с Ларисой… — Стас посмотрел на напрягшуюся депутатку и в который раз подумал о том, что если Львова вызвала его сюда ради самоуспокоения, то не на того нарвалась. Гущин не собирался лечить чью-то совесть и нервы. — Я бы все-таки советовал вам всем уехать. На время.

Такого ответа, кажется, никто не ожидал. И в мысли о том, что Львова вызвала «лучшего столичного сыщика», дабы утешить душу и близких, Гущин укрепился.

— На какое время? — округляя и без того огромные глаза, трагически выдохнула Анфиса. — На месяц? На два? Навсегда?!

— Мы здесь живем, — отвернувшись к реке, буркнул Глеб. — Нам некуда и незачем уезжать. У нас скоро дочка из лагеря вернется… Куда нам ее…

— Ребята! — перебивая, воскликнула Львова. — Ну что вы, в самом деле?! — Миниатюрная горожанка бросилась утешать широкоплечую соседку. Забормотала: — Анфисочка, все уже знают, что у нас гостит один из лучших следователей Москвы. Неужто ты думаешь, будто какой-то преступник отважится сюда сунуться?!

Аппетит у всех испортился. Гущин подумал, что хозяин дома вовремя поторопился с ужином. Как знал, что позже не получится спокойно насладиться рыбой.

Майор, наступая на горло принципам, решился все же поддержать хозяйку.

— Идея Евгении Сергеевны с моим приглашением была хорошей, — одобрил он. — Если в округе уже знают, что я поселился здесь, ничего плохого… я надеюсь, не произойдет. Девочек, конечно, лучше по грибы, по ягоды одних не отпускать…

— О чем вы говорите?! — перебила Анфиса. — Какие ягоды-грибы? Нам бы до первого сентября дотерпеть, а там — в школу, из школы под присмотром на машине! Да, Глеб?

— Угу, — угрюмо покусывая фильтр незажженной сигареты, кивнул муж. — Но дома под замком всю жизнь не просидишь.

Судя по всему, обстановка в Игнатово сложилась аховая. Жители напуганы, Львова старается ситуацию пригладить. Вон, своих девчонок не вывезла на курорт. Сыщика себе затребовала.

Мудро, черт побери. Сыщику не очень-то хотелось это признавать, но мадам депутат поступила правильно. Утихомирила страсти, поддержала электорат личным примером и действует грамотно — оповестила всю округу о прибытии следователя по особо важным делам. Чем, не исключено, огородила деревенских от преступника. «Истерики» в начальственных кабинетах уже не казались Стасу взбалмошностью. Причудой властолюбивой, забронзовевшей тетки. Тут получается наоборот: Львова правильно воспитывает дочек, переживает: «Как объяснить девчонкам, что я их вывожу, а их подружки остаются там, где опасно?» Ведь девочки неглупые. Хорошие. Им позже придется смотреть в глаза оставленным подругам.

Без личного примера воспитывать хороших девочек непросто.

Собрав воедино множество доводов, подредактировав и заново взглянув на ситуацию, майор отринул сыщицкую гордость и мысль: «Я иду на поводу у влиятельной тетки». Сказал:

— Предлагаю снять с повестки дня тревогу и… выпить. Евгения Сергеевна поступила совершенно правильно. Когда по округе разнесется информация, что за дело взялся, — Гущин хмыкнул, — лучший московский сыщик, все преступники прямо-таки разбегутся!

Львова благодарно посмотрела на майора.

— Называйте меня Евгенией, пожалуйста. От Сергеевны я за год до одури устаю.

— Ой ли? — подмигнул соседке Глеб, наливавший всем настойки. — Мне что… тоже теперь тебя Сергеевной не приласкать?

Когда мужчины видят, что их жены готовы разрыдаться, им ничего не остается, как только дурачиться, пусть даже и с натяжкой. Львов очень кстати воткнул свежий анекдот. Тост в тему предложил. Потом второй последовал…

К приходу с реки молодежи взрослые уже смеялись. Причем стоит отметить, такого искреннего громогласного хохота временно отлученный от коллег майор давно не слышал. Анфиса оказалась чрезвычайно смешливой, Михайлович умел подначивать, а Глеб парировать. На фоне трех стародавних друзей славная депутатка Львова как-то потерялась, ушла на задний план, поскольку солировали здесь игнатовцы. Дружно, спаянно, привычно.

«Понятно, почему Евгения не захотела уезжать отсюда, — посасывая дольку лимона, думал сыщик. — Если тут каждый вечер такой концерт…»

Умаявшаяся Маргаритовна свернулась калачиком на лавочке в углу, куда Аня принесла пушистый коврик. Накупавшаяся такса отказалась даже от предложенного куска буженины. И почему-то совершенно не реагировала на взрывы хохота, а вела себя так, словно давным-давно привыкла к этим шумным людям и странным запахам деревни. Уснула — будто в обморок упала. Не шевелились даже нос и уши.

А тут надо отметить: Маргаритовну майор считал отличной лакмусовой бумажкой. Если такса спокойно реагирует на незнакомцев, то люди встретились хорошие. Без гнильцы и червоточин.

И посему майор совсем расслабился, забыл, что собирался, не теряя понапрасну времени, работать, анализировать, расспрашивать. Отключив профессиональную въедливость, Гущин наслаждался дружелюбной атмосферой и отменными закусками. Смеялся наравне со всеми и исподволь поглядывал, как депутатский помощник ухаживает за депутатской дочерью — старается придвинуться поближе и как бы обособиться с девушкой от компании, но Янина ускользает…

Игнатовцы запели. Но не разудалую народную песню, Анфиса затянула протяжный романс, и пела так хорошо, что все прочие почти ей не подтягивали, а больше слушали. Госпожа депутат, пристроив подбородок на выгнутую ладонь, с нежностью смотрела на подругу.

Наевшегося, рано проснувшегося сыщика под песню потянуло в дрему. Когда над ухом Гущина раздался громкий голос, майор дернулся, словно его шилом укололи.

— Пап, я в бане дров добавил, через полчаса можно идти.

Сыщик поднял голову и поглядел на входящего в беседку сына Анфисы и Дмитрия.

Про таких детей обычно говорят: «В лесу потеряется — домой приведут». Ошибиться, не поняв, чей это сын, совершенно невозможно. Особенно если учитывать, что мать с отцом одной породы. Коротко остриженные волосы Михаила отдавали в легкую рыжинку. Глаза, как у отца и матери, спокойные, лучистые. Хороший крепкий подбородок выдает недюжинную силу воли. Лоб и чуть поджатые губы, правда, намекают на упрямство и даже упертость. Но это в молодых парнях неплохо. Мягкость и податливость проигрывают силе воли.

Майор знал, что Михаил, отслужив в армии, поступил в технический вуз и на ура его окончил. Сейчас работает в фирме отчима, на подхвате у Глеба. Евгения его похваливает, говорит: парень крепко дружит с головой.

Михаил отказался от еды, но налил себе немного сухого вина. А после, не став усаживаться за стол на лавку, выбрал стул в углу беседки и сел, широко расставив ноги и откинувшись. Сосредоточил взгляд на любезничающем с Яниной помощнике.

И задремавший было сыщик опять включил «анализатор»: взгляд Михаила, брошенный на сводную сестру и ее ухажера, нельзя классифицировать как чисто братский. Майору показалось, в глазах младшего Львова застряла ревность. «Или неодобрение?» — поправил себя сыщик. Навряд ли отслужившему в армии деревенскому парню понравится столичный бонвиван. Михаил как будто сторожит… сестру? Или все-таки возлюбленную?

В сыщике взыграла профессиональная тяга к определенности любого свойства. Незаметно перебросив взгляд на Янину и Влада, майор отметил, что у последнего на скулах появились алые пятна и шея напряглась…

«О-о-о, — подумал Гущин, — а ситуация-то запущенная, стародавняя. Влад знает о ревности либо неодобрении. Но, впрочем, — одернул себя следователь, — я здесь не для того, чтобы в романах молодежи ковыряться».

Он дотянулся до бокала, который заботливые хозяева не забывали пополнять, отхлебнул отличного чилийского вина и через пару минут уже подтягивал игнатовцам: «Вот кто-то с горочки спустился…»

Расправившись с еще несколькими русскими народными, хозяева предложили гостю отправиться с мужчинами в баню, в первый пар. Но сыщик отказался.

Сказал, что баню в принципе не очень любит, предпочитает прохладный душ, и, прихватив под мышку вялую Занозу, отправился на боковую. Уснул, едва коснулся головой подушки.

Ночью ему снились развеселые сенбернары, гоняющие по газону ярко-синие мячи. И одинокая девушка, сидящая к нему спиной на мягкой, как будто резиновой траве.

* * *

Утром Гущин очень удивился, не обнаружив в комнате Занозу. Обычно Маргаритовна будила его рано, поскуливая, стаскивала одеяло и просилась выйти. Утыкалась влажным носом в руку, в ногу, в щеку — куда смогла добраться.

Сегодня, оказавшись в непривычной беззаботной тишине, горожанин выдрыхся до неприличия. На часах, пришпиленных к стене, стояло почти десять.

— Мать честная! — сказал себе сыщик.

Скатился с кровати и впервые за несколько месяцев машинально не схватился за приставленную к тумбочке трость. О больном колене вспомнил, лишь доскакав до совмещенных удобств возле кухни.

Обескуражено застыл. Подумал, а не вернуться ли за палкой?

Но плюнул. Колено вело себя на удивление примерно, хотя еще вчера требовало к себе внимания и предварительной разминки.

Стас умылся, почистил зубы, но плюнул на бритье: деревня примет его и слегка небритым. Проковылял на кухню, где некоторое время пытался разобраться с немаленьких размеров кофемашиной. Но быстро понял, что, пообещав вчера «я разберусь», погорячился. Кофейный автомат оказался затейливой штуковиной, скорее всего переехавшей в гостевой домик из хозяйской кухни.

Гущин глубокомысленно поковырялся в агрегате. Потом пошарил в навесных шкафчиках, надеясь обнаружить там хотя бы растворимый кофе. Нашел хороший чай, но поступил с ним так же, как с бритьем и тростью, — плюнул.

Но утро все же посчитал испорченным без кофе. А посему, одевшись в футболку и легкие джинсы, прихватив-таки трость, поковылял угощаться хозяйским кофейком.

Вышел на крыльцо. Поглядел на речные красоты и увидел на их фоне фигурку девушки, стоявшей у мольберта.

Вчера рассказам о семье Львовых и конкретно Янине коллега Мартынов уделил немного времени. Упомянул, что девушка — реставратор, и блеснул эрудицией: специализируется на произведениях станковой темперной живописи, преимущественно древнерусской. Лет пять назад Янина получила приглашение от итальянского музея, имевшего неплохую подборку русских икон. Под знойным итальянским солнцем познакомилась с художником Игнацио и суматошно вышла замуж.

Этим летом, разведясь, вернулась к маме.

Стас в нерешительности потоптался на крыльце, не зная, куда стопы направить: чашку кофе у хозяйки испросить или поглядеть на работу ее дочери? (Глянуть на палитру Янины сыщик посчитал любопытным — стиль и цвет выдают характер, настроение.) Но кофе таки победило, майор поплелся к дому и, завернув за угол, обнаружил мадам Львову: с грациозностью принюхивающейся афганской борзой депутат Госдумы стояла на карачках перед клумбой и выкорчевывала сорняки. Услышав стук трости о плитки дорожки, обернулась на звук.

— Доброе утро, — приветливо сказала она. — Как выспались?

— Доброе утро, выспался отлично, — информировал Гущин и сразу же покаялся хозяйке, что не сумел освоить необщительную хитрую кофемашину.

Евгения поднялась с колен и, снимая с рук перчатки, пригласила гостя в дом на завтрак. Неторопливо поднимаясь по крыльцу, поблагодарила за вчерашний вечер:

— Огромное спасибо, Станислав, что вы не стали вчера никого расспрашивать о трагедии с Ларочкой. Признаться, я переживала, что мы опять начнем говорить об этом, крутить по сто раз одно и то же. — Депутатка закусила губу и покачала головой: — Вот странно… До вашего приезда мы четыре дня только и делали, что говорили о смерти Лары, старались понять, могли ли мы ее предотвратить. Но вы приехали, и страсти снялись. Хотя я думала, что все получится наоборот: приехал следователь, и разговоры опять пойдут по кругу, вы станете нас расспрашивать.

— Временно я никакой не сыщик, — напомнил майор.

— Не имеет значения. С вашим приездом стало гораздо спокойнее. Дима, Глеб и Миша в будни появляются только к позднему вечеру, Миша — стопроцентный Львов, работа на первом плане. Вы всех нас очень выручили.

Гущин автоматически внес во вчерашние размышления поправку: Михаил ведет себя не как ревнивец — работает, а не пасет Янину день и ночь, моментом не пользуется и охранника из себя не изображает. В отличие от Владика.

— А где фон Маргаритовна? — поинтересовался Гущин. — Она с Анной?

— Да. Нюра побежала хвастаться собакой перед подружками. Простите, что не утерпела и не дождалась вашего пробуждения, Зойку ей вывел из дома Влад. Он же и пошел их провожать на другой конец деревни. Сюда на лето приезжает много дачников, компании девчонкам хватает…

Львова, разговаривая, провела сыщика до кухни, где стояла более способная к общению капсульная кофемашина. Предложила Гущину на выбор несколько вариантов кофе, следователь, подумав, остановил свой выбор на обычном черном. Когда депутатка уже заправила агрегат, со стороны прихожей раздался звонок домофона.

Евгения подошла к внутреннему монитору и, глянув на экранчик, крикнула сыщику:

— Ну вот, Станислав, пожаловала обеспокоенная общественность! — Нажатием на кнопку она разблокировала электронный замок калитки и кого-то пригласила: — Заходите, Яков Валентинович! Я в доме, на кухне, поднимайтесь.

Судя по тому, как быстро гость преодолел дорожку от калитки и высокое крыльцо, на ногу он был скор и легок. Услышав донесшийся из прихожей вкрадчивый вопрос: «Евгения Сергеевна, я войду?» — Гущин ожидал увидеть молодого человека, но визитером оказался сухопарый мужичок лет пятидесяти пяти с воробьиными повадками. В светлой рубашке с коротким рукавом, мешковатых серых брюках, из правого кармана которых торчал козырек белой полотняной кепки.

Качая при каждом шаге головой, поросшей жидкими пегими волосиками, Яков Валентинович просочился на кухню. Потирая цепкие желтоватые лапки-руки, с удовольствием уставился на сыщика:

— Позвольте отрекомендоваться.

Львова, скрывая улыбку, смотрела на мужичка, поскольку, вероятно, знала, что тот любит представляться самолично.

— Яков Валентинович Кнышев. Учитель истории. По совместительству местный краевед.

— Станислав Петрович Гущин. Майор юстиции. Из Москвы.

— Очень приятно, очень. — Краевед с протянутой рукой двинулся на Стаса. Пожав ладонь сыщика, задержал ее сухими пальцами. — Собственно, я уже собирался сам вам звонить, господин майор…

— Мне? — удивился Гущин и вытянул руку.

— Ну да. Меня, знаете ли, несколько обошли вниманием по причине того, что я, собственно, в момент убийства отсутствовал… Но я могу быть вам полезен. Очень. Как краевед, я знаю об Игнатово и окрестностях все. У меня даже некоторые соображения имеются.

Львова вложила в ладонь обескураженного сыщика чашку с кофе. Гущин уточнил:

— Яков Валентинович, может быть, вы собирались звонить Игорю Мартынову? Следователю, который ведет это дело?

— Ну да. А, собственно, какая разница? — нисколько не смутился краевед. — Вы ведь вместе работаете?

Гущин не стал углубляться в производственные тонкости и попросту кивнул. Хозяйка предложила учителю кофе, тот поблагодарил и продолжил разговор, прихлебывая и поглядывая на столичного гостя прищурившись:

— Вы уже были на дороге от Игнатово до Заборья? — Сыщик ответил отрицательно, и Кнышев изумился. Поставил чашку на стол. — Как?! Вы не ходили по…

— Яков Валентинович, — перебила историка Львова, — Станислав Петрович приехал только вчера.

— Ну так я знаю! — обрадованно воскликнул Кнышев. — Вся деревня знает, мы вас ждали, Станислав Петрович. Так сказать, готовились!

— К чему?

Гущин много раз встречал таких добровольных помощников следствия. Иногда они бывали полезными, иногда просто под ногами путались и лезли с бестолковыми услугами.

— Вот. — Яков Валентинович достал из нагрудного кармана рубашки несколько сложенных листочков. Разложил их на кухонном столе. — Я начертил план возможного пути Ларисы… Сейчас, минуточку, я только очки надену.

Пока Кнышев извлекал и надевал очки, Гущин покосился на хозяйку. Львова незаметно повела плечом: мол, что поделать, я предупреждала — пожаловал представитель обеспокоенной общественности.

— Вот, — повторил историк. — Извольте убедиться.

Гущин поглядел на рукотворную цветную карту окрестностей Игнатово, где речные берега старательно прочерчены синим карандашом, асфальтированная дорога отмечена черным, лес и кусты, соответственно, зеленым. Увидев несколько алых пунктирных нитей, догадался, что это и есть вероятные пути Ларисы.

— Я много думал, Станислав Петрович, — придерживая самодовольство, рапортовал краевед. — И у меня появились сомнения… — Яков Валентинович внезапно осекся, поверх очков поглядел на соседку-дачницу: — Евгения Сергеевна, простите, а мы вас не отвлекаем? Может быть, у вас есть какие-нибудь дела?

«Ну ни фига себе историк загибает!» — мысленно присвистнул сыщик. Кнышев только что ничтоже сумняшеся намекнул хозяйке дома, что хочет побеседовать с ее гостем наедине. Типа, вон депутатку с собственной кухни выставлял.

Но, как оказалось, следователь ошибся.

— Станислав Петрович, — обратился краевед к нему, — может быть, прогуляемся, так сказать, до места событий? Я вам все прямо там и объясню. Получится доходчивей.

Гущин долго не раздумывал. Это утро он собирался посвятить дороге, на которой произошло нападение на горничную. Правда, положа руку на сердце, в провожатые он хотел бы попросить Янину…

Но отказываться от помощи аборигена-краеведа глупо.

— Согласен, — кивнул следователь. — Только кофе допью, можно?

С дорогой от Игнатово до Заборья сыщик познакомился еще вчера, когда ехал к Львовым. Он даже попросил Влада уменьшить скорость, поскольку именно с дорогой был связан основной нюанс последнего убийства: раньше Водяной не нападал на девушек в безлюдных местах. Всех прежних «русалок» в последний раз видели в довольно посещаемых парках: одна пропала, выйдя из ночного клуба, другая исчезла с шумного праздника на пляже, следующую жертву убийца выследил в большом торговом центре или по пути из него…

Нападение на Ларису пока признавали спонтанным. Поздним вечером девушка шла по безлюдному шоссе, убийца, вероятно, ехал мимо и предложил подвезти до деревни, так как напасть, выскакивая из кустов, на той дороге невозможно. Лариса села в машину и…

Но перед «и» стоял вопрос: знала ли жертва убийцу?

Конкретно эту тему освещал шагающий по обочине историк Кнышев:

— Я Лару знаю с детства, она была моей ученицей. Не сказать чтоб девушка была примерной и прилежной, но у современной молодежи один ветер голове. — Опомнившись, что ругает покойную, Яков Валентинович пробормотал: — Светлая ей память.

Следователь, помогая учителю преодолеть неловкость, поинтересовался:

— Яков Валентинович, Лара могла сесть в машину к молодому симпатичному незнакомцу?

— А почему именно к молодому и симпатичному? — Притормозив, краевед недоуменно посмотрел на Гущина.

— Потому что это поможет в составлении портрета убийцы.

— Ах, в этом смысле. — Кнышев снова двинулся вперед. — Она могла бы сесть и не к совсем симпатичному, и к вовсе немолодому. — Хмыкнул. — Говорю же — ветер в голове. Тем более что, — учитель искоса бросил взгляд на сыщика, — мне кажется, Лариса ни в какую машину и не садилась.

— Почему? — Теперь уже сыщик остановился и поглядел вперед.

До Игнатово прямая, как стрела, дорога шла параллельно реке — летела через ровное поле до моста через ручей, а дальше шла к Заборью, откуда снова устремлялась к берегу. Ни одного укромного куста на отрезке в полтора километра не было. Придорожные кюветы мелкие, в них залечь и спрятаться невозможно. По трезвому размышлению девушка могла подвергнуться неожиданному нападению, только оказавшись в чьей-то машине.

О том же, что Лариса встретила убийцу на дороге и не сумела от него убежать, речь не шла. Покойная была чемпионкой района по спортивному ориентированию и превосходно бегала. Молодой и резвый убийца, конечно, мог бы ее догнать и свалить с ног, но тогда на теле Ларисы остались бы соответствующие следы.

А их не оказалось. Все говорило о том, что нападение произошло неожиданно, скорее всего, Лариса знала Водяного либо он вызвал у нее доверие. Все прежние «русалки» тоже доверяли своему убийце. Отсюда и вопрос о молодом симпатичном мужчине.

— Станислав Петрович, — остановился рядом со следователем краевед, — идти дальше не имеет смысла. Вы уже убедились, что напасть на этой дороге практически негде.

— Если только Ларисе не предложили подвезти и она не села в машину, — напомнил Гущин.

— Да не было ее на этой дороге! — воскликнул Кнышев.

— Почему? Ее подруга сказала, что Лариса пошла сюда.

— Господи, — поморщившись, пробормотал историк, — кому вы верите? Дарья Селезнева известная врушка и изобретательница. Я знаю ее как облупленную.

— Уверены? Уверены, что Дарья обманула следствие? — Майор внимательно поглядел на взволнованного общественника.

— Практически да, — солидно кивнул тот. — Я давно знаю девочек, их маленькие хитрости — секрет Полишинеля. Пойдемте, Станислав Петрович, я докажу вам, что не ошибаюсь, а по пути посвящу в цепь своих рассуждений.

«Батюшки, да мы, похоже, детективы любим, — сворачивая вслед за историком с дороги на тропинку, ведущую к реке, досадливо подумал сыщик. — Этого еще не хватало… доморощенного Ниро Вульфа. — И хмыкнул: — Может, он еще и орхидеи разводит в тепличке вместо помидоров?»

Гущин пристроился в спину краеведа, когда тропинка стала немного шире, Кнышев пошел с ним бок о бок.

— Станислав Петрович, позвольте поинтересоваться: когда к Дарье пришли с вопросами о Ларисе, ей сказали, что подругу убили, или, ничего не объясняя, сразу стали спрашивать об их последней встрече?

Гущин постарался вспомнить. Он читал свидетельские показания Селезневой, но сказать наверняка, как складывался разговор с Дарьей, не мог. Не знал, что это станет для кого-то важным.

Историк правильно расшифровал задумчивость майора и не стал дожидаться ответа:

— Мне, Станислав Петрович, ситуация видится так: Дарье с порога не объявили о смерти Ларисы. У вас работают опытные люди, они в состоянии определить, что перед ними девица с глазами на мокром месте, а с такими лучше разговаривать исподволь, не пугая сразу. Так?

— Предположим, — согласился сыщик и окончательно отнес историка в разряд любителей криминального чтива. — Но к чему вы ведете?

— А к тому, что Лара и Даша курят, — сдал подружек краевед. — И у обеих строгие родители. Я хорошо знаю их семьи: отец Ларисы спокойно мог выпороть взрослую дочь, если б поймал ее с сигаретой.

Тропинка довела майора и историка до узкой тропки, шедшей вдоль кирпичного забора Львовых, опять пришлось идти гуськом. Путь закончился на берегу, где небольшой песчаный пляжик огораживали сарай для лодок и заросли кустов напротив. Сарай стоял впритирку к железным кольям забора, Кнышев глянул из-за его угла на территорию Львовых.

— Начнем отсюда, — пробормотал и глубоко надвинул кепку на лоб. — Вот, Станислав Петрович, полюбуйтесь: начиная отсюда тропа совершенно закрыта от села речным обрывом. Так?

Гущин сделал то, о чем его попросили: выглянул из-за угла, потом поглядел на едва заметную тропинку, идущую вдоль берега, и согласился.

— Вы курите? — неожиданно спросил историк и, когда сыщик отрицательно помотал головой, вздохнул: — Я почему-то так и думал. Ну что же… — Яков Валентинович извлек из кармана брюк пачку, где вместе с несколькими сигаретами лежала зажигалка. Прикуривая, буркнул: — Следственный эксперимент требует достоверности, но я, поверьте, проводил его уже дважды. — Неумело пыхнув сигаретой, Кнышев предложил: — Пойдемте, Станислав Петрович. Только, если можно, быстрее. В темпе, которым здесь Лариса шла.

Упоминание покойной подействовало на сыщика как обезболивающий препарат, подпрыгивая на здоровой ноге, Гущин устремился за резво удалявшимся историком. Тропинка забирала вверх, обходя топкий участок. Кнышев ответственно дымил. Когда от сигареты осталась половина, остановился и дождался Стаса.

— Вот поглядите. — Краевед указал пальцем на валявшийся в траве окурок тонкой сигаретки. — Это — чинарик номер один. Он совсем старый, здесь Лариса, видимо, когда-то шла медленнее. Но мы с вами идем дальше.

Пройдя еще метров двадцать, детектив-любитель остановился и присел на корточки, разгребая руками высокую траву.

— А это — два и три… — Отойдя гусиным шагом еще на пару метров, продолжил счет: — Четыре. — Кнышев осторожно приподнял крохотный окурок, предъявил следователю свою почти приконченную сигарету и, встав, бросил ее на землю, притоптав сандалией. — Мне нужно что-то объяснять, Станислав Петрович?

— Хотите сказать, что это окурки Ларисы? — хмуро поинтересовался Стас.

Для сыщика-любителя наступил звездный час. Разведя руки и вздернув плечи, он воскликнул:

— А чьи ж еще?! Я вас умоляю, посмотрите: все фильтры в помаде, помада — морковная с перламутром! А это, можете мне поверить, помада Лары…

— Подождите, — перебил майор. — Вы, получается, знали, что Лариса ходит вдоль берега и…

Теперь уже историк взмахом руки остановил следователя:

— Напомню и вернусь к началу нашего разговора — у Ларисы строгие родители. Евгения Сергеевна тоже, надо сказать, девушек курящих не приветствует. То есть подымить Лариса могла только по дороге с работы домой, но асфальтированная дорога через поле просматривается. Да еще и протяженность ее гораздо больше, идти по берегу короче. Лариса, — Кнышев приблизил к сыщику разгоряченное лицо с распахнутыми глазами, — летом здесь ходила. Хотя родителям врала. А этот факт возвращает нас к разговору о Дарье. Встретившись с полицейским и не зная, что подруги больше нет, Дарья тоже врать пустилась. Ларису выгораживала, боялась перед строгим отцом ее подставить.

— А почему потом не призналась?

— Наверное, потому, что в обморок упала. Вы знаете, Станислав Петрович, что разговор с Дарьей закончился обмороком?

— Нет. — С материалами следствия Гущин ознакомился в темпе, на уточнения-нюансы времени не хватило.

— И потом, — продолжил краевед, — Дарья сама не без греха — покуривает. А ремень и у ее отца имеется.

Станислав поморщился:

— Глупость какая-то. Даша — взрослая девушка и должна понимать, что ее показания крайне важны, а она увела расследование на ложный путь…

— Так я о чем! — воскликнул Кнышев. — Дарья из тех врушек, что насочиняют с испуга, а после ни за что не сознаются и принимаются изворачиваться! Я, Станислав Петрович, педагог с тридцатилетним стажем, я таких девчонок насквозь вижу!

Задумчиво глядя на скользящую вдоль берега тропинку, Гущин серьезно поблагодарил учителя:

— Спасибо, Яков Валентинович, за важное дополнение. С Дарьей обязательно еще раз побеседуют.

Историк с притворной скромностью поклонился:

— Всегда пожалуйста. И еще я вас предупрежу: разговаривать с девочкой нужно без ее родителей.

— Хорошо, я понял. А скажите, в Игнатово многие знали, что Лариса ходит берегом, а не по дороге?

Кнышев посерьезнел и разочарованно помотал головой:

— Увы, ничего не могу сказать. Я сам Ларису случайно увидел, когда по просьбе нашего ботаника собирал на лугу цветы для гербария. Лара меня, кстати, не заметила. Шла, покуривая, на работу. Хочу отметить: шла с мечтательной улыбкой и ничего вокруг не замечала. На работу к Львовым она вообще ходила как на праздник — всегда приодетая, подкрашенная. Ну, вы же понимаете, у Львовых общество, бывают приличные молодые люди…

Стас кивнул. Он знал, что Лариса училась в московском колледже на повара, авторитарный отец не захотел, чтобы дочка без толку шаталась на каникулах, и пристроил ее к Львовым, у которых прежняя домработница попала в больницу. Лариса работала у Львовых с середины июня.

— Тогда же, — продолжал историк, — я увидел, как Лариса у лодочного сарая свернула на тропинку вдоль забора и появилась уже у главных ворот Львовых. То есть, — сделал интонационный акцент Кнышев, — могу предположить, что у отца Ларисы и Евгении Сергеевны существовал договор: хозяйка должна присматривать, чтобы она не шлялась по пустынному берегу, а возвращалась домой по асфальтированной дороге. Спросите об этом Евгению Сергеевну.

— Спрошу, — пообещал майор и мысленно укорил Мартынова: «Да как же ты, дружище, такого дядьку-то проглядел! Свидетель — первый сорт. Не только видит, но и грамотные выводы умеет делать». — Давайте-ка, Яков Валентинович, пройдем весь путь Ларисы до Заборья, — предложил следователь и первым двинулся вперед.

Впереди по курсу, перпендикулярно тропке, начиналась стена из деревьев и кустов, разросшихся по оврагу, где протекал приток, над которым выстроили мост. Гущина заинтересовал момент: как люди, идущие по берегу, перебираются через ручей? Есть ли там хотя бы настил из досок?

Но оказалось, надобности в досках нет. Русло иссохшей речушки напоминало о себе лишь плавным, полукруглым углублением. Вода вытащила к берегу достаточно камушков, высохшее русло устилала галька, поверх нее цепью проложили плоские булыжники, служившие мостком для путников, срезавших дорогу до Заборья.

Проезжая по мосту к Игнатово, Стас ни за что не предположил бы, что тот стоит над высохшим ручьем! Русло закрывали густые заросли деревьев, дна видно не было.

Добравшись до устья, где приток расставался с оврагом и выпрыгивал на берег, Стас увидел, что проход в овраг накрывают ветви древней раскоряченной ракиты. Словно шалашом.

Гущин покрутил головой в разные стороны. От Игнатово до устья тропинка практически открытая, редкие кусты низкорослые, прозрачные. А дальше до Заборья начинался совсем прямой участок, где напасть и вовсе проблематично. Накрытое ракитой устье получалось наиболее подозрительным.

Следователь пошел к «шалашу». Раздвинув ветви, проник под купол.

Присесть на корточки и устроиться с удобством не позволила больная нога. Неудобно скорчившись, Гущин оперся на трость… и неожиданно накатило воспоминание: пионерский лагерь, такая же ракита, он вместе с парой пацанов прячется от воспитательницы под ветками и старается не прыснуть — озабоченная воспиталка ходит по берегу, разыскивая нарушителей лагерного распорядка. Повисшие в безветрии ветви пробивает солнечный свет, в «шалаше» тепло и уютно, мальчишкам уходить не хочется. Им хочется подольше оставаться в «секретном дозоре», на песке, присыпанном опавшими листьями…

Этот «шалаш» тоже был мирным и уютным, но «пол» здесь выстлан жесткой галькой, а прошлогоднюю листву весной смывал поток. Стараясь не двигаться, майор внимательно оглядел «шалаш»: вода почти не занесла под его своды мусор, на вычищенном «полу» лежало лишь несколько слегка пожухлых листочков. Судя по состоянию, они оторвались от ветвей не более пяти-шести дней назад.

Сердце следователя гулко забилось, интуиция заволновалась: «Нашел, нашел, нашел!»

Майор утихомирил внутренний голос и внес поправку в виде добавочного вопросительного знака: «Нашел?!»

Приглядевшись к «полу», он отметил, что рисунок из плотно прибитой к песчаному дну гальки имеет недавние повреждения. Такие, словно несколько дней назад здесь кто-то барахтался, выбивая камни из земли. Гущину показалось, что он даже различил вмятины от локтей (Ларисы?!) и отпечатки коленей человека, что налегал на нее… От предвкушения удачи, от мысли: «Неужели впервые получилось найти место, где Водяной «работал» над жертвой?!» — подвело живот и захотелось покурить.

Сыщик выбрался из природного укрытия, поглядел на нетерпеливо переминающегося краеведа и протянул к нему руку:

— Сигареткой угостите?

— Да, да, пожалуйста.

Якову Валентиновичу передалось волнение майора, извлекая из кармана пачку сигарет трясущимися пальцами, краевед уронил ее на землю.

А Гущин, закурив, не почувствовал вкуса первой за несколько месяцев сигареты. Он медленно пятился до реки и остановился, лишь когда в задники сандалий просочилась вода. Долго, пристально смотрел на почти прямой отрезок берега.

Первые сто метров от лодочного сарая хоть и закрыты от Игнатово прибрежным обрывом, но деревня слишком близко — жертва может вскрикнуть, и ее услышат. Дальше удобных для засады кустов вовсе нет. Возле Заборья тоже опасно нападать, Гущин утвердился в мысли: устье высохшего притока — единственное место, где Водяной мог поджидать «русалку»!

Утихомирив сыщицкое ликование, Стас наклонился и, опираясь на трость, пригляделся к земле. Искал на устланном галькой песке следы недавнего волочения. Если предположить, что преступник выволакивал жертву из «шалаша», ее ноги должны оставить дорожки. Лариса — девушка крупная, тяжелая, ее пятки сдвинули бы хоть несколько камушков.

Но дорожек не было. Зато на плотной гальке выделилось несколько глубоко продавленных следов. Как будто от «шалаша» к воде шел тяжело груженный человек.

«Так, так, так… — заволновался Гущин. — В Ларисе килограмм восемьдесят… Водяной нес ее к реке метров двадцать… — Стас затянулся, смахнул с лица налипшую паутинку, оставшуюся после лазанья под ветками. — Портрет определяется. Водяной не только обаятельный мужчина, он еще и очень сильный».

Не раздумывая больше ни секунды, Гущин выхватил из брючного кармана телефон. Дозвонившись до Мартынова, закашлялся, поскольку в следовательской эйфории позабыл о зажатой в зубах сигарете. Попросту выплюнув окурок в реку, заговорил:

— Здорово, Игорь. У меня есть новости. Кажется, я нашел место, где Водяной напал на Ларису. Убил, а после сбросил тело в воду. — Эмоции майор придерживал, старался говорить спокойно. — Бери группу и дуй сюда. Да, и помимо криминалистов людей побольше захвати. Надо одного ценного свидетеля опросить, плюс прогуляться на турбазу и еще провести повторный опрос Дарьи Селезневой. Есть информация, что она дала неверные показания.

— Неужто? Так-так-так… С меня поляна. Если, конечно, все в цвет.

— Тьфу-тьфу, сам боюсь сглазить! Но на первый взгляд все в точку, Гарик. Давай-ка всех в штурмовом порядке собирай, а я тут кое-что еще порешаю и перезвоню.

Закончив разговор с Мартыновым, сыщик стиснул телефон влажной ладонью и некоторое время слепо смотрел вперед. Думал. Суматошно и вразброс, стараясь разом уцепить сразу несколько дельных предположений.

Рядом негромко кашлянул историк, майор «прозрел» и поглядел на Кнышева:

— Теперь с вами, Яков Валентинович. Скажите, этот ручей, — Стас кивнул на устье, — всегда пересыхает летом?

— Последние лет десять — да. Особенно если лето сухое, как это. Мелиорация, знаете ли, в нашем районе не на высоте, я несколько раз обращался в инстанции…

Вопросы местного землепользования волновали Гущина меньше всего.

— О мелиорации потом, Яков Валентинович. Ответьте. Сюда, к устью, можно подъехать на машине?

— Нет.

— Рыбаков здесь много бывает?

Историк пренебрежительно отмахнулся:

— Да какая тут рыбалка? Местные здесь не рыбачат, только раков ловят, этих-то здесь — пропасть. Чужие приезжают редко. С удобством здесь не устроиться — подъезда нет, машину нужно у моста оставлять. А на лодках, — продолжил догадливый Кнышев, — шныряют часто. После Заборья большая турбаза стоит…

— Я в курсе. — С прибрежной обстановкой Гущин ознакомился еще три года назад, когда расследовал убийство первой «русалки». — Еще вопрос. Местные часто берегом ходят?

Яков Валентинович улыбнулся:

— На прошлой неделе я ответил бы вам утвердительно. Но в последние дни… в связи с трагедией… мамочки детей не отпускают от себя. А взрослые заняты. Страда, знаете ли. Август — самая горячая пора для огородников. Мы с вами, Станислав Петрович, уже полчаса здесь бродим, а никого так и не встретили.

— Не встретили, — задумчиво согласился Гущин.

Поднял к глазам телефон, набрал номер Мартынова, но тот оказался занят.

«Потом», — сказал себе майор. Капитана надо предупредить, чтобы провел осмотр вероятного места происшествия — по-тихому. Если учитывать все прежние выкладки и нынешние ответы Кнышева, убийца мог оказаться местным. Своим. Из тех, кто знает о пересыхающем в летнюю пору ручье, укромной раките и сигаретных «подвигах» Ларисы.

Спугнуть Водяного, показав, что круг сужается, никак нельзя! По Игнатово и Заборью, конечно, уже ходили ребята из следственной группы и опрашивали население, но это объяснимо: девушка жила в Заборье, пропала по дороге из Игнатово.

Но сыщик знал, что по статистике хотя бы одна жертва маньяка бывает с ним знакома. И если в случае с Водяным это Лариса… то напугать его нельзя! Незачем показывать преступнику, что следствие подобралось вплотную к его логову.

Последние пятнадцать минут Гущин ощущал давно не испытываемый зуд под ребрами. Как будто, становясь материальной, интуиция скреблась когтями о ребра — это состояние навевало Стасу смешное сравнение с подрагивающим в охотничьем азарте хвостом Занозы: какая-то струна внутри майора напрягалась и вибрировала, вызывая нервный зуд в подвздошье. Незабываемое состояние! И этот нервный зуд никогда не подводил майора. Подвздошье начинало волноваться, когда он нащупывал единственно верную нить в расследовании.

— Яков Валентинович, — обратился Стас к учителю, — вы не могли бы дать совет, как следственной группе незаметно подъехать к этому месту. Минуя Заборье, это сделать можно?

— Нет, я вам уже говорил. На машине здесь не проехать.

«Черт! — мысленно выругался сыщик. — Неужто тачки придется оставлять у дороги, на виду двух деревень?!» Если там останется машина с надписью «Криминалистическая лаборатория» на борту и другой своеобразный транспорт, то о «по-тихому» лучше сразу позабыть. Слухи по деревням разносятся мгновенно.

— Но сюда можно пристать на лодке, — вклинился в размышления следователя голос краеведа. — На турбазе их полным-полно.

— Да? — с сомнением пробормотал майор, представивший, как эксперты «всем колхозом» (вместе с оборудованием) шуруют веслами. Да и Водяной мог оказаться постоянным посетителем турбазы и знать о нраве местного ручья, бывая здесь на летнем отдыхе. — Так! — внезапно осенило сыщика. — У Львовых лодочный сарай! Яков Валентинович, у Львовых есть лодка?

— У них и лодка, и катер, — солидно оповестил краевед. — Вместительный, с навесом.

— Отлично.

Осталось только договориться с хозяевами посудины. Мартынов, узнав, что группе проще подъехать к берегу на лодке, чем тащить чемоданы с оборудованием по жаре через луг, согласится на речную прогулку с удовольствием.

В связи с чем Гущина больше волновал момент: а на ходу ли катер Львовых, есть ли топливо? Следственную группу, не исключено, придется довозить до устья в два захода.

Но день сегодня складывался удачно. Стас позвонил Львовой, и та даже не поинтересовалась, зачем сыщику понадобился речной транспорт. Сообщила, что катер у знакомого рыбака в соседней деревне и тот всегда возвращает его заправленным под завязку. А Кнышев порадовал майора, похваставшись, что у него имеются права на управление моторными лодками и беспокоиться о доставке группы не стоит.

— Я доеду на своей машине до Якшино, — упоминая деревню в верховьях, радостно говорил вовлеченный в следствие общественник. — Пусть Евгения Сергеевна позвонит приятелю и предупредит, что катер заберет сосед.

— Договорились, — кивнул Стас.

Он уже понял, что сегодня звезды ему ох как благоволят! Любой вопрос решался моментально, помощники находились сами собой. Отзвонившийся Мартынов дал добро на то, чтобы с Дарьей Селезневой до их приезда побеседовал Гущин. Капитан тоже понимал, что в деревне незачем светиться лишним людям: если экспертиза подтвердит догадку, то любые лишние телодвижения спугнут убийцу. Заставят его лечь на дно либо вообще исчезнуть.

Даша утирала красный нос платочком и, хлопая влажными ресницами, смотрела не на следователя, а на маму.

Мама, Анастасия Семеновна (округлая и крепенькая, словно белый гриб), стояла, опираясь задом о комод, и, скрестив перед могучей грудью загорелые руки, сурово глядела на дочь. В большой квадратной комнате витал дух подозрительности и репрессий, Дарья явно чувствовала себя виноватой. Но каяться в присутствии родительницы не собиралась так же безусловно. Пугливо ерзая глазами, свидетельница-врушка стояла на своем. Рассказ составляла из продуманных и заученных коротких фраз: «Лара пришла в половине восьмого. Мы попили чаю, поболтали. В начале десятого я проводила ее до калитки, и она ушла».

На этом — все. Если не считать нюанса: Стас подозревал девушку в том, что та старается вызвать у себя обморочное состояние и снова в него юркнуть. Спрятаться от въедливого гостя в забытьи, под прикрытием кусочка ваты, смоченного нашатырным спиртом.

«Лукавишь, детка, — разглядывая изворотливую белобрысую особу, думал сыщик. — На этот раз не выйдет».

— Анастасия Семеновна, — обратился сыщик к маменьке, — я хотел бы поговорить с Дашей наедине. Вы не могли бы нас оставить? Мне придется касаться интимных подробностей жизни Лары, и Даша будет откровеннее в приватном разговоре. Вы понимаете, да?

Анастасия Семеновна молча расплела замок из мускулистых рук. Отлепила зад от комода и поступью надзирательницы богоугодных заведений промаршировала к выходу из гостиной. Прошла до входной двери, сняла с крючка широкополую панамку и вышла на улицу. Молча и не оборачиваясь.

«Суровая мадам», — подумал Стас и уже с некоторым сочувствием поглядел на ее обмякшую дочь. Едва за маменькой закрылась дверь, Дарья перестала пучить очи, опустила их долу и принялась крутить в руках измусоленный платочек.

— Даш, — доверительно заговорил майор, — я уже знаю, что в тот вечер Лариса пошла берегом.

Девушка бросила на Гущина испуганный взгляд и замерла. Как и ее мать, Дарья была молчуньей, и это стало неожиданностью для майора, после разговора с Кнышевым представившего Дарью говорливой изворотливой персоной. Но та, оказывается, предпочитала обороняться, уходя в молчание. Что, впрочем, действовало даже лучше, поскольку исключалась вероятность запутаться во лжи.

— Даш, Лару в тот день видели на реке, — желая подтолкнуть свидетельницу к правде, обманул майор.

— Кто? — хрипло выдавила Дарья.

— Не важно. Главное, что видели, как она пошла по берегу. Скажи… почему ты нас обманула?

Девушка вновь опустила прозрачные от слез глаза и всхлипнула.

— Ну-ну… — приободрил сыщик. — Я уже знаю, что Лара курила…

— Откуда?! А вы маме не скажете?! — тут же перепугалась девчонка, умоляюще взирая на следователя.

— Зачем мне это? — пожал плечами Гущин. — Я только что попросил твою маму выйти. Все, что ты скажешь, останется между нами, обещаю. Ответь: Лариса всегда летом по берегу ходила или редко?

Дарья утерла нос ребром ладони, немного отвернувшись, поглядела на занавешенное прозрачным тюлем окно.

— Когда хорошая погода — всегда.

— А она тебе не говорила, может быть, она с кем-то собиралась встретиться после работы?

— Нет-нет, — мелко затрясла головой девушка. — Я тогда правду сказала — Ларка домой пошла! Ни с кем не собиралась встречаться!

— А парень у нее был?

— Нет.

— Но может быть, Лариса была в кого-то влюблена?

Подруга погибшей невразумительно повела плечом.

— Значит, была, — разгадал пантомиму сыщик. — Ларисе кто-то нравился.

— Ну, типа… да. — Селезнева опустила голову, сплела из платка жгут и намотала его на указательный палец. — Но это все так… не всерьез.

Сыщик наклонился, постаравшись заглянуть в лицо свидетельницы, и вкрадчиво спросил:

— А кто ей нравился, Даша?

— Да не знаю я!

Девушка отпрянула назад. Откинулась на спинку дивана и, в точности как мать, скрестила руки на груди, зажав под мышкой пальцы.

— Ой ли, Даша? Мне показалось, у нас начался откровенный разговор.

— Да у нее то один на уме, то другой! — пылая щеками, выкрикнула Селезнева. Потом опомнилась и добавила: — Был.

— Даша, — не отступал майор, — мне очень важно знать, кем была увлечена Лариса. Сейчас твоя откровенность уже ничем ей не навредит… К кому нам еще обращаться, раз ты — лучшая подруга?

— Да не знаю я ничего! — вспыхнула свидетельница и, вскочив с дивана, заходила по просторной гостиной вдоль мебельной стенки, где под каждой вазочкой и статуэткой лежала белая ажурная салфеточка. — Сегодня у нее один на уме… был, завтра другой! — Четко определив покойную подругу как влюбчивую мечтательницу, Дарья продолжила конкретно: — Раньше она по Мишке Львову сохла, потом этот Влад появился… Или вот еще придет и скажет: «Сегодня на меня старший Львов так смотрел, так смотрел…» — Дарья, не договорив, плаксиво покривилась и махнула рукой.

— Дмитрий Михайлович как-то по-особенному смотрел на Лару? — негромко, стараясь не спугнуть, поинтересовался сыщик.

— Да вы чё? — вытаращилась на Гущина девчонка. — Вы чё?.. Дмитрий Михайлович… на Ларку? Да ей вечно все мерещилось! — пригвоздила усопшую лучшая подружка. — У нее со школы так: то один в нее втюрится, то другой втрескается…

— А на самом деле?

Дарья тонко улыбнулась, подняв вверх один уголок губ.

— Понятно, — кивнул сыщик. — Воображаемые ухажеры. Даш, а Лара всегда к тебе после работы заходила?

— Вечером? — уточнила девушка. — Вечером — нет. У нее папка строгий, если вовремя с работы не придет, ездил встречать. Или звонил. Мог даже хозяйке позвонить. А на фига Ларке это надо было? Чтоб батя звонил и шорох наводил. Она с работы — домой.

— Но в прошлую пятницу Лариса завернула к тебе. Почему?

— Ну так она освободилась раньше. С Сергеевной поцапалась и ушла в половине восьмого.

«Опаньки! — опешил сыщик. — Львова в день убийства поругалась с горничной?!» Раньше это не всплывало в свидетельских показаниях о последнем вечере Ларисы. Стараясь ничем не выдать особенного интереса, Гущин попросил Дарью уточнить:

— Лара тебе рассказывала какие-то подробности о ссоре с Евгенией Сергеевной?

— Да нет. Сказала: «Эта старая кошелка опять ко мне цеплялась». — Смущаясь, что повторяет чужой эпитет, Дарья отвела глаза.

— «Опять»? — въедливо уцепился сыщик. — У них что, часто случались ссоры?

— Да что вы! — горячо возмутилась девушка. — Евгения Сергеевна отличная тетка! То есть женщина. Ларке такая хозяйка — за счастье!

— Тогда почему она сказала «опять»? — резонно поинтересовался Гущин.

— Ну, может, она и не так сказала, — вспоминая вечер пятницы, задумалась Дарья. Но вскоре воскликнула: — Да нет! Ларка точно сказала: «Эта… опять цеплялась».

Гущин сделал мысленную пометку: поговорить с непосредственной участницей размолвки, с Львовой.

— Даш, а Лариса тебя предупредила, что зайдет? Позвонила или просто наудачу забежала?

Девушка кивнула:

— Позвонила.

— Во сколько? — Ответ свидетельницы Гущин знал из ее показаний, спрашивал, чтобы помочь ей вернуться мыслями в тот вечер.

— Ларка позвонила около семи. Сказала, что забежит…

— Пришла расстроенная?

— Нет, довольная.

— Но она же поругалась с Евгенией Сергеевной, — изобразил недоумение майор. — Поругалась, но пришла довольной, так?

— Ну… — Девушка подхватила наигранное изумление, но сделала это простосердечно. — Странно… Я об этом раньше не думала. Лариса и вправду как будто приз выиграла…

— Интересно, какой? — подтолкнул следователь.

— Не знаю. — Дарья задумчиво прикусила нижнюю губу. — Но она была довольной — точно. Смеялась.

— Над чем?

— А надо всем. Так просто.

«Веселье Лара подцепила где-то в деревне, — сделал еще одну пометочку майор. — Ее телефонные звонки определили, с половины пятого она разговаривала только с Дашей… Интересно, кто и чем смог так обрадовать «русалку», если на ее настроении даже размолвка с хозяйкой не сказалась?»

Вопрос. Причем, совсем не исключено, коренной.

Сыщик подался вперед:

— Даша, постарайся, пожалуйста, вспомнить. Лариса не вела себя так, словно куда-то торопилась? Не поглядывала на часы?

— Да что вы! — совершенно искренне изумилась девушка. — Наоборот, это я ей напомнила, что уже начало десятого! Ларка в облаках витала, а я ей напомнила, что батька вот-вот начнет трезвонить или навстречу выедет и Ларка ему снова попадется!

— В смысле?

— Ну так она ж по берегу идти собиралась, а батька ей навстречу на машине выехал бы. Потом спросил бы, как разминулись, да еще бы и обнюхал. Я проводила Ларису через огород до реки, и все. — Даша загрустила. — Больше я ее не видела.

— Ты никогда ее не провожала дальше? — негромко спросил сыщик.

Дарья помотала низко опущенной головой.

Распрощавшись с девушкой и выйдя на улицу, сыщик сел на лавочку возле палисадника Селезневых и достал мобильный телефон. Позвонил Мартынову, узнал, что группа только-только прибыла к мосту ниже Заборья и собирается выгружаться. Стас сообщил, что будет позже, и отправился к Евгении, к которой появились вопросы.

Доковыляв до ворот, встретил там Аню и умильную Занозу, с подозрительным пристрастием наблюдавшую за соседскими курицами. Деланое равнодушие таксы ее хозяина не обмануло.

— Ань, фон Маргаритовна вообще-то охотничья собака, — с улыбкой напомнил сыщик. — Смотри, проморгаешь, соседи кур недосчитаются.

— Дак мы заплатим, — безмятежно заявила девочка. — И вообще-то я не проморгаю. А фон Маргаритовна — приличная собака.

— Ну-ну, — усмехнулся Гущин и вспомнил несколько бесславных стычек коротконогой таксы со столичными голубями. — Пожалуй, ты права.

* * *

Евгению майор нашел на кухне. Та крутилась между разделочным столом и плитой, где аппетитно булькал борщ и жарились котлеты. Увидев сыщика, Львова обрадовалась:

— Вы вовремя, Станислав. Сейчас обедать будем.

Гущину совсем не хотелось портить настроение хозяйке. Как известно, качество блюд напрямую зависит от душевного спокойствия повара.

Взяв паузу, майор дождался, пока Львова выключит огонь под кастрюлей и переложит котлеты со сковородки на блюдо. Сидя на крайне неудобном барном стуле у высокого разделочного «островка», он некоторое время наблюдал, как депутатка ловко накрывает стол, выставляет нарядные столовые приборы. Понимая, что за этим последует приглашение всех-всех на обед, Гущин приступил:

— Евгения, нам надо поговорить. Сядьте, пожалуйста.

Львова выполнила просьбу, села напротив и поставила локти на столешницу.

— Слушаю вас, Станислав.

— Евгения Сергеевна, — протокольно приступил майор, — почему вы не рассказали о том, что в вечер пятницы поругались с Ларисой?

Депутатка подняла вверх аккуратные выщипанные брови.

— Поругалась? — переспросила она, и Гущин сразу понял, что некорректно сформулировал вопрос. Как могла депутат Госдумы «поругаться» с деревенской девочкой-прислугой?! Но Львова уже сама скорректировала вопрос ответом: — Я сделала Ларисе замечание, Станислав Петрович. Попросила ее одеваться на работу менее откровенно.

— А как она была одета?

— Вызывающе. — Львова вскинула подбородок. — И мне казалось, что об этом не надо упоминать людям, которые видели ее… тело.

«В том и дело, что тело, — мысленно зарифмовал майор. — Причем облепленное мокрым платьем, разрезанным к тому же».

— Евгения Сергеевна, если можно, объясните, пожалуйста, что конкретно вызвало ваше недовольство?

Брови снова уползли под челку, но внимательный строгий взгляд Гущина напомнил, что депутат говорит со следователем. И тот не любопытствует, а работает. Причем по ее просьбе.

Львова на секунду опустила голову, переформатировала лицо из недовольного в спокойное. Вновь поглядев на сыщика, ответила четко:

— Лариса расстегнула платье до бюстгальтера. А платье и так излишне откровенно ее обтягивало и было коротким. Выставляя на стол перед мужчинами тарелки с едой, она нагибалась. — Евгения покривилась: — Мне нужно еще что-то объяснять? Надо описывать, как вываливались наружу ее… прелести из бюстгальтера?

— Наверное, это было не слишком аппетитно для ужинающих. — Гущин был стопроцентным мужиком и вовсе так не думал, но он старался помочь Львовой справиться с неловкостью. Не каждой женщине приятно признаваться в том, как она отреагировала на выставленные напоказ «достоинства» молоденькой прислужницы. — И все же, Евгения, — Стас намеренно убрал из речи официозность, — почему вы не рассказали о том, что дали нагоняй Ларисе?

Мадам депутат ответила совершенно хладнокровно:

— Я не считала, что это может как-то повлиять на следствие. Ларису я отчитала приватно. Наедине. То есть это не могло сказаться на ее судьбе: поговорили — разошлись.

— Но по этой причине Лариса в тот день ушла с работы раньше, так? Значит, это все-таки как-то сказалось.

Львова снова наклонила голову.

— Я принимаю ваш упрек, — проговорила едва слышно. — Если бы вы знали, — Евгения резко подняла к сыщику лицо с алыми пятнами на скулах, — как часто я упрекаю себя в этом! Вспоминаю, что плохо рассталась с несчастной девочкой!

— Так почему ж не рассказали? — мягко повторил сыщик.

— Я думала и до сих пор считаю: это не важно, — вновь обретая твердость, выговорила депутат. — Не существенно.

— Отнюдь. Впечатление, которое в тот вечер Лариса производила на окружающих, крайне важный момент. Не исключено, что именно откровенный наряд Ларисы мог послужить причиной ее смерти.

Евгения распахнула глаза, приложила ладонь к раскрытым губам и тихо-тихо прошептала:

— Боже мой… простите… я не подумала об этом. Конечно же! Вызывающий наряд мог спровоцировать убийцу!

Гущину не раз случалось успокаивать-отпаивать свидетелей, на которых наваливалось озарение: их неумная секретность тормозила следствие, мешала поискам преступника!

Депутатка, разумеется, в конвульсиях не билась и волосы в раскаянии не выдирала, но шок таки испытала. Гущин, чувствуя себя немного подленько, на всех парах разрабатывал не опомнившуюся женщину:

— Евгения, вы сказали, что ваш разговор никто не слышал. Но вспомните, пожалуйста, до какого времени продолжался в тот вечер ужин, сколько еще вы все оставались за столом?

— Что? — Оторвав руки от лица, стремительно реагирующая депутатка уставилась на сыщика. — Вы что имеете в виду, Станислав? Вы намекаете… кто-то из моего окружения мог… прельститься горничной и отправился ее насиловать? Так?!

Гущин мгновенно вспомнил, что перед ним персона, имеющая связи в высоких кабинетах и способная выпить много крови у его начальника. И помаленьку задний ход включил:

— Евгения, мой интерес обусловлен исключительно…

— Чем?! — взвилась над стулом Львова. — Инсинуациями, высосанными из пальца?!

Гущин посуровел:

— Евгения Сергеевна, я пришел к вам с разговором как к умной женщине. Вы мне симпатичны, и я постарался уберечь вас от разговора с моими коллегами. Представьте, пожалуйста, реакцию следователя на известие о том, что вы утаили от него наиважнейшую информацию. — Майор придал взгляду немного сочувствия. — Мартынов пришел бы сюда, и, уж поверьте, беседа с ним не понравилась бы вам гораздо больше.

— Простите, — зажмурившись, пробормотала Львова. — Простите, Станислав, я во всем виновата сама. — Евгения прислонилась виском к поднятой ладони, поглядела в окно на резвящихся Нюру с Маргаритовной. — Все нервы, нервы… Глупые секреты и рефлексии. О чем вы меня спрашивали?

— О том, когда закончился ваш ужин, — напомнил Гущин.

Евгения встала, точнее, закостенело сползла с высокого табурета.

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Хочу вернуть вашу память к прошлой пятнице.

— Конечно. Я снова не права. — Львова подошла к окну. Словно спасаясь от гадких вопросов, уцепилась взглядом за мирно играющую на лужайке дочь. — Лариса ушла примерно в половине восьмого. Никто не знал, что она пойдет к подруге, обычно Лара сразу шла домой. Мы все, подчеркиваю — все, остались за столом еще как минимум на полчаса.

— Лариса звонила Дарье, когда была еще на работе. Как думаете, этот разговор мог кто-то услышать?

Прежде чем ответить «нет», Львова подумала. Она была обижена и оставалась совершенно уверенной в необоснованности подозрений сыщика. Каждый из вопросов о близких стегал ее как розга.

Но сыщику было совершенно начхать на то, что думает о нем влиятельная дама. Прежде чем продолжать расследование, необходимо снять все щекотливые вопросы и прийти к Мартынову подготовленным, не забивать пустопорожним голову.

Майор постарался деликатно объяснить Евгении, что нельзя оставлять неразъясненные моменты, он никого не подозревает, а работает так, как привык и как обязан.

— Еще я попрошу вас, Евгения, никому не передавать суть нашего разговора. Ладно?

Та разозленно фыркнула:

— А как вы себе это представляете? Начинать «передачу» придется с признания, что рядом с молодыми девушками я уже чувствую себе развалиной. — Львова грустно покачала головой: — Нет уж, увольте. На сегодня унижений мне достаточно.

В общем, холодок остался, но борщом и котлетами следователя накормили.

Сытый Гущин вышел на крыльцо и… неожиданно подумал о сигарете. По сути дела, надо было бы расстроиться, но почему-то сигарета выступила синонимом возвращения к работе.

Спустившись по косогору и выйдя на прямую линию, Стас ожидал сразу же увидеть суетящихся на берегу криминалистов, исследующих гальку, вездесущего общественника Кнышева. Но берег выглядел пустынным. Напротив устья не болталась заякоренная лодка. Лишь подойдя вплотную к высохшему руслу, Станислав услышал негромкий разговор, доносящийся из «шалаша».

Майор приподнял ветки и сразу наткнулся на суровый взгляд шибко уважаемого им эксперта Зиновия Поплавского, что с фотоаппаратом в руках на одном колене стоял внутри «шалаша».

— Здорово, — буркнул криминалист. — Не топчи здесь, Игорь дальше.

Гущин, поздоровавшись кивком, опустил ветви и отправился вверх по руслу. За разлапистой ракитой увидел еще одного криминалиста, Сергея Иванова. Тот, положив на бумажку камушек и разглядывая его в лупу, брал с сероватого голыша мазок ватной палочкой.

За его работой наблюдал сидящий на бревне Мартынов. Щегольские ботинки Игоря облепил подсыхающий песок, к дорогущим брюкам прицепились паутинки и травинки, блестящая гнедая челка капитана спустилась на лицо и закрыла один глаз. Кое-кто в управлении завистливо называл Мартынова пижоном и красавчиком. Но даже эти кое-кто считали его исключительным профессионалом.

Увидев Гущина, капитан молча подвинулся, освобождая место на бревне. Стас, глядя под ноги, побрел по высохшему руслу, попутно отмечая, что пока ему не встретился здесь даже фантик. Весь мусор был природным, хотя обычно дно подобных ручейков устлано грязными пакетами и сплющенной тарой. Но этот небольшой ручей протекал по не изгаженным людьми местам.

Гущин сел рядом с Игорем.

— Ну как? — спросил он.

— Работаем, — скупо информировал Мартынов.

— Кровь есть?

— Угу. Нашли пару капель. Но не под ветвями, а почти на берегу.

Майор поглядел на эксперта, уже взявшего мазок с камня. Очень скоро Иванов определит группу крови и установит, совпадает ли она с группой жертвы.

Мартынов невесело хмыкнул:

— Сегодня вечером я должен быть на свадьбе лучшего друга. Хорошо хоть, свидетелем отказался быть.

— Сочувствую.

— А, ладно, — отмахнулся Игорь. — Не впервой. Простят.

— Еще успеешь, время раннее.

Мартынов повернулся к майору и выразил лицом сомнение. Вздохнул:

— Рассказывай, чего еще нарыл. Твой свидетель Кнышев, пока нас сюда вез, кое-что успел рассказать. Серега даже за окурками по берегу метнулся, собрал штук шесть.

Гущин поведал капитану о том, как сложилась беседа с Дарьей, рассказал о ссоре Ларисы с Львовой и ее причинах. Поделился предположением: преступник — местный и искать нужно среди физически сильных мужчин. Мартынов думал точно так же, поскольку криминалисты уже отметили отсутствие следов волочения, которых не было и на теле Ларисы.

— Я практически уверен, что он тутошний, — закончил Гущин.

Игорь в задумчивости втянул уголки нижней губы, отчего стал напоминать мыслящую рыбу.

— Не исключено, — согласился он.

— Не исключено? — изумился майор. — Ты думаешь, Водяной случайно нашел это место и кого-то здесь подкараулил?

— Место, — сказал Игорь и встал с бревна. — Все дело в месте, Стас. — Капитан засунул руки в карманы зауженных брюк, оглядел затененные склоны оврага. — Боюсь, мы можем упереться в одну версию и поставить во главу угла жертву. А позже первопричиной окажется место. Приглядись внимательно, Стас… Попробуй поймать ауру этого оврага…

Гущин тоже был профессионалом, и разжевывать мысль ему не требовалось. Два часа назад Стас уже сидел в «шалаше», смотрел сквозь листву на поблескивающую под солнцем воду, разглядывал ровно выстланный камнями «пол». Он так пленился этим местом, что даже вспомнил детство босоногое!

Представить здесь убийцу получилось просто. Прибрежный «шалаш» как будто создан для уединения и мечтательности… А в случае с убийцей — предвкушения. Стас буквально увидел, как преступник раз за разом возвращается сюда. Он грезит этим местом, он им болен… Он ждет, когда подвернется случай, когда здесь наконец появится одинокая девушка!

Все это, видимо, Мартынов почувствовал, едва попал в лощину. И в этом состояла разница между Станиславом, не любившим расследовать немотивированные преступления, и Игорем, умевшим примерять на себя личину монстра. Способным заставить себя мыслить в разрезе этих выродков.

— Ты думаешь… Ларисе просто не повезло? — проговорил майор.

— Я ничего конкретного пока не думаю. Я просто строю версии, работаю по двум направлениям. Обычно Водяной выслеживал своих «русалок» и никогда не нападал спонтанно, из-за угла. Что изменилось в этом случае… — Капитан поморщился. — С этим надо разбираться. Навряд ли он еще кого-то здесь кромсал — от дороги далеко, а даже самая бестолковая девушка не пойдет с незнакомцем на пустынный берег. Но место… ты сам видишь какое. Удобное, укромное, притягательное, через несколько дней начнутся дожди, все следы смыла бы вода. Мечта убийцы-охотника, а не место.

— Да, Водяной мог им заболеть.

— Вот-вот. — Игорь закинул руку назад, взъерошил волосы на затылке, отчего стильная прическа приобрела залихватский деревенский вид. — Надо поработать на турбазе. Обратить внимание на постоянных клиентов. На молодых мужчин, приезжавших сюда без подружек и приятелей…

Мартынов стремительно набрасывал план следственных мероприятий. Взгрустнувший Гущин думал: «Куда мне до него. Мой по толок — представить себя пионером, а не зверем. Игорь вот в один момент учуял, чем здесь пахнет. Ауру поймал».

Гущин был к себе несправедлив. Ему следовало сделать поправку на то, что он шел сюда вместе с говорливым местным жителем. Отправился из поселения, чьей атмосферой уже проникся донельзя, и мыслил преимущественно в том разрезе. Мартынов же, напротив, приехал сюда уже нацеленным и сразу включился в работу. Отринул суету, взял подготовленный коллегой след и начал мыслить широко.

Словно поняв, что опечалило майора, Мартынов произнес:

— Ты молоток, Стасище. Вовремя предупредил, что светиться здесь не нужно, и транспорт подогнал. Что думаешь делать дальше?

— Работать. — Гущин вздохнул.

— Это понятно. А конкретно?

— У тебя есть список жителей Игнатово и Заборья? Мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. — Обычно серийные убийцы умещались в эти возрастные рамки.

Мартынов вернулся на бревно, перекинул руку за спину Гущина. За бревном лежала папка, из которой он достал несколько листков со списком жителей двух близлежащих деревень.

— Бери. Я себе еще распечатаю. Мужики там, кстати, уже отмечены. Не буду напоминать, что нам нужен гедонист с отличной маской нормальности.

— Угу. Если учитывать еще и достаточную физическую силу, то в Игнатово таких немного. Я по дороге поболтал с Кнышевым, тот насчитал девять человек. Я этих фигурантов еще не видел и не могу сказать, кто из них обладает хорошими внешними данными…

— Мужчин из окружения депутата ты уже исключил? — перебивая, прищурился Мартынов.

— Я не исключил даже Кнышева. Проверь, кстати, его алиби.

— Зачем? Он ни по каким параметрам не проходит.

— Да знаешь ли, — поморщился Станислав, — не люблю я доброхотов.

— Считаешь, он мог намеренно к следствию «прилипнуть»? — Не секрет, что некоторые серийные убийцы сами ищут контакты со следствием и пытаются как-то влиять на его ход.

— У Кнышева есть машина. А мы сосредоточились на поисках преступника-автомобилиста. Историк мог уводить от себя подозрения.

— Кнышев немолод, он не смог бы донести Ларису до воды, обязательно поволок бы. Но главное, с остальными «русалками» у него б ничего не вышло: внешность затрапезная, такой молодых амбициозных девушек не привлекает.

— Зато он выглядит безобидным.

— А возраст, Гущин, возраст!

— Да знаю я, — слабо отмахнулся Стас.

— Тогда чего к нему прицепился?

— Кнышев — женоненавистник. Я провел рядом с ним все утро, и он ни разу ни об одной женщине не сказал хорошего слова.

— Я бы на его месте тоже женоненавистником стал, — усмехнулся пижон Мартынов. — Кнышев — кто? Занюханный историк в пропотевшей кепке. Ему небось от старшеклассниц достается. А может быть, и от коллег-учительниц.

— И все-таки, — упорствовал Гущин, — проверь его алиби.

— Слушаюсь, господин майор! — Капитан шутливо откозырял. — Еще какие-нибудь поручения будут?

— Не ерничай. Скажи лучше, ты в Игнатово собираешься появляться?

— Нет, — посерьезнел Игорь. — Тут я согласен с тобой полностью: сосредоточив внимание на этих двух деревнях, мы можем спугнуть Водяного, и он уйдет в бега. Личность, правда, мы его тогда определим в точности — сбежав, он засветится. Но дела это не меняет: искать беглеца можно долго, а он продолжит убивать. Так что Игнатово, Стас, твоя делянка. Мы по Заборью и турбазе походим на мягких лапах, а ты работай там, где, так сказать, прописан. С Львовой никаких терок нет?

— Да вроде бы мы все прояснили…

— Как тебе ее окружение?

Гущин печально усмехнулся:

— Сын замминистра стопроцентно попадает под психологический портрет преступника. Обаятелен, умен, силен. Тебя это радует?

Мартынов шутливо ужаснулся:

— Спаси и сохрани! Нам только министерского отпрыска в маньяки не хватало! Надеюсь, ты это в порядке бреда предположил.

— Угу. Типа в порядке.

К сидящим на бревне коллегам подошел эксперт Иванов.

— Группа крови совпадает, — доложил он. — А у Зиновия все чисто. Ни волосков, ни ниточек… Как будто этот гад под деревом все подмел или подтер.

— Увы, — надув щеки, опечалился Мартынов. — Хотя бы размер обуви по вдавленным отпечаткам удалось определить?

Сергей помотал головой:

— Нет. Там галька, и след не свежий. Если бы пара капель не упала с жертвы, когда он ее к воде нес, вообще бы ничего не осталось. Под деревом он, вероятно, «работал», что-то подстелив. К примеру, дождевик…

— А дождевик он утопил или пустил в свободное плавание, — невесело продолжил размышления эксперта Игорь.

— И водолазов вызывать нельзя, — напомнил Гущин.

— Да знаю я, — скуксился капитан, потерявший надежду найти хоть какой-то след преступника. — Давай-ка, Стас, обговорим порядок действий, и вызывай своего Кнышева. Мы поедем на турбазу, потихоньку лодки там осмотрим. Вдруг повезет, а? Мы по дороге туда уже Валеру забросили…

Гущин устало шаркал по тропинке, идущей вдоль забора Львовых. Он простился с высохшим ручьем полчаса назад, а картина накрытого ветвями русла никак не отпускала. Вопрос «А что ж там должен был испытывать охотник на девушек?!» долбил в виски. Маньяк ведь мог и не справиться с притягательностью этого места, зациклиться на нем и ждать, часами караулить жертву. Возможно, Водяной возвращался туда часто, возможно, гулял там только мысленно. Но укромный шалаш из ветвей ракиты вполне мог довести социопата до совершеннейшего исступления! Заставил сделать необдуманный поступок.

А из этого следует, что он, вполне вероятно, живет поблизости. Овраг, как заколдованный, заставил Водяного действовать.

Или все-таки Лариса? Одетая в короткое обтягивающее платье.

Как знать, как знать… Поди пойми, что способно спровоцировать серийного убийцу. Как устроена кнопка активации этого «Электроника», что срабатывает на запуск?

Свернув за угол кирпичной ограды, погруженный в думы Гущин едва не натолкнулся на высоченного пузатого мужика в растянутых трениках и майке-«алкоголичке» в морскую полоску. Приглядевшись к небритому лицу с мясистым носом, Стас мгновенно опознал в нем давешнего пассажира садовой тележки. Правда, сейчас Федул был обут в синие пластмассовые шлепанцы размера эдак сорок седьмого, слегка трезв и нес в руках старозаветную складную сумку из железной сетки, какими в прежние времена снабжали посетителей советских супермаркетов — так называемых магазинов самообслуживания. К ячейкам сетки прилипли высохшие куски тины, и Гущин заподозрил, что Федул шел на реку за раками либо за рыбой.

Не ожидавший встречи Редькин остановился тоже, не подумав уступить тропинку человеку с тростью. Поскребя немытой пятерней «алкоголичку» на груди, Федя выпятил вперед толстые мокрые губы и шаляпинским басом пророкотал:

— О. Кто такой? — Прищурившись на Гущина, определился: — Мент. Ей-богу, мент. — Кинул задумчивый взгляд на соседский забор и продолжил определяться: — Дима, сука, ментов приваживает… Ты, что ль, — поглядел на следователя, — у него поселился?

То, как складывался разговор, Гущину категорически не нравилось. Но не пасовать же перед деревенским уголовником! Стас поудобнее перехватил трость и, сузив глаза, прошипел:

— Дорогу уступи.

— Чаво?! — осклабился абориген. — Ты кто тут такой, фраер, чтоб я тебе дорогу уступал?!

— Дай пройти, — наклонив голову и глядя исподлобья, повторил майор.

— А не пошел бы ты лесом, гражданин начальник!

Стас коротко ткнул ручкой трости в необъятный живот. Особенной надежды на то, что трость пробьет слой жира и доберется до солнечного сплетения, Гущин не испытывал. Но и Федул, надо сказать, тоже не ожидал подобной резвости от интеллигентного «начальника». Негромко хрюкнув и испортив воздух самогонным выхлопом из безразмерной пасти, Редькин согнулся пополам и уронил авоську.

Гущин обошел откляченный редькинский зад и быстро вышел на асфальтированную дорогу, где почувствовал себя еще увереннее.

Обернувшись, майор строго посмотрел на пыхтящего рецидивиста и бросил:

— Смотри, Федя, тебя предупреждали — лет десять лишних на свободе ходишь.

— Ничего-ничего… земля-то круглая, — просипел Редькин, — сойдутся и наши дорожки.

— Накаркать хочешь? — хмыкнул Стас и, больше не оборачиваясь, пошел к воротам из переплетения чугунных виноградных лоз.

За воротами его увидела Аня, таскающая на руках Занозу, она открыла сыщику калитку и сказала жизнерадостно:

— Наши в беседке, папа пораньше приехал! А завтра у него выходной!

Продолжая чувствовать себя немного победителем, Гущин пошагал в обход дома. О том, что семья села ужинать, он догадался еще у реки, куда дотягивался запах шашлыка. Сейчас Стас уже слышал громкий голос Анфисы, соседка рассказывала Львовым какую-то историю, те похохатывали, супруге с дополнениями вторил Глеб.

Сыщик появился в самый разгар веселья. Но тут же обратил внимание, что Евгения поддерживает общество немного неискренне. Витает мыслями далеко и улыбается автоматически.

— У вас довольный вид, Станислав Петрович, — поприветствовала следователя Янина, которую сбоку, разумеется, подпирал министерский отпрыск. — Вы кого-то разбили под Аустерлицем?

Гущин смутился — не рассказывать же, в самом деле, что ткнул в пузо алконавта? Молчком уселся на лавку рядом с младшим Львовым, на тарелке которого остывал кусок свиного шашлыка и лежала горсть косточек от маслин.

Евгения засуетилась. Деловито накидала на тарелку Гущина разнообразной снеди. От Стаса не укрылся непонимающий и испытывающий взгляд Дмитрия, которым тот разглядывал супругу. Видимо, майору все же удалось надолго испортить настроение хозяйки, и теперь Львов в точности установил, кто есть тому причиной. Гость в погонах.

Гущин сделал вид, будто чрезвычайно увлечен трапезой. Глеб налил ему вина. Янина рассказывала о том, что сегодня ей позвонили из частной реставрационной мастерской и предложили работу. Вопрос ее трудоустройства очень заинтересовал Влада, помощник бросился расспрашивать об условиях, о том, насколько далеко мастерская находится от городской квартиры Львовых. Тут же предложил подвозить Янину на машине, так как это оказалось ему по дороге…

Жующий Гущин незаметно поглядел на Михаила и приметил тот вчерашний взгляд. Парень, поджимая губы, пытался скрыть, как нервирует его говорливый ухажер Янины. Сидел прямо и смотрел вроде бы немного в сторону, но раздражение выплескивалось через полуприкрытые веки.

«Интересно, — подумал Гущин, — а они уже дрались из-за Янины?»

Скорее всего, нет. Яна недавно вернулась из Италии, эти павлины еще только-только хвосты распустили, но на приступ не идут, поскольку умные. Дают ей опомниться от развода и не форсируют события: здесь тот, кто поторопится, вполне способен проиграть.

Глеб и Львов, поймав рабочую волну, заговорили о производственных проблемах первого. Заскучавшая Анфиса затянула песню…

Из-за забора раздался вопль:

— Дима, сука, ментов приваживаешь?! Рамсы попутал?!

Все замолчали. Евгения, готовившая стол к чаепитию, замерла с приподнятой рукой.

Гущин кисло поморщился и буркнул:

— Черт. Так и знал.

Сраженный сыщиком абориген позора не вынес, за рыбой-раками не отправился, а поскакал домой, где, судя по нетрезвому голосу, значительно добавил и явился выяснять отношения.

— Это я виноват, — признался следователь. — У меня с ним небольшая стычка вышла.

Упоминаемый в воплях Дмитрий подскочил, Гущин тоже начал подниматься с лавки, но Львов его остановил:

— Не надо, Станислав. Я сам разберусь. Федя нам такие концерты регулярно устраивает. Да, Глеб? — Дима выразительно поглядел на соседа, и тот, быстро обтерев руки салфеткой, вышел из-за стола.

Вслед за ними метнулся и Михаил. Влад остался как бы женщин морально поддерживать — охрана от единственного хулигана, отирающегося за забором, им вряд ли требовалась.

Огорченная Евгения села на лавку. Поморщилась и поглядела на подбегающую младшую дочь с собакой на руках.

— Мам! — крикнула Анюта. — Редькин там опять бузит!

— Я слышу. — Евгения просительно поглядела на старшую дочь: — Пойдем, Нюрок, в дом. Включим телевизор, кино посмотрим…

— Пойдем, — печально согласилась девочка. — Только громкость посильнее включим.

Продолжая держать Занозу на руках, Аня вышла из беседки, Янина ее приобняла, зашептала что-то на ухо. За сестрами, естественно, отправился и Влад.

Шаляпинские вопли за забором тем временем несколько сместились, видимо, Редькин увидел выбежавших мужчин и пошел непосредственно к воротам. Не стесняясь в эпитетах, он принялся навязывать соседу кулачный поединок. Львов напившегося дуэлянта пытался устыдить, но пока что мирно.

— Зачем вы это терпите? — обращаясь к оставшимся женщинам, спросил майор. — Надо участкового вызвать, пятнадцать суток тишины вам будут обеспечены.

Соседки переглядывались и молчали. Анфиса, вращая в руках вилку, неловко повела широким плечом.

— Вот только не надо говорить, что вы его жалеете! — вспыхнул Гущин. — Всепрощение развращает и не доводит до добра! Поверьте, знаю, о чем говорю! Или вы скажете, что Дмитрий и Глеб испытывают к Феде какие-то теплые чувства? Мол, все детство вместе провели?

Львова нахмурилась и, уперев выгнутые ладони в край столешницы, откинулась назад.

— Все не так просто, Станислав. Когда-то на месте этого дома стоял дом родителей Димы. В двухтысячном он сгорел. Так вот Федя вынес из огня отца и маму Димы. — Соседка собралась что-то добавить, но Евгения ее опередила: — Или вот Анфиса… Вы знаете, что мама Феди была фельдшером? Единственным медицинским работником на всю округу. Именно Степанида когда-то заметила, что у Анфисы непорядок с ногой, осмотрела ее и буквально приказала ехать к онкологу! Если бы не Степанида, Анфиса сейчас бы с нами не сидела. Мать Феди была диагностом почище иных докторов, к ней тут бегали с любой болячкой. Богатейший опыт заменял ей недостаток образования… Как рентген всех насквозь просвечивала.

Крики за забором поутихли и стали удаляться. Анфиса долила в бокалы вина и предложила выпить за помин души своей спасительницы, скончавшейся три года назад.

— После смерти матери Федя совсем с глузду съехал, — сказала, утирая губы тыльной стороной ладони, — раньше она его хоть как-то в узде держала.

— Да уж, — хмыкнула Львова. — Что Степанида умела, так это удержать узду. Колоритная была особа, ростом Феденька в нее пошел.

— И норовом, — усмехнулась соседка. — Помню, как даст кулаком Федьке промеж глаз! Тот и с копыт долой.

— Неужто? — удивился сыщик, который Редькину, что называется, в пупок дышал.

— Да, да, — подтвердила Анфиса. — Влетало Феденьке от матери. Хотя… — Капитонова прищурилась, припоминая прошлое, — защищала она его. Все говорила: «Наговариваете вы на сына». Да, Жень?

— Угу, — кивнула Львова. — Ходить к ней и жаловаться было нельзя. Степанида смотрела на людей свысока, считала, что ей тут все и всем обязаны. Федя вырос с мыслью «Тут каждый нам по гроб жизни!».

— Понятно, — хмуро буркнул Гущин, — комплекс Бога. Хорошие медики этому порой подвержены. Но Федя-то к медицине каким боком?

— А наслушался, — повела плечом Анфиса. — На поклон к матери несколько деревень бегали: «Степанида, помоги. Спасительница, Христа ради, выручи…» Времена-то тяжелые были, в районной больнице только йод и вата, а Степанида и травками умела лечить, и чирей вскрыть, — Анфиса продолжала защищать свою спасительницу, — подраненную собаку могла вылечить и кошку…

— Ну, с мамой я все понял, — перебил Стас. — Но Федя с какой радости считает, будто ему все обязаны?

— А он у нас лучший забойщик скота на всю округу, — информировала Капитонова. — Тем и живет. Если кому свинью или бычка забить — все к Феде. Он здоровущего хряка одним ударом рубит! Или вот курица… Вы думаете, Станислав, курицу так легко поймать и шею ей свернуть?

— Не думаю, — признался Гущин.

— Во-о-от. У нас, считай, каждая бабка на Федю молится. У Феди завсегда полный холодильник и мяса, и молока, и самогонки. Яйца не переводятся. Кто ж ему откажет? Федул злопамятный: один раз стакан не налил, осенью можешь не обращаться — сам свинью колоть и палить будешь. — Анфиса посмотрела на соседку: — Жень, сколько лет Федя на районном рынке рубщиком мяса работал?

— Не помню, — вяло отозвалась депутатка.

— Лет десять, кажется. Пока за прогулы не уволили. Но и то, держали долго, хоть Федя и запойный.

У Гущина сложилось мнение, будто Анфиса чуть ли не гордится буйным соседом. «Вот так у нас и происходит, — взгрустнув, подумал сыщик. — Вначале мама защищает, потом соседи прикрывают — полезный, мол, да и злопамятный, чего с ним связываться. А в результате? В результате дебошир безнаказанно буянит и когда-нибудь… добуянится. Обязательно добуянится!»

Гущину опротивел разговор о хулигане. Прислушавшись, майор понял, что Федула удалось увести с улицы. Вставая с лавки, сыщик откланялся:

— Пойду-ка я, пожалуй, отдыхать. Сегодня находился, колено ноет… Спасибо за ужин, Евгения.

Толстые бревенчатые стены избушки не пропустили в комнату полуденную жару, хотя было и немного душновато. Стас приоткрыл оконную раму, идущий с реки ветер раздул тюль, словно расшитый розочками парус.

Сыщик лег поверх покрывала и, включив телевизор, собрался посмотреть новостной канал, но быстро понял, что голос диктора мешает ему думать. Выключив ящик, Стас положил руки под голову и поглядел в потолок, где сновали тени-розочки, подаренные тюлем. С улицы донеслось радостное тявканье Занозы, выскочившей из главного дома на лужайку. К гавканью собаки добавился голос Ани, девочка пыталась отвлечь таксу от кротовой норы в углу двора. Там, надо сказать, фон Маргаритовна нарыла уже небольшой окоп… Сыщик улыбнулся. Прислушиваясь к звукам, не заметил, как задремал.

Проснулся Гущин уже в темноте. Бок, подставленный под ветерок с реки, прилично подмерз. Станислав, поежившись, доскакал на одной ноге до подоконника и захлопнул окно. Вернувшись к постели, собрался зажечь стоящую на тумбочке настольную лампу, но услышал, как за спиной раздался звук — кто-то бросил с улицы в окно камушек.

Стас замер. Звук не мог ему послышаться, и, кажется, пробуждению предшествовало подобное цоканье камня о стекло.

«Кому-то я понадобился», — чуть удивился сыщик, подошел к окну, раздернул штору…

С улицы грянул выстрел! Стекло над головой майора пошло трещинами, на лицо начал вываливаться большой осколок!

Гущин стремительно присел. «Матерь Божья!!! — рухнув под подоконник, перепугался он. — Меня что… убивать пришли?! Выстрелили практически в голову!» Перевернувшись, майор сел на корточки и, чувствуя, как под правым коленом хрустит стекло, подволакивая левую ногу, пополз к двери, неустанно поминая Божью Матерь. Когда добрался до прихожей и начал подниматься на ноги, придерживаясь о косяк, с улицы раздались встревоженные голоса.

— Кто стрелял?! — кричал Львов. — Уроды, кто стрелял?!

Стас осторожно приоткрыл входную дверь, высунул нос на крыльцо и сипло каркнул:

— Я здесь… Это в меня стреляли. С реки! Львов босиком бежал через лужайку. Через калитку в сетке-рабице на участок соседей мчался Глеб с поблескивающей под фонарем полированной бейсбольной битой. Мужчины взлетели на крыльцо избушки, Гущин постарался встретить их достойно: загнав страх вглубь себя, «типичный кабинетный мыслитель» приказал губам не трястись и спрятал за спину вибрирующие руки.

— У вас кровь, — сказал Дмитрий, чем сильно напугал майора. — Вы ранены?

Гущин дотронулся до лба, почувствовал под похолодевшими пальцами стеклянную крошку и теплую влагу… От запаха крови закружилась голова, но следователь нашел в себе достаточно мужества, чтобы растянуть онемевшие губы в ухмылке.

— Пустяки. Осколками стекла слегка задело.

Глеб выругался. Затянул Гущина в прихожую и, включив там свет, оглядел майора.

— Царапина, — выдохнул с облегчением. — Перекисью обработать — и ничего не останется.

На крыльцо взлетел Михаил с охотничьей винтовкой наперевес.

— Чего тут?! — спросил двух отцов — родного и приемного.

Львов, не отвечая, надел на ноги гостевые домашние шлепанцы и пошагал в комнату, где пол между кроватью и окном засыпало битое стекло. Крикнул уже оттуда:

— С реки стреляли! Мишка, вруби свет над лодочным сараем, мы осмотримся! Только не оттуда включай, а из дома!

Сын бросился исполнять приказание. Оставшийся в комнате Дмитрий, спрятавшись за шторами, глядел на берег. Глеб и сыщик из прихожей напряженно смотрели на хозяина дома.

Вскоре над сараем вспыхнул настоящий прожектор, окативший светом не только берег, но и насквозь просветивший кустики под окном. Львов их осмотрел, высунувшись в разбитое окно, и буркнул:

— Никого. Выходим.

Дмитрий начал обходить кровать, направляясь к двери, но его остановил обретший твердость следователь:

— Подождите. — Стас протянул руку, нащупал за косяком выключатель и зажег свет.

Вспыхнувшая люстра осветила пробитый дробью потолок. Гущин подошел к окну, по дырочкам на оставшемся в раме куске стекла примерился, провел незримую нить от пробоин в окне до потолка… И приложил ладонь к макушке. Стреляли выше головы, дробь прошла над маковкой сантиметрах в десяти.

Сыщик пригляделся к широкому разбросу дроби, отметил, что дырочки немного отличаются диаметром.

— Стреляли из обреза, — сказал мужчинам, молча наблюдавшим за действиями следователя. — У кого-то в деревне есть обрез? Дробь, кстати, самопальная, разного размера. Кто у вас здесь дробь отливает?

Игнатовцы переглянулись. Ответить им помешал появившийся в дверном проеме Владислав. Увидев разбитое окно и Глеба с бейсбольной битой, депутатский помощник удивленно присвистнул:

— Ого. Это что у вас здесь такое?

Дмитрий поморщился.

— Ты разве выстрела не слышал?

— Нет. — Министерский сын помотал встрепанной головой. — Я в мансарде был, в наушниках ноут смотрел, снял их, когда яркий свет в окне увидел.

Все поглядели на освещенный прожектором пляж. Гущин взял с тумбы мобильный телефон и пробормотал:

— Так, надо наших вызывать…

— Стас, подожди! — мгновенно перейдя на «ты», воскликнул Дмитрий и продолжил совсем тихо, просительно: — Не надо никого вызывать, мы сами разберемся.

— Что значит — разберемся?! — опешил майор. — Вы что… не понимаете? Это — ЧП! В вашем доме стреляли по следователю по особо важным делам!

— Мы сами разберемся, — твердо пообещал Дмитрий.

— Вы знаете, кто стрелял?!

Гущина била крупная дрожь; непонимание, на которое он натолкнулся, выводило из себя.

Львов обменялся взглядом с Глебом, Стас заметил, как Капитонов чуть заметно кивнул.

— Так! — резко прикрикнул майор. — Что это за переглядки?!

Хозяин дома подошел к гостю, накрыл его руку с зажатым телефоном и снова попросил:

— Стас, давай не будем гнать волну. Мы сами кому надо накостыляем…

— Да вы с ума сошли, что ли?! — выдирая руку и отстраняясь, возмущенно выкрикнул Гущин. — Я обязан доложить…

— Слушай, — заглядывая в злющие глаза следователя, наседал Михайлович, — давай нашего участкового вызовем, а? Или, еще лучше, я обещаю — обещаю! — завтра утром стрелявший сам к участковому придет и явку с повинной напишет… зуб даю! — Львов произвел дворовый жест, чиркнув себя большим пальцем под горлом. — Сам, гад, придет и напишет! Когда проспится.

Стас шумно выдохнул, он начал кое-что понимать.

— Вы думаете, это Редькин, да? Вы его прикрываете? Соседи, мать вашу, доброхоты…

— Ну ты же говорил, что он над головой стрелял, — растягивая губы в неискренней улыбке, заискивающе продолжил Львов. — Он типа попугать хотел… Гад, конечно, понимаю…

— А я не понимаю. — Майор твердо поглядел в глаза хозяина подворья. — Простите, Дмитрий Михайлович, но я должен поступить штатно. У меня свои правила, свое начальство. И гадов я привык наказывать по закону.

Гущин подхватил трость и направился к выходу — смущенный Глеб посторонился. Выйдя на крыльцо, Стас поглядел на пляж и увидел там прохаживающегося Михаила. Парень, приметив следователя, крикнул:

— Никаких следов! От самой воды стрелял!

«И по ней же ушел», — оглядывая берег, подумал Гущин. Теперь он был совершенно уверен, что десять минут назад именно звук цокнувшего о стекло камня его и разбудил. Возможно, камушки бросали не один раз, стрелок потерял терпение, занервничал и не успел выстрелить, когда Гущин, вставший в темноте, закрывал окно. Камень пришлось бросать еще и уже тогда стрелять.

«Неужто это Редькин?» — недоверчиво размышлял майор. Вечером бузотер орал за забором, потом… Что получается? Набрался выдержки, прокрался на пляж и терпеливо камушки бросал? Сменил манеру поведения и начал действовать хладнокровно, тихо?

Невероятно.

Набирать номер Мартынова Стасу очень не хотелось. Майор предполагал, что тот успел на свадьбу друга, но делать нечего: Игорь — старший группы, если обойти его и позвонить, к примеру, подполковнику Коростылеву, получится, что, не пожелав отрывать капитана от застолья, Гущин действовал через его голову. Стас нажал на вызов, долго слушал гудки. Игорь наконец ответил, прокричав на фоне громкой музыки:

— Да, Гущин, слушаю тебя внимательно!

Музыка стала немного затихать, майор представил, как капитан быстро выходит из ресторанного зала, ловко огибая столики и танцующих людей. Стас направился к калитке в железном частоколе, отгораживающем двор от пляжа. Когда Мартынов вновь откликнулся, приступил с замирающим сердцем:

— Гарик, тут такое дело… Ты только не беспокойся. В меня стреляли.

— Что?!

От ударившего в ухо выкрика майор даже зажмурился. Он и сам бы так отреагировал, если б услышал, что в коллегу стреляли.

— Ты ранен?!

— Нет, стреляли поверху, похоже, напугать хотели.

— Я выезжаю! — рявкнул Гарик.

— Стой! — Гущин прекрасно знал порывистого капитана. Добавлять «Ты выпил, тебе незачем здесь появляться» майор не стал, сказал другое: — Дело выеденного яйца не стоит. В меня стрелял местный алконавт, с которым я сегодня вечером повздорил. Так, бытовуха…

— Какая, к черту, бытовуха?! — перебивая, взъярился Мартынов. — Я сейчас вызываю машину, хватаю по дороге оперов, мы едем к тебе и это Игнатово по бревнышкам раскатываем!

«А вот этого не хотелось бы», — скуксился Гущин. Оперов, которых капитан собирался «хватать» по дороге, он отлично знал — парни в самом деле раскатают деревеньку. Разгребай потом обломки, винись перед депутатским корпусом.

— Гарик, мы уже вызвали участкового, — немного слукавил следователь, — того, кто стрелял, местные знают. Сами разберемся.

— Может быть, Валеру вызовешь хотя бы? Он остался на турбазе…

— Нет, — оборвал майор. — Зачем легенду разрушать? Валера работает на турбазе, незачем его ночью срывать. Я все сам тут порешаю и отзвонюсь.

— Ну смотри, — мрачно произнес Мартынов. — Но завтра утром жди! Приеду. Будь на созвоне, я жду твоего звонка, сообщи, как порешаешь.

— Яволь, — хмыкнул Гущин и отключил связь.

Пока он разговаривал с Мартыновым, на берегу появилась отважная Анфиса с костылем. Стола рядом с вооруженным винтовкой сыном, что-то обеспокоенно ему втолковывала. За спиной неспешно ковыляющего следователя раздалось восклицание Анфисиного мужа:

— Фис, ну куда ты вылезла, а?! Дома не сидится, больше всех нужно, да?!

Супруга только отмахнулась. Стас обернулся к Капитонову, приметил идущего следом Влада и поинтересовался:

— А Дмитрий где?

— Девчонок успокаивать побежал, — отчитался Глеб. — Не то выбегут, как и моя, на берег.

— Это правильно. Глеб, вы не могли бы вызвать участкового? Я позвонил своим, но сказал, что мы сами здесь разберемся.

Капитонов обрадованно достал мобильный телефон. Разговаривая с местным полицейским, он задержался во дворе. Гущин и помощник вышли на берег.

— Вот вы как чувствовали, Станислав, что добра не будет! — поприветствовала сыщика Анфиса.

Гущин мельком удивился: получаса не прошло, а все уже всё знают. Версия выдвинута, подозреваемый определен. Переволновавшаяся Анфиса ворчала:

— Ну на этот раз обормот не отвертится! Вечно, как напьется, ходит по деревне со своим обрезом!

— Но раньше он его не заряжал, — задумчиво пробормотал Михаил.

К Гущину подошел Глеб:

— Участковый будет через десять минут. Он в Заборье живет.

— Напомните, пожалуйста, как зовут лейтенанта.

— Алеша… Алексей Смирнов.

Уменьшительно-ласкательное имя розовощекому участковому с пушистыми девичьими ресницами соответствовало больше. Форменная рубашка сидела на нем ладно, фуражка казалась чуточку повисшей на оттопыренных ушах. Алеша старался выглядеть солидно перед столичной знаменитостью — косолапил впереди ковыляющего к «камуфляжным» воротам Гущина и досадливо пыхтел:

— А я давно говорил: сажать Редькина надо! — «Рука закона» грохнула кулаком по покосившейся створке. Створка на лейтенанта едва не рухнула, Смирнов выругался и отскочил. — Ничего не работает, — буркнул. — Руки из задницы, что ли? Поправить не может? — Алеша придержал кривую створку и подождал, пока Гущин пройдет под ней.

Глеб перехватил у него дверь и помог просочиться Львову. Под створкой проскользнул и вездесущий краевед Кнышев в трикотажном спортивном костюме затейливого нежно-зеленого цвета. Костюм от многих стирок полинял и съежился, в результате слегка фосфоресцирующий в темноте историк походил на тонконогого и тонкорукого зеленого человечка из глубокого космоса. Стас слышал, как гуманоид-краевед расспрашивает земляков о том, что здесь произошло, почему в деревне стреляют.

…Дом покойной Степаниды, призрев обычаи, не выходил окнами на улицу. Прятался в глубине двора за разлапистыми яблонями, вишнями с покрытыми лишайником искривленными стволами, могучими кустами древнего крыжовника и смородины. Грядок на подворье видно не было. Но, судя по разновеликому бурьяну, когда-то они были, но нынче неравномерно заросли.

Смирнов, солидно поругивая криворукого хозяина, шел впереди. Подойдя к крыльцу дома с освещенными окнами, участковый расстегнул кобуру, намекая, что миндальничать не расположен. Поднялся по четырем прогнувшимся ступеням и, не прибегая к политесу, без стука открыл дверь и шагнул в совершенно темные сени.

— Ой ёшкин кот! — одновременно со звуком падения чего-то пустотелого железного раздался вскрик. — Бидон, зараза! Ничего на месте не стоит!

Сыщик задержался, подождал, пока лейтенант откроет дверь непосредственно в дом и падающий оттуда свет осветит сени. По узкому, замусоренному всяческой рухлядью проходу прошел в прихожую, по сути обозначенную только вешалкой для верхней одежды, — перешагнув порог, гости сразу попадали в искривленную гостиную. Кривизну гостиной придавала печка, пятившаяся задом в главную комнату, передом выходящая на кухню. Когда-то эта комната была весьма шикарной по деревенским меркам: полированный чешский гарнитур, плюшевые кресла и диван. На стенах бра и репродукция Брюллова «Итальянский полдень», где пышнотелая брюнетка ощипывает виноград.

Сейчас всю полировку и Брюллова засидели мухи, плюшевые кресла продавились, ободрались. Бра висели криво, выступая в унисон с воротами.

В гостиной — совершенно пусто, если не считать равнодушного серого кота невероятных размеров. Скорее всего, конкретно этот кот и ободрал обивку кресел, поскольку предположить, что их долго и упорно полосовали вилками, совсем невероятно.

Кот свысока поглядел на ушастого Алешу и появившегося майора, зевнул, оттягивая уши далеко назад. И, спрыгнув с дивана, неспешно направился к миске со следами молока. Сел перед ней, оплел хвостом лапы и как бы спросил: «Ну? И чего пришли? Молока хозяину налейте».

Алеша на котяру — ноль внимания. Пустился обходить две спальни, куда вели межкомнатные двери.

— Пусто! — доложил довольно быстро.

Станислав прошел на кухню, потрогал еще теплый чайник, стоявший на плите. Полюбовался натюрмортом из яичницы, нарезанного крупными ломтями сала и малосольных огурцов. Совсем недавно Редькин здесь закусывал: на столе осталась недопитая бутылка самогона. Но вот сколько было собутыльников?.. С десяток пустых стаканов и стопок расположились по всей площади столешницы, какие-то из них были запыленными, какие-то не очень, но все были мутными, наспех сполоснутыми.

Подобные натюрморты Гущин видел не единожды, читал их как букварь. Место, где сидел хозяин дома, определил мгновенно: Редькин выпивал с удобством — заполненная окурками пепельница поблизости, снедь концентрируется вокруг тарелки с наплывами застывшего яичного желтка. Но гость здесь, вероятно, был, и, скорее всего, один. Поскольку рядом с тарелкой хозяина стояло еще одно блюдо с полосками яичного желтка.

Стас обернулся на звук открываемого холодильника. Увидел, как Глеб безмятежно снимает с полки литровую банку с молоком. У его ног вьется толстый кот, таки выпросивший провианта у гостей…

Станислав поморщился. Он не любил, когда кто-то что-то без спроса трогает. Но промолчал, поскольку дом Редькина никаким местом преступления фактически не являлся.

Выйдя из кухни, майор свернул в спальню и сразу понял, что здесь когда-то обитала мама Федора. Высокую панцирную кровать ее сын уже завалил своей одеждой, поношенной и дурно пахнущей. Но на большом комоде еще остались косметические банки-склянки, пустой флакон из-под духов. Все было пыльным…

Стоп! Взгляд следователя зацепился за наискось стоявший на углу комода железный ящичек — старозаветный стерилизатор для медицинских инструментов, оставленный полуприкрытым. Стас стремительно шагнул к комоду. Недрогнувшей рукой взял скомканный засохший носовой платок и, нагнувшись, приподнял стерилизатор. Глянул под его днище.

Под ящичком — слой пыли. Стерилизатор, догадался Гущин, поставили сюда недавно. Разогнувшись, сыщик поглядел вокруг. Найти поблизости подходящий по размеру прямоугольный отпечаток не получилось, ящик переставили откуда-то еще.

Комод располагался вплотную к шифоньеру. Гущин подтянул к себе шаткий стул, неловко на него взгромоздился… На верхней крышке шифоньера четко отпечатался искомый четырехугольник, по форме совпадающий с днищем стерилизатора. Края пятна — размытые, такие, словно ящик с медицинскими инструментами часто снимали со шкафа и возвращали обратно. Гущин обернулся к дверному проему, в котором маячил ушастый участковый. За спиной последнего виднелся Глеб, разглядывавший какую-то пустую коробку.

Следователь гаркнул:

— Ничего здесь не трогайте! — В проеме тут же нарисовалась озабоченная физиономия краеведа, и майор повторил более спокойно: — Ничего не трогайте. И, пожалуйста, на выход. Все, кроме лейтенанта.

Яков Валентинович удивленно поднял брови, но майор стал протокольно суровым, и краевед послушно испарился вместе с прочими игнатовцами.

Гущин сполз со стула. Аккуратно приподнял платком сдвинутую крышку стерилизатора и поворошил мизинцем страшноватые специфические железяки. Под пинцетами, зажимами и искривленными стальными палочка ми скальпеля не обнаружил. Хотя, по здравому размышлению, он должен там присутствовать.

У Гущина заколотилось сердце. «Редькин уходил отсюда в спешке, даже самогон не допил… но стерилизатор с шифоньера снял».

Зачем? Что ему там понадобилось?

Возможно, чтобы взять с собой заслуженный скальпель. А возможно, стерилизатор стоит на комоде уже давно, с наслоениями пыли смогут разобраться лишь эксперты… Неужто Редькин — Водяной?!

Догадка полыхнула, обожгла, но следователь, отгоняя ее словно наваждение, помотал головой: «Невероятно. Совсем невероятно!»

И данных маловато. Основываться на единственном умозаключении — в наборе медицинских инструментов не оказалось скальпеля — рано.

Гущин быстро перешел через опустевшую гостиную в третью комнату. Оглядел разметанную кровать с серым постельным бельем, где сквозь прорехи в пододеяльнике проглядывало красное ватное одеяло. Мимо приоткрытого платяного шкафа прошел к письменному столу, застрявшему здесь, видимо, еще со школьных времен Феди Редькина. Сейчас стол завалили пожелтевшие газеты, древние и относительно свежие квитанции, на единственном свободном участке стояла мутная литровая банка с водой. Стояла так, чтобы проснувшийся похмельный Редькин мог до нее дотянуться. Из-под газет торчал уголок какого-то буклета. Тот был единственным ярким пятном. Гущин осторожно вытащил рекламный проспект наружу… и его сердце подпрыгнуло до кадыка! Майор даже дышать забыл: на обложке складного буклета фотография блондинки, отбившей волейбольный мяч, — девушка в купальнике на фоне надувного замка! Гущин развернул буклет: реклама приглашала гостей на «Праздник Нептуна», датировалась прошлым летом.

Руки Стаса задрожали: конкретно с этого праздника и пропала пятая «русалка». Она пришла с подружками, те поехали кататься на «банане», когда вернулись — приятельницы след простыл. С кем она ушла, куда, зачем — осталось неизвестным. На следующее утро мертвую блондинку прибило к противоположному берегу водохранилища.

Гущин заторможенно повернулся к двери. Увидел молчаливого лейтенанта с пушистыми ресницами.

— Мне надо позвонить, — сказал он. — Оставайтесь здесь и ничего не трогайте.

Чувствуя, как по позвоночной ложбинке стекают капли пота, следователь вышел на крыльцо. Слепо поглядел на переминающихся у нижней ступени Львова, Капитонова и Кнышева. Игнатовцы молчали, так как сыщик выглядел ошеломленным, ушедшим в себя и их совсем не замечал.

— Глеб, — секунд через тридцать заговорил майор, — у тебя сигареты есть?

Капитонов протянул раскрытую пачку, Гущин двинул к ней руку и тут же отдернул. Не захотел, чтобы игнатовцы увидели, как трясутся его пальцы.

— Вначале позвоню, — пробормотал и, неловко спустившись с крыльца, прошел за угол дома, где присел на завалинку и некоторое время разглядывал темные кусты смородины.

В том, что в дом Редькина нужно вызывать криминалистов, Стас не сомневался: буклет, непонятно откуда взявшийся в доме алконавта, — это уже не умозрительное заключение, а факт. Пляж на водохранилище, с которого пропала пятая «русалка», находится в другом районе Подмосковья. В окрестностях Игнатово эти красочные проспекты не распространяли. Тогда откуда он у Редькина?

Загадка. Почему Федор сохранил буклет — загадочно тем более.

И в этой-то загадочности скрывается подвох. «Редькина нам подставляют, — почти без вопросительности сновала мысль в мозгах майора. — Стерилизатор стоит на видном месте, яркий буклет подсунут под газеты так, что просто вопит: возьми меня и рассмотри! А дальше все поймешь, раскрутишь…»

И сделано-то все как умно! На буклете фотография полуобнаженной девушки, Федя еще в том возрасте, когда мужчина вполне может держать подобные фото у постели. Не придерешься! Умно все, толково, хитро.

Но вот эта-то «умность», нарочитость как раз категорически не нравилась майору. Водяной был фетишистом, с каждой из жертв он что-то забирал. И если предположить, что рекламный проспект относится к тому же ряду, то он скорее должен храниться вместе с остальными памятными штучками: сережками, куском подола Лары… Но он лежит на видном месте.

«Если я сейчас позвоню и вызову опергруппу, то этим покажу, что попался на крючок, — раздумывал майор. — А следуя всему происходящему… Водяной затеял здесь какую-то игру. Интригу».

Как поступить? Идти на поводу или «ничего не замечать», заставить умного преступника подбросить еще какие-то улики? Авось проколется и допустит ошибку?

Да. Так будет лучше. Никто не видел, как он нашел буклет, некоторую растерянность можно списать на задержанную реакцию на шок после выстрела почти в упор.

Стас вышел из-за дома и хмуро поглядел на сгрудившихся у крыльца мужчин.

— Голова что-то разболелась, все никак в себя не приду. — Майор потер ладонью лоб, раздул щеки и произнес на выдохе: — О чем это я?.. Ах да. Никто не знает, куда Редькин мог направиться?

Глеб пожал плечами, Львов изобразил нечто вроде «Мало ли малин в Марьиной Роще». Ответил вездесущий краевед:

— У Тимофея надо посмотреть. У дружбана его.

— Тимофей… — припоминая водителя садовой тележки, сказал майор, — это такой щуплый, кривоногий?

— Да. Они с Федькой — не разлей вода.

Капитонов усмехнулся:

— Навряд ли Федул у лучшего дружка сховается.

— Точно, точно, — поддержал его Дмитрий. — Сообразит, где его в первую очередь искать начнут. — Помедлив, Львов завел прежнюю песню: — Может, не надо на ночь глядя деревню на ноги поднимать, а? К Тимохе только сунься, такой лай на всю округу поднимет. Давай завтра мы с Глебом сходим к Тимке, приволочем проспавшегося Федьку к тебе… если он там, конечно. Федул сейчас лыка не вяжет…

— Дима, — перебил депутатского мужа майор, — тебя совсем не беспокоит, что вооруженный пьяный отморозок по деревне бродит? — Стас лихо уводил тему на рельсы пьяного дебоша. — Не думаешь, что он может и по твоим окнам выстрелить?

Львов отмахнулся:

— С Федула и одного «подвига» — за глаза и за уши. Пары спустил — и за стакан.

Гущину решительно не нравилась настойчивость, с которой Львов постоянно защищает соседа-хулигана! Было в этом что-то неправильное, нелогичное, попахивало дурно. А нюх на старые секреты у следователя был отличный. «Не может Дима просто так, по доброте душевной, вступаться за отпетого мерзавца! — Сегодня вечером Гущин слышал, какими словечками Редькин за забором награждал соседа. — Такого ни один порядочный мужик не стерпит! За безмозглой добротой и всепрощением что-то кроется».

Поставив мысленную галочку «разобраться с доброхотством», Гущин обернулся к дому и гаркнул в раскрытую дверь:

— Смирнов! Лейтенант! — Пока участковый не показался, Стас обратился к игнатовцам: — Глеб, Дима, сходите с Алешей к Тимофею. Если Редькин там, волоките его сюда.

— Арестуешь? — хмуро поинтересовался Львов.

— Задержим, — поправил майор. — Пусть в участке трезвеет, а не в деревне на свободе… от греха подальше.

— Тебе видней, — проворчал Дмитрий.

Из сеней раздался грохот, где невезучий лейтенант опять за что-то зацепился. Скатившись по крыльцу и едва не потеряв фуражку, Смирнов с двумя помощниками направился к воротам. Заинтригованный фосфоресцирующий Кнышев остался возле сыщика.

— Яков Валентинович, — обратился к нему Гущин, — а вот скажите… Львов защищает Федора потому, что тот когда-то спас его родителей из пожара?

Историк фыркнул:

— Спас. Только вначале этот дом поджег! Запалил сарай, а когда огонь на дом перекинулся, испугался и начал «спасать».

— О как! — искренне поразился Гущин. — И есть свидетели?

Краевед хитро усмехнулся:

— Свидетелей-то нет, но за день до пожара Федька с Михаилом Ивановичем поссорился, грозился «красного петуха» ему под крышу пустить.

— А Дмитрий об этом знает?

— Знает, конечно. Но почему-то верит старому дружку.

Ситуация все больше запутывалась, а не разъяснялась. Кнышев как будто нарочно подпихивал майора к недавно возникшему подозрению: в прошлом Федула и Львова есть некий щекотливый момент. Но разбираться в этом детально времени не было.

— Яков Валентинович, оставайтесь, пожалуйста, здесь и дождитесь возвращения Смирнова, — быстро произнес майор. — Скажите, что я скоро вернусь, пусть все ждут меня тут.

С бешено колотящимся сердцем Гущин поспешил к «камуфляжным» воротам. Проскочил улицу, едва дождался, пока Евгения откроет электронный замок калитки… Не чувствуя больного колена, промчался по дорожке и крыльцу, ворвался в дом.

— Евгения, мне нужен компьютер! — выпалил на ходу и, огибая недоумевающую депутатку, понесся к кабинету ее мужа, где, как он знал, стоял день и ночь включенный монитор, передающий изображения от камер наблюдения. В комнату хотела войти и Львова, но майор ее остановил: — Простите, пожалуйста, но я должен войти в информативную базу МВД. Позволите побыть наедине?

Львова, пожав плечами, осталась за порогом, в кабинет прошмыгнула Заноза, ночующая нынче в спальне Анечки.

Стас уселся перед компьютером. Смирил дыхание и, вращая кистями рук, поглядел на монитор, разделенный на несколько секций, показывающих картинки с камер наблюдения. Эту охранную систему Стас немного знал. Поработав с записью, ведущейся от камеры над воротами, он вернул ее в прошлое на сорок минут назад…

Озарение, появившееся после разговора с краеведом, подтвердилось: тридцать семь минут назад из калитки выбежал Дмитрий, сказавший Глебу, что идет в дом, дабы успокоить женщин. Но вместе этого Львов пошел, вне всякого сомнения, к Редькину. Поскольку повернул направо, а там стоят только два дома, в одном из которых живет дебошир Федул.

Стас на секунду замер. С трудом отказался от желания перезаписать этот момент и отправить запись на свой комп, поскольку не был уверен, что сумеет сделать это быстро, а время поджимало. Майор вернул на монитор изображение с камер, поднялся из кресла и в сопровождении фон Маргаритовны побрел к двери кабинета. Разговаривать с Евгенией Гущину совершенно не хотелось, но оставлять ее в недоумении нельзя, и потому сыщик с неловкой улыбкой еще раз извинился перед поджидавшей его хозяйкой:

— Простите. Хотел убедиться, есть ли какие-то «подвиги» на вашем Редькине. Но ничего особенного за вашим соседом нет, то есть, — Стас неловко улыбнулся, — время действительно терпит. Незачем шум поднимать.

Евгения кивнула и, не оборачиваясь, пошла к супружеской спальне. У Стаса появилось ощущение, будто депутатка начинает сожалеть, что пригласила следователя в свой дом. От сыщика большое беспокойство получилось.

Гущин подпихнул собаку к комнате Анечки, тихо цыкнул послушной таксе «Иди спать» и отправился на выход.

Успел пройти через улицу прежде, чем на ней показались мужчины, возвращавшиеся с противоположного конца деревни. Быстро проковыляв по тропке до Кнышева, с ходу задал вопрос:

— Яков Валентинович, я знаю, что Редькин не был женат, но женщины с ним жили?

Немного перетрусивший в отсутствии майора Кнышев пожал плечами:

— Да кто ж с ним уживется? Федя буйный во хмелю. Да и матушка его была не подарок: одна ей этим не угодила, другая тем…

— А Федя? — перебил майор. — Он не протестовал? Не пытался кого-то привести в дом?

— У Феди, простите, к женщинам чисто утилитарный подход, — деликатно информировал историк. — И мать еще втолковывала: всем бабам, Федя, от тебя только одного и надо. Причем отнюдь не секса, а подмосковную прописку. Дом у них вроде бы как полная чаша, невесты на него как мухи слетаются. — Интонации историка явно намекали: к безоглядным поклонникам лекарского таланта Степаниды он не относится.

— Но какие-то романы у Феди все-таки случались?

— Какие-то, — подчеркнул историк, — случались. Но все они заканчивались одинаково: скандалом, мордобитием и синяками. «Невесты» сбегали от него довольно быстро. Не приживались.

— Кто-нибудь заявления на Федора писал? — стремительно выспрашивал майор.

Если на Редькина заводилось дело, то в нем могли остаться описания побоев. В частности, бывали ли попытки удушения? Не пробовал ли Редькин когда-то придушить своих подружек?!

— Спросите об этом Смирнова, — поморщившись, предложил учитель. — Я тут, собственно, не в курсе.

— Хорошо, спрошу. Скажите еще, Яков Валентинович, Львов, Капитонов и Редькин дружили в детстве?

— Я бы так не сказал…

Доходчиво и кратко историк поведал сыщику о том, что когда-то Федя, бывший на три года старше Капитонова и Львова, в деревне верховодил и мальчишек практически не замечал. В шестнадцать лет впервые загремел на «малолетку», и лишь когда вернулся, начал привечать соседских пацанов. Те за ним с открытыми ртами ходили, Редькин им тюремные байки травил.

Но дружба долго не продлилась. В восемнадцать Федул снова загремел на нары, и уже не по «хулиганке», а за кражу: «подломил» лабаз в Заборье.

Когда вернулся, соседские ребята уже в армию ушли, потом оба поступили в институты… Дружба, к счастью для ребят, разрушилась, ушла в ничто.

Но Федор, как ни странно, продолжал позиционировать себя вожаком их прежней «стаи».

— Самомнения у Феди выше крыши, — подытожил краевед. — Но, как говорят в его среде, поляну Федя не сечет. Продолжает думать: кулаки и наглость все решают.

— А историй с изнасилованиями у Феди не было? — вроде бы в тему поинтересовался сыщик.

— Его подружки говорили многое, — туманно произнес учитель. — Но чтобы громко… Чтобы посадить… Такого не бывало. Да и Степанида умела на горло брать, мол, шалавы сами виноваты. Напросились.

На тропинке показались три смутные плечистые фигуры, и Яков Валентинович замолк.

За время отсутствия посланников майор успел принять решение и выбрать курс. Встретил мужиков расстроенно:

— Редькина, как вижу, не добыли. Тимофей сказал, где он?

— Нет. Корноухов — в стельку, еле добудились, — отчитался лейтенант. — Что будем делать? Сторожить здесь? Или разойдемся до завтра?

Гущин изобразил унылую покорность долгу:

— Разойтись не получится, Алеша. Сам понимаешь, на твоем участке ЧП, я уже о нем доложил. Так что опечатывай-ка ты дом Федула…

— Зачем? — не соблюдая субординацию, перебил деревенский участковый, но Стас не стал ему за то пенять, а объяснил:

— Если до завтра Редькин не объявится, сюда по-любому кого-нибудь направят. Как думаете, — обратился сыщик к Капитонову и Львову, — где у Феди может быть форма для отливки дроби? — Глеб показал рукой на темнеющий неподалеку сарай, майор вздохнул: — Если там найдут форму, братцы, то посадят вашего Федула — обязательно. От меня в данной ситуации уже ничего не зависит.

— А если он вернется? — хмуро поинтересовался Львов. — Или мы успеем его разыскать и он напишет явку с повинной?

— Ищите, — пожал плечами Стас. — А лейтенант останется здесь и будет, так сказать, сидеть в засаде. — Гущин указал тростью на тот же сарай: — Думаю, в нем вам будет удобно, Алексей. Свою служебную машину, кстати, отгоните куда-нибудь.

— Можно ко мне во двор, — предложил деятельный краевед.

Опечаленный участковый поежился, поглядел на покосившуюся сараюшку и обратился к игнатовцам:

— Кто-нибудь может мне куртку одолжить? Я налегке приехал, замерзну ночью.

Глеб сказал, что сейчас что-нибудь принесет, майор не без сочувствия сказал:

— Раньше, Алексей, надо было с контингентом разбираться.

— А я предлагал, — покосившись на супруга депутатки, буркнул Смирнов. — Да его всё защищали.

Пока Алеша возился с опечатыванием входной двери, Гущин раздумывал о том, насколько оправданным выглядят его распоряжения — происшествие-то чуть ли не бытовое, подозреваемый определен. Но дом, если рассматривать его как логово Водяного, опечатывать необходимо. Засаду на Федьку оставлять — всенепременно. «Чего ждал от меня маньяк?.. Что он задумал? Если я сейчас, в ночь-полночь, вызову опергруппу и криминалисты начнут работать в доме, он будет уверен, что интрига с подставкой Феди удалась. Но зачем он вообще подсунул нам местного дебошира?!»

А если не подсунул? Если Редькин в самом деле Водяной?

Тогда Мартынова надо информировать немедленно. Нельзя отпускать Редькина в отрыв.

«Да какой он, к черту, Водяной?! — бушевала интуиция. — Федул идет вразрез с психологическим портретом, он явный асоциальный тип!»

Стасу требовалась фора для размышлений и работы по каждому из пунктов. Уединения хотелось! Недостаток информации рождал вопросы, без которых невозможно детализировать портрет.

Гущин покосился на краеведа: вот бы с кем поговорить, добыть недостающие крупицы… Но, выбрав модель поведения, предпочтя «не заметить» вещественные доказательства в доме Редькина, майору приходилось действовать исподтишка. Притворяться, будто он согласен подождать, пока Федя сам придет и повинится.

Разговор с очковтирателем Львовым тоже предпочтительно оставить на потом. Пока непонятно, как построить беседу и нужно ли показывать Диме, что его обман раскрыт. А если Дима — Водяной, то торопиться и вовсе ни к чему. Не лишним будет посмотреть, не пойдет ли Львов куда-нибудь сегодня ночью, например, чтобы встретиться с Федулом…

Ох, как много версий и предположений набиралось у майора! Мысли разрывали голову на множество частей, в каждой из которых вращались опутанные подозрениями люди. А их хотелось бы рассортировать неторопливо, отфильтровать все лишнее и выбрать наиболее логичную цепь. Привязать ее к портрету и понять, что тут есть фикция, а что есть суть.

Капитонов принес для старлея длинный пуховик с огромным капюшоном, под которым голова Алеши уместилась вместе с фуражкой. Закутанный в зимнее пальто участковый впереди всех понуро отправился на выход — краевед сказал, что у него не заперто и лейтенант может загонять служебную машину во двор. Стас, подойдя вплотную к Кнышеву, шепнул: — Яков Валентинович, если я вам сегодня ночью позвоню, это будет удобно? Ничего, если разбужу?

— Смеетесь? — едва слышно фыркнул тот. — Думаете, я сегодня усну?.. И вообще у меня бессонница, звоните когда угодно.

— Спасибо.

Процессия вереницей проскользнула под покосившимися воротами. Львов и майор повернули к чугунной калитке, Глеб и Кнышев отправились дальше по улице вслед за автомобилем участкового.

Львов, пропуская Гущина вперед, кривовато улыбнулся:

— Простите, Станислав. Я, честное слово, не знал, что так получится.

— А если б знали? — остановился сыщик. — То позволили бы участковому «закрыть» Редькина давным-давно?

Дмитрий покаянно поморщился, пожелал гостю спокойной ночи и отправился к себе. Как будто, наморщив нос, он извинился и посчитал инцидент исчерпанным.

Гущин, если можно так сказать о человеке с едва сгибавшимся коленом, стремглав помчался к гостевой избушке. Владислава, как он знал, в мансарде не было, мажор, используя момент, сидел у Львовых и «успокаивал» ночной беседой дочь последних. Схватив с вешалки в прихожей первую попавшуюся куртку, сыщик бросился назад на улицу, дабы занять удобный наблюдательный пункт. Если Львов предупредил Федула о предстоящем визите слуг закона, то действовал он в спешке и, не исключено, сейчас снова направится к исчезнувшему Редькину. Может быть, захочет рассказать о том, как все происходило, даст некие рекомендации или даже увезет Федула из деревни. Ведь Редькин, как подозревал майор, категорически нетрезв и вряд ли способен преодолеть существенное расстояние.

Почти не пользуясь тростью, сыщик выбежал из избушки. Прикинув, что Львов продолжает расхаживать в домашних шлепанцах и должен переобуться, а после хоть немного отчитаться перед супругой, Стас перестал торопиться и проскользнул под окнами дома уже с крейсерской скоростью. Добрался до лавочки, упрятанной под аркой, богато оплетенной вьюнком, и сел лицом к крыльцу.

Крыльцо и пятачок перед воротами прилично освещались, увидеть оттуда упрятавшегося под аркой человека невозможно. Накинув на плечи куртку и постаравшись наконец расслабиться, сыщик принялся подбивать итоги.

Итак, что мы имеем?

Имеем выстрел поверх головы и Редькина. Причем майор почти не сомневался, что обстреляли его с единственной целью: заманить в дом Феди и дать возможность найти стерилизатор, поставленный на видное место, и рекламный буклет, выбивавшийся из вороха пожелтевших газет, словно бриллиант из мусора. Стас помнил, как возликовал, увидев эти две находки! Его рука просилась к телефону, хотелось позвонить Мартынову и завопить: «Нашел! Нашел!»

Остановился сыщик чудом. И только потому, что пристально и въедливо прочел подготовленные двумя профайлерами доклады о психологическом портрете вероятного преступника. В них красной строкой проходило предположение: Водяной относится к типу организованного несоциального серийного убийцы. То есть он обаятелен, обладает высоким интеллектом, хорошо за собой следит, выдержан и предпринимает меры по устранению улик. Это альфа и омега организованного типажа.

Но Редькин жил в замусоренном доме, его одежда провоняла потом. К такому мужику ни одна чистенькая «русалка» не подошла бы и на пушечный выстрел! Федул буен и неопрятен, о какой «маске нормальности» можно говорить? Несоциальный тип обязан обладать отличной, превосходной «маской», он не скандалит, он в глазах окружающих совершенно нормален. Редькин же — абсолютная противоположность: дезорганизованный асоциальный тип.

Но если разбирать его по косточкам, если предположить, что оба профайлера ошиблись… то многое, если почти не все, укладывается в портрет серийного убийцы: Федул неадекватен, жил с властной матерью, вмешивающейся в его личную жизнь, он не следит за внешностью и жилищем, он сохраняет воспоминания о жертвах (буклет, сережки), уровень интеллекта — немногим выше плинтуса.

«Психологи ошиблись? — поеживаясь, думал Стас. — Причем оба сразу, одинаково?»

Не может быть. Редькин не был даже комбинацией двух психотипов, он был ярчайшим представителем противоположности!

Конкретно эти размышления недавно и остановили сыщика от сиюминутного решения: позвонить, доложить, обрадовать. Стас прежде хотел разобраться со всяческими «но». Ведь если разбирать Федю по косточкам, если вспомнить историю его прежних взаимоотношений с женщинами…

Нет, нет и нет! Гущин слишком долго проникался делом Водяного, чтобы не признать правоту профайлеров. Водяной никогда не нападал спонтанно, он выслеживал девушек и подбирал их по принципу схожести: все жертвы ухоженные стройные блондинки, и то есть он — социальный организованный тип. Принять Редькина за Водяного — это все равно что перепутать Карабаса-Барабаса и Пьеро!

Но вот загвоздка… Если рассматривать последние события как затеянную Водяным игру, то почему он подставил следствию свою полнейшую противоположность — неопрятного и буйного Федула? В наши дни найти специальную литературу не проблема. Водяной, как изощренный психопат с хорошим интеллектом, наверняка выискивал в Сети статьи профайлеров, вне всякого сомнения, интересовался тем, как выслеживают подобных ему нелюдей. Посмеивался, полагая, что уж он-то не попадется никогда. Он умный. Ловкий.

Тогда почему убийца так бестолково подобрал подставного душегуба?

Попросту воспользовался тем, что подвернулось? Не смог отказать себе в удовольствии «подшутить» над следствием?

Но он не мог не знать, что следствие не заглотит наживку вместе с крючком. Федул не тот мужчина, за которым приличные «русалки» уходили с пляжа, из клубов, покорно усаживались в машину…

Да и машины-то у Феди нет. Не мог же он пешим маршем отводить блондинок до укромных кустиков в лесополосе.

Или мог? Волок за волосы.

— Ничего не понимаю, — вслух пробормотал майор. Он чуял, что затеялась какая-то игра, но кем и почему… поди пойми. Все как-то очень лихо заворачивалось.

Оставив на время личность Федула, Стас попытался зайти с другого бока. Постарался по секундам вспомнить этот вечер, начиная с выстрела в окно. Ведь если предположить, что Водяной замутил интригу, услышав, как Редькин угрожает приезжему следователю, убийца находился где-то поблизости. Он местный и хорошо знаком с Федулом — это обязательное, основополагающее условие.

Кто успевал навестить Редькина, утащить его обрез и уговорить спрятаться? Порядок действий, разумеется, мог быть и не совсем таким, к примеру, стрелял все же Редькин, а потом кто-то заставил его уйти из дома до прихода полицейских.

Но тогда Водяной — это Львов. Только Дима тайком выходил со двора.

Нет, чепуха и фигушки. Стерилизатор и буклет сюда не вписываются. Здесь прослеживается хорошая предварительная подготовка. Представить невозможно, что Водяной — Львов разложил по местам буклет и ящик, а после выстрела зачем-то побежал в дом Редькина. «На фига ему бежать и рисковать? — думал следователь. — Так тщательно расписав сценарий, Водяной должен был загодя убрать Редькина из дома и не париться!»

Гущин тоскливо поглядел на депутатский дом и попенял себе: «Перемудрил я, ох перемудрил. Девяносто девять процентов вероятности, что Дмитрий пришел в уже опустевшее жилище. Безупречно подготовленная картина с лежащими на виду «вещественными доказательствами» не укладывается в схему Львов — Водяной. Так что незачем здесь сидеть и мерзнуть, никуда и ни к кому Дима сегодня не отправится».

Но кто тогда расписал все роли и воплотил сценарий в жизнь? Сценарий сложен, артисты — те еще строптивцы, осечку могла вызвать любая мелочь…

Так. Осечка. Ружье. Выстрел. Если остановиться на серьезном предположении, что стрелял непосредственно Водяной, то у кого получалось это сделать? Как бы сам Гущин поступил на месте преступника?

«А никак!» — с унылой бесшабашностью сказал себе майор и пожалел, что на лавочке под аркой вместо него не сидит Мартынов. Вот уж кто бы смог примерить на себя личину монстра и нащупать возможные мотивы! На взгляд Гущина, все вечерние события отдавали буффонадой, безумно дикой шалостью. Стас не мог поверить, что изощренный психопат всерьез надеялся подставить Редькина.

«Тут есть что-то еще, — ерзая по лавке, размышлял майор. — Редькин всего лишь некая ступень, подготовительный этап для чего-то более серьезного…»

Но что замыслил Водяной? И он ли это действовал?

«Он. Буклет и стерилизатор не могли возникнуть просто так. Водяной был рядом, в эпицентре».

Стас снова вернулся к отправной точке — выстрелу. Кто мог выстрелить, а после прибежать на берег и проследить за тем, как развивается подготовленный спектакль? Исключать тут никого нельзя.

Первым майор увидел Львова. После выстрела прошло не более минуты, а хозяин дома уже бежал босиком через лужайку.

Камера наблюдения, присматривающая за лодочным сараем и пляжной калиткой Львовых, была в рабочем состоянии, Гущин недавно в этом убедился. Но кусты под ее обзор попадают лишь частично, и это наводит на мысль, что преступник прекрасно осведомлен о том, куда направлен объектив. Встав чуть правее, он попался бы под наблюдение, а левее стрелять уже нельзя — окно закрывает тарелка спутникового телевидения. Следуя этой логике, Гущин и остановил свой выбор на мужчинах, что хорошо знакомы с депутатским семейством и их системой наблюдения.

Мог ли Дмитрий выстрелить, а потом успеть перескочить на свою лужайку кругом, через две соседские калитки? Капитоновы за своими угодьями не наблюдают, пройти оттуда с пляжа можно запросто.

Пожалуй, мог. За минуту Львов смог бы и ружье выбросить в реку, и пробежать короткое расстояние. Но уже существующая маленькая ложь, как ни смешно, оправдывала Львова: потом Дима помчался к Федулу, а это нелогично, хоть и смело.

Итак, что было дальше? После Львова появился Глеб. Чуть позже Михаил.

Эти двое успевали проделать все вышеперечисленное совсем наверняка. Причем прибежали они не вместе, то есть в момент выстрела они, скорее всего, находились в разных местах и не видели друг друга.

А есть еще и Влад. Который «ничего не слышал» и появился последним.

Мог Влад прежде Львова и двух его соседей пробежать до комнаты в мансарде и позже спуститься вниз как ни в чем не бывало?

Вполне. Он мог пробраться в избушку через кухонное окно, не попадаясь на глаза свидетелей. Львовы соблюдают правила противопожарной безопасности, в отличие от главного каменного дома окна деревянной избушки не имеют решеток.

«А ведь еще и Кнышев у Редькина нарисовался… — печально подытожил сыщик, уже набравший четырех подозреваемых и думавший о том, что в Игнатово проживают еще несколько мужчин нужного возраста и облика. — Если предположить, что Водяной присматривал за развитием событий, то краеведа исключать нельзя. Пусть он и выглядит убого, и возраст у него неподходящий…»

— Кто? — вслух сказал майор и потер занывшее колено.

В кармане джинсов тихонько тренькнул телефон, возвестивший о приходе сообщения. Стас накрылся курткой, выудил из кармана светящийся мобильник и прочел на нем послание Мартынова. (О котором, надо сказать, совсем забыл.)

«Чё не звонишь? — читалось на дисплее. — Я жду. Ты обещал сообщить, как порешаешь». Гущин заключил, что капитан слегка навеселе, но существенно не накидался. Мысленно составив аргументированный разговор, Стас позвонил приятелю:

— Игорь, я кое-что обнаружил в доме алконавта, который в меня стрелял…

Мартынов умел слушать не перебивая. А когда дослушал рассказ Гущина и заговорил, то произнес вопрос, совершенно не относящийся к делу:

— Стас, ты не знаешь, почему у нас свадьбы на четверг назначают, а? Нет чтоб как у всех… в уик-энд… Чтоб погулять, напиться, отдохнуть…

— Гарик, у нас по-любому график ненормированный. Хоть воскресенье, хоть Новый год… Изволь присутствовать.

— Спасибо, что напомнил. — Мартынов, похоже, увильнул в мечту об отдыхе лишь для того, чтобы слегка собраться с мыслями. Собравшись, произнес: — Как понял, ты предлагаешь не принимать навязанную игру?

— Нет, не совсем, — осторожничал майор. — Тут дело вот в чем: если мы круто возьмемся за Игнатово, то я уверен: толку от этого все равно не будет. У нас ни биологических следов, ни дактилоскопии. Водяной уверен, что он чист, и потому затеял игру с подставкой Редькина. Но вот если мы за Федю не уцепимся, если не пойдем на поводу, Водяному придется нас как-то подтолкнуть…

— А не боишься, что он нас новым убийством подтолкнет? — вклинился в аргументацию Мартынов.

— Боюсь. И потому предлагаю объявить охоту на Редькина. Выставим кордоны, нагоним патрулей, нападать на девушек станет проблематично. Нас исподволь подводят к мысли, что Редькин — Водяной, и он обретается где-то здесь, неподалеку. То есть ожидать убийство где-то еще не приходится. Я почти в этом уверен.

— Не лишено, — задумчиво пробормотал капитан. — А если Редькин попадется и кордоны придется убирать?

— Игорь, о чем ты? — грустно произнес майор. — Если Водяной нам его подставил, то должен быть уверен, что с Федей мы уже не встретимся. Ты ж не первый год в следствии…

— Увы, — выдохнул Мартынов. — А ты совсем-совсем уверен, что так оно и есть?

— Гарик, я уже полтора часа над этим думаю. Редькин обречен. Объявив его в розыск по стрельбе, мы, можно сказать, даем ему ничтожный шанс выжить. Может быть, Водяной решит еще раз подставного использовать.

— Согласен, — немного подумав, произнес Мартынов. — Как я понял, ты уже подготовил почву для появления в доме Редькина экспертной группы?

— Да. Вы приедете изымать форму для отливки дроби, загоните машину во двор Редькина, с улицы будет незаметно, сколько человек работает в доме.

— Отлично.

Коллеги обсудили еще несколько моментов и распрощались до завтра. Стас, сжимая телефон горячими пальцами, замер, уставившись на дом с освещенными, бессонными окнами. За тюлем мелькнула фигура Влада…

Подумав о Львове и его окружении, следователь набрал на телефоне вызов Кнышева. Краевед ответил моментально:

— Да, Станислав Петрович.

— У меня к вам вопрос, Яков Валентинович, — без лишних экивоков приступил майор. — Скажите, если бы два старых приятеля, Львов и Капитонов, решили спрятать Редькина, то где бы это могло быть? Здесь, поблизости.

— Поблизости? — задумчиво повторил краевед. — У Феди у самого тут есть захоронка. Земляночка в лесу…

— Землянка не подходит, — оборвал Гущин, думая о том, что если о землянке знает краевед, то знают многие. — Где еще удобно спрятать Редькина на несколько дней?

— У Львова таких мест нет, это совершенно точно. А вот у Капитоновых — рыбхоз. Там несколько прудов и домики для проживания гостей. Ехать недалеко, рыбхоз в пятнадцати километрах по хорошей дороге…

— Подходит, — перебил майор. — Вы не сможете меня завтра утром туда отвезти?

— С превеликим удовольствием.

— Только мне рано надо.

— Ну так в рыбхоз поутру и приезжают. Гостей там спозаранку ждут.

К рыболовному хозяйству Капитоновых и впрямь вела отличная дорога. Плохо выспавшийся Гущин с кажущейся невнимательностью успел прослушать вводный курс от Кнышева. Историк рассказал, что это производство Глеб несколько лет назад полностью передал приемному сыну. И Миша вроде бы себя неплохо проявил. Построил новые домики с отдельным проживанием, нашел превосходного повара, специализирующегося на ухе, копчении и гриле. Сейчас в соседней деревеньке уже и коптильный цех построил.

— Отличный парень Мишка, — без умолка трещал историк. — Вот только все не женится никак.

Малолитражка Кнышева остановилась перед шлагбаумом возле солидных железных ворот, раскрытых настежь. Сигналить охраннику не понадобилось, выкрашенная в красно-белую полоску палка плавно пошла вверх.

— Ух ты! — внезапно воскликнул краевед, и Гущин, проследив за его взглядом, приметил новый двухэтажный дом, видневшийся на фоне далекого леса. — Ничего себе Мишка отстроился! Давненько я здесь не был.

Автомобиль проехал на территорию, Гущин вышел к охраннику и сразу предъявил тому удостоверение. Скрывать свой интерес к рыбхозу Стас не собирался, поскольку это бесполезно — работники обязательно доложат хозяевам о визите следователя. Позже Гущин сам хотел признаться Глебу, что заподозрил двух приятелей в том, что они могли укрыть набедокурившего односельчанина. И потому, мол, Стас, решив не привлекать к мероприятию своих коллег, отправился проверить эту версию. По доброте душевной, так сказать. Дабы в случае подтверждения догадки двум доброхотам не нагорело за укрытие преступника.

…Разговор с охранником рыбхоза Стас построил просто:

— Мне нужно знать, сколько домиков на вашей территории сейчас заняты.

Добродушный великовозрастный мужик, назвавшийся Андреем Сергеевичем, поскреб лысину под выгоревшей бейсболкой.

— Так три всего, — повел плечом. — В основном к нам в выходные наезжают.

— Отлично, — строго и официально кивнул Гущин. — Вы идете со мной и показываете эти домики.

Стас не хотел выпускать работника из вида, чтобы тот не позвонил хозяевам раньше времени и те не прилетели на подмогу. Охранник беспомощно оглянулся на стеклянную будку, где на столе остались не только термос с бутербродом, но и мобильный телефон.

— Идемте, идемте, — протокольно буркнул майор. — Звонить никому не надо. Мы сами кому надо позвоним.

Однозначный тон подействовал. Скрепя сердце охранник двинулся к прудам, поясняя на ходу:

— Четвертый домик занят, шестой и девятый. Вон, видите, на веревке носки сушатся?

— Вчера вечером кто-нибудь новенький заехал?

— Нет.

— Хозяева наведывались?

— Конечно, Михаил Дмитриевич приезжал.

— Вечером?

— Да нет, — все больше удивляясь, отвечал работник. — Он с утра был, уехал после семи. Как всегда.

«Мимо», — огорченно понял Стас. Подходить к занятым домикам ни к чему, и так все ясно — Редькина там нет. Охранник отвечал правдиво, не задумываясь, — не готовился. Таких простодушных мужиков Стас насквозь видел, актерства в них ни на грош.

Но вот второй охранник, вывернувший из-за крайнего домика, Гущина заинтересовал. Вертлявый и низенький, он ловко шлепал обрезанными сапогами и, прищурившись против солнца, разглядывал процессию из двух гостей и коллеги.

Предъявлять удостоверение новому персонажу Гущин посчитал излишним, поскольку с двадцати метров определил в нем бывшего сидельца и был уверен, что тот тоже опознал слугу закона. У зэков взгляд наметанный, они полицейского определят, будь тот даже в одних трусах и горизонтальном положении.

— Здрасте, — с легким ерничеством поклонился персонаж и приподнял над головой матерчатую кепочку.

— Вот, Антоха, — заговорил Андрей Сергеевич, — интересуются, не приезжал ли кто вчера.

— А по какому поводу? — не снимая с лица улыбочки, спросил Антон.

Гущин посмотрел на него специфическим «следовательским» взглядом, в котором читалась хорошо знакомая каждому уркагану отповедь «вопросы здесь задаю я», и улыбка несколько увяла.

— Покажите мне все незаселенные домики, — сказал Гущин, потерявший было интерес к объектам. — И следуйте за мной.

— Слушаюсь, гражданин начальник, — осклабился Антоха. — Вот только сразу скажу — вчера меня здесь не было, да, Сергеич?

— В точку, — подтвердил бесхитростный мужик, который, кажется, и не заметил произошедшей пантомимы. Такие переглядки и ужимки понимают только те, кто хоть однажды был по разным сторонам закона. — Антоха вчера в город за снастями ездил.

«Снова мимо», — скис майор. Но делать уже нечего, пришлось ковылять по весьма ухоженным тропинкам между домиками и прудами. Ничего примечательного Стас там не обнаружил, Андрей Сергеевич одну за другой открывал двери универсальным ключом: все домики были явно нежилыми.

Тропинка плавно подходила к двухметровому забору, опоясывающему стоящий на холме дом Михаила. Гущин без всякой надежды поглядел на глухие ворота подворья.

— А от этого дома у вас есть ключи? — спросил Андрея Сергеевича.

— Откуда? — искренне поразился охранник. — Михаил Дмитриевич туда никого не пускает…

— Если только не высокий чин приехал, — зловредно закончил предложение Антон. — Начальников-то Миша привечает.

— А сейчас там кто-то может быть?

Майор заметил, что в обход забора, поворачивая к лесу, идет наезженная колея. Обустраивая дом, Михаил не пропускал на облагороженную личную территорию машины, подвозящие материалы для внутренней отделки. То есть позади дома есть еще одни ворота, а рядом лес, укромный поворот…

— Да нет там никого, — беспечно позевывая, прикрыл работодателя Антон.

— Уверены?

Бывший сиделец хмыкнул. Подошел к крохотному зазору между створками ворот, посмотрел в него и подозвал майора:

— Глядите.

Стас приблизился к щелке, глянул на выкошенную лужайку.

— Собаку на крыльце видите?

— Нет, она, — Гущин чуть сместился, — у будки сидит.

Бывший правонарушитель самодовольно поглядел на следователя:

— Пес у Дмитриевича — супер. Вертухай, а не собака. Если в доме кто чужой, будет на крыльце лежать, никого из дома не выпустит. Если пусто — гуляет и не гавкает. Усек?

Гущин покрутил головой и усмехнулся. Антон наверняка домашними кражами раньше промышлял и слава богу, что такой вот воровской талант зарыл. Все подмечает, шельма!

И надо добавить, Гущин был абсолютно уверен, что будь в хозяйском доме кто чужой, то данной приметой хитрый урка ни за что со следователем не поделился бы. А так отмазал Михаила от лишней волокиты, доказал, что тот никого у себя не прячет.

— А я ничуть не сомневался, — усаживаясь в автомобиль, довольно говорил историк. — Мишка Редькина сюда ни за что не пустил бы. Федула только запусти, он отсюда рыбу ведрами начнет таскать!

— Для проформы надо было съездить, — уныло объяснил майор. После прогулки нога разболелась, просто жуть!

Кнышев покосился на пассажира. С чисто женским умением развернул автомобиль, едва не протаранив будку с перепугавшимся Андреем Сергеевичем. И, лихо дав гудок, помчался к Игнатово.

Сергеевич, как успел заметить Гущин, сначала перекрестился, потом опустил шлагбаум и сразу взялся за телефон.

Ну что ж… и это было ожидаемым.

Въехав в деревню, Станислав попросил историка подвезти его к воротам Редькина. Кнышев просьбу исполнил и несколько обиделся, когда майор сказал, что нынче в доме Феди краеведу делать нечего. Еще находясь в рыбхозе, Стас получил от Мартынова сообщение: группа прибыла в Игнатово и приступает к работе.

Поблагодарив Валентиновича за содействие, Гущин прошел под покосившейся створкой и сразу же наткнулся на участкового Алешу, который должен был встретить группу, а дальше охранять территорию от проникновения любопытствующих игнатовцев, коих, впрочем, поблизости не наблюдалось: «газель» криминалистов успела утром проскользнуть за камуфляжные ворота и укрыться в заросшем дворе.

Стас пожал руку Смирнова. Отметил, что у того красные, воспаленные бессонницей глаза, а форменная рубашка до пупа расстегнута. Посочувствовав участковому взглядом, Гущин обошел «газель» и направился к дому, где на крыльце, казалось бы, подремывал Мартынов.

Приятель не дремал, а сквозь полуприкрытые веки наблюдал за подходившим коллегой.

— Здорово, — поприветствовал майор. — Не спал еще сегодня?

Мартынов на зевке вздохнул:

— Успел слегка вздремнуть в машине. — Произвел плечами движения встряхнувшейся собаки, сказал «бр-р-р» и жестко помассировал лицо ладонями. — Новости есть?

— Нет. А у вас?

— У нас — навалом. Хотя работать тяжело, это не дом, а Клондайк старьевщика. Рухляди столько, что до еврейской Пасхи можно разгребать. Но кое-что по делу уже есть. — Мартынов неожиданно упал спиной на ступеньки, протянул руку за порог и вытащил из сеней прозрачный запечатанный пакет для улик, где лежала коробка от мобильного телефона. — Вот, — предъявил улику Стасу, — ходили к Корноухову, спрашивали, когда у Феди этот мобильник появился.

— И?.. — Стас припомнил, что конкретно эту коробку вчера крутил в руках Глеб, после чего ему и пришлось гаркнуть: «Ничего не трогать!»

— Корноухов этого телефона у Редькина не видел. То есть коробка, лежащая на самом виду, появилась в доме ближе к вечеру, когда перепившегося Тимофея жена отсюда уже забрала. Но главное, Стасище, не это. Главное то, что Зиновий нашел на коробке ворсинку от марли. Или бинта. Соображаешь, о чем я?

— Угу, — задумчиво кивнул майор. — Но у Феди мама фельдшер, ворсинка могла прицепиться уже в доме.

— Смеешься? — фыркнул Игорь. — Ворсинка свежая, белая, а в этом доме из свежего только самогон.

— Хочешь сказать, коробку Феде тоже подкинули?

— А ты можешь предложить иной вариант? Судя по коробке, смартфон не из дешевых, но и не новинка. Коробка слегка потертая, чека в ней нет, но документы с идентификационным серийным номером в наличии. То есть телефон не краденый, а купленный. И вероятно, не в магазине, а где-то на рынке, в ларьке или у уличных перекупщиков… — Капитан пытливо поглядел на Гущина: — Мне нужно продолжать?

Майор помотал головой. Если вспомнить подкинутый буклет, цепочка предположений выстраивается так: коробка без телефона, но с документами тоже подброшена в дом Федора. Поскольку лежала на видном месте, Глеб ее сразу заметил и заинтересовался, — то есть якобы свою покупку Федор от приятеля Тимофея не прятал и должен был похвастаться недешевым приобретением.

Исчезнувший смартфон, похоже, будет как-то использован — следствие на него вывели, значит, вскоре мобильник зазвонит и еще крепче привяжет Редькина к фигуре Водяного.

А упоминая о налипшей на коробку ворсинке бинта или марли, Игорь намекал: искать на коробке отпечатки пальцев Водяного бесполезно. Одним вопросом капитан нарисовал вероятную картину покупки телефона: к продавцу обращается покупатель с перебинтованными руками, скорее всего, жалуется, что обварил руки кипятком. Потом просит ларечника показать ему недешевый аппарат, тот радостно мобильник демонстрирует, сам запаковывает покупку и вручает ее «бедолаге» уже в пакете. Водяной к этой коробке даже не прикоснулся! Но не заметил, что к ней примагнитилась крошечная ворсинка. Будь это нитка, преступник, безусловно, ее снял бы. Но вот с едва заметной ворсинкой… обмишурился.

— Мы, конечно, поработаем с продавцами мобильных телефонов, но вряд ли что-то выгорит, — безрадостно продолжал Мартынов. — В лучшем случае продавец вспомнит мужика с перебинтованными руками, но я почти уверен: Водяной выбрал ларек, где переднее стекло загорожено выставленным товаром, и продавец его не опознает.

— Да. Он глупых промахов не делает. Мне, Игорь, одно непонятно. Как такой умный человек осмелился подставить нам полную противоположность?

— А чего тут непонятного? Он замандражировал, когда узнал, что поблизости появился следователь. Львова, мне думается, постаралась шороха тут нагнать, отрекомендовала тебя — будьте-нате. Ну и Водяной суматошно выбрал первого попавшегося ушлепка…

— Суматошно? — перебил майор, и Игорь покривился.

— Согласен. Не суматошно, а продуманно. Но все же действовал-то он в цейтноте, на нервяке! Надо рыть, Гущин, рыть! Он где-то здесь, поблизости, печенкой чую! Подставкой Редькина он себя проявил, то есть он боится нас. Трясется. Мы близко подобрались.

— А спугнуть не боишься?

— Боюсь. Как не бояться? Он же, зараза, хитрый. Подметки рвет вместе с гвоздями! Но голову на отсечение — вскоре обнаружится труп «повесившегося» Редькина с вещдоком в кармане. Скорее всего, серьгой.

— Я тоже так думал, — согласился Гущин. — Но вот при чем здесь мобильный телефон? Телефон ведь вписан, а еще не заиграл.

— Да что ты, Стас, в самом деле?! На воду, что ли, дуешь? У этого гада нервы перекалились, он начинает делать глупости…

— Как будешь дальше действовать? — перебил энтузиазм коллеги Стас.

— На цыпочках, — посерьезнел специалист по всякому зверью. — Спугнуть нельзя. У нас на него ничего нет, привязать не к чему.

— Ты говорил, что сделал запрос по фигурантам из окружения Львовых, — напомнил Гущин. — Ответ пришел?

— Стремительно, — кивнул Мартынов. — Нам, Стасище, дали полный карт-бланш, реагируют на просьбы без обычной волокиты. На моменты убийств из всех фигурантов в России отсутствовал только Львов. И то однажды, в прошлом году. Все остальные могли убить девушек. Погранцы ошибок не делают, у них все четко.

— Жаль. Я надеялся, что справка поможет исключить многих. Все же «русалок» убивали в разгар отпусков, когда люди разъезжаются.

— Увы. Только Львов совершенно точно десятого июня прошлого года отсутствовал в России — вместе с семьей вылетал в Италию.

— И то хлеб, — отбросил разочарование майор. — Значит, на Львова я могу положиться.

— Зачем? Мне б не хотелось… — Мартынов, не договорив, нахмурился.

— Он что-то мутит, Игорь. Не знаю, что и почему, но мутит. Точно.

— А на фига тебе мутный свидетель?

— Пока не знаю, — признался Стас и поглядел на выходящего из дома Зиновия Поплавского.

Исполненный вселенской печали Зиновий, поздоровавшись с майором, буркнул:

— Проводишь меня к Львовым? Надо из их гостевого дома дробь для сравнения изъять.

— Понятых захвати, — напомнил Игорь. Слухи о том, что Редькина разыскивают за стрельбу по следователю и взялись всерьез, следовало поддерживать. Понятых группа набрала по дороге, из Заборья.

Через пару минут Гущин и Зиновий в сопровождении двух чуть испуганных, но тем не менее лучащихся любопытством немолодых дачниц потопали по неудобной тропке в зарослях бурьяна. Проходя мимо «газели» с надписью «Криминалистическая лаборатория» на борту, Стас предложил:

— Зиновий, дробь в потолок ушла, стремянку захвати. Со стула будет неудобно выковыривать.

Поплавский хмуро поглядел на ковыляющего с тростью Стаса, перевел глаза на свой нелегкий чемоданчик… Стремянку из машины, возящей все, что может понадобиться экспертам, вручили старлею Смирнову, и увеличившаяся процессия пошла к воротам из чугунного литья.

Деликатность Гущина, не пожелавшего беспокоить хозяев просьбой о стремянке, никто не оценил. Зиновий выковыривал дробь из потолка, за симпатичным носатым евреем с восторгом наблюдали две русоволосые дачницы. Стоявший в дверях гостевой спальни Львов выглядел так, словно при нем грабили святыню. Жилище оскверняли.

— Дмитрий, — отвлек его Гущин, — у меня есть разговор. Выйдем-ка на улицу? Пожалуйста.

Широкоплечий Львов отлепился от дверного косяка и молча вышел на крыльцо. Стас там не остановился, спустился на лужайку и, дождавшись Дмитрия, поинтересовался в лоб:

— Зачем ты вчера вечером, сразу после выстрела, побежал к Редькину?

Лицо Львова поплыло, мышцы перестали фиксировать нижнюю челюсть, и она поползла вниз: этого вопроса он никак не ожидал! Секундное смятение выдало работу мысли, Львов судорожно размышлял: «Откуда знает?! Берет на пушку или кто-то сдал?!»

— Дмитрий Михайлович, — официально, но еще довольно мягко продолжил следователь, — я все знаю. Вчера, в двадцать три семнадцать, то есть через пятнадцать минут после выстрела, вы вышли из ворот и направились к Федору. Повторю вопрос: зачем? — Львов продолжал молчать, и майор ему помог: — У меня есть несколько версий. Вы либо не были уверены в том, что стрелял именно Редькин, и побежали проверять, в каком тот состоянии. Либо, наоборот, вы были в этом уверены… но собирались предупредить и спрятать старого дружка или, чего я все-таки не исключаю, взять Редькина за шкирку и привести ко мне.

— Последнее, — хрипло выдавил Дмитрий. — Хотел по шее надавать и привести…

— Пока дело не зашло слишком далеко и я не вызвал полицейских, — закончил Гущин.

— В точку.

— Тогда еще вопрос: почему ты прикрываешь этого дебошира? — Майор вернулся к доверительности и исключил протокольное выканье. — Редькин давно всей деревне — кость в горле! Если бы его «закрыли» лет на пять, все соседи, Дима, тебе б огромное спасибо сказали.

Львов исподлобья поглядел на следователя и буркнул:

— Он моих родителей когда-то спас.

— Сказки, Дима, сказки! — в расстройстве горячо воскликнул Гущин. — Ты прекрасно знаешь, что Федя когда-то и поджег твоих родителей! А после испугался и вытащил их из огня. Почему ты изображаешь из себя святого?!

Львов вскинул голову и, сделав подбородок жестким, высокомерно поглядел на следователя:

— Это допрос? Или я могу не отвечать?

Стас не подхватил демонстративную официальность.

— Можешь не отвечать. Но этим еще больше подтвердишь мои подозрения. Редькин тебя чем-то шантажирует. Дима, я давно в розыске, на пыльные скелеты у меня нюх натренирован. Ты его защищаешь потому, что у него что-то на тебя есть. Да? Ответь, я прав?

Взгляд бизнесмена совершенно заледенел. Твердо поглядев на Гущина, Дмитрий произнес:

— Пожалуй, на все вопросы я буду отвечать теперь лишь в присутствии своего адвоката.

— С ума сошел? — прошептал опешивший майор. Он абсолютно не ожидал подобного поворота! — Яму себе роешь? Или… все настолько серьезно?

Львов сузил глаза, выдержав паузу, высокомерно поглядел на сыщика:

— Мне кажется, господин майор, вы испытываете мое терпение. Может быть, вам лучше уехать сегодня домой? Здесь становится для вас небезопасно.

«Обаньки!» — вконец опешил следователь. Он не раз выслушивал подобные намеки и обычно после этого интересовался: «Вы мне угрожаете?»

Но сегодня не тот случай. Объяснить, почему доброжелательный мужик ушел в глухую оборону, Гущин никак не мог! Еще позавчера Львов принял следователя как родного, Стас давно не чувствовал себя в гостях так вольно и спокойно. И вдруг… поворот на сто восемьдесят градусов. От дружелюбия — к заиндевевшему высокомерию.

Майор не успел спросить: «А как к моему отъезду отнесется Евгения?» Львов резко развернулся и, сохраняя надменность даже в закостенелой шарнирной походке, пошагал к главному дому. Как будто сбегал, оставив за собой последнее слово и не давая возможности его оспорить.

Гущин растерянно смотрел в спину Дмитрия, в темечко долбила мысль: «Неужели я ошибся?.. Неужели?!»

Но Львова не было в России десятого июня прошлого года, он не мог быть Водяным!

А что было десятого июня?.. Пляж. Пятая «русалка», пропавшая с праздника Нептуна.

— Бог мой… — прошептал майор. Догадка была дикой, но имела право на существование, поскольку превосходно вписывалась в реконструкцию возможных событий.

«Если Водяной не один человек, а тандем из двух старинных приятелей… то одним из фигурантов может быть Львов, вторым — Федул. Дима выезжал за границу, Федя решил пойти на убийство без подельника, подкараулил отбившуюся от подруг девушку… Отсюда, кстати, и буклет в его доме… Убийство на пляже — сольное выступление Редькина!»

Невероятно. Но тогда все странности и эскапады становятся хоть как-то объяснимыми: стрелял действительно Федул, прибежавший к нему Дмитрий не успел тщательно прибраться в доме, только «рабочий» скальпель торопливо захватил. О буклете и коробке из-под телефона подельники забыли…

«Безумие, — остановил себя майор. — Будь Львов убийцей, он ни за что не позволил бы Евгении пригласить в их дом следователя!»

Или отвертеться не сумел? Не смог найти весомых аргументов и опротестовать решение жены?

И если это так, то все становится с ног на голову. Все прежние догадки неверны! Водяной — тандем, а не один человек!

Не дожидаясь Поплавского, майор быстро поковылял к воротам. Проскочил до дома Редькина, разыскал там капитана, усевшегося за кухонный стол проверять бумаги, оформленные помощником, и, выведя Мартынова из духоты на улицу, рассказал о том, как сложился разговор с супругом депутатки.

Реакция Игоря получилась соответствующей.

— Львов? — округлив глаза, спросил капитан и уточнил: — Львов и Редькин вместе?

— Бред, да? — Майор приподнял уголок губы в странноватой ухмылке. — Богатый бизнесмен и спившийся сосед в одной упряжке… Может, еще Капитонова сюда припишем? Типа голливудская история о тайном ордене маньяков?

Мартынов отмахнулся:

— Ты вслух такого никому не говори, хорошо?

Стас подался вперед:

— Да я и сам все понимаю, Игорь! Бред это, бред! Профайлеры ошиблись, преступники несовместимы… Чушь! Но если взглянуть на ситуацию с подобной точки зрения, то все укладывается. И выстрел, и вечерняя пробежка Львова — он испугался, что подельник совсем с катушек съехал, и помчался его прятать…

— Тихо! — перебил Мартынов. — Тихо, Стас, ты мне весь мозг вынес, дай подумать! — Игорь запустил пальцы в волосы, взъерошил стильную прическу. — Черт! — сказал через минуту. — Все срастается. Ни одной прорехи в твоем шитье не вижу. — Приятель поглядел на Гущина, и Стас впервые увидел в его взгляде растерянность. То, что Водяной мог оказаться связкой двух преступников, было из разряда невозможного. Куда теперь девать все прежние наметки: уверенность профайлеров, выбор потенциальной жертвы — девушек подбирали по определенному вкусу, под одного человека… И вдруг — их двое.

— Игорь, может, на Львова надавить? — тихонько предложил майор. — Повод есть, он начал врать.

Мартынов так скривился, что Стас расслышал скрип его зубов.

— Что ты несешь, Стас, что?! У нас ничего на него нет, кроме вчерашней лжи! К прокуратуре мы вместе с его адвокатом подъедем и там же отпустим, у него на десятое июня — алиби!

— А Редькин?

— Что — Редькин?! — вызверился на майора капитан. — Редькин в бегах! Или вообще… уже дохлый.

Мартынов прав: прессовать Львова совершенно бесполезно. Кроме записи с видеокамеры от ворот, на него ничего нет, да и это фикция. Пустяк. Самый неумелый адвокат камня на камне не оставит от версии.

— Так, Стасище, — решительно сказал Мартынов, — давай-ка отматывать назад. Воодушевление твое я понимаю — ты, как и я, страсть как не любишь, когда по носу щелкают. Ответить хочется. Но предлагаю мыслить конструктивно. Версия твоя, прости, отдает фуфлом, дружище. Стопроцентно попадает только под вчерашние события. Но и их можно трактовать по-разному. Так?

— Угу. И даже без натяжек.

— Вот и давай-ка мыслить в прежнем ключе: Редькина нам подставляют. С Львова подозрений, разумеется, мы не снимаем, работаем по всем направлениям. Согласен?

— Да. Я остаюсь в их доме.

— На мягких лапах! К Львову и на пушечный выстрел с разговорами не подходи! Пусть думает, что ты его подозреваешь в каких-то старых грешках и дуешься.

— Согласен. Дима сейчас как памятник Командору. Аж звенит.

— Вот и пускай звенит. — Капитан задумчиво потеребил мочку уха. — А мы немного покопаемся под постаментом… Командора этого. Вдруг какие-то истории случались прежде, а? «Маска нормальности» у него на загляденье. Пусть Дима успокоится, расслабится… А мы тем временем наведем шмон у всех дружков Федула, предупредим, что если Редькин сам появится, то получит по минимуму… Ты, кстати, то же самое и Львову сообщи…

Мартынов рассуждал вслух. Хоть он и обозвал версию Стаса фуфлом, но было видно — зацепило.

Из дома вышел второй криминалист — молодой, незнакомый Гущину парень, похожий на практиканта. Он сообщил, что в доме Редькина нашли несколько локализованных следов крови. Но кровь была старой, криминалист предположил, что это скорее отзвуки попоек с разбирательствами, поскольку брызги такие, словно кому-то в нос заехали.

В небольшом деревянном ящичке возле кухни нашли более интересные предметы. В навесной аптечке хранился запас недорогих таблеток и несколько флаконов зеленки, йода, перекиси водорода. За склянкой с перекисью стоял выдохшийся флакон из-под хлороформа.

— Подозреваю, что недавно рядом еще одна точно такая же бутылочка стояла, — предположил эксперт. — Отпечаток на пыли соответствует днищу выдохшейся склянки.

— Мама Федора операции здесь проводила? — Мартынов задумчиво поглядел на лазоревое августовское небо, обещавшее жару.

— Она собак и кошек на дому лечила, — пояснил Гущин. — Может быть, при осмотре или операциях на животных она использовала хлороформ? Сколько у него срок годности? — обратился к эксперту.

— Восемь лет.

Майор и капитан переглянулись. Мартынов нахмурился:

— При нападении на девушек хлороформ не использовали.

— Лиха беда начало, — вздохнул Станислав. — Если к скальпелю еще и хлороформ добавился, то…

Гущин не договорил. Вернулись понятые с Поплавским, и капитан направился в дом подписывать протоколы обыска двух жилищ и одного сарая.

Через полчаса группа погрузилась в автомобиль. Мартынов пообещал майору, что сегодня на турбазу приедет еще один оперативник в поддержку Валере. Засаду в доме Редькина решили не устраивать, так как Смирнов предупредил: ночью на каждое его неосторожное движение лаем реагировали соседские собаки за двумя заборами, Федя этот непорядок мигом засечет и в дом уже не сунется. Игорь попросил Гущина быть настороже и переселить фон Маргаритовну из хозяйского дома в гостевой. Всегда быть на созвоне!

Уехали.

Стас остался один посреди улицы. Куда идти, он, признаться, совсем не знал. Когда Львов сопровождал процессию во главе с Поплавским к простреленному потолку, то успел сообщить, что Евгения и Аня поехали в столицу за покупками. Их Влад повез. Янина, собиравшаяся ехать с ними, в последний момент передумала и отказалась. Напрашиваться в компанию к Львову, понятно, не хотелось. Возвращаться в спальню, где на место разбитого стекла поставили фанерный лист, лежать на кровати и смотреть в пробитый дробью потолок? Увольте.

Майор прошел через ажурную калитку и сразу же увидел Дмитрия. Тот, согнувшись и опираясь локтями на перила веранды, смотрел перед собой, не замечая появившегося Гущина. В руке Львова безвольно повис почти пустой бокал-тумблер, и вряд ли темная жидкость, плескавшаяся на донышке, могла быть чаем. Выглядел Дмитрий столь потерянным и мрачным, что у Гущина невольно возникла к нему жалость. И на какой-то момент появилась мысль: а не ждет ли Дима гостя, не готов ли к разговору со следователем?

Но оказалось — нет, не ждет. Едва Гущин сделал шаг вперед, Львов перевел на него незрячие глаза… медленно разогнулся и, повернувшись спиной, направился в дом, явно демонстрируя, что не намерен придерживаться хоть каких-то приличий гостеприимства.

«А пошел ты, товарищ, к лешему, — невесело подумал Гущин. — Тоже мне, царь горы нашелся».

Стас прошаркал по дорожке, повернул за угол дома, и глазам его предстала прелестная картина: на ровной изумрудной лужайке, на фоне покрытого «изморозью» ракитника, разросшегося по противоположному берегу, у мольберта стояла девушка, облитая солнцем. На голове Янины сидела широкополая соломенная шляпа, укрывавшая ажурной тенью плечи, на бедра, поверх целомудренного закрытого купальника, повязан большой яркий платок. Концы парео трепетали под порывами легкого ветерка, казалось, девушка — сказочная птица с развевающимся хвостом.

Стас постоял, полюбовался и подумал: «Не помешаю ли?» Но, решившись, пошагал по мягкому газону к художнице. Неслышно встал за спиной Янины и через ее плечо посмотрел на акварель. Вгляделся в цветовое сочетание прибрежной полосы, реки и серебристой листвы ракитника… Майор не относился к тонким знатокам живописи, а говоря начистоту, ни черта в ней не понимал. Но то, что акварель Янины производит угнетающее впечатление, почувствовал. Вода казалась мутной, хотя, возможно, девушка еще не успела придать незавершенному полотну блики солнечного света. Песок был жестким и окаменевшим, на него Янина уже положила темно-коричневые полоски тени от реек железной изгороди. Из ветвей ракиты исчезла жемчужная прелесть — листву как будто присыпало пеплом.

— Хорошо, что вы ничего не говорите, Станислав, — не поворачиваясь, неожиданно заговорила художница.

Стас удивился: откуда девушка узнала, что к ней подкрался он? «Наверное, по шарканью определила. Услышала, как трость скребется по газону», — предположил майор и поинтересовался:

— А почему?

— А потому что не люблю, когда люди, ничего не понимающие в живописи, начинают бросаться дежурными фразами вроде «чувствуется настроение» или «ах, как много воздуха!». — Янина кинула через плечо насмешливый взгляд и, заметив смущение майора, негромко фыркнула: — Вы собирались сказать нечто подобное?

По сути — в точку. Стас собирался как-то завязать разговор и готовился ляпнуть что-нибудь такое-эдакое из экскурсионно-музейных воспоминаний. Но как только, можно сказать, попался, то рубанул всю правду-матку:

— У вас дурное настроение, Янина, но я не собирался этого отмечать.

— О как! — подняла брови девушка. — Чувствуете, значит?

— Ну… это не особенно и трудно. Хотя я и не знаток…

— А хотите знать, какое у меня сегодня настроение, господин «не знаток»? — перебила Янина.

Стас не успел кивнуть, девушка взяла стаканчик для полоскания кисточек с почти черной водой и резко выплеснула содержимое на незавершенную картину.

— Вот такое у меня настроение! — Янина повернула к сыщику лицо с запылавшими щеками и прищурилась.

Но Стас смотрел не на нее, а на огромное пятно, которое, словно пробоина в реальности, осталось на бумаге. Грязная вода размыла и утягивала за собой и без того безрадостные краски, стекала на траву…

Гущин, признаться, недолюбливал богемных девиц с экзальтированными выходками. И сейчас был неприятно удивлен тем, что и Янина оказалась из их числа: выплеснула злость и воду на работу и ждет от сыщика реакции.

Зачем? Что она хочет этим показать? Напрашивается на душещипательную беседу, на вопросы?

— Простите, — продолжая удивлять, заговорила девушка. — Вы правы, у меня сегодня пакостное настроение, все валится из рук, ничего не получается. Хотелось побыть одной…

— Я помешал?

— Вы? — хитро улыбнулась Янина. — Вы-то мне совсем не помешали, Станислав.

В словах, а особенно в тоне старшей дочери Львовой сыщику послышался намек. Он вспомнил, как Дмитрий говорил, что Янина отказалась от поездки в магазин в последний момент, а маму и ее сестру Владислав повез…

«Она что, ухажера сплавила?! — появилась догадка. — Сказала, что едет, Владик, разумеется, предложил себя в шоферы, а когда Янина в последний момент отказалась, ему уже было неудобно идти на попятную?»

Судя по плутоватому выражению лица Янины, сыщик угадал. Девушка принялась собирать кисточки и краски.

— Попьете со мной чаю? — предложила следователю.

— Лучше кофе, — улыбнулся Стас, с утра успевший только наспех сделанный бутерброд проглотить.

— Отлично. Наши еще не скоро возвратятся, Нюра поехала выбирать подарок на день рождения Максима, соседского паренька. — Дочь Львовой повернула к сыщику лицо и смешно наморщила нос. — Событие. Последние два года, когда мы в августе собирались в Игнатово, Макс, как нарочно, уезжал с родителями на курорт. В этом году срослось. И молодежь идет в загул.

— У Нюры первая любовь?

Художница, вернувшись к сбору принадлежностей, вздохнула:

— У нас здесь у всех первая любовь случалась. Игнатово — знаковое местечко для всей нашей фамилии. Макс, кстати, неплохой паренек, Нюра по нему, — Янина закатила глаза, — всю зиму сохнет. Ждет не дождется лета.

«Понятно, почему Аня закатила матери скандал, когда та предложила уехать, — подумал Стас. — В Игнатово все наконец „срослось“, а тут — мы уезжаем, дочки, срочно…»

— И сколько Максу стукнет?

— Семнадцать! — Янина подняла вверх горсть кисточек, как будто восклицательный знак поставила. — Самый возраст для первого романа.

— Надеюсь, не в стиле Монтекки и Капулетти?

— Скажете тоже…

Переговариваясь и посмеиваясь, Янина собрала мольберт, сыщику позволила нести только пустую баночку и двинулась к гостевому дому.

— Пойдемте, Стас. Мама говорила, что вы не смогли с кофемашиной совладать, буду вас учить.

— Премного благодарен, — поддержал ироничный настрой сыщик.

На кухне избушки разговор продолжился. Янина больше говорила, сыщик больше слушал. Художник-реставратор рассказала о своей работе, о житье в Италии… О бывшем муже — ни слова. Табу.

Послушная хозяйке кофемашина нафыркала две чашечки эспрессо, Янина приготовила бутерброды с колбасой и сыром, полубоком села за стол напротив Гущина. Поглядела на жадно жующего сыщика и замолчала.

У Стаса снова появилось ощущение, что Янина напрашивается на разговор. Ей необходимо выговориться, рядом только близкие люди, с которыми девушка почему-то не захотела откровенничать, но подвернулся сыщик. Как случайный попутчик в купе. Причем умеющий профессионально слушать исповеди, так почему бы нет?

Стас отложил в сторону надкусанный бутерброд и, чуть подавшись вперед, поинтересовался:

— Вы хотели меня о чем-то спросить, Янина?

— Да, — не стала отнекиваться депутатская дочь. — Скажите, что во мне не так? Скажите, почему ко мне вечно притягивает напористых мужчин?! Я что… такая беззащитная, меня легко сломать, завоевать? Или мой вид говорит о том, что я нуждаюсь в помощи?

Гущин наклонил голову набок, выпятил нижнюю губу, подумав, сам задал вопрос:

— Вы намекаете на Влада? Он чересчур вас опекает?

Янина распахнула глаза:

— Опекает?! Да он прохода не дает! Не понимает, что мне нужно отдохнуть, опомниться, я только-только развелась с таким же павлином! С таким же самовлюбленным нарциссом!

«Обаньки, как Владу прилетело. Евгения, кажется, совсем не понимает дочь. Женя думает, будто Янине нужна компания, ей нужно отвлечься и переключиться… Возможно, судит по себе, так как сама недолго выдержала вдовство. Но Янине хочется другого — тишины и одиночества».

Гущин сочинил на лице сочувственную гримасу и причмокнул:

— Признаюсь, дорогая Янина… с этим вопросом вы не по адресу. Ко мне самому притягивает исключительно напористых женщин. — Стас вспомнил свою нравоучительную жену. — Ей-ей, Янина. Я сам в таких же вопросах барахтаюсь.

— Да ладно. — Янина недоверчиво отклонилась назад. — Вы сами… пострадавший?

— Терпила, — используя профессиональный сленг, уныло кивнул сыщик. — В полный рост. Видели бы вы мою бывшую… она всех ваших ухажеров за пояс заткнула бы. Одним махом.

Девушка пристально поглядела на правдиво кислого майора, прыснула… И через несколько секунд уже хохотала.

В том, что Янина необычайно смешлива, сыщик убедился в первую минуту их знакомства. Сейчас, глядя на смеющуюся девушку, подумал: «Ну надо ж, как бывает… Такой исключительной девушке и так исключительно не везет. Но, впрочем, чего ждать от мужчин? Кто, будучи в своем уме, такую женщину пропустит?»

Легкая грустинка, появившаяся на лице майора, заставила Янину извиняться сквозь смех:

— Простите, Стас, простите… Я, честное слово, не хотела вас задеть! Просто в моем восприятии вы никак не монтируетесь с потерпевшими. Вы, — Янина немного успокоилась, — весь такой основательный, серьезный… — Не удержавшись, художница вновь прыснула. — С собакой…

Вспомнив свое появление с таксой под мышкой, захохотал уже и Стас.

* * *

Время пролетело незаметно, и к этому штампу больше нечего добавить.

Наверное, не раздайся от ворот гудок подъехавшего автомобиля, сыщик и художница просидели бы за кофе до ночи. Когда Янина, услышав звук клаксона, вздрогнула, то так беспомощно и растерянно поглядела на майора, что у того невольно сжалось сердце. И это снова штамп. Но что лучше банальностей способно передать известное всем настроение?

Время пролетело. Девушка подскочила, и сердце сжалось. Все.

Янина махнула рукой на прощание и исчезла. А Гущину захотелось закурить. И хотя это желание выступало определенным симптомом выздоровления, мысль о сигарете Гущин придушил.

От внезапно навалившейся тоски-печали его спасла приехавшая из магазина Заноза, таки вспомнившая о хозяине. Загавкав за входной дверью, фон Маргаритовна рвалась проведать.

Гущин лежал на кровати, закинув руки под голову, и смотрел в побитый дробью потолок. В ногах уютно посапывала фон Маргаритовна, думать о работе не хотелось. В мысли постоянно вмешивался образ хохочущей девушки. «Этого еще не хватало, — ворчал на себя сыщик. — Стас, ты офонарел?! Влюбился?!»

Во сне негромко тявкнула Заноза, хозяину почудилось — насмешливо. Майор перевернулся на бок и стал смотреть в фанеру. Пригласят ли его сегодня на ежевечерние посиделки, сыщик не знал, но был готов к забвению. Дима решительно настроен, не исключено — попросят чемоданы собирать. Как извинение подарят тазики и мешок корма для собак крупных пород. Огромный мяч в пупырышках, правда, вчера отправился в водное путешествие в сторону Заборья… «Но мячик мы и сами купим», — чуть раздраженно подумал сыщик и услышал тихие шаги за дверью.

— К вам можно? — постучав, спросила Аня.

Стасу показалось, что девочка пришла в основном за таксой. Но приглашение на ужин и ее хозяину досталось.

Застолье проходило в усеченном варианте. После вчерашних треволнений Анфиса прихворнула, и, как доложил ее старший сын, забежавший на минутку, Глеб с трудом фиксировал жену в постели, дабы та не сорвалась на посиделки, остался ее сторожить.

Влад выглядел счастливым. Янина встретила его в отличном настроении, тот, разумеется, отнес это на свой счет и искрометно фонтанировал. Майор старался пропускать мажора взглядом, поругивал себя смущенно: «Старый болван! Опомнись!» Спасаясь от внезапно навалившейся беды, Гущин пытался переключиться на анализ обстановки. Исподволь поглядывал на мрачно молчаливого Дмитрия и отмечал, что Евгения ведет себя ровно и обходительно, подкладывает гостю лучшие куски. «Похоже, Дима ничего не рассказал жене и не пожаловался, — неторопливо размышлял жующий сыщик. — Остыл к ее возвращению. Да и о чем, собственно, рассказывать? О том, что я подозреваю шантаж? Тут ведь в грешках молодости, не исключено, пришлось бы сознаваться».

Но Дмитрий, кажется, все-таки оттаивал. Через полчаса он стал поглядывать на Гущина вроде как с примеркой: можно ли следователю довериться? Поговорить или помалкивать в тряпочку…

«Авось дозреешь сам, — постановил майор. — Получится себя уговорить на откровенность или придумать убедительную ложь, придешь сегодня. Не дозреешь, сам завтра помогу». Гущин неплохо расшифровывал такие вот задумчивые взгляды подследственных, они всегда предшествуют какому-либо сдвигу — в сторону лжи или откровенности. Но дело, так или иначе, получает развитие. Тут главное — не поторопиться, не спугнуть!

Поблагодарив за ужин и пройдя к себе, Стас до глубокой ночи держал включенным свет, показывая, что не спит и его можно навестить.

Но Дмитрий не пришел.

Вольному, как говорится, воля. Была бы честь предложена.

Утро следующего дня было целиком посвящено сборам Ани на семнадцатилетие «Ромео». Гущина эта суета задела рикошетом, так как влюбленная девчонка никак не могла решить: брать с собой Занозу или оставить дома? Похвастаться воспитанной собакой хотелось сильно-сильно, но и ответственность большая. За полчаса до выхода Анюта прискакала к майору за советом.

— Не брать, — категорически ответил Гущин. — Тебе придется отвлекаться от праздника.

— Отвлекаться? — наморщив гладкий лоб, глубокомысленно пробормотала Нюра. — А я уже Иришке пообещала, ей Маргаритовна так понравилась…

— Конечно. Иришка будет танцевать, а ты будешь за фон Маргаритовной по кустам шнырять.

— То-о-очно… Какой вы умный… Ну все как Янка маме говорила!

Если б шестнадцатилетняя девочка сразу же после этих слов не убежала, то обязательно заметила бы, как побагровел лицом тридцатисемилетний разведенный дяденька. Вообще-то разговорами о шныряниях по кустам Стас избавлял любимую мамину собаку от притязаний развеселых малолеток — изобрел наиболее бронебойный аргумент и оставил псину дома. А как неожиданно приятно получилось!

В самом лучезарном настроении Гущин вышел из дома, полюбовался пустым двором и заметил одиноко сидящую на лавочке за домом Яну. Та как будто пряталась от всех. Но майор уже плыл по течению: будь что будет, подойду! Приблизившись, неловко начал беседу:

— Вы опять грустите?

— Что? — обернулась девушка.

Если бы Гущин успел пошутить о прилипчивых мужчинах и стал извиняться за нарушенное уединение, история расследования пошла бы другим путем. Но единственно точно выбранный момент повлек за собой развитие событий — Янина опустила голову и, крутя в пальцах скрученный в жгут стебелек травы, произнесла:

— Никак не могу отделаться от мысли, что Лариса умерла в моем платье.

— Не понял, — внезапно осипнув, выдавил майор. — Как это?

— Платье, — подняв к сыщику лицо, повторила девушка. — Я подарила его Ларисе за день до… всего. Она тогда впервые его надела и… — Янина снова опустила голову. — Я видела, как мама бесится. Лара была крупнее меня, платье ее обтянуло, и пришлось даже пуговицы расстегнуть…

У Стаса закружилась голова и пересохло горло. «Платье, платье, платье… — пульсировало в висках одно-единственное слово. Стас вспомнил, как сидел в овраге вместе с Игорем… — Что, если не «шалаш», а платье Яны привлекло убийцу?!»

А дальше пошел стремительный мозговой штурм, Стас выстраивал логическую цепь в связи с открывшимся обстоятельством. Все «русалки», как теперь понял Гущин, чрезвычайно похожи на Янину: стройные блондинки лет двадцати пяти. Из их разряда выбивалась только пышногрудая Лариса. Игорь потому и предположил, что в случае с ней механизмом запуска послужил овраг, а не жертва… Но на Ларисе, как оказалось, было платье дочери Львовой!

Янина что-то говорила, но Стас ее почти не слышал. В том, что девушке грозит смертельная опасность, майор почти не сомневался. Водяной подошел к критической черте, начал совершать странные поступки… За этим что-то кроется…

Маньяк готовится пойти ва-банк?! Он выставил на передний план деревенского пропойцу, надеется, что отвел от себя подозрения… «Господи… Да он может напасть на Янину в любой момент! Ее нужно срочно вывозить отсюда!»

Гущина заколотило так, что завибрировала трость в руках. К счастью, Янина сидела вполоборота к нему и ничего не замечала. Продолжая глядеть на сломленную травинку, она говорила о том, что мама в тот вечер попросила Лару приготовить голубцы, а у Ларисы это блюдо получалось — пальчики оближешь…

— Мне нужно позвонить, — сиплым басом перебил майор. — Простите.

Отойдя от удивленной девушки на негнущихся ногах, он повернул за угол дома и достал из кармана джинсов телефон. Руки его потряхивало, по набухшим вискам струился пот, майор внезапно осознал, что загрызет любого, кто станет угрожать Янине! Сделав несколько глубоких вдохов, он набрал вызов Мартынова и, услышав в трубке отклик, забыв поздороваться, выпалил:

— Игорь, в день убийства на Ларисе было платье Яны! Спусковым крючком нападения могло… нет, я уверен, послужило платье старшей дочери Львовых! Убийца впервые резал не жертву, а одежду! Вспомни «русалок», Гарик, они все — точная копия Янины!

— Янина, Янина… — забормотал Мартынов. — Тихо, помолчи. Дай мне подумать.

Стас тоже думал. В основном о том, почему факт передачи платья остался для следствия неизвестным. Как могло получиться, что ни Женя, ни Янина об этом не упомянули?! «Да потому, что «фривольный» вид кухарки безумно раздражал хозяйку! — пришел ответ. — Львова о наряде Лары сквозь зубы говорила. Ей пришлось бы рассказать о нагоняе, о ревности к молоденькой девчонке… А Янина не относится к показным благодетельницам. Ей, видимо, показалось неудобным говорить о том, что она приодела домработницу».

— Стас, — раздался в трубке голос Игоря, — продолжаем действовать в том же порядке. Окружение Львовых мы и так разрабатываем…

— Игорь! — свистящим шепотом перебил майор. — Янину надо срочно вывозить из Игнатово!

В телефоне воцарилась тишина, Мартынов быстро прокачивал предложение. Стас уже готовился услышать отговорку вроде: «Ну ты же рядом, ты с Яны глаз не спустишь, а мы напрасно всю прежнюю работу пустим псу под хвост…» Но неожиданно услышал:

— Действуй по обстановке. Ты лучше в теме, Стас. Получится — вывози Янину или даже всех девчонок. Я об одном прошу: не засветись перед Львовым.

— На него что-то появилось?!

— Нет. Чист аки голубь. Но версия, что Водяной — тандем, еще имеет место. Профайлеры над ней пока работают.

— Гарик, в тандеме может быть даже историк Кнышев! Он девушек убалтывает, типа, помогите разыскать в кустах упавшие очки или вставную челюсть… Вид Кнышева вызывает доверие, а физически крепкий Редькин служил носильщиком! У одного машина и нелепый вид, у другого мускулы…

— Стас, не горячись. Мы разрабатываем всех. Спасибо за наводку, что-то еще есть?

— Нет.

— Тогда на созвоне. А сейчас, прости, я очень занят. Освобожусь, перезвоню.

В телефоне пульсировал ритм гудков отбоя, Стас стоял и, не видя ничего вокруг, остекленело таращился на берег. Потом отключил телефон и ходко направился к крыльцу главного дома. Старший группы капитан Мартынов позволил ему решать по обстановке, и майор не собирался рисковать и медлить. Янину надо увозить! А лучше вывозить всех женщин этого семейства. В прошлую пятницу убийца среагировал на платье Яны, и если после ее отъезда он обозлится и слетит с катушек, то может выместить злобу на ее родственницах.

Сыщик еще не знал, что скажет Львовой. Пугать с налету не хотелось. «Пойму в развитии, — постановил. — Попробую вначале Редькиным постращать, скажу, что здесь небезопасно. А дальше будет видно». Если Львова станет упираться, придется надавить и рассказать всю правду. После этого она сама, хоть силой, дочек из деревни выставит!

На адреналине сыщик преодолел высокое крыльцо в мгновение ока. Распахнул входную дверь…

На прямой линии от порога, через просторный коридор, располагалась кухня, где за обеденным столом сидел хозяин дома. Перед мрачным сгорбленным Львовым стояли стакан, бутылка с коньяком и тарелка с сырной нарезкой.

«Обаньки, — не удержался от удивления майор. — А мы, похоже, плавно направляемся в запой». Утром Гущин мельком видел Диму, тот показался невыспавшимся, но тверезым. Сейчас, дождавшись, когда Анечка уйдет на день рождения, отец всерьез подсел на коньячок.

Не разгибая шеи, Дима повернул голову к двери, поглядел на Гущина. И начал медленно выпрямляться. Выгибать грудь колесом, выпячивать нижнюю челюсть, приобретать позицию хозяина и горделивость… Но сыщика не проведешь. В глазах Димы застыла хорошо знакомая следователю обреченность: взгляд не затравленного зверя, готового с бешенством наброситься, Львов напоминал больного пса — большого, добродушного, потерянного.

Стас много раз встречал таких мужчин. Привыкшие к деньгам и раболепию, они стараются держать фасон, но только надави — текут. Они испуганы, растерянны и чувствуют себя в ловушке. Как к родной маменьке, бегут к адвокатам. Или к «крышам» обращаются.

«Дима не Водяной», — мгновенно понял Гущин. Причем догадку следователь обосновал не интуитивно, с упором на огромный опыт, он сделал вывод трезво: по зрелому размышлению, Водяной не мог себе позволить сегодня напиваться. Убийца все поставил на карту, он обязан оставаться собранным и хладнокровным, выдержанным и всевидящим. Представить, что человек, замутивший хитроумную комбинацию, сломался и затосковал, ушел в запой, майор не мог.

Пройдя через прихожую, Стас невозмутимо поинтересовался:

— А где Евгения? Мне нужно с ней поговорить.

Дмитрий пожевал губами и выдавил:

— Пошла Анфису проведать. — Подумав, Львов потянулся к бутылке: — Со мной, майор, выпьешь? «Конина» хорошая, французская…

Львов еще держал марку. Но Гущин понял, что мужик готов сломаться. Потек. С громким скрежетом отодвинув от стола тяжелый деревянный стул, Стас сел напротив Львова.

— Налей, — кивнул. Немного снять стресс и ему не помешает. Сыщик с трудом удерживал желание схватить депутатского мужа за грудки, тряхнуть и малость порычать в замутненные глазоньки.

Львов дотянулся до стоящего на тумбе фужера. Демонстративно в него дунул, вроде как пыль согнал. «Выделывается, — разглядывал нетрезвого хозяина сыщик. — Корона на мозг давит. Все еще». Майору пуще прежнего захотелось дать леща отчиму Янины и сбить с него корону! Но он пока терпел.

Львов налил в фужер приличную порцию коньяка. Понял свой стакан на уровень глаз и произнес:

— За что выпьем?

— За правду, — предложил Гущин. — Какой бы она ни была.

Сыщик старался не форсировать события, не сбивать хозяина с относительно мирного настроя. Пока Дима отвлекался на посуду, майор незаметно просунул руку под стол и, нащупав в кармане джинсов телефон, включил его в режим диктофона.

Дмитрий принял тост, кивнул и забросил в рот граммов сто «конины». Потом стянул с тарелочки два ломтика сыра, ломая, положил их в рот и зачавкал, мрачно разглядывая неторопливо пригубившего коньяк майора.

Станислав поставил едва отпитый фужер на стол. Прямо встретил направленный на него тяжелый взгляд, заговорил:

— Ты знал, что в день убийства на Ларисе было платье твоей старшей дочери? — Стас намеренно исключил определение «приемной». Бил наотмашь, на живое, на родство.

Дмитрий перестал жевать и недоуменно поднял брови. Львов не ожидал вопроса о погибшей горничной, Стас пристально наблюдал за его неподготовленной реакцией.

Реакция порадовала. Дима выглядел растерянным.

— На Ларе было платье Янки? — пробормотал он. — А что… похоже… Было у нее такое.

— Дим, сосредоточься, — попросил майор. — Харэ бухать, положение серьезное, за твоей старшей дочерью маньяк охотится.

Стас редко использовал словечко «маньяк», предпочитал более грамотные и профессиональные выражения, но сейчас ему нужно было встряхнуть Львова, напугать так, чтобы до печенок проняло!

— Маньяк… за Янкой охотится? — Дима на глазах трезвел. Ничего лучше выплеска адреналина не промывает мозг мужчины. Гущин сам это недавно испытал. — Уверен?

— На все сто, — слегка преувеличив цифру, кивнул следователь. — И потому я пришел к тебе. Надо, Дима, перестать секреты разводить, ты мешаешь мне работать. Я должен знать. Все.

Львов оперся выгнутыми ладонями о край стола, с шумом отодвинулся вместе со стулом. Поглядел на серьезного сыщика… и неожиданно принялся хлестать себя ладонями по щекам. Со звоном выгонять остатки хмеля.

— Все, — помотав головой, сказал через минуту, — я готов, Стас. Спрашивай.

Следователю послышалось, что готовность прозвучала с облегчением. Дима, по всей видимости, был настроен на то, что сыщик станет ковыряться в его прошлых грешках, и, как ни парадоксально, испытал облегчение, узнав, что дело касается Ларисы, а не его проблем.

Но Стас был настроен именно поковыряться. В прошлом, откуда, не исключено, и выросли сегодняшние беды.

— Давай-ка, Дима, приступим по порядку, — сказал майор. — Почему ты защищаешь Редькина?

Вопрос, к удивлению Станислава, не нагнал на лицо Львова даже слабой тени неудовольствия. На откровенность он пошел легко.

— А, — махнул рукой, — дело прошлое. — Исподлобья поглядев на Гущина, депутатский муж набрал в грудь воздуха, раздул щуки и, выдохнув, пустился каяться: — Когда нам с Глебкой по пятнадцать было, Редькин первый раз откинулся. Ну, пришел, понимаешь ли, такой весь на понтах. — Дмитрий невесело хмыкнул: — Мы за ним как два хвоста мотались. Ну и домотались. Федя предложил нам типа погулять. Вечерком, часов в одиннадцать. Мы прошлись до Заборья, он нам сказал, что сейчас договорится с продавщицей, Зинка выдаст в долг портвейна… — Львов ненадолго замолчал, потом продолжил: — Мы… зуб даю! — Чиркнул себя под горлом большим пальцем. — Знать не знали, что он лабаз ограбил! Мы на околице остались, Федька нам запретил с собой ходить, типа мы малолетки — Зина нас увидит и портвейн не выдаст. Ну и… Дмитрий снова замолчал, и Гущин за него продолжил:

— Редькина назавтра взяли, но вас он не выдал. Не сказал, что вас трое было, да?

— Сука! — сжимая кулаки, просипел Львов. — Когда вернулся через четыре года, мы с Глебом уже в армии были. Потом… пошло-поехало… «Вы на стреме стояли, но я вас не сдал, платите».

Стас с сочувствием поглядел на багрового от злости Львова, негромко поинтересовался:

— Дим, ты что-нибудь о сроке давности слыхал?

— А позор? — парировал собеседник. — А родители, которые образованными сыновьями гордятся?

— Да чепуха на постном масле! Федул вам жизни не давал…

— Погоди, — перебил Львов. — Вначале, Стас, он не наглел. Так… на выпивку просил, и все. Но вот когда Женя прошла в депутаты еще Московской думы… — Львов произвел многозначительную паузу, — тогда все и началось. Федя, только шикни на него, гундосил: «Представь, Дима, как журналюги-то обрадуются, когда я им расскажу, что муженек нашей Женечки когда-то лабазы обносил. Вот звону будет! Ко мне даже в тюряге на интервью очередь стоять будет!» — Львов скрипнул зубами. — Не мне он угрожал. Моей жене. Предупредил: посадите, скажу, что вы со мной старые счеты сводите, потому типа и «закрыли».

Стас задумчиво кивнул: Федул все верно рассчитал — отмыться полностью у Львова не получилось бы. Даже объяви он Редькина лгуном, душок останется. Позавчерашним вечером, испугавшись, что Федула «примут», депутатский муж, как мог, пытался разрулить ситуацию. Федя, совершенно точно, продолжил бы шантажировать его репутацией жены. Прославиться на зоне тем, что когда-то муж Евгении Львовой у него на подхвате был, тоже не последний козырь, уважуха от братвы.

Стас пристально, с толикой жалости смотрел на Львова и никак не мог отделаться от ощущения — что-то здесь не так. Дима каялся с явным облегчением, но никак не походил на человека, снявшего с души давно давивший груз. Так выглядят люди, которые, почти с удовольствием признавшись в малом, уводят от себя подозрения в чем-то большем. Майор немало повидал таких подследственных, из них подобные признания рекой льются. Не остановить.

А Гущин еще помнил, каким заледеневшим и надменным стал бизнесмен, предложивший продолжить общение через адвоката. «Неужели Дима всего-то лишь боялся разрушить репутацию жены? — думал сыщик, наблюдая, как неловко ерзают руки Львова, а взгляд уходит мимо. — Странно это. Редькин сбежал, и Львов уже не мог контролировать ситуацию. Действовать надо было наоборот: Диме было достаточно поговорить со мной, покаяться и попросить содействия. Или через Евгению нажать на следствие и предотвратить контакт Федула с журналистами… Она влиятельная женщина. И умная. Они бы вместе что-то изобрели и начали работать на опережение. С теми же журналистами».

Но Дима поступил как полный идиот. Напыжился и начал угрожать.

В чем дело? Львов не так умен, как кажется? Или что-то еще осталось?

Гущин стер с лица сочувствие и стал протокольно суровым.

— И это все?

— Ну как бы да, — подвигав зад по стулу, подтвердил Львов.

Но от опытного следователя не укрылось, как в глубине глаз Дмитрия вновь полыхнул испуг. Гущин понял, что попал в точку: «Есть что-то еще, есть!» Задумчиво разглядывая покрывшегося испариной мужика, майор побарабанил пальцами по столу.

— Дмитрий Михайлович, друг сердешный… Давай-ка все по новой. И теперь уже по чесноку. Что есть на тебя у Редькина?

Львов вскинул руку, истово перекрестился и, подаваясь вперед, нажал ладонью на грудь:

— Матерью клянусь, нет у Феди больше ничего!

И это показалось Гущину правдой. Маму Львов любил.

— Ну хорошо. А что-то вообще есть рассказать?

Рука Дмитрия слабо трепыхнулась, но креститься и клясться мамой он уже не решился. Пробормотав на выдохе «черт», он сдулся, съежился… Свесив руки вниз, почти уткнулся лбом в столешницу.

— Давай, Дима, давай, — мягко, но строго выговорил Гущин. — Начал хорошо, теперь продолжить надо.

Львов, не разгибая спины, поднял к сыщику лицо.

— Я не могу, — просипел. И тут же выкрикнул: — Не могу, понимаешь ты?! — Дима выругался матом, обтер дрожащей рукой лицо, собранное в брезгливо кислую гримасу. И признался: — Язык не ворочается.

Но лед уже тронулся. Судя по перекошенному лицу и мату, это «что-то» задевало за живое, личное, нескромное. И тут признаваться получалось тяжелее, чем в старом даже не проступке, а недоразумении — два бестолковых недоросля попали в скверную компанию и оказались не в том месте не в то время.

— Дима, Янине угрожает опасность. Говори. Львов выпрямился, задрал голову вверх и, закрыв глаза, выдавил тяжелый скрипучий выдох «а-а-а-ах». Начал говорить:

— В тот вечер… когда погибла Лара… я пошел на реку ставить ловушку на раков… Утром хотел «урожай» собрать.

Любимым местом Львова оказалось устье высохшей речушки с каменистым дном. Неторопливо топая вдоль реки и почти дойдя до русла, Дмитрий услышал возню в овраге, ему почудился даже слабый девичий писк. Оставив раколовку у камышей, Львов двинулся к «шалашу»…

— Все, — мрачно, не глядя на Гущина, произнес свидетель. — Дальше ничего не помню. Очнулся уже у самой воды…

О том, каким он себя обнаружил, Львову было признаваться тяжелее всего. Очнулся он, лежа на животе, со спущенными штанами, правая рука измазана кровью. На затылке — агромадная шишка, но ссадины на черепушке нет, так что кровь была чужой.

— Я ничего не видел, — каялся свидетель, — и ничего не помню! Последнее, что было, — ветки над руслом висят, я к ним иду… дальше — бац! И темнота.

— Почему ты об этом никому не рассказал?

— О чем?! — провыл Дмитрий. — О том, что очнулся голым задом кверху на речном бережку?! Да?!

Гущин пригляделся к собеседнику с пунцовыми щеками, по которым пот струился, определился с догадкой и неловко поинтересовался:

— А следы… мгм… проникновения ты ощущал?

Львов задышал так тяжело, словно полчаса бежал вровень с мотоциклом.

— Хочешь спросить, не трахнули ли меня в задницу? — По лицу депутатского мужа прошла волна штормового бешенства. С трудом удерживая речь в пределах приличий, он мотнул головой: — Нет. Хотя задница болела, но там — синяк. — Львов подался вперед: — Понимаешь ты — синяк! Просто синяк, как будто ногой по заду вдарили! Я в зеркало поглядел. Первым делом! Хочешь, — зло оскалился на сыщика, — и тебе покажу. Синячище будь здоров, еще цветет. — Дмитрий с трудом выталкивал короткие предложения, давая эти показания, он облегчения уже не испытывал. Каждое слово приходилось проталкивать сквозь сомкнутые зубы, раздвигать сведенные судорогой челюсти. — Я отмыл руки от крови. Пришел домой. Немного выпил. Лег спать.

— А когда узнал, что той ночью убили Ларису, почему не признался в том, что видел?

— А что я видел?! — взъярился Львов. — Что?! Я очнулся с рукой, измазанной кровью, и ничего не помнил!

Майор увел взгляд от потного лица напротив, посмотрел на противоположную стену. Продолжил в никуда:

— А о том, что твои показания могут помочь в расследовании, ты совсем не думал?

Дмитрий, как будто защищаясь, выставил перед собой раскрытые ладони:

— Можешь считать меня слабаком. Можешь. Но лучше слабаком… чем драной задницей!

Гущин покривился. Он прекрасно знал, как щепетильно в определенной среде относятся к такого рода подозрениям. Но Львов? Он-то каким боком к уркам?!

Или, как говорится, от сумы и от тюрьмы не зарекался, берег честь смолоду? Редькин его еще подростком байками о тюремных нравах напугал. По сути дела, Дима оставался деревенским рубахой-парнем, все получилось как и с шантажом Федула — страх сработал. Очнувшись со спущенными штанами, Дмитрий думал лишь о том, что «нормальные» мужики всю жизнь за его спиной ржать будут!

Глупец. Если б Стас не заявил, что за Яниной охотится серийный убийца, рубаха-парень так и продолжил бы молчать. Сломался только уже на страхе за приемную дочь.

— Проехали, — пожалел его майор. — Теперь к делу. Постарайся вспомнить: очнувшись и возвращаясь обратно, не видел ли ты кого на бере…

Львов перебил:

— Да я день и ночь об этом думаю! — Взявшись двумя пальцами за футболку, поерзав, Львов отлепил взмокшую одежду от спины. — Спать перестал!

— И как?

— Никак! Говорю же — ничего не видел.

— А давай-ка представим, что убийца Лары этого не знает. Не знает, что после удара по голове у тебя наступила краткосрочная амнезия. — Гущин разжевывал Дмитрию нюансы, дабы подтолкнуть к ответу на главный вопрос. — Постарайся вспомнить, что было следующим утром. Кто-нибудь не показался тебе странным? Может быть, кто-то настороженно на тебя поглядывал, как будто ждал чего-то, был, так сказать, с напружиненными ногами, готовый отпрыгнуть и убежать…

Стас говорил медленно, как будто гипнотизируя Львова и погружая его в транс. Но Дима, после нелегко давшегося признания, все еще пребывал на взводе. Он постоянно ерзал, облизывал губы и утирал испарину со лба.

— Нет, — определился в результате. — Все было как обычно. Суббота. Я проснулся с тяжелой головой, мне было плохо…

— Да, — размеренно продолжил Стас, — тебя ударили по голове, и сказывалось сотрясение… Кто-нибудь интересовался твоим самочувствием?

— Жена. И Анфиса. Я им сказал, что выпил лишнего, голова болит, и весь день пролежал в постели.

— Понятно. Но в воскресенье утром к вам пришли полицейские и сказали, что ниже по реке обнаружили тело Ларисы. Кто-нибудь проявлял чрезмерное любопытство?

До Львова наконец дошло.

— Ты чё, майор? — Свидетель недоуменно выставился на сыщика. — Ты почему меня о наших спрашиваешь?

— Дима, на Ларисе было платье твоей дочери, — напомнил Стас. — Ты вот едва его вспомнил, а кто-то… кто видел это платье на Янине, запомнил и отреагировал. — Майор не стал говорить о том, что убийца впервые отрезал кусок одежды: платье оказалось особо значимым, Водяной производил над ним манипуляцию, он резал ткань, а не живую плоть. — Янина часто носила здесь это платье?

Львов нахмурился, припоминая…

— Да нет, — сказал в итоге. — Пару раз надевала, не больше. Кажется.

— Во-о-от, — протянул Гущин. — Кто-то следит за твоей дочкой, помнит всю ее одежду лучше отца.

Дмитрий потер лоб, как бы сгоняя стянувшие его морщины, болезненно и широко растянул губы уголками вниз. Скривился:

— Черт, если бы я знал…

— Теперь ты знаешь. И не должен удивляться, почему разговор касается Янины. Вот, например, Янина мне сказала, что у нее была здесь первая любовь. Кого она имела в виду?

— Первая любовь? — переспросил свидетель, переквалифицированный из подозреваемых. Реакция Львова на платье совершенно убедила Гущина в непричастности Дмитрия к убийствам. Он ни разу не произвел жестов «запирания», не скрещивал руки перед грудью, а, наоборот, широко их расставлял, как бы раскрываясь. — Ах это… — Дима поморщился. — Да какая это любовь. Так, увлечение.

— И все же? С кем у Янины был роман?

— С Мишкой, — почти не удивив Гущина, отрапортовал родной отец Михаила. — Им по шестнадцать было. Глеб, помню, их застал… ну ты понимаешь, в каком виде… и выдал. На орехи.

Вспоминая давнее событие, Львов смущенно хмыкнул, но майор попросил уточнить:

— Глеб застал их в постели и сильно рассердился?

— Ну. Психанул. Я тогда даже его успокаивал, помню. Чего, говорю, ты взбеленился? Ну застукал, ну по шее надавал… Давай разберемся спокойно, без синяков.

— А Глеб?

— Что — Глеб? Дело известное, он за Мишку в ответе, парень девку испортил, а отвечать ему, отцу.

Понятно. Логика деревенских жителей и здесь в полный рост.

— А ты? Родной отец.

Дима почесал в затылке.

— Да тут ведь какая заковыка-то… Я и за Янку отвечаю, типа она моя дочь, воспитываю с пяти лет. Глеб, когда их застукал, Мишку за шкирку — и тумаков. А Янка из их дома сбежала и ко мне: «Папа, ты только не вмешивайся, папа, я все поняла…» Испугалась она за Мишку очень. Говорит: «Я все поняла, мы сестра и брат. Нельзя нам этого».

— Почему? — удивился Стас. — Они же не родные. Если полюбили, что здесь плохого?

— Да это все Глебка, орал на Мишку: «Как ты можешь, она твоя сестра!» Орал при Янке, вот ее и переклинило.

— А ты б не возражал, если бы Янина и Миша встречались и дальше?

— Нет. — Дмитрий уверенно помотал головой. — Я Глебке до сих пор говорю: «Эх, не породнились мы!» Он сейчас-то жалеет, но сделанного не воротишь, Янку тогда как отрезало. Она мне сказала, что сама с Мишкой поговорит. Мол, не сможет она с ним… того, братом его считает. Они там что-то обсудили между собой, и больше ничего.

— Михаил переживал?

— Синяки лечил, — хмыкнул Львов. — Глеб его тогда здорово отметелил. Но на селе всегда такой порядок: попался с девкой, быть тебе битым.

— Потом Михаил простил отчима?

— Ну так я ж говорю — Мишка с Янкой сами все порешали. Дочка, правда, плакала потом… Но переступить через родство так и не смогла.

В мысленном списке подозреваемых Михаил Львов встал у сыщика под первым номером. Детская влюбленность, психическая травма в пубертатном возрасте, Янина, как раздражитель и напоминание, долгие годы была перед глазами.

Вот только постоянное отсутствие Михаила… Влюбленные себя так не ведут. Влюбленные мужчины за девушек сражаются, а Михаил позволил павиану Владику возле Янины целыми днями отираться.

— А что ты думаешь о Владе, Дима? Мне кажется, он неровно дышит к Яне.

— О, — откидываясь на спинку стула, произнес хозяин дома, — Владик — креатура Евгении Сергеевны. Любимчик и выдвиженец.

— То есть она с одобрением отнеслась, когда помощник увлекся старшей дочерью?

— Здесь, Стас, последовательность была другой. Вначале Владик увлекся, а уже после стал помощником. Женька с мамашей Влада старые приятельницы, они как-то всей семьей приехали к нам в Игнатово… Владик тогда, помню, в Лондоне еще учился и собирался там остаться, даже невеста уже была. Англичанка. Но встретил Янку — и запал. Уговорил Женю взять его в помощники, типа хочет заявить о себе в российской политике.

— Евгения одобряет его увлечение? — повторил вопрос майор.

— Конечно. — Невзирая на убежденность, в тоне Дмитрия сыщику послышался сарказм. И Львов его развил. — Чего же не одобрять-то, — хмыкнул, — у парня будущее. Женька в него верит, считает, он отличная партия для Яны. Приваживает Владика.

«А воспитанная дочь с трудом выдерживает ухаживания креатуры», — про себя воткнул майор. Знать он это знал, но решил-таки проверить, насколько близорук и приемный отец.

— Как думаешь, Янина отвечает Владу взаимностью?

— А черт ее поймет. Янка может и мурыжить парня, не подпускать, типа поигрывать. Я к ней с вопросами больше не лезу. Сама большая.

— Ну хорошо. — Гущину очень хотелось побольше расспросить о Михаиле. Узнать, почему парень до сих пор не женился. Но останавливала мысль: проявлять интерес придется к родному сыну свидетеля. И Стас решил пока не сосредотачивать на нем внимание. — Скажи, а кто-то еще из местных ухаживал за Яной?

Дмитрий поднял глаза вверх, раздул щеки.

— Кто? — спросил себя и ответил: — Лешка Смирнов, помню, из-за Янки с Витькой Корноуховым подрался…

— Смирнов — это ваш участковый?

— Ну. Но он теперь женатый. А вот Витька, сын Тимохи, до сих пор по девкам бегает…

Дочь Евгении Сергеевны оказалась местной примой. Перечисляя ее воздыхателей, Львов упомянул половину дееспособных мужиков Игнатово, Заборья и Афанасово.

— Хорошо, что Мишка у нас крепкий, — улыбаясь, говорил отец, — ходил с сестрой на дискотеки и отбивал от ухажеров. Янина мягкая, не могла как следует послать…

— А кто из ухажеров Яны бывал у вас дома и мог познакомиться с системой видеонаблюдения?

— При нас — никто, — отрезал Львов. — Но, правда, на зиму мы оставляем ключи от дома Глебу и Анфисе, ведь приезжаем сюда не только летом, и ребята дом подтапливают. И вот они признались, что пару раз Мишка ключи брал и здесь того… с девушками кувыркался…

— У Миши были девушки? — Стас уже так сосредоточился на сыне Львова, что не смог скрыть удивления.

— А что ты думаешь? — в свою очередь поразился Дима. — Мой сын никому не нужен, что ли? Девчонок у Мишки — пруд пруди!

Это сейчас он дом в рыбхозе обустраивает, а раньше где встречаться? Только здесь, в доме у родного папы. И я был не против, это Анфиса все переживала: хозяев нет, вдруг Мишка что-то сломает или набедокурит. Я Мишке ключи сам потом оставил, да он отказался. Гордый. Весь в меня.

— Я обратил внимание, — бросил ожидаемый комплимент майор. — Но вот скажи, Дима… прости, конечно, за вопрос… Миша не обвинял тебя в разводе с Анфисой? Как у вас тогда складывались отношения?

Львов, помрачнев, признался:

— Плохо.

Когда-то сын и впрямь считал отца предателем. Глеб и Анфиса в те времена жили довольно туго, денег не хватало. Машина плохонькая, постоянно ломалась, никто не мог возить Михаила каждый день в школу, и ему приходилось оставаться в интернате на пятидневку. Но брать деньги у Львова гордецы Капитоновы отказались, хотя тот тогда уже раскрутился (благодаря второй жене) и предлагал им помощь помимо алиментов. Дмитрий даже просил Анфису позволить Мише переехать к ним в Чистопрудный переулок, где отличная школа в двух шагах. Но Анфиса запротестовала: «Не отнимай у меня ребенка!»

Короче, через пару лет Глеб встал на ноги (не без помощи старинного приятеля), и Михаил проникся уважением к приемному отцу.

Какое-то время Львову даже казалось: сын отдалится от него совсем, полностью переключится на отчима. Но парень вырос и постепенно все устаканилось, пришло к нынешнему состоянию вещей.

— Знаешь, — рассказывал майору Львов, — позапрошлой осенью мы с Мишкой из Москвы ехали, и я нарвался на автомобильную подставу. Задел представительский БМВ, из него выскочили два бритоголовых и один цивильный дяденька, начали стращать… Так я даже не успел гайцам позвонить, как Мишка выпрыгнул. «Только троньте, уроды! — говорит. — Я за батю всех вас прямо здесь положу!» Камень с обочины схватил — и на амбалов.

— И те ретировались?

— А ты бы Мишку видел, — горделиво хмыкнул Львов. — Потолковали, конечно, сразу не уехали. Но я о другом, Стас. Я о том, что Мишка готов был за меня один против троих выступить. Когда мы уже в машину сели, сказал: «Запомни, батя, пока я жив, никто тебя не тронет. Я за всех вас жизнь положу!» Вот, посмотри, — Дмитрий протянул вперед руки, — у меня мурашки до сих пор бегают, когда я это вспоминаю. Мишка за меня — в огонь и в воду!

Гущин поглядел на вздыбленные волоски на руках рассказчика. И подозрения в адрес Михаила слегка подредактировал. Убийца оставил Дмитрия в своеобразной позе со спущенными штанами. Способен ли родной сын раздеть отца да еще смачно пнуть его по заднице?

Притянуть за уши мотив возможно. Но подобный поступок попахивает изощренным издевательством: Львова явно хотели унизить. Способен ли Михаил так поступить с отцом, за которого полез в драку, один против троих?

Н-да, штаны и пинок несколько выбиваются из предполагаемой конструкции. Картина отдает дикой ненавистью к Львову. А Дмитрий, судя по рассказу, всегда за сына заступался: ключи от дома предлагал, приглашал жить к себе в столицу… Здесь Миша скорее мог сердиться на Анфису. Как ни обидно прозвучит, его мать значительно проигрывала второй жене отца: Львов перерос Анфису, та не захотела за ним тянуться, и муж нашел соответствующую возросшим запросам женщину. Михаил уже довольно взрослый, чтобы это понимать: Евгения статусная жена. Такой мачехой гордиться нужно.

— Ну ладно, — сказал майор. — Теперь давай-ка, Дима, вспомни прошлую пятницу. Ссадины на твоих костяшках были? Может быть, ты ударил убийцу и это его кровь?

— Нет. Меня ударили сзади, я никого не видел.

— А на одежде остались следы крови?

— Не знаю, — поморщился свидетель, — темно было. Я когда домой пришел, рубашку и джинсы в стиральную машину засунул… они ж все грязные были, я у самой воды на мокром песке лежал.

— Жаль, — огорчился сыщик. Одежду Евгения наверняка постирала. — А ремень на джинсах был?

— Да.

— Тогда вспомни. Ты ж, наверное, вначале оделся, привел себя в порядок, а уже после стал отмывать руку от крови? Так?

— Так, — кивнул свидетель. — Точно. Я вначале штаны на себя натянул…

— И брючный ремень застегнул, — воодушевляясь, продолжил Гущин. — То есть на ремне должны остаться следы крови. И его, Дима, нужно срочно передать экспертам. Ремень, надеюсь, ты не мыл со скипидаром?

— Нет.

Сыщик пытливо поглядел на Дмитрия, и тот немного засмущался, взгляд отвел. Вероятно, когда в воскресенье утром к Львовым пришел Мартынов и начал задавать вопросы, Дима чуть не чокнулся от ужаса. Перепугался, что его могут обвинить в смерти горничной, и натворил глупостей.

«Да, — думал сыщик, — Львова вполне могли заподозрить в убийстве Ларисы. Даша Селезнева рассказывала бы, что подруга-фантазерка считала, будто хозяин как-то по-особенному на нее поглядывает… И влип бы Дима не по-детски!» Если б сейчас он не был выпившим, то Гущин предложил бы ему взять ремень, постиранную одежду и ехать к Мартынову — давать правдивые показания, а после возвращаться.

Обязательно возвращаться! Львов крайне нужен Стасу здесь: его девчонок нужно срочно вывозить из Игнатово, но сделать это нужно тихо, состряпав хоть какую-то легенду. Водяного нельзя насторожить возникшей суетой и спешкой! У Стаса сердце шло вразнос, когда он думал об опасности, грозившей Яне, но как профессионал, майор прекрасно понимал: едва убийца ощутит, что следствие приблизилось вплотную, то затаится или скроется. Что в равной степени не избавит Янину от угрозы и, не исключено, заставит жить в страхе многие годы.

А маньяк продолжит убивать, убивать и убивать… Каждое лето.

И потому сегодня всем придется ночевать в Игнатово (Аню без оглушительного скандала со дня рождения Макса все равно не вытащить). Каждая лишняя пара глаз будет на счету.

Гущин собрался уже обсудить с Львовым предстоящий разговор с его женой, попросить совета, как ловчее выстроить беседу. Но не успел. В прихожую вошла Евгения.

— Ого! — сказала от порога, сбрасывая уличную обувь. — Гляжу, вы выпиваете… — Львов перевел на супругу мрачный взгляд, и депутатка осеклась: — А что такие кислые? Что-то случилось?

Вопросы ударили по натянутым нервам Дмитрия. Покосившись на майора и вроде бы как попросив того не посвящать жену в суть проблемы, он переориентировал Евгению:

— Анфиса все еще температурит?

Депутатка быстро прошлепала босыми ногами до кухни и, неодобрительно покосившись на натюрморт с коньяком, отмахнулась:

— Да ну ее, честное слово… Ты же Анфису знаешь: «У меня все в порядке, все хворобы баня вылечит!» — Евгения ловко цапнула со стола бутылку, убрала ее в навесной шкафчик и продолжила: — Сегодня, говорит, попарюсь, завтра буду как новенькая. — Львова внимательно оглядела мужчин и повторила: — Что-то случилось?

Ее супруг молчал, и Стас решил свалить инициацию отъезда на отсутствующее здесь руководство:

— Есть мнение, Евгения, что вам с дочками лучше все-таки уехать из Игнатово. Понимаю, что сегодня вы не соберетесь, — как о решенном говорил майор, — но завтра вам нужно уехать.

— Как это? — растерялась Львова и села, поправляя на тарелке пластинки сыра, разметанные закусывающим мужем. — Почему? Что-то случилось?!

Гущин поджал нижнюю губу и печально подумал о том, что, не исключено, он многовато на себя берет. Мартынов просил не ускорять события, дать фору для незаметных следственных мероприятий. Решимость рассказать Евгении о том, что убийца, вероятно, отреагировал на платье ее старшей дочери, слегка померкла.

— Евгения, ничего особенного не произошло, — вкрадчиво сказал майор. — Но я прошу — лично прошу — вас уехать. И еще обосновать отъезд перед соседями… может быть, даже сказать, что где-то в провинции скончался близкий родственник. Вы с девочками уезжаете, а Дмитрий остается, мол, у него важные дела на работе…

Говоря все это, Гущин думал: «Черт! Мартынов прав, отъезд насторожит убийцу!» Но переживания за смешливую художницу заставляли майора оставить сухой прагматизм и выступать вразрез с оперативной необходимостью. Представить Яну в качестве наживки для убийцы майор никак не мог!

— Я ничего не понимаю, — бормотала Львова. — Дима, ты-то что молчишь?! Ты можешь мне объяснить?! Вы что-то от меня скрываете, да?!

Муж потерянно разглядывал пустой стакан, жена все больше горячилась. Стас ожидал подобного всплеска эмоций, но разговор с Дмитрием дал столько новой информации, что, не поговорив с Мартыновым, майор не мог самостоятельно принять окончательное решение. Все как-то уж больно лихо закручивалось, появились новые данные, и осмыслить их Гущин не успевал.

— Так, хорошо. — Майор прервал пылкие восклицания хозяйки дома легким хлопком ладони по столешнице. — Евгения, вы услышали мою просьбу. Обдумайте ее и…

— Это все из-за Редькина?! — выпалила Женя.

— Да, — слукавил Гущин. — В окрестностях разыскивают опасного вооруженного преступника…

— Да какой он, к лешему, «опасный»? — перебила Львова. — Натворил дел по пьянке и сидит сейчас где-то в мокрых штанах…

— Евгения! — неожиданно прикрикнул на супругу Дмитрий. — Цыц. Тебе сказали — надо уезжать, значит, завтра вы уедете, и точка!

Львова плаксиво сморщилась:

— А что я скажу девочкам? Что скажу Анфисе? Янина, кстати, сейчас там, бульон и кашу варит…

— А Владислав где?

— Он пошел провожать Нюру на день рождения и еще не вернулся. — Львова пожала плечами: — Наверное, его уговорили остаться и посидеть со старшими гостями.

Стас поднялся из-за стола:

— Ну, будем считать, что мы договорились.

Гущину еще предстояло как-то оправдать свое решение перед Мартыновым, но майор почти не сомневался, что коллега все-таки его поддержит и согласится на отъезд Янины и ее родственниц. Ведь если Львовой станет известно, что дочь была приманкой для серийного убийцы, то нагорит в первую очередь именно Игорю.

Стас вышел на веранду, проковылял до лавки с видом на реку. Сев на скамейку и поработав с телефоном, отправил Мартынову запись разговора с Львовым. Дополнил его посланием на автоответчик:

— Игорь, даже если ты сейчас очень занят, прослушай разговор, который я тебе отправил. Это важно. Как только прослушаешь, перезвони.

Стас не хотел оправдываться перед капитаном, объясняя, почему ослушался приказа и пошел на контакт с одним из подозреваемых: Мартынов профессионал, едва прослушает беседу с Львовым и вникнет, лишние вопросы отпадут сами собой.

Майор убрал мобильник в карман, поглядел на реку и прибрежные кусты, откуда его обстреляли позапрошлой ночью, и… полыхнуло: «А что, если стреляли не по мне, а по помощнику?! Что, если убийца думал, будто в окне спальни гостевого дома появился Владислав?!» Стас вспомнил: в тот вечер он был одет в белую футболку, а за день до этого Влад доставал из прикроватной тумбочки комплект белья для сна — белую майку и шорты. Из темноты был виден только поясной силуэт мужчины в белом. «Черт! Влад выше меня сантиметров на пятнадцать. Если бы к окну подошел он, то получил бы заряд дроби в лоб! — Мысль, что стрелять могли по сыну замминистра, заставила следователя заерзать. — Нам, ко всем прочим прелестям, только версии о покушении на министерского отпрыска не хватало!»

Пару минут назад Стас не знал, как пережить томительное ожидание ответа Игоря. Со всеми погружениями в прошлое разговор со Львовым занял чуть более получаса, а капитану еще понадобится время, чтобы все обмозговать… Но сейчас Гущин уже молил время задержаться! Ему самому необходимо обглодать — до косточки! — возможный поворот в расследовании. Требовалось прикинуть, что меняется в связи с его предположением о покушении на Владислава.

Все меняется? Или вещественные доказательства, добытые в доме Редькина, продолжают вести следствие к убийствам девушек?

Стас просунул руку под рубашку, потер вздымающуюся грудь. День сегодня выдался насыщенным, сплошь состоящим из кульбитов-перевертышей. «Что, если присутствие в деревне Водяного мы в принципе за уши притянули?! Приняли желаемое за действительное, вцепились и подогнали факты?!

Нет, Стас, опомнись, — сказал себе майор. — Ларису убил местный. Тот, кто знает о пересыхающем летом ручье и укромном шалаше. На горничной было платье Янины. Предположение о выстреле по Владу — фантазия, не больше. Отталкиваться нужно от убийства Лары, а не от покушения на Иванцова. Иначе все запутается».

Майор постарался унять волнение — версий можно накидать до крыши! — думать нужно по существу вопроса.

Но версии не отпускали. Сыщик сидел на лавочке, глаза его сосредоточились на речном пейзаже, а на самом деле вглядывались в мысленный калейдоскоп из мужских образов. Стас как будто тасовал воображаемую карточную колоду из валетов, королей и одного неизменного туза — Федула Редькина. Майор, меняя подозреваемых местами, подбирал Федору пару, стараясь представить, как мог бы работать тандем из двух убийц… Что могло связать, к примеру, сына замминистра и деревенского пьяницу?! Почему у Редькина возникло желание застрелить подельника?!

Или… загодя убрав Федула из деревни, по Владиславу стрелял тот, кто не входит в ближайшее окружение Львовых? Поскольку стрелявший не знал, что помощник перебрался на второй этаж, в мансарду…

Но нет. Стрелявший встал ровно так, чтобы не попасть под обзор камеры видеонаблюдения, а значит, он отлично знаком с семейством…

Или же он — профи, способный на глазок определить ракурс объектива и точно выбрать позицию? Но таких мужиков в деревне нет. Все местные к установке охранных систем не имеют отношения, Мартынов это проверял. И дачники имеют мирные профессии.

Гущин понимал, что, связав выстрел с покушением на Влада, он грозит еще больше запутать следствие. Но ничего не мог поделать — сортировал колоду лиц, вращал калейдоскоп, доводя себя до головокружения.

Звонок от Игоря прозвучал спасением от круговерти. Майор стремительно выхватил телефон из кармана, ответил:

— Да, Игорь, слушаю!

— Ну что… — прозвучал в трубке задумчивый голос, — я все прослушал и вот что хочу тебе сказать, дружище… Я всегда знал, Стасище, ты — сыскарь от Бога.

Комплимент расшифровывался так: Гущин прислушался к сыщицкой интуиции, наплевал на приказ и потому раскрутил подозреваемого на откровенность. Тут, как знал любой сыскарь, нужно почувствовать особенный момент — и вдарить! Пробить глухую оборону насквозь, навылет. И посему на непослушание Мартынов не пенял, перешел к сути:

— Я уже направил к вам Валеру, он заберет вещественные доказательства. Теперь по делу. Начнем с того, что Водяной ничего не делает просто так, да? Как думаешь, Стас, зачем он испачкал руку свидетеля кровью? Он собирался сделать что-то еще, но не успел и…

— Гарик, у меня еще одна версия появилась, — перебил майор. В процессе разработки приветствуются самые бредовые предположения, Гущин быстро посвятил Мартынова в свои размышления и поинтересовался: — Твое мнение: выстрел мог предназначаться Владу?

— Ну ты и заворачиваешь, — выдохнул руководитель. — Могли стрелять по Владу в белой майке, говоришь?

— Могли. Если я прав, то нужно разрабатывать дальнее окружение, тех, кто не знал о переселении помощника в мансарду.

Мартынов замолчал секунд на десять, а заговорив, увел беседу в иное русло:

— Я знаешь, о чем думаю, Гущин… Увозить сейчас девчонок Львовых из Игнатово нельзя…

— Игорь!

— Не перебивай. Я понимаю, ты находишься в их доме и оброс личными отношениями… не можешь мыслить трезво. Так что послушай. Евгения изначально была права: ее дочек нельзя до бесконечности прятать, так как это бесполезно. Янина вернулась в Россию и стала досягаемой для убийцы. Если, конечно, он действительно заточен на нее… Он сможет дотянуться до Янины, где бы та ни находилась. Когда-то ей придется вернуться в Москву, потом она опять начнет наведываться в Игнатово… Или ты предложишь ей вернуться за границу навсегда? — Стас не отвечал, поскольку сам недавно думал об этом же. — Гущин, я настаиваю, Львовы должны оставаться в доме. В конце концов, убийца мог напасть на Яну давным-давно, но почему-то этого не сделал.

— Игорь, обстоятельства изменились, мы подобрались слишком близко, и Водяной может форсировать события. Сам видишь, происходит непонятно что.

— Давай-ка так. Ты поговоришь с Евгенией… мягко обрисуешь ей ситуацию, попросишь не отпускать дочерей одних…

— Поздно. Я уже поговорил с Евгенией и попросил ее уехать.

— Ты поторопился.

— Я действовал по обстановке. Посчитал, что Яне опасно здесь оставаться. Игорь, поверь, я чувствую: здесь что-то затевается! Сгущаются события, я атмосферу кожей чувствую!

Мартынов, подумав, мрачно согласился:

— Я сам того же мнения — события находятся в развитии. Так что смотри, дружище. Нюхай! Я тебе верю, я на тебя рассчитываю. Мы все рассчитываем.

— Спасибо. Постараюсь не подвести. Твои замечания я услышал, навряд ли Евгения станет упираться, Львов уже на моей стороне и настоит на отъезде семейства… Я буду смотреть по обстановке и не стану нажимать. Но глаз с Янины не спущу в любом случае.

Давая обещание капитану, Гущин еще не знал, что ситуация не просто развивалась, а подошла к критической черте.

Вечером пропала Заноза.

Вначале исчезновению фон Маргаритовны не придали особого значения. Аня поступила компромиссно: попросила Влада, сопровождавшего ее на день рождения, взять таксу на поводке, а после, когда с собакой все подружки нацелуются, тот должен был вернуться к Львовым вместе с Занозой.

Иванцов так и поступил. Привел таксу обратно, передал Янине приглашение от старшего состава празднующих. Но девушка отказалась, и помощник, вроде бы обидевшись, вернулся к родственникам Макса.

Стас, честно говоря, так и не понял, когда исчезла любимая собака его мамы. Он посчитал, что ее снова забрал Влад. Но, проходя по прихожей гостевого дома, увидел висящий на крюке поводок Занозы и призадумался: «Как это?.. Маргаритовну без поводка увели на праздник в плохо знакомой деревне? Или она сама туда ускользнула?.. К добрым девочкам и шашлыку с печеньем…»

Гущин поглядел на часы: половина девятого, а к девяти молодежь собиралась отъехать на дискотеку в соседнем городке.

У Стаса нехорошо засвербело в животе. Маргаритовна, конечно, послушная собака, но в последние дни ее разбаловали. Такса маленько сбилась с понимания, кто, собственно, ее хозяин. На Нюру реагировала слишком замечательно.

Кротовых нор в деревне — пропасть!

Гущин позвонил депутатскому помощнику, узнал, что тот оставил Занозу в гостевой избушке. Станислав тогда как раз беседовал с Мартыновым, находился на веранде и прекрасно это видел. И было это более пяти часов назад. «Черт бестолковый! — обругал себя майор. — Собаку потерял!»

Гущин попросил Влада не беспокоиться, пообещал, что сам найдет Занозу. Такса могла уйти на соседний участок, увязаться за Евгенией, отправившейся в баню вместе с Анфисой… Глеб и Дмитрий ходили в «первый пар» и сейчас уже пили чай в беседке. Общительная Маргаритовна могла и там присутствовать — выпрашивать кусочек. Тем более что вместе с мужчинами была Янина, постоянно подкармливающая собаченцую.

Гущин, посвистывая и подзывая таксу, направился туда.

Но Занозы в беседке не оказалось, и Стас забеспокоился уже всерьез. Не сказать чтобы до паники — фон Маргаритовна могла где-то дрыхнуть без задних лап и не отзываться. Хоть и воспитанная псина.

— Давайте я схожу с вами до дома Макса, — предложила Янина.

— Нет, — отказался Гущин. — Побудьте лучше здесь, если Маргаритовна объявится, позвоните.

Янина, как знал Стас, собиралась пойти в чуть остывшую баню, и майор не собирался лишать ее удовольствия. Может быть, попариться у Капитоновых ей долго случай не представится. Львов все же настоял на отъезде семьи из деревни, назавтра его девочки отправлялись «на похороны родственника в Тулу».

Стас прихватил со стола кусочек колбасы и двинулся на противоположный конец деревни, где раздавалась громкая музыка и взрывы хохота. Родители Максима не поехали развлекаться с молодежью, остались дома и тусили уже по-взрослому. Приковылявшему на праздник сыщику предложили выпить. Тот отказался. Поискал Занозу под столами, попросил на минуточку выключить громкую музыку и посвистел…

Заноза не отозвалась, и музыку врубили снова. Совсем печальный Гущин побрел в обратный путь. Возвращаться на участок Львовых он посчитал бессмысленным, появись Заноза там, ему бы обязательно сообщили. Стас направился в обход забора к реке.

«Паниковать рано, — твердил себе. — Маргаритовна могла уснуть, могла увлечься кротом или мышью…»

А если она в лес убежала?! Зацепилась ошейником за сук и сейчас сидит где-то, скулит, рыдает?!

Поеживаясь от воображаемых несчастий, сыщик вышел к реке, приложил ладони лодочкой к губам и несколько раз позвал собаку.

Ответом послужил лишь шелест камыша и кваканье лягушек. И вот тогда-то Стас запереживал по полной: фон Маргаритовна отсутствовала более шести часов. Убежать за машиной, увозящей Аню на пляски в соседнее село, коротконогая такса в принципе не могла. Долгие пробежки не в ее стиле, она скорее где-нибудь подкоп устроит.

На улице уже совсем стемнело, вслушиваясь в стрекот кузнечиков и тихое журчание воды, Стас клял себя на все лады: «Черт бестолковый, совсем забыл о Маргаритовне! Собака сбилась с понимания и начала принимать за хозяев всех подряд!» Если маме придется объяснять пропажу домашней любимицы, то всю вину придется целиком взять на себя. Такса не виновата, что хозяин ее забросил, вручил чужой девочке, дал полную волю и, не исключено, обидел невниманием.

«Мало мне, мало! — ковыляя по тропинке и подворачивая больную ногу на камушках, корил себя майор. — Так тебе, остолопу, и надо!»

Стас добрел до лодочного сарая Львовых. Остановился, подумывая, куда бы дальше направиться. Из беседки-столовой уже все ушли, а в доме Львовых горел верхний свет в гостиной. Через лужайку по дорожке к бане шла Янина с махровым халатом и полотенцем в руках.

Стас не стал ее окликать и расстраивать известием, что не нашел собаку. Остался за сараем в кромешной тени, отбрасываемой лунным светом, и девушка его, естественно, не заметила.

Совсем некстати Гущин вспомнил покойную маму Федула, дававшую наркоз животным хлороформом, один из пузырьков с которым, вероятно, пропал…

Янина подходила к калитке Капитоновых, майор собирался пойти в том же направлении вдоль берега и убедиться, что Маргаритовна не выслеживает в прибрежных зарослях водяную крысу — за границей облагороженного пляжа Львовых кусты разрослись богато. Но не захотел попадаться на глаза Янине и ждал, пока девушка скроется в баньке.

Занимая время, Гущин разыскал в телефоне номер Кнышева и позвонил историку с вопросом:

— Яков Валентинович, а вы не помните, чьих животных лечила мама Федора незадолго до смерти?

— Да, собственно, у многих. Правда, за лишай никогда не бралась…

— А операции с наркозом она животным делала? — перебил майор.

— Было. Михаил, помню, привозил Степаниде щенка, когда тот в снастях запутался и рыболовный крючок глубоко вцепился в брюхо. А почему вас это, собственно, интересует?

— Да так, — увильнул сыщик. — А вы не знаете, Яков Валентинович, Миша часто навещал дом Степаниды? До и после ее смерти.

Яков Валентинович задумался.

— Я б не сказал, — ответил в итоге. — Федул малопривлекательный субъект, о его маменьке, хоть она и покойница, тоже ничего приятного не могу сказать…

— Спасибо, Яков Валентинович. До свидания.

Стас оборвал разговор со словоохотливым собеседником, прикинул, что Янина уже должна зайти в баню, и, глядя под ноги, осторожно двинулся к кустам. Но, сделав только шаг, остановился. Откуда-то раздалось тихое и жалобное поскуливание.

Заноза! Стас мгновенно узнал голос своей собаки. Жалобное стенание раздавалось из темноты прибрежных кустов за банькой. Гущин, напоминая танк, ринулся туда, раздвигая и подминая ветки. Наклонился, готовясь разглядеть внизу собаку…

На его затылок обрушился страшный удар! Из темноты, из ниоткуда!

Но за мгновение до этого майор успел услышать тихий голос Яны:

— Заноза, Зоенька… Где ты, моя хорошая? Я иду к тебе, иду…

Гущин плыл на корабле. Огромный океанический лайнер плавно скользил по водам, негромко урчал двигателем, вибрировал переборками и пах водорослями. Но не чистыми и йодистыми, а застарелыми и гнилостными — в ноздри бил запах разложения и тлена.

Стасу казалось, будто он спит на верхней полке полутемной каюты. От падения при качке он застраховался, пристегнулся к полке и теперь закостенел в неудобном полусидящем положении. Состояние муторное, одолевает тошнотворный приступ морской болезни… «Попить бы», — подумал Гущин и очнулся. Открыл глаза.

Навряд ли помещение, в котором он оказался, являлось пароходным трюмом. Майор пришел в себя в небольшом техническом подвале с серыми оштукатуренными стенами, куда вниз от закрытой двери вели четыре бетонные ступени. Урчание и вибрацию двигателя корабля он спутал с негромкой работой электрического котла отопления. Правая рука сыщика была пристегнута наручником к водопроводной трубе, намертво впечатанной в бетонную стену. А гнилостными водорослями пах сам майор. Опустив голову вниз, он увидел, что рубашка и брюки вымазаны в подсохшей грязи и тине, поскольку совсем недавно Гущин плашмя рухнул прямиком на склизкие корни прибрежных кустов.

Майор облизал покрытые сухой коркой губы и почувствовал на них горечь. Ощутил во рту специфический больничный привкус.

«Вначале он меня по черепушке треснул, потом для верности отключил еще и хлороформом», — догадался сыщик. Голова болела нестерпимо, сотрясение мозга и отравление наркозом вызывали тошноту.

Стас вновь прикрыл глаза. Неяркий свет одинокой лампочки под потолком резал их словно прожектор. Гущин пытался восстановить хоть что-то в памяти. Может быть, он ненадолго приходил в себя? Кого-то видел, слышал, что-то ощущал…

Янина! Прежде чем отключиться, он слышал ее голос!

— Черт, — вслух простонал майор, догадавшись, что, вероятно, оказался случайным свидетелем нападения на Янину. Она пошла на голос Маргаритовны, собаку, видимо, специально спрятали в кустах и подманили девушку. Или записали собачье поскуливание на диктофон.

А тут сыщик. Как танк, поперся напролом через кусты.

И получил за это, разумеется. В точности как и Львов, заработал по кумполу: опыт у Водяного был и пригодился еще раз.

Стас завозился на бетонном полу, задергался, проверяя крепость трубы и наручников. «Может быть, дай бог, Янина услышала возню в кустах! Или я успел вскрикнуть, и она испугалась, убежала!»

Нет, говорил голос рассудка. Янина не ушла. Поскольку иначе Водяной не смог бы перенести его в этот подвал. Если бы Яна услышала вскрик и испугалась, то обязательно побежала бы за подмогой и привела к кустам людей. Перенести оглушенного следователя преступник уже не успевал, он бы поостерегся, смылся. То есть… у Водяного получилось. Снова.

Гущин прекратил возню. Сел, опираясь спиной о бетонную стену, с неудобно вывернутой рукой, и до крови закусил губу: он не смог предотвратить нападение на Яну. И сейчас… сейчас она, может быть, уже мертва.

От возникшего в воображении образа безжизненно плывущего тела с распущенными светлыми волосами Гущину захотелось скончаться. Прямо здесь, на бетонном полу, под тихое урчание котла!

— Эй! — распаляя в себе бешенство, спасаясь от мыслей о гибели Янины, заорал майор. — Эй! Иди сюда, тварь!!!

Стас почти наверняка догадывался, где он находится. Но почему-то не назвал Водяного по имени и не заставил того действовать без промедления, не убил своей догадкой молоденькую художницу.

Дверь над ступенями распахнулась. В проеме, как и ожидалось, показался… Михаил.

Чудо, что у Гущина в тот момент от ненависти сжалось горло. Бешенство от безысходности искало выход, слова душили и рвались с языка, хотелось уязвить убийцу, хоть в чем-то отыграться, крикнуть: «А я ведь вычислил тебя, урод! Я понял, кто ты!»

Но Гущин не успел ничего сказать, Водяной появился в подвале буквально за долю мгновения до того, как сыщик собирался назвать его имя. А позже мысль, что он не спас Янину, заставила майора застонать и дернуться навстречу!

Старший сын Львова неторопливо спустился по ступеням. Подошел к беснующемуся майору, сел перед ним на корточки и оглядел с ледяным равнодушием.

— Не суетись — наручники стальные, труба надежная…

— Чего ты хочешь, сволочь?! — просипел майор. — Ты ее убил?!

— Кого? — с задумчивым удивлением поинтересовался Водяной.

— Янину! Я слышал, как она пошла на берег!

— Ах, слышал, — заметно успокоился убийца. — Нет. Янину я не убил. Зачем мне это? — Маньяк пожал могучими плечами. — Моя принцесса здесь.

Гущин пригляделся к Водяному, понял, что тот не врет, и от нахлынувшего облегчения почувствовал, как сильно он измотан. Приступ злости вытянул остаток сил, закружилась голова, обвисли руки…

— Ну вот и ладненько, — усмехнулся Михаил. — Попсиховал, и хватит. Теперь послушай…

— Нет, — перебил майор. — Послушай ты. Если с головы Янины хоть волос упадет…

— То что? — в свою очередь оборвал Водяной. — Ты меня типа и на том свете разыщешь? Да? — Убийца издевался. Чувствуя себя властелином положения, он откровенно насмехался над майором. — Попить хочешь? — спросил спокойно.

Стас подумал и кивнул. Строить из себя партизана в застенках гестапо глупо. Преступнику что-то нужно, иначе он не привез бы сыщика сюда, а убил прямо на берегу и пустил тело по реке.

Но он привез. А перед этим протащил через свой участок до машины (или до катера, что маловероятно). Еще надо помнить, что ему требовалось незаметно и быстро перенести туда же и бесчувственную Яну…

Странно. Рискованный поступок. На взгляд Гущина, совершенно не оправданный. Следует думать, за неблагоразумным ходом срывается резон — коренной, существенный, немаловажный!

Все эти размышления в одно мгновение проскочили в голове майора. Если Водяной продолжает плести некую интригу, на этом можно контратаковать. Понять вначале, где зарыта суть, и начинать свою игру. Может быть, удастся заставить убийцу сделать лишний шаг, заставить хоть немного выступить из тени и засветиться перед Мартыновым! Мартынов умница, достаточно слегка ему помочь — как-то, чем-то вытолкнуть убийцу на передний план…

Михаил достал из кармана ветровки литровую бутыль с водой, открыл ее и протянул майору.

Вода была обыкновенной водопроводной, но показалась Гущину амброзией. В иссохшее горло проливался сладчайший нектар, сыщик булькал и захлебывался.

— Оставь себе, — говоря о почти опустевшей бутылке, тоном доброго господина произнес убийца. — Поговорим?

— Поговорим, — утирая губы тыльной стороной ладони, согласился следователь.

— Меня, майор, интересует лишь один вопрос. И от того, как честно ты на него ответишь, зависит, какой смертью ты умрешь — долгой и мучительной или безболезненной и быстрой.

— А пообещать, что оставишь меня в живых, не мог? — хмыкнул Гущин.

— Зачем? Ты ж умный человек, майор. Я не хочу тебя обманывать и надеюсь, — Водяной криво усмехнулся, — на ответную любезность.

Стас обратил внимание, что Михаил не называет его по имени, то есть старается не персонифицировать потенциальную жертву. Он уже вычеркнул Станислава Гущина из списка живых и не собирался этого скрывать.

— Но если я совру, то ты начнешь меня пытать?.. А не боишься, что от боли я скажу тебе то, чего ты ждешь, а не правду?

— Надеюсь, ты не доведешь до этого, — с абсолютным равнодушием к судьбе пленника высказался Водяной. — Итак, я спрашиваю…

— Подожди! А я могу рассчитывать на ответную любезность? — Михаил поднял брови, и следователь продолжил: — Я могу спросить тебя, зачем ты убивал девушек? Ты ж ничего не теряешь, поговорив со мной.

— Господи, — поднимаясь и глядя на Стаса свысока, пробормотал убийца, — а я-то ведь назвал тебя умным человеком. Ты в самом деле думаешь, будто каждый преступник… скажем прямо — серийный убийца — ждет не дождется возможности выговориться? Поблистать?

— Нет.

Стас совершенно честно так не думал. Миф, что, мол, каждый маньяк мечтает быть пойманным и начинает как-то выводить на себя следствие, майор считал полнейшей бессмыслицей. Белибердой. Серийные убийцы попросту заигрываются с безнаказанностью, начинают ощущать себя гениальными злодеями, и отсюда возникают ошибки, приводящие к их поимке.

— Я, Миша, хочу понять твои мотивы. Хотя бы перед смертью.

— Я подумаю. Ничего обещать и обманывать не буду. Подумаю над твоей просьбой, майор. А пока спрашиваю. — Водяной опять присел на корточки и, внимательно вглядываясь в лицо следователя, проговорил: — Мой отец… Дмитрий уже рассказал о том, что в ночь убийства домработницы он был на берегу и что-то видел?

Стасу совершенно не пришлось изображать удивление. Он ожидал, что убийцу интересует собственная шкура, ход расследования, найденные улики, последует вопрос: поверили ли следователи в финт с подставкой Редькина?.. От неожиданности Гущин выдал искреннюю реакцию.

— Дима? — переспросил недоуменно.

И тут же захлопнул рот! Заметил, как ресницы Водяного на мгновение метнулись вниз, то есть последовала реакция невольного одобрения. (Микромимикой лица чрезвычайно трудно управлять, тонус мышц редко кому удается контролировать.) Пока, судя по всему, Михаил доволен услышаным. Невольно, но одобрил.

Стас, конечно, еще не разгадал, в чем конкретно может крыться интерес убийцы к родному отцу. Чувствуя, будто ступает на тонкий лед или выходит на минное поле, майор продолжил развивать успех в подсказанном ключе.

— Не понимаю, — пробормотал, цепляясь за истинную реакцию непонимания происходящего. — При чем здесь твой отец? Он-то каким боком к убийствам?!

В следующий момент уголки губ Михаила сместились вниз, и Гущин понял, что жизнь его висит на волоске! Маньяк узнал все нужное и стал явно безразличным к следователю. Не отвечая на вопрос, он спокойно размышлял: убить майора сразу или еще немного повыспрашивать? Источник информации из Гущина все-таки ценный.

Сыщик подогрел его интерес:

— У нас, конечно, много версий, но Диму всерьез мы как-то не рассматриваем и…

— Объясни, — убрав из взгляда леденящий приговор, приказал убийца.

Уф! Отпустило. Гущин выиграл первый раунд, сумел-таки заинтриговать.

Представив, что наступил на мину-лягушку и та рванет от малейшего неосторожного движения, Стас выдал наиболее очевидное объяснение:

— Твой отец отсутствовал в России на момент одного из убийств.

— Понятно. Еще вопрос. В доме Редькина вы искали только порох и форму для отливки дроби или…

— Или, — нашел в себе силы усмехнуться Станислав.

— То есть… Федю вы подозреваете. Так?

— Не совсем. Ты ж понимаешь, что Редькин тоже не на первом месте в списке…

— Почему это? — В голосе убийцы сыщику послышалось разочарование.

— Типаж не тот.

— Вас ждет сюрприз. — Михаил самодовольно выпятил подбородок. — Точнее, твоих коллег ждет.

— Это навряд ли, — усаживаясь поудобнее и как бы готовясь к длительному разговору, произнес следователь. (В подобных играх важна любая мелочь! Поза должна создавать настрой для продолжения общения!) — Редькин — фикция. Это видно невооруженным взглядом…

— Меня это не интересует, — оборвал убийца. — Все скоро перевернется, майор, и я не хочу это обсуждать.

Стас не понял, уязвлен ли Михаил его пренебрежением или действительно уверен, что сможет убедить следствие в причастности Федора к убийствам. Водяной подбросит или уже подбросил какую-то улику, накрепко привязывающую Редькина к «русалкам»?

Ниточка, связующая Стаса с жизнью, до звона натянулась! Убийца мог в любой момент принять решение: Гущин ему больше не нужен. Не интересен.

— Значит, — опуская голову, пробормотал майор, — телефон скоро зазвонит, так? Это ведь ты нам его подбросил?

— Конечно, — самодовольно кивнул Михаил. — Вот только не был уверен, что вы обратите на него внимание. Так что спасибо, вы четко следуете моему плану.

Гущин моментально понял, в чем его прежняя ошибка: слабое место серийного убийцы крылось в его детстве! В недостатке одобрения отца, и, не исключено, Дмитрий именно поэтому в первую очередь интересовал сына. «Мишу нельзя брать на слабо, им надо восхищаться, — переориентировался Гущин. — Давить на самолюбие недопустимо, он моментально занимает оборону — способен психануть!»

— Ну… попались, разумеется, — подняв лицо к убийце, раздосадованно буркнул следователь. — Но ты же, как я понимаю, именно на это и рассчитывал. Разбросал наживок и ждал, что мы на это клюнем, да?

— Но почему тогда вы скрыли, что подозреваете Федула в убийствах?

— А мы тоже не так просты, Миша, — намеренно объединяя себя с монстром, хмыкнул Гущин. — Ты подставляешь нам Федула… а с ним ни одна приличная, чистенькая «русалка» не пойдет.

— Русалка?

— Мы так твои жертвы окрестили, ты же у нас Водяной.

Убийце, судя по всему, понравилось название, придуманное полицейскими для мертвых девушек. Бормоча его и словно пробуя на вкус, Михаил поднялся на ноги. Прошагал до лестницы и, небрежно бросив на верхнюю ступеньку лист картона, сел у двери.

«Матерь Божья! — услал Небесам мольбу Гущин. — Неужели мне удалось его зацепить, заинтересовать?!»

Да, второй раунд тоже остался за следователем, знавшим наизусть предполагаемые реакции подследственных: Михаил, усевшись, принял позу готовности к разговору. А в голове майора затикал невидимый секундомер. Стас не знал, как быстро обнаружится его пропажа. Надеяться, что Львовы уже сегодня вечером поймут, что их дочь не прошла из бани в свою комнату и не легла спать, не стоило. Время позднее, мама и отчим после бани легли спать. Но Стас договорился с Игорем, что тот перезвонит хоть ночью и сообщит, удалось ли обнаружить на ремне Дмитрия кровь и совпадает ли она с показателями Ларисы. У Гущина был запланирован вечерний разговор с Мартыновым! Если Стас не отзовется, капитан забьет тревогу. Обязательно забьет! И в первую очередь позвонит Евгении или Диме. Разбудит их и заставит проверить, ночует ли майор в избушке.

Как скоро полицейские машины прибудут к дому Михаила в рыбхозе — вопрос. Но Гущин был готов к тому, что его в живых здесь уже не застанут. Главное сейчас заморочить голову убийце, убедить, что он находится вне подозрений и убивать Янину вместе со следователем нет никакой необходимости.

Безусловно, Гущин тоже хотел выжить. И собирался приложить для этого максимум усилий, но Яна — во главе угла. Она находится в этом доме, а Михаил, вне всякого сомнения, заготовил непробиваемое алиби на сегодняшнюю ночь.

Но, проведя биллинг звонков майора, Мартынов установит, что последний звонок Гущина был краеведу. Игорь обязательно разбудит Кнышева, спросит, о чем был разговор… А разговор закончился на интересе Гущина к собаке Михаила.

Как долго капитан будет кумекать, Стас предположить не мог. Но был уверен, что пара крепких оперов вышибет в новом доме Миши все двери, не прибегая к ордеру!

Понять бы, что задумал и подготовил серийный монстр. Если на сегодня задумана какая-то провокация, вновь подставляющая Редькина… все размышления майора похоронят вместе с ним. Так как Мартынов, вполне возможно, сегодня ночью будет очень-очень занят. А потому перед Гущиным стояла задача тянуть время, завлечь убийцу в длительную беседу, по возможности навязать ему диспут и, если повезет, заставить сделать лишний шаг. Но главное — не совершить ошибку в разговоре, не насторожить и не заставить Водяного убить сразу двух заложников! Тут уж лучше сразу замолчать и рискнуть только своей шкурой.

Наблюдая, как расслабленно уселся Михаил, сыщик изобрел для него действенный прием для усиления интереса… но оставил его на потом. На крайний случай, хотя выбросить наживку хотелось до смерти — и это сказано совсем не в переносном смысле.

Стас велел себе не ускорять события — необходимо приберечь какой-то козырь в рукаве! — и повел разговор в выбранном комплементарном ключе:

— Жаль, что мы так и не догадались, что все «русалки» слишком похожи на Янину… — Гущин печально покрутил головой. — Но я не понимаю, на что ты рассчитываешь? После похищения Яны все станет ясно, ее окружение начнут разрабатывать вплотную.

— Так и должно быть, — высокомерно произнес Водяной. — Тебе трудно представить, майор, но я на это и рассчитываю — на ваш интерес к близким моей девушки.

Стас отметил, что Михаил считает Янину своей. То есть его восприятие реальности нарушено, что есть ярчайший признак серийного убийцы как такового.

— Невероятно, — пробормотал следователь, ничуть не скрывая правдивости. — Тебя же быстро вычислят!

— Меня? — осклабился маньяк. — Уже сегодня ночью вы… твои коллеги, получат подтверждение, что Редькин жив. Твои начнут разыскивать Федула, мент.

«Фигушки, — подумал Гущин. — Мартынова за просто так на фуфло не возьмешь! Хотя… зависит все, конечно, от предложенной наживки».

— Меня, как понимаю, тоже «убьет Редькин»? — продвигая разговор, хмыкнул сыщик.

— Разумеется. В кустах найдут капли твоей крови, подумают, что Федя утопил твое тело в реке и его затянуло куда-то под корягу. Телефон Федула периодически будет оживать неподалеку от Игнатово.

— А у тебя на сегодняшнюю ночь будет непробиваемое алиби.

— Естественно. Непробиваемое, абсолютное, можешь даже не сомневаться. Я это алиби готовил на особый случай.

— На случай похищения Янины?

Убийца подался вперед:

— Моя девочка — особенная, майор, она заслуживает самого лучшего.

— Янина заслуживает подвала? Похищения?

— Она заслуживает любви! И безопасности.

Гущин поразился:

— Безопасности? От кого?!

— От маньяка, — с издевательской ухмылкой объяснил Водяной.

— От Редькина?

Стас чувствовал, что Михаил ждет от него удивления и расспросов. Напрашиваясь на них, убийца цедил короткие предложения, как бы растягивая удовольствие, наблюдал за реакцией следователя. Водяного уже проняло, он не заметил, как попался, влип в беседу!

— Как же ты глуп, майор, — пренебрежительно вздохнул маньяк. — При чем здесь Редькин? Редькин — обманка, фикция… Вы сами это признаете.

— Но ведь ты подкидываешь нам на него улики! — искренне недоумевая, воскликнул Гущин. — Зачем?!

Михаил самодовольно прищурился:

— А ты еще не понял, что мои вопросы об отце неспроста?

— Нет, — честно признался сыщик.

— Ваш Водяной, майор, — наклоняясь и вытягиваясь к Стасу, зашептал убийца, — это мой отец. Точнее, два человека. Два старинных приятеля — Федул и Дмитрий Львов. Это они убивали девушек, это их вы искали и потому приехали в Игнатово… Федула, правда, упустили… А я, майор… спас мою Янину от убийц. Понимаешь, спас! Я понял, кто убийца. Но не смог предать родного отца. И потому… — Михаил коротким жестом обвел подвал, — спрятал от убийц свою любимую.

Станислав оторопело смотрел на сумасшедшего парня. Да, безусловно, его восприятие нарушено, Михаил сочинил свой мир, отдавая в нем большое место Яне, и закрутил вокруг любимой карусель безумия. И с точки зрения психопата, придуманная им интрига выглядит на сто процентов достоверной!

Но что он собирается делать дальше? Как он намерен объяснить Янине ее похищение и заключение?!

«Неужто он надеется, что любимая примет его объяснения? — с испугом за Янину думал Стас. — Что будет, если девушка его резко отвергнет? Миша ее убьет? Замучает?!» Янина вряд ли согласится стать покорной пленницей.

— Миша, на что ты надеешься? — не скрывая страха, прошептал сыщик.

— Ты слышал о стокгольмском синдроме, майор?

Гущин кивнул. Он, разумеется, знал о подобном психологическом казусе: рано или поздно между преступниками и заложниками в условиях стресса возникает стойкая эмоциональная связь. Но представить, что сдвинутый на девушке убийца станет ждать, пока эта связь возникнет, и не сорвется, не начнет насиловать Янину, совершенно невозможно!

Янину ждет кошмар. И чем скорее он начнется, тем больше вероятности, что Михаил ее убьет. Или превратит существование заложницы в бесконечную пытку. Янина только кажется мягкой и покорной, на самом деле эта девушка способна проявить себя совсем с обратной стороны. Она умна, горда и обязательно начнет протестовать, что вызовет у социопата непредсказуемую реакцию. Она считает Мишку свойским, братом, она сама попробует на него давить… Чем это обернется? Майора затрясло.

— Ты, Миша, станешь ждать, пока Янина почувствует тебя необходимым? — с надеждой произнес Стас, упирая на слово «ждать». — Пока она сломается и станет воспринимать тебя главным человеком на земле, единственным…

Выбирая коренное слово, Гущин сделал ошибку. Лицо убийцы перекосилось, в бешенстве выпучив на сыщика глаза, Водяной забрызгал слюной:

— Сломается? Ты говоришь, «сломается», «единственным»?! Да я уже для нее единственный и навсегда!!! Понимаешь, единственный и навсегда! Я — первый! Она — моя! Моя принцесса! — Убийца стал приподниматься, как будто готовясь наброситься на пленника с ударами…

Стас завозился на бетонном полу и вы бросил заготовленную на крайний случай наживку:

— Да! Она мне говорила, что ты ее первая любовь! Рассказывала, — едва слышно, надеясь, что убийца утихомирится и постарается расслышать, произнес следователь. — Янина мне сказала, что Игнатово знаковая для нее деревня.

Последовала ожидаемая реакция: Водяной замер и, закусив губу, поглядел на сыщика. Узнать, что говорила о нем любимая, он, разумеется, хотел. Не удержался от любопытства и смирил желание немедленно убить.

А Гущин в сумасшедшем темпе подбирал слова. Янина ничего ему не говорила, историю романа приемной дочери и сына следователю рассказал Дмитрий… Что выбрать из его рассказа и как это преподнести?!

Михаил слишком бурно реагирует, если Гущин поскользнется на неверно выбранном слове, то остановить убийцу будет уже нечем — Михаил сорвется и запинает его до смерти!

Не собираясь скрывать испуга, зная, что самодовольный ублюдок этого и ждет, майор затравленно поглядел на Водяного.

— Что? — усмехнулся тот. — Очканул, служивый? — И растянул губы в высокомерной ухмылке. — Не бойся, бить тебя не стану. Не хочу оставлять в подвале следы крови, бетон — пористый материал, кровь до конца с него не отмыть. — Михаил вновь сел на верхнюю ступеньку и достал из кармана ветровки моток бечевки. — Я тебя задушу, мент. Быстро, обещаю. Ты почти ничего не почувствуешь, если, конечно, сам не захочешь, чтобы это было больно.

Маньяк повесил веревку на колено, опять потянулся к карману и, достав из него смартфон, нажатием кнопки заставил монитор светиться. Посмотрел на какую-то картинку и неожиданно улыбнулся мягко, умиротворенно. Показал картинку следователю:

— Спит моя принцесса. — Гущин, вытянувшись вперед, разглядел изображение, идущее от камеры наблюдения. Объектив был направлен на постель, где, укрытая розовым пледом, мирно спала Янина. — Так что там моя девочка тебе обо мне рассказывала? — с деланым равнодушием, возвращая мобильник в карман, поинтересовался Водяной.

Гущин облизнул пересохшие губы и, откидывая голову назад, легонько треснувшись макушкой о трубу, ответил:

— Ты ее первая любовь.

— И все?

— Она сказала, что вас застал Глеб и был дикий скандал.

Убийца помрачнел. Скривил лицо и выдавил:

— А о том, что отец запретил нам встречаться, она не рассказывала? Типа мы брат и сестра… Янина не сказала, что родной отец заставил любимую девушку от меня отказаться?

«О как! — опешил Стас, прекрасно помнивший: сегодня утром Львов рассказывал, что пытался утихомирить разошедшегося Глеба. Дмитрий как раз приветствовал бы роман приемной дочери и сына! — В чем дело? Дима обманул?» Или сама Янина не захотела развивать отношения, поняла, что не любит Михаила, поскольку видит в нем в первую очередь брата, но вложила свое мнение в уста отца? Не смогла признаться Михаилу, что не любит его, и объяснила свой отказ решением Львова?

Да, так могло быть. Янина ненавидит выяснять отношения и оправдываться. Подобные разборки она находит пошлыми и всячески избегает скандалов.

Подумав, что нашел разгадку, Гущин принялся в безумной спешке делать выбор. Говорить убийце правду категорически нельзя, так как это может отразиться на Яне. Но поддерживать его уверенность — это все равно что продолжить строить вывернутый мир, которым окружил себя маньяк. Михаил начнет притязать на отнятую любовь, начнет настаивать на немедленной близости с Яниной, форсировать события!..

— Миш, она почти забыла о своей любви, — негромко произнес Гущин. — В Янине осталась только грусть, не надо заставлять ее все вспомнить сразу же, ты понимаешь? Дай ей опомниться…

— Кого ты учишь, мент! — озлобленно прикрикнул Водяной. — Я сам разберусь со своей принцессой!

— Дай ей опомниться! — взмолился сыщик. — Не принуждай ее…

— Заткнись. — Михаил пренебрежительно скривил губы. — Я сам знаю, что и когда мне делать.

— Да, да, — забормотал майор. — Ты не нанесешь вреда своей любимой…

— Не нанесу. Она сама все вспомнит… Да и о чем вспоминать-то? Она меня любит…

Маньяк зомбировал себя уверенностью, и Стас боялся нарушить шаткое равновесие в его мозгах. Михаил, слов нет, организованный несоциальный тип, умеет собой владеть, он ни разу не оставил следов, то есть способен себя контролировать… Но здесь сейчас Янина! Она объект его желаний! Что будет, если на этот раз его контроль отключится?!

Стас решил быстро перевести разговор с предмета страсти на иной раздражитель. На отца.

— Миш, а почему ты не поговорил с папой и не попросил у него разрешения встречаться с любимой?

— Янина попросила этого не делать, — после паузы мрачно ответил Водяной.

«Все верно, — подумал Стас. — Янина сообщила, что против их любви восстал отец. И сейчас эту тему надо немедленно снять». Гущину очень хотелось знать, как именно Янина обосновала свою просьбу — довольно странную, надо сказать, — какие веские причины нашла для влюбленного парня и не позволила ему поговорить с отцом. Но майор боялся возвращать психопата к болезненным воспоминаниям, так как, похоже, уклоняясь от поклонника, молоденькая художница перестаралась: перемещая недовольство Михаила на отца, Янина перегнула палку… отсюда все и началось. Затаенная ненависть к родителю и невозможность быть с любимой нашли выход — через годы выплеснулись в изуверство. Можно, конечно, попробовать попросить убийцу взглянуть на ситуацию с другой стороны: пусть взглянет на все с точки зрения того, что сам во многом виноват — не захотел бороться, отступил. Но эта попытка, как заранее знал Гущин, обречена на провал. Особенность психики серийщика в том и состоит: он никогда ни в чем не виноват. Подобные Михаилу типы страдают нарциссизмом, убивая, они полагают, будто защищают свою честь, а в самом факте насилия повинны тяжелые личные обстоятельства, среда, окружение, общество непонимания. В этом смысле убийца глух и слеп, так что незачем сотрясать воздух и, как говорится, раздражать гусей.

Михаил вновь поставил перед глазами мобильный телефон, любуясь спящей Яниной, произнес:

— Вот ты думаешь, почему она сбежала за границу и вышла замуж, так? А я тебе отвечу: принцессе было так же невыносимо тяжело меня видеть, она страдала, уехала…

«Господи, как же вывернут его мир! Он все воспринимает через призму своей личности, своей одержимой любви…» Гущин слушал Водяного, который наконец разговорился и перестал цедить короткие предложения. Упрекая сыщика в приверженности штампам, мол, никакой убийца не желает быть пойманным и выслушанным, он все-таки поддался. Любой нарцисс готов разглагольствовать о своей незаурядной личности или всепоглощающей любви без остановки, при упоминании о муже Яны его лицо наливалось яростью… Майор подумал, что итальянцу нереально повезло, раз он не утонул «случайно» в реке или попросту в подмосковном лесу «не потерялся»! Гущин замер, боясь пошевелиться и разрушить настрой Водяного на откровенность и беседу. В голове майора тикал метроном, каждая секунда, потраченная убийцей на рассказ, была сущей драгоценностью.

Постепенно разговор плавно съехал на любимую тему, скользнул в сторону отца, и, вспомнив о нем, Михаил замолчал. Нахмурился и принялся теребить веревку.

— Миш, — привлек к себе внимание майор, — а почему ты не переехал к отцу и мачехе в Москву? Дима же тебя приглашал.

— Откуда ты знаешь? — вскинул голову убийца.

— Мы с ним выпивали по-мужски, говорили о жизни… У меня тоже есть сын, который остался жить с матерью. Я с ней в разводе.

— А у твоей жены есть новая семья? Их новый ребенок ходит в гимназию, он занял место, предназначенное твоему сыну? Или тоже… в интернат его на пятидневку сплавили?

«Не понял, — растерялся Гущин. — На что он намекает? На то, что Янина заняла его место в жизни?! Что она получила хорошее образование, любовь его родного отца и ей досталось все лучшее?!» Как все запутано в мозгах убийцы. Неужели его любовь к Янине началась с ревности к отцу и зависти?

Как пример сублимации — возможно. Михаил не мог отвоевать свое жизненное пространство, желание обладать Яниной выступило замещением. В Янине воплотилось все. Реванш, достоинство, утешенное самолюбие…

Короткую заминку Гущина убийца понял, разумеется, по-своему. Расшифровал как чувство вины и покривился:

— Конечно… Вы все своих детей сплавляете… А знаете, как им живется?!

За громким выкриком стояло многое, но Водяной не стал рассказывать, как дрался с одноклассниками, насмехающимися над сыном богатея, позволившего родному отпрыску ночевать в интернатской спальне на восемь человек. Чувство унижения и безысходности, зависть к чужой обласканной девочке еще бродили в его душе, искали выхода.

И Гущин это понял. Догадался по злости, вспыхнувшей в глазах убийцы.

— Миш, Дима тебя любит. Очень. Он совсем не видит разницы между всеми своими детьми…

— А как простить ему мать?! Твоя жена, что… тоже заболела от тоски?! У нее отрезали ногу, и она тоже стала инвалидом, да?!

— О чем ты говоришь?! — поддаваясь горячности ненормального парня, воскликнул майор. — Твоя мама счастлива с Глебом! Это видно каждому!

— Счастлива, — фыркнул Водяной. — Да она заболела, когда ушел отец!

— Миш, — понизил голос Гущин, — в отличие от тебя, твоя мама знает, как ей повезло с Глебом. Подумай. Твой отец стал бы так за ней ухаживать, беречь, заботиться, как Глеб? Глеб влюблен в нее с детства, пылинки теперь сдувает, и мама прекрасно понимает, как ей повезло, что рядом с ней в момент болезни оказался Глеб, а не Дима… Понимаешь? Твоя мама благодарна отчиму, она его любит! Глеб, как тебе ни странно, подарен ей судьбой!

Гущин ожидал, что Михаил начнет противоречить, выдвигать какие-то доводы, но он, что удивительно, надолго замолчал. Смотрел на Станислава, двигал губами и бровями, обдумывал.

Потом неожиданно встал и поглядел на Гущина с высоты ступенек.

— А ты, оказывается, интересный собеседник, мент. Я не знал, как скоротаю время до встречи с принцессой… Так что, может быть, ты еще немного поживешь. Поговорим.

Михаил раскрыл обитую снаружи железом дверь и вышел.

А Гущин шумно выдохнул. Майор, безусловно, не надеялся, что сумел пробить брешь в организованном мирке убийцы. Психопаты окружают созданные миры многослойными защитными барьерами, их просто так, за пять минут, не убедить. Слова Гущина Водяной, скорее всего, принял как информацию к размышлению.

Понять бы еще, почему он вышел. Взял паузу для подбора защитных контраргументов или направился проведать пленницу?

Гущин повозился на холодном полу, поглядел вокруг… Все бесполезно, подумал. Даже если на чисто выметенном цементном полу остался гвоздь или кусочек проволоки, он все равно не сумеет открыть замок наручников. В этом смысле Стас совсем не рукодельник. Максимум, что сейчас он мог бы сделать, — это нацарапать пару слов за котлом отопления. Если позже в этот подвал прибудет следственная группа, то нацарапанное послание поможет привязать убийцу к Гущину.

Но никаких предметов на полу, естественно, не оказалось. Карманы Стаса Водяной подчистил до последнего клочка бумажки. Но оставить послание можно не только царапинами, но и кровью, которую нельзя отмыть. В ультрафиолетовых лучах засветится даже чистая на вид стена.

Гущин потрогал языком прокушенную губу. Провел пальцем по ранке и быстро начертил розоватой слюной свои инициалы на стене за котлом. Ему хотелось написать еще и о Янине, но, здраво поразмыслив, делать этого сыщик не стал: чем больше будет надпись, тем больше вероятности, что Водяной ее заметит. А если там же будет упомянута Янина, то это может спровоцировать маньяка на ее убийство.

Гущин обтер палец о рубашку и сел, уставившись на дверь. Все, что мог, он сделал, теперь можно и подумать. Представить, как много времени понадобится Игорю, чтобы поднять тревогу, начать обзванивать игнатовцев…

Внезапно Стас похолодел: «Матерь Божья… Телефон!» В мобильнике осталась запись разговора с Львовым! Если сейчас Водяной не размышляет над проблемами родителей или не любуется спящей Яниной, а проверяет сотовый заложника, то очень быстро убедится, что Стас его морочит — о происшествии на реке отец рассказал следователю еще днем!

— Нет, нет, — успокаивая себя, забормотал майор.

Убийца — опытный, включать телефон заложника в своем логове он не станет. Вероятно, Михаил даже вынул из аппарата батарейку. Младший Львов инженер, технарь, он знает, что сигнал сотового телефона можно отследить, даже если тот отключен!

Стас уговаривал себя оставить панику, но получалось плохо. Запись разговора в телефоне сводила его с ума! Майор понимал, что даже если Водяной активирует его телефон когда-то после, то, обнаружив там признание отца… что сделает? Убьет Янину?!

«Господи, сделай так, чтобы он потерял трубку! Выбросил в реку, разобрал на части, забыл о телефоне навсегда!»

— Спокойно, Стас, спокойно, — зашептал следователь. — Миша умный, он телефон не включит, мы находимся в его доме в рыбхозе…

А кстати, из чего сделан этот вывод?

А из того, что все последние дни Михаил отсутствовал в Игнатово до позднего вечера. После убийства Ларисы он принялся спешно обустраивать логово, готовясь спрятать здесь Янину. Только этим и можно объяснить его задержки на работе, которые, кстати, подтвердили работники рыбхоза.

«Мы в его новом доме, — немного успокоившись, постановил майор. — Мартынов нас найдет… Янину уж наверняка».

Но что же подготовил Водяной для полицейских?! Почему он так уверен, что не засветится в похищении Янины даже боком?!

И почему в первую очередь спросил об отце? Связать это с детской психологической травмой невозможно. Овчинка выделки не стоит. Водяному ведь пришлось тащить майора до машины, рисковать, везти сюда… «Похоже, все свои последующие действия он привязал к факту: известно нам о происшествии с Димой на реке или нет. Но что за этим кроется?.. Что он задумал?!»

Погрузиться в проблему и попробовать найти ответ Гущин не успел. Дверь распахнулась, в подвал спустился Михаил. Пятнадцать минут назад он пообещал заложнику, что тот немного поживет, но лишь увидев, что у Миши нет в руках веревки, Стас смог дышать.

Водяной остановился над пленником и оглядел наручники. Сказал:

— О чем задумался, служивый? — Размышления майора начали интересовать убийцу, и это стало обнадеживающим сигналом.

— Думаю, почему ты спросил меня об отце. Дмитрий что-то знает об убийстве Ларисы, да?

— Какой догадливый, — похвалил Водяной. Прошел до ступенек и сел на подстеленную картонку. — Он знает. Он там был.

— Был?! Надо же… Расскажешь?

Михаил пожал широкими плечами, и Стас отметил, как исключительно похож сын на отца. Использует его любимое словечко «типа», повторяет манеру поворота головы, копирует движения корпуса.

— Он появился там, — подтвердил маньяк. Но продолжил уже о жертве: — На той шалаве было платье моей принцессы…

Водяного и в самом деле привлекла к Ларисе одежда Янины — он, как заговоренный, потащился за горничной. Убийца знал, что Лара возвращается домой по берегу, а сегодня вечером собирается навестить подругу, младший Львов случайно подслушал звонок Ларисы к Дарье…

Стас слушал рассказ Водяного и, расставляя акценты, вылавливал подсказку. Если понять, что тот задумал, можно внести сумятицу в его организованный мирок! Заставить ошибиться!

И Водяной подсказку дал.

— Ты только что сказал, что Глеб — подарок для мамы… Какое совпадение, — Водяной усмехнулся, — мы мыслим в унисон: батя мне тоже подарок сделал, когда на берегу появился. Последнее прости.

— Последнее прости? Ты собираешься убить отца?

— С ума сошел? — оторопел убийца и в недоумении уставился на Стаса. — Ты чё… еще ничего не понял?!

— Нет. — Гущин говорил совершенно честно.

— Ну ты даешь, майор. Не понял?! Я ж тебе уже все сказал! Подумай! Чем дольше отец останется жив, тем лучше! Он будет жить долго, пять лет, десять… Хотя нет, — нахмурился убийца. — Десять — это перебор, наши дети уже вырастут…

— Чьи дети? — недоумевая, перебил сыщик.

— Как это — чьи? Мои и Яны! Я ж не могу держать их в подвале! Я не вы, я своим детям хочу дать самое лучшее!

Гущину казалось, что невидимые восклицательные знаки из речи Водяного превратились в колья и каждое слово вбивает их прямиком в сердце. Маньяк делился планами. Говорил, что отец еще понадобится ему живым. Причем не попавшим под подозрения в убийствах. Пока не попавшим. Именно поэтому Миша и подставил следствию Федула. Подбросил в дом Редькина улики и разработал многоходовой вариативный план — телефон, якобы купленный Федулом, был засвечен на случай обходного маневра. Если бы Дмитрий рассказал о происшествии на реке, то телефон себя бы проявил — не звонком, а отправленной фотографией. Прежний разговор Водяной прервал на самом интересном месте и теперь докладывал, как получилось, что рука отца оказалась испачканной в крови Ларисы.

Михаил увидел отца на освещенном луной берегу издалека, тот шел, задумчиво насвистывая. И вначале сын решил затаиться, дождаться, пока родитель поставит ловушку на раков и уйдет. Но Лариса успела вскрикнуть, и Дмитрий направился к «шалашу».

Михаил, легонько придушив Ларису, поднялся чуть выше по откосу оврага, и когда отец наклонился, собираясь проникнуть под ветки, — ударил. Потом некоторое время думал, что делать. Убить его и утопить уже два тела — отца с привязанным к ногам грузом?.. Пусть думают, что он убийца — не смог совладать с желанием и убил горничную, а не какую-то незнакомку, и тем вывел на себя полицию… Но испугавшись, что его вычислят, предпочел скрыться…

Короче, решение пришло как бы само собой, взошло из подготовленной почвы. Михаил уже давно мечтал привезти Янину в строящийся дом. Пару раз, якобы шутливо, предлагал принцессе бросить итальянца и поселиться вместе. Но Янина постоянно уклонялась. Ускользала мягко, но категорически.

И тогда Михаил решил поступить иначе. Он много раз выставлял себя перед родней защитником, однажды бросился заступаться за отца, закрыв его грудью от трех мордоворотов, и Дмитрий, разумеется, рассказал об этом Янине. (Михаил частенько совершал поступки в расчете на то, что это станет известно его принцессе. Нарочно водил девиц в их дом, надеясь вызвать ревность у Янины, но просчитался. Наморщив нос, она сказала: «Миш, если водишь подружек к нам, то попроси их, пожалуйста, не надевать мой халат и тапочки, хорошо? Я не люблю чужие запахи на своей одежде и приготовила комплект постельного белья для вас, новые полотенца и халатик…»

Это прозвучало как пощечина. Янина словно дала понять, что от девиц названого брата дурно пахнет! Принцесса ими брезгует, а значит, брезгует и Михаилом.

А он занимался любовью с одноразовыми девушками на ее постели. Просил надеть ее халат. В каждой из этих девиц он видел Янину! Представлял, что с ним она, и… одноразовый секс становился волшебством. Подушка пахла волосами Яны, если закрыть глаза, то руки обнимали податливое тело в скользящем легком шелке…

Но все эти воспоминания убийца оставил в скобках. Не захотел делиться унижением даже с приговоренным слушателем.)

— Прежде чем идти на встречу с «русалками», — рассказывал маньяк, — я всегда проверяю карманы, не хочу случайно что-то выронить…

Но той ночью он отчаянно жалел, что не имеет под рукой смартфона, чтобы сфотографировать отца, лежащего рядом с мертвой девушкой! Это стало бы не просто уликой, это превратилось бы в рычаг, так как вначале Михаил подумывал о шантаже: «Обчистить батю, заставить его платить… И можно уезжать с Яниной хоть на край света!»

Но телефона не было. А отец постепенно приходил в себя. И тогда в голову убийцы пришла шикарная идея! В улику можно превратить не только фотографию. Лучшая улика — это отпечатки пальцев, кровь убитой девушки, ее ДНК. Их-то подделать нереально!

Михаил измазал руку отца в крови Ларисы и приложил ладонь к подолу платья, кусок которого потом отрезал. Оттиск окровавленной ладони, как наделся убийца, навсегда привязал отца к убийству горничной.

Нет! Он привязал его ко всем убийствам!

Но как заставить отца не побежать сразу же в полицию? Михаил не знал, успел ли тот разглядеть в темноте под ветками лежащую Ларису. Если он, очнувшись, увидит на своих руках кровь, то как поступит? Испугается и позвонит в полицию? Или, не поняв, что происходит, предпочтет помалкивать?

Остановить от решительных действий стопроцентного мужика можно лишь одним способом: страхом унижения, вероятностью стать объектом для насмешек и злословия. Подозрений в убийстве, которого не совершал, батя может и не испугаться, с головой и нервами у него полный порядок.

Но Михаил очень хорошо знал своего отца. Дмитрий не ругался матом, втыкал всего лишь «типа». Для выражения презрения к какому-то мужчине использовал синонимы слова «гомосексуалист» в различных вариациях. И если он поймет, что сам сейчас попал под это оскорбление…

Михаил решительно стянул с отца штаны и вдарил по его копчику: «Чтоб думал, отчего задница болит, а не о звонке в полицию!»

Сбросив тело Лары в воду и оставив отца на берегу, пошел домой. Его отсутствия никто, разумеется, не заметил — мама и отчим крепко спали. Выходя на дело, Водяной подстраховался и добавил им в чай немного снотворных капель.

Утром Михаил узнал, что отец, как и ожидалось, никому ничего не рассказал. Он весь день провалялся в постели и, вероятно, терзался в непонятках. О том, как сложился разговор отца с приехавшими полицейскими, Михаил не знал, но, судя по всему, им он тоже ничего не сообщил. Не смог рассказать о том, как очнулся с голой задницей и рукой в крови.

— Знаешь, — задумчиво глядя мимо сыщика, говорил убийца, — у меня в тот день в мозгах как бы все само собой сложилось… Я понял, что, подставив батю, смогу увезти мою принцессу и спрятать ее здесь. Я, майор, как черт трудился! Все тут обустраивал, готовил… Еще бы пару дней — и здесь был бы полный фарш! А теперь вот топить приходится, чтоб штукатурка высохла. — Водяной установил тяжелый взгляд на Гущине и произнес: — Это ты заставил мачеху увезти мою принцессу?

Стас догадался, что в связи с отъездом Янины «на похороны в Тулу» Михаилу пришлось форсировать события и он очень этим недоволен. Он не успел «достойно» принять здесь любимую.

Гущин выразил искреннее недоумение, вздернув плечи до ушей:

— При чем здесь я? О том, что «русалки» похожи на Янину, мы не догадались. О том, что ты нацелен на нее — тем более. Сегодня пришла телеграмма, и Евгении пришлось собираться вместе с дочками.

— Ну да, — кивнул убийца. — В общем, похоже на то.

Уводя психопата от скользкой темы, сыщик поинтересовался:

— Миш, а где моя собака? Ты и ее убил?

— Да на фига мне это? Твоя псина очень пригодилась, мент. Послушная, сама пошла со мной. Я ее потом усыпил хлороформом из дома Феди и привязал на шею поводок из его же веревки. Вдобавок вставил в узел волос Феди, затянул, чтобы не выпал. Я же знаю, как сейчас работают криминалисты: на веревке потожировые следы Федула, в узле есть его волос… То, что Янину похитил он, докажет твоя псина, мент. Я заставил ее немного поскулить, записал вытье на телефон, а после выпустил неподалеку от Заборья, типа такса сбежала от Федула и доказательства вам принесла… — Водяной хитро прищурился: — Вот ты, наверное, думаешь, а почему я вообще подставил вам Федула, да? Федя, как ты сам сказал, не тот человек, за которым пойдут хорошенькие девочки. От него как от козла воняет… Так?

— Честно сказать, не понимаю, — признался сыщик. — Ты хочешь, чтоб отца подозревали в убийствах…

— Не надо финтить со мной, майор, — оборвал убийца. — Не на того напал. Я тоже хорошо помню, что бати не было в России, когда я увел девчонку с пляжа. И на сегодня у него тоже есть алиби. То есть…

— Янину помог ему похитить Редькин, — закончил предложение майор.

— Слава богу, — осклабился Михаил, — наступило прояснение в мозгах. От того, что ему помогал Редькин, отцу уже не отвертеться. Феди, — Водяной развел руками, — нет. Он как бы существует, как то привидение, похищает принцесс и псов, включает телефон вблизи деревни, он где-то рядом… Но его нет. Если бы сегодня мне что-то не удалось или отец все же рассказал о том, что видел на берегу и ему б поверили, то я отослал бы ему сообщение от Редькина — фотографию отпечатка ладони на куске платья — и денег попросил бы. Понимаешь теперь, мент, почему мне пришлось подкинуть Феде новый телефон?

— Да. Догадываюсь, что в старом телефоне Феди не было фотоаппарата, — вздохнул Гущин. — А тебе требовалось переправить снимок отпечатка окровавленной руки. Если что, свалить убийства на отца уже сегодня и полностью отвлечь на него полицию.

— Да. Но очень-очень не хотелось! И вот потому-то я привез тебя сюда. Вначале хотел попросту прихлопнуть и утопить, но ты и твоя псина очень вовремя здесь объявились, мент.

Убийца издевался. Показывал, что скудоумный сыщик с самого начала был ему совершенно не опасен.

— Ну ладно, — кивнул майор, — я признаю, что ты меня обыграл. Мои коллеги действительно начнут разыскивать Редькина… Но что дальше, Миша? Как ты объяснишь Янине, что должен держать ее в плену? Она ведь потребует отпустить ее к маме. Или ты надеешься, что она так тебя любит, что добровольно согласится жить в подвале? Миша, опомнись! Пока не поздно, пока Янина не проснулась, увези ее обратно… а со мной можешь поступать как угодно. Не надейся, что она будет счастлива рожать тебе детей в подвале, увези ее отсюда!

Водяной язвительно скривил губы:

— Благородно. Убей меня, но девушку отпусти.

— Да, — сыщик выпятил подбородок. — Умолять тебя не собираюсь, так как знаю: бесполезно.

Михаил презрительно оглядел пленника. Щелчком пальцев сбил невидимую соринку с брюк.

— Ты думаешь, я такой тупой и не понимаю, что Янина не обрадуется, проснувшись взаперти? — Гущину внезапно показалось, что маньяк смотрит на него как на выключенный телевизор. Представляет на темном экране какие-то собственные картины, мечты, далекие от действительной реальности. — Я типа надеюсь на стокгольмский синдром? Нет, мент, — чуть «прозревший» убийца подался вперед, — все будет совсем не так. Вначале — да, я дам ей выплакаться. Скажу, что был вынужден так поступить, но ничего объяснять не буду. Сама поймет через годы, когда отец… повесится. Когда его найдут в петле с сережками «русалок» в кармане и запиской «Простите». Такую записку он оставил матери, когда ушел к Женьке. Там было одно слово печатными буквами — «Простите». Как думаешь, майор, я смогу такими же крупными буквами написать одно-единственное слово, а? Как думаешь, мама вспомнит ту, первую, записку? Подтвердит, что отец так извиняется в предательстве? А что будет, когда вместе с сережками в кармане бати найдут лоскуток платья Янины с кровавым отпечатком его ладони… Чему поверят? Фактам или оставшимся вопросам к мертвому серийному убийце?!

Гущин мрачно слушал рассуждающего монстра и понимал, что тот все здорово продумал. Его плану и в самом деле могло помешать лишь признание отца о происшествии на берегу. Но продолжать надеяться, что Львов продолжит скрытничать, когда пропадет его приемная дочь, наивно.

Или Михаил предусмотрел нечто и на этот случай. К примеру, он будет бесконечно оживлять «маньяка» Редькина. А после, через годы, действительно повесит папу.

— Я понимаю, мент, — воодушевленно делился планами психопат, — накрепко связать меня и Янину должен ребенок. И потому мой батя еще поживет. Когда Янина родит мне сына, я приведу ее домой, скажу всем, что не мог иначе поступить… Я спас Янину от «серийного убийцы», которого не смог выдать полиции. Не сумел сделать выбор между родным отцом и любимой девушкой и предпочел спрятать ее здесь. Правду рассказал после того, как тот, кто ей угрожал, повесился…

«Шито белыми нитками, — подумал Гущин. — Но Миша в это верит. От плана не отступит».

— А как ты вообще объяснишь похищение Янине? Ты ее подманил, усыпил, привез сюда…

— Я?! — нажимая себе на грудь, воскликнул Водяной. — Она ж меня не видела, я ей сзади нос марлей с хлороформом закрыл и усыпил тихонько! Когда-нибудь я ей скажу, что отбил ее у Редькина. Увидел, как он несет ее к лесу, и отбил! А потом привез сюда.

— А откуда ты узнал, что Редькин действует заодно с твоим отцом и вроде как приказал похитить подельнику дочь, пока сам создает себе алиби?

— Профессионально мыслишь, мент, — похвалил майора монстр. — Но это все нюансы. Скорее всего, скажу, что, когда дрался с Федей за свою принцессу, тот мне постоянно твердил, что действует по приказу бати.

— И ты Федю после этого отпустил?! Как и отца не сдал полиции?

— А он сбежал, — хмыкнул убийца. — Живой Федя может мне еще пригодиться — вдруг придется все же фотку лоскутка высылать? Типа подельники держали все памятные штучки в одном месте, и Федя знал, где отец спрятал ткань с оттиском руки. Федул собрался в бега, ему потребовались деньги, и он начал угрожать отцу разоблачением…

— Подожди! — перебил майор. — Мне странно, что ты надеешься, будто полиция поверит «Федулу», а не твоему отцу, если он признается в том, что случилось с ним в ночь убийства Лары. Зачем убийце оставлять такой фетиш, как кровавый отпечаток на ткани?!

— А это не просто ткань, майор. В этой «русалке» главным было платье. Кровавая ладонь на куске платья — тавро. Отпечаток собственности как бы на самой Янине, понимаешь?

У Гущина заколотилось сердце: «Да, понять кровавый отпечаток как тавро способен только тот, кто сам бы хотел его поставить. Кто сам убивал и понимает особенную ценность подобного фетиша». Стасу, как человеку безусловно здравому, такой поворот не пришел бы на ум.

Водяной с усмешкой наблюдал за шокированным следователем.

— Знаешь, мент, я уже не жалею, что привез тебя сюда. Поболтали, время скоротали… Мысли, высказанные вслух, показывают недочеты.

— Тогда еще один вопрос?

— Валяй.

— Миш, как я понял, Янина может провести здесь долгие годы. Но как долго ты будешь ждать возникновения синдрома? Янина может испугаться, замкнуться… Вдруг вообще возненавидит?

— А химия на что? — усмехнулся Водяной. — Я, разумеется, не буду сегодня же добавлять ей в питьевую воду афродизиак, пусть выплачется, я ее утешу. Словами. Ну а потом… однажды… она проснется на моей груди.

Неожиданно, подумал Гущин. Монстр оказался не таким уж и больным на голову. Он все же отдает отчет, что его любимая способна долго упрямиться, — ситуация (даже он это понимает) нетривиальная, мягко выражаясь. Пусть даже для себя он спишет сопротивление «влюбленной» девушки на стресс, на заключение, неволю…

— Стоит только запустить процесс, — самодовольно рассуждал маньяк, — а дальше все пойдет уже по накатанной. Каждый день, каждую ночь…

«И каждый день ты будешь давить Янине на мозг: „Я тебя спасаю, я твой единственный защитник, ты ничего не понимаешь и не спрашивай… Когда-нибудь, клянусь, ты все узнаешь и простишь!..“ Как долго Яна будет сопротивляться этому давлению? Когда сломается и поверит? Через годы, когда их и в самом деле объединит ребенок?!»

Думать об этом Гущину было невыносимо. Он оборвал откровения маньяка:

— Миша, скажи: если бы Редькин не стал за забором орать и напрашиваться, то как бы ты меня на него вывел?

— Стрелял бы я по-любому. Но ты мне очень помог, мент, в драку с Федей сам полез. За пару минут до того, как Федя за забором объявился, я к нему собирался идти, ждал только, пока все за столом соберутся. Хотел сказать Федулу, что, мол, отец просит его вести себя потише, типа у него солидный мент живет. А Редькину только начни указывать, все наоборот сделает! — Сын Львова усмехнулся. — Любил Федул отца позлить: «Ты мне, Димка, не указ». Все супротив делал! — Гущин отметил, что Водяной впервые заговорил о Редькине в прошедшем времени. — Я собирался ему еще пару пузырей принести, во хмелю он вообще дикий.

— А не боялся, что у Федора тебя кто-нибудь увидит?

— Нет. Я сыну Тимки Корноухова позвонил, сказал, чтоб уводил отца — мент с разборками может нагрянуть. Я ж их всех, майор, как облупленных изучил, наперед знаю, кто и что делать будет. После ужина к Феде огородами наведался, сказал, чтоб он из дома уходил, вроде как «важняк» наряд вызвал и сейчас Федю за драку загребут. Сказал, чтобы он шел к заброшенному коровнику, а я туда на машине подъеду и в рыбхоз отвезу.

— Понятно. Ты сплавил Федю из деревни, взял его ружье… Не боялся попасться кому-нибудь на глаза после выстрела?

— Нет. Я ж говорю — я здесь всё и всех изучил, наперед каждого просчитать могу. Когда тебя сегодня через свой участок нес, то знал, что в окно меня никто не увидит — мама с отчимом хлебнули чайку со снотворным и спят. Из соседнего дома на наш двор выходят только окна спален Яны и Аньки… Все просто, мент, элементарно.

Маньяк напрашивался на комплимент. И Гущин его выдал, правда, несколько своеобразно:

— Не понимаю… как человек с твоим умом, с недюжинным интеллектом смог найти выход для эмоций только в убийствах? Других занятий, что ли, не нашлось?

— Хамишь, майор.

— Я не хотел. Мне в самом деле интересно… Ты видный парень, умный и не бедный…

Убийца помрачнел. Вопрос вернул его к событиям пятилетней давности.

Той осенью его Янина уехала в Италию. Сказала — на четыре месяца.

Вернулась только через год, летом, и уже замужней дамой.

Михаил тогда попробовал поговорить с любимой. Янина уклонилась от ответа. Как будто не захотела говорить горькую правду: она так поступила потому, что не может находиться вблизи от Михаила, ей тоже невыносимо тяжело с ним видеться…

Тогда он не покончил с собой только волей случая. Поехал в Москву, в Чистопрудный переулок, хотел умереть в квартире отца. В спальне Яны. Вначале хотел повеситься, но передумал, не захотел, чтобы принцесса увидела его с вывалившимся языком и раздувшимся синим лицом. По этой же причине решил не выбрасываться из ее окна — все должно выглядеть душераздирающе красиво! Его лицо не должно быть изуродовано.

И Михаил решил уснуть. Но так как снотворные пилюли предпочитают все-таки изнеженные девушки, задумал обставить все брутально, выразительно и по-мужски. Его найдут в расстегнутой рубашке, сидящим в кресле со стаканом виски, которым он запьет таблетки. На груди мертвого возлюбленного все увидят прочерченное скальпелем женское имя — ЯНИНА. Писать записку слишком примитивно. Даже если послание написано кровью, оно не выразит всей боли. Другое дело — имя, вырезанное по живой плоти на груди. Над сердцем.

Вот это будет сильно. Ударит всех наотмашь!

Младший Львов надел все лучшее. Сходил в парикмахерскую. Выйдя из салона, пошел по бульвару к дому отца, думая о смерти и своей принцессе, и вдруг… она! Идет чуть впереди. Легкая до невесомости, порхает по мостовой и крутит сумочку в руках.

Михаил догнал Янину, дотронулся до ее плеча… К нему повернулось чуть испуганное лицо незнакомки — отвергнутый любовник был готов увидеть свою принцессу в любой блондинке с походкой грациозной кошки!

Незнакомка почему-то не отстранилась. Заметила печаль в лице симпатичного высокорослого парня, сочувственно спросила: «У вас что-то случилось? Я могу вам чем-нибудь помочь?»

Да. Она помогла Михаилу справиться с болью. Он стал Водяным.

Не сразу, правда, получилось. Да и убивать девчонку Миша вначале не собирался! Он хотел немного забыться, рассказал новой знакомой о своей неземной любви, та посочувствовала, потом ответила на поцелуй… Но, когда зажмурившийся Михаил назвал ее чужим именем, вдруг начала сопротивляться… и Миша озверел!

Он и ложная принцесса были уже в парке на берегу водохранилища, куда Михаил отвез девчонку на машине, обещая ей пикник. Парень навалился на девушку… она была так похожа на его принцессу… особенно если закрыть ладонью лицо, над пальцами оставались только огромные серо-голубые глаза!..

Но чего-то все же не хватало. Возбуждение не наступало, приливала только злость. И Миша вспомнил. Вспомнил его первый раз с принцессой.

Река. Излучина высохшего ручья. Стрекот кузнечиков, стрекозы. На берег вышла пушистая кошка с репейником на хвосте. Янина захотела помочь симпатичной и совсем не дикой киске, погладила ее, начала вынимать колючку из хвоста… но кошка внезапно проявила норов. Извернулась и ударила Янину лапой по шее!.. Убежала.

На шее обиженной зверьком принцессы остались три глубокие царапины, Яна заплакала. Михаил стал ее утешать, обнял и поцеловал… Тогда, под ветвями ракиты, все и случилось в первый раз.

…Михаил смотрел на трепещущую под ним другую девушку: она не похожа на его принцессу! Она — подделка! Придавив ее всем телом к земле, он дотянулся до охотничьих ножен, куда вставил скальпель, вытащил его наружу и сделал три параллельных надреза на шее блондинки. Насилуя ее, смотрел лишь на эти три «кошачьи» царапины, которые возвращали его в прошлое, делали подделку совсем-совсем похожей на принцессу!

Убил свою первую жертву Водяной, пожалуй, все-таки случайно. Он слишком долго и сильно нажимал ладонью на нижнюю часть лица девушки. Перекрыл ей нос и рот, девчонка задохнулась.

А Михаил испытал ни с чем не сравнимое облегчение! Вся горечь мощно выплеснулась в неподвижную обманку!

Водяной не решился сбросить тело девушки в водохранилище, так как все же отдыхающие на берегу люди могли позже вспомнить, что видели высокого парня вместе с девушкой-блондинкой. Он перетащил тело в багажник автомобиля и окольными путями добрался до знакомых безлюдных мест, где над родимой речкой стоял укромный мостик — двум машинам не разъехаться, и сбросил тело в воду. Которая смывает все следы.

Вернувшись в Игнатово, Михаил впервые за несколько лет спокойно встретился с Яниной. Ощущение всевластия, принадлежности к избранным раздувало его грудь и одновременно умиротворяло.

Принцесса тоже это почувствовала. Она начала поглядывать на оставленного возлюбленного испытывающе, с интересом, как будто чего-то ждала. Михаил увидел за этим проявление ревности. Янина догадалась, что он был с другой, почувствовала себя уязвленной!

Через месяц Михаил снова убил. Ради снятия напряжения, ради ревности принцессы, чтобы испытать все вновь: увидеть три царапины, ощутить под собой Янину и прочувствовать абсолютную власть.

Ему приходилось убивать еще и еще. Зимой получалось справляться с напряжением иными способами, но чем ближе подступало лето, когда Янина обязательно приезжала, тем сильнее хотелось выплеснуть скопившееся бешенство! Сжечь испепеляющую сердце страсть и встретить свою принцессу хладнокровным, чуточку высокомерным.

Но рассказывать об этом сыщику убийца посчитал излишним. Не отвечая на вопрос, он поднялся на ноги, подошел к невольно съежившемуся пленнику и, наклонившись, взял почти пустую бутыль с водой.

— Не возражаешь? — насмешливо спросил. Следователь покачал головой, и Михаил, закинув голову, вылил в горло остатки воды. — Я тебе потом еще принесу. Я ж обещал — ты еще немного поживешь.

Гущин, сжавшись, смотрел на Водяного. Когда тот помрачнел и встал, у Станислава, скажем прямо, душа оборвалась и ускользнула в пятки. Желание задавать вопросы значительно увяло.

Но разговаривать необходимо. Беседу прерывать нельзя, как только увянет уже интерес убийцы, он может прикончить бесполезного заложника.

— Миш, а ты можешь представить, что, предположим, попадешь в аварию? Разобьешься насмерть или в кому загремишь на несколько недель… Что будет с Яниной? Она же тут умрет от голода и жажды. Дверь в ее подвал замаскирована? Ее смогут найти?

Младший Львов усмехнулся:

— Говори уж прямо, мент. Тебя интересует, что будет с моей Яной, если меня арестуют? Смогут ли твои найти дверь в ее комнату? — Водяной присел перед майором на корточки и тягуче посмотрел в его глаза. — Дверь, мент, я не маскировал. К этому дому вообще никто на пушечный выстрел не подойдет… даже если меня здесь нет. — Убийца достал из кармана ветровки мобильный телефон и показал его Гущину: — Я, майор, не ваш болтливый Вадик. Я этими вот руками могу смастерить все что угодно. В том числе и бомбу. Как только твои попытаются меня взять, я позвоню с этого телефона и… дом взлетит на воздух.

— Ты… — опешивший Гущин подался назад, — убьешь свою принцессу?!

— Она или моя, или ничья. — Убийца выдержал паузу, встал и невозмутимо поинтересовался: — Водички принести? Мне тут надо ненадолго отъехать, ты уж постарайся не соскучиться.

Майор молчал, поскольку отнялся язык. Фантастически изворотливый монстр только что разрушил последнюю надежду Гущина. Облизав покрытые кровавой коркой губы, сыщик прохрипел:

— Ты заминировал дом?

— Конечно, — глядя свысока, подтвердил убийца. — Я же не знал, что вам батя рассказал, и ко всему готовился. Так что знай и ты, майор: моя принцесса по-любому никому не достанется. Дома ли я, в отъезде, этот дом взлетит на воздух, если кто-то попытается в него войти.

— Жестоко.

— Такова селяви, — равнодушно бросил душегуб и направился к двери, бросив на ходу: — Но ты еще поживешь. Вернусь — поговорим.

Водяной вышел из подвала, и от осознания полнейшей безысходности у Стаса закружилась голова — он ничего не мог сделать! Написанные кровью буковки «СГ» теперь казались глупостью — от этого подвала останется одна воронка!

«Что делать? Что же делать?!»

Стас забарахтался на полу, снова проверяя наручники и трубу на прочность. Пристегнутый сталью к железу сыщик почувствовал себя совершенно беспомощным. Янина обречена! Ведь рано или поздно Мартынов сюда нагрянет, и дом взлетит на воздух!

Что делать? Драться одними ногами сыщик не умел. По совести сказать, он и руками-то махать не очень насобачился. Изобразить из себя крепкого орешка не получится даже под угрозой смерти, громила Водяной пришибет его одним ударом.

Гущин никогда особенно не увлекался беллетристикой, но и ему попадались фильмы и книги, где изощренному душегубу противостоял хитроумный сыщик или психолог. Подобные поединки интеллектов казались Стасу занимательными, хоть и не всегда соответствовали принципам работы настоящих полицейских. И вот он сам попался в западню. «Так думай, изворачивайся, мысли, навязывай противоборство! От тебя зависит жизнь молоденькой смешливой художницы!»

Но ничего не получалось. Стас — в подвале. Накрепко пристегнут. Наручники он может немного погрызть и обломать зубы в приступе бессильного бешенства… На этом — все. Ловушка абсолютна. Выстроена накрепко.

Гущин вытянул ноги вперед и, расслабившись, оперся затылком о трубу. Сказать по совести, майор уже не знал, о чем молиться. Просить Небеса помочь найти Янину и погибнуть вместе или пускай живет? В подвале, в заточении, ласкаемая монстром… но все-таки живая?!

А скольких Водяной еще убьет? Родного папу он прикончит обязательно. На том построен замысел, как можно легализовать появление живой и невредимой Янины… с сыном или дочкой. Но вот будет ли он еще девушек душить… вопрос.

Наверное, будет. Во всяком случае, однажды, дабы подтвердить, что серийщик Водяной все это время был жив и умер, лишь повесившись с сережками в кармане.

Майору захотелось взвыть! Но этим делу не поможешь.

«А чем я вообще способен помочь? — вяло усмехнулся сыщик. — Червь кабинетный». Стыд за свое бессилие и ярость обожгли щеки, майор зажмурился…

Из глаз вытекли две жалкие слезинки, и Стас ударил себя левой ладонью по щеке:

— Слюнтяй! Немочь безмозглая! Думай, думай!

Над четырьмя ступеньками беззвучно распахнулась обитая железом дверь. В подвал деловито спускался Водяной. Подойдя к пленнику, он поставил у его бедра бутыль с водой.

— Я ненадолго, — произнес. — Янина спит, ты тоже подремли.

Что-то в голосе убийцы зацепило Гущина. Нервы сыщика были обнажены и взвинчены до предела, в противном случае он не обратил бы внимания на крохотное интонационное непопадание. Миша говорил немного странно, прежде чем он произнес вполне обычную фразу, его дыхание на мгновение сбилось, а тембр ушел вниз.

Убийца волновался… Почему?

Взвинченные нервы не только обостряют восприятие, но еще и способствуют мозговому штурму. Гущину — о чудо! — хватило нескольких секунд, чтобы просчитать возможные варианты. Майор мгновенно понял, что в корне был не прав: «Водяной с самого начала водил меня за нос! Недавно он ринулся вперед, якобы собираясь ударить. Но он не мог меня пинать — он до последнего будет воплощать свой план и не оставит в подвале следы крови. Тем более не будет меня душить, так как придется войти в прямой контакт, а я способен его оцарапать или укусить, а он сегодня должен оставаться абсолютно невредимым. Все окружение Янины будут подозревать, и, если на сыне отчима окажется царапина или синяк, ему уже не отвертеться. Он с самого начала притворялся!

Но почему?! Зачем ему понадобилось затягивать разговор? Все, что нужно, он узнал в первую минуту. Ему и вправду поболтать хотелось, время скоротать?!

Нет. Это вряд ли. Нервы у Миши — стальные как наручники. Тогда зачем вся эта клоунада с киношными признаниями, излитием души…

Так, так… Убийца пил со мной воду из одной бутыли… Допил остатки и принес еще…

Все! Понял! Он демонстративно выпил остатки воды, усыпил мою бдительность, и в новой порции уже снотворное! Или яд. Психопат не может подойти, поэтому, прежде чем отстегивать от трубы, он должен меня усыпить или отравить!»

Постаравшись выровнять взбунтовавшееся дыхание, Гущин поднял на убийцу глаза…

Водяной ждал. Выражение лица его почти не выдавало, но глаза как будто приказывали пленнику: «Пей, пей, пей!» Нетерпение во взоре все-таки проскальзывало.

Гущин наклонился, взял бутылку и начал отвинчивать крышечку.

— А знаешь, Миша, — остановил движение, вроде как в нерешительности, — я тоже хочу сделать тебе подарок. — Стас вскинул голову и прищурился. — Я не хочу, чтобы Янина сгорела в этом подвале, поэтому слушай. Твое алиби основано на том, что тебя сейчас нет в этом доме?

— Да, да, — торопливо согласился Водяной. — Я сейчас за тридевять земель.

Следователь усмехнулся:

— А вот не вышел у тебя каменный цветок, приятель. Твоя собака сейчас сидит на крыльце, так? А все твои сторожа знают: если псина на крыльце, значит, ее хозяин дома. Они, прежде чем за стаканы взяться, ходят сюда проверять: дома хозяин или можно расслабиться. — Челюсть Водяного медленно поползла вниз. Глаза остекленели, Водяной стремительно осмысливал слова заложника. — Твоему алиби, Миша, грош цена. Даже если ты проезжаешь на участок с тыльной стороны через лес, твой пес и работяги разобьют это алиби в два счета! Для них ты, Миша, — здесь. И работяг об этом спросят.

Водяной предусмотрел многое. Подстраховался стократно. Но вот того, что ушлые подчиненные наловчились с проверкой, знать не знал! Стас отлично подредактировал рассказ кривоногого воришки и выдал его — мама не горюй!

Убийца издал рычащий горловой звук и опрометью бросился вон из подвала. Побежал на улицу пристегивать пса к цепи у будки. Пусть сторожа решат, будто хозяин наказал собаку или попросту забыл отстегнуть ее от цепи… Без разницы, главное, чтобы пес не лежал на крыльце!

Едва убийца вышел, Гущин развинтил на бутылке пробку и, дико вытянувшись, вылил большую часть содержимого в канализационный слив, которым, разумеется, был снабжен технический подвал. Потом вновь завинтил крышечку, поставил почти опустошенную бутылку между ног и расслабленно откинулся назад.

Что за отраву добавил в воду психопат, майор не знал. Там могло быть обычное снотворное, но мог быть и яд. Гущин полуприкрыл глаза и начал ждать.

О том, что он, возможно, лишил девушку-заложницу единственной надежды, старался не думать. Навряд ли приметливый воришка Антоша станет откровенничать с приехавшими в рыбхоз полицейскими — бывший зэк привычно замкнется, и о собаке, лежавшей на крыльце, Мартынов не узнает. А по большому счету, нет уже никакой разницы, пойдут ли полицейские на приступ или начнут Мишу разрабатывать на мягких лапах, — Водяной взорвет свое логово при первом же намеке на опасность! Стас попросту использовал единственную возможность и заставил Водяного выйти. Что будет дальше, зависит от того, насколько верно сыщик просчитал убийцу. Если ошибся и никакой отравы в воде нет, то все пропало. Убьет Миша заложника уже этой ночью или оставит пожить, как обещал, не важно. Чтобы выпутаться, спасти себя и девушку, у Гущина есть один-единственный шанс. Второго Водяной не даст.

Но пока майор надеялся, что разгадал все верно и нужно притворяться полуобморочным. Не уснувшим накрепко, а так… слегка обмякшим, дезориентированным, поскольку крепкий сон изобразить сложнее. И уж потом по реакции убийцы выстраивать дальнейшее. Если Мишу обрадует обморочное состояние сыщика, надо следовать выбранному курсу и притворяться дальше. Если плачевный вид пленника убийцу удивит, то все напрасно — у Гущина не получилось его просчитать.

Водяной не возвращался слишком долго. И сыщик стал привычно анализировать, постарался догадаться, что могло отвлечь убийцу: «На то, чтобы выйти из дома и пристегнуть собаку к будке, требуется не более пяти минут. Но Миши нет уже гораздо дольше, так чем он занят?.. Побежал проверять, что делают его работники?.. Навряд ли. Он поостережется здесь показываться.

Но проверить все-таки захочет. Как? А очень просто: в хозяйском доме наверняка есть бинокль. Хозяину нет надобности прочесывать пешком немаленькую территорию, ему достаточно оглядеть ее с высоты второго этажа…

А если он сейчас у Янины?!

Не думать об этом, не думать!.. Я все сделал верно, я убийцу напугал, он сейчас занят более важным делом, и пленница его уже беспокоит несколько меньше…»

На этот раз убегавший Водяной не прикрыл за собой железную дверь, и Стас услышал тихое шарканье подошв по бетону. Расслабился! И принял позу, предшествующую полнейшей отключке. Через щелки век пронаблюдал, как Водяной спускается в подвал. Полуобморочный вид майора убийца понял правильно — почти пустая бутылка стояла между раскинутых ног Гущина. Стас вяло, якобы из последних сил, зашевелил губами:

— Ты меня чем-то отравил, ур-р-род?..

Убийца не ответил. Подойдя к сыщику, несильно пнул его мыском ботинка по щиколотке — нога майор слабо колыхнулась.

Стас ждал. К сожалению, Водяной проявил осторожность и глупо не подставился: встал так, чтобы внезапно выброшенная вверх нога заложника не ударила его в пах.

И Гущин ждал. Одного-единственного момента, последнего шанса! Здесь рисковать нельзя — спешка хороша при ловле блох, а Миша тварь куда опаснее. Стас расслабленно лежал на полу и вспоминал слова старинного приятеля, капитана полицейского спецназа Пети Кириллова. Тот приходил весной в больницу, навещал Гущина с загипсованной ногой и глубоко вздыхал:

— Эх, Стасище… Ну я ж тебя, интеллигент, предупреждал: ты не боец, дружище, не боец! На всяческие там пощечины-тычки ты не рассчитывай — ответят кулаком или вот пулей. Запомни, Гущин, навсегда: ты успеешь сделать только один удар! Причем в твоем случае, прости, дружище, подлый. Бей один раз, исподтишка, но чтоб наверняка. Хотя бы убежать успеешь. Твой вариант: кадык, глаза и пах. — Заметив, что майор поморщился, Петя кивнул: — Да, понимаю, пальцем глаз проткнуть… малоприятно. Но что же делать? Бывают случаи, дружище, когда либо ты, либо тебя. Без вариантов.

Сейчас у кабинетного работника Гущина наступил как раз тот случай. Майор изображал помутнение рассудка, тяжело дышал, но наблюдал за Водяным сквозь неплотно сомкнутые ресницы. Ждал, когда убийца подойдет чуть ближе и наклонится.

Но Миша почему-то медлил. Сыщик безвольно мотнул подбородком, сделал «последнюю попытку» удержать голову… та мотнулась вниз, обвисла. Безусловно, Стас надеялся, что ключи от наручников Водяной держит в кармане, но если он, прежде чем отстегнуть пленника от трубы, начнет его душить, то придется извернуться и ударить даже пристегнутым. А уж потом обшаривать его карманы. Хотя, конечно, имеется опасность: Водяной может упасть слишком далеко или, не дай бог, ключей у него не окажется… Жуть. Маньяк отлежится в сторонке и отомстит уже по полной.

Водяной присел на корточки, похлопал Стаса по щеке, отчего голова майора безжизненно и вяло помоталась. Решив, что все в порядке и пленник не опасен, Михаил принялся отстегивать наручник от трубы. Перегнулся через Станислава, словно нарочно подставляя под удар кадык, и не заметил, как пальцы сыщика сжались в кулак. Отстегнув браслет от трубы, убийца начал распрямляться, и у Гущина наконец-то появилось пространство для размаха и полета кулака!

Удар! Кадык как будто сплюснулся, Водяной захрипел и стал наваливаться на сыщика!

Стас пинком колена скатил с себя сипящего маньяка. Обретя в припадке ярости невероятную силищу, схватил его за ворот куртки — волосы Михаил стриг коротко — и треснул затылком о бетонный пол! Один раз! Второй! Еще, еще!

Водяной захрипел, закашлял кровью и закатил глаза. Продолжая прижимать его всем телом к полу, Гущин дотянулся до кармана убийцы и нашарил там ключ от наручников. Подтянув мычащего гада к стене, просунул его запястье в браслет и пристегнул к трубе. Потом, продолжая нажимать локтем на грудь сипящего противника, просунул пальцы в карман его ветровки и достал мобильный телефон, способный по звонку отправить всех на небеса.

Отполз. Отполз подальше, чтобы убийца не дотянулся до него ногой. Сидя у ступенек, несколько минут приходил в себя. Бездумно смотрел на хрипящего, отключившегося душегуба.

Потом, пошатываясь, встал на ноги. И, повернувшись к Водяному спиной, придерживаясь о стену, поковылял наверх. Радость на Гущина пока не накатила, понимание — «Я выиграл дуэль!» — еще не грело душу. Борьба отняла последние силы и вымела из головы все мысли. Стас брел по каменной кишке подвального коридора и искал дверь. Дверь, за которой монстр спрятал смешливую художницу.

И лишь когда взгляд упал на присыпанную цементной пылью тумбочку, где лежал родимый телефон и извлеченный из него блок питания, майор опомнился. Помимо розысков Янины есть более важное дело! Стас собрал расчлененный мобильник воедино, набрал вызов Игоря и, услышав встревоженное: «Алло, Стасище, ты где?!», произнес:

— Игорь, я в доме Водяного в рыбхозе. Водяной — Миша Львов. Янина тоже здесь… — Капитан попытался воткнуть какие-то слова, но Стас его остановил: — Не перебивай. Дом заминирован. Вызывай саперов и дуй сюда. Я изнутри все осмотрю, обнаружу бомбу и сфотографирую. Покажешь фотографию минерам, пусть скажут мне, что делать.

— Спасибо, понял. Ты как там?

— Я в порядке. Водяной на «браслете» сидит, пристегнутый к трубе. Отбой, капитан, я иду искать Янину.

Стас отключил связь. Разговаривая с Игорем, он дошел до железной двери, возле которой и лежала взрывчатка. Маньяк все ж не хотел, чтобы его принцесса долго мучилась, и основной заряд предназначался ей. Где-то еще, вероятно, есть какие-то ловушки и растяжки, готовые сдетонировать при попытке открыть ворота или дверь, но майор решил найти их позже.

Нажав на ручку незапертой двери, он вошел в отделанное светло-бежевой штукатуркой помещение. Огляделся…

Янина мирно спала на огромной кровати под балдахином. В изножье кровати стоял мольберт. И краски. Как будто маньяк надеялся, что его любимая, проснувшись в заточении, сразу же бросится рисовать. Или расписывать стены, изображая на них окна, через которые виднеется свобода. На одной из бетонных стен, словно приглашая художницу к работе, уже была повешена веселенькая шторка.

И в остальном маньяк на славу потрудился. «Жизнерадостности» в подвальное помещение добавлял белоснежный спальный гарнитур в деревянных завитушках. На туалетном подзеркальном столике стояли зажженные свечи. Их было множество. Больших и маленьких, в подсвечниках и без. Они превращали каземат в подобие новогоднего представления. О празднике напоминала и бутылка шампанского, поставленная в ведерко со льдом. Там же, на укрытом нарядной ажурной скатертью столе, стояли фужеры и ваза с фруктами.

Кошмар. Можно подумать, что Янина, очнувшись в «новогоднем» каземате, усядется закусывать с тюремщиком.

Гущин подошел к кровати, посмотрел на безмятежно спящую девушку и заметил на ее руке в районе локтевого сгиба крошечный прокол. Маньяк не собирался рисковать своей принцессой и бесконечно травить ее хлороформом, он все-таки хотел здоровое потомство. Усыпив на берегу, Михаил сделал девушке уже укол снотворного.

Гущин сел в ногах спящей художницы. Поправил одеяло, накрывая выбившуюся пяточку.

Янина заворочалась. Стас уже знал, что сейчас половина пятого утра. Ему бы хотелось, чтобы Янина продолжала спать до полудня, до того, как приехавшие спецы разминируют дом. Но действие снотворного заканчивалось, Михаил, видимо, не решился увеличивать дозу и рисковать здоровьем Яны. Говоря Гущину «Мне надо отъехать», Водяной всего лишь ставил точку в их беседе. Он знал, что девушка вот-вот придет в себя, и хотел присутствовать при пробуждении своей принцессы.

Янина открыла глаза. Не сразу сфокусировала взгляд на сидящем рядом следователе, но, поняв кто перед ней, улыбнулась:

— Ой. Доброе утро. Это вы?.. — И тут же ее взгляд обрел осмысленность. Приподнимаясь, девушка пораженно прошептала: — Где это я?

* * *

Шампанское, остывавшее в ведерке, этим утром все-таки открыли. Майор просил Янину повременить — все ж непонятно, какой дрянью накачал ее Михаил, но шок настолько придавил художницу, что запретить ей открывать бутылку у Стаса так и не получилось. Янину колотило, словно в лихорадке: выходя из каземата, она увидела у двери обмотанный проволокой сноп из брикетов пластида.

А к Михаилу Яна не решилась сходить. Стас, конечно же, не стал докладывать в подробностях, кто есть на самом деле ее первый парень. Пожалел. Но смешливая художница не была глупышкой, сама сумела сделать верный вывод.

Гущин проверил коридор и лестницу, нашел там растяжку с гранатой и смог обезвредить ее сам. Навыков майора на обычную лимонку все-таки хватило. А вот с заминированной входной дверью он предпочел не связываться без специалистов. Отправил минерам фотографию бомбы и сказал, что вместе с заложницей покидает заминированный дом через окно второго этажа, не снабженное решеткой. Привязал к батарее разорванную простыню и предложил Янине встать на подоконник.

— Не бойся, — улыбнулся он. — Узлы крепкие, я тебя страхую.

Прежде чем взяться за импровизированную веревку, Янина на мгновение прижалась к сыщику.

— С тобой я ничего не боюсь, — шепнула и, смущенно прикусив нижнюю губу, исподлобья поглядела на Гущина.

— Я буду тебя держать, — мгновенно осипнув, пробормотал следователь.

— Надеюсь, ты уже никогда меня от себя не отпустишь. Да?

…Когда приехавший Мартынов увидел, как нежно Гущин обнимает спасенную заложницу, то лишь многозначительно хмыкнул. Пожал майору руку и отправился за очнувшимся Водяным.

Эпилог

Пока Гущин и Заноза ловили маньяка в Игнатово, скучающая Маргарита Павловна рванула на дачу к Валерии Генриховне. За поздними ягодами и тепличными прелестями без пестицидов. Вернулась лишь через неделю, с оказией в лице сына подружки, с пакетами, заполненными огородными дарами.

Поджидая маму, Гущин дико волновался. Но все же пропустил прибытие машины к подъезду, не выбежал встречать, и огородные дары транспортировал на третий этаж воспитанный сын любезной Валерии Генриховны, помнивший о раненой ноге майора.

Маргарита Павловна шумно вошла в прихожую — шурша пакетами, гремя ведром, — этой какофонии вторил звонкий лай Занозы, обрадованной возвращению хозяйки. Мама протянула Стасу пакет, в котором угадывалась вставленная коробка с ягодами. Поцеловала странно сконфузившегося сына в щеку…

— Здравствуй, дорогой. Ремонтантную землянику сразу в холодильник! — приказала она. — Отдохну и начну варенье варить…

Раздавая указания, Маргарита Павловна повернула голову к кухне, откуда доносился дивный запах жарящейся курицы, и замолкла. В проеме кухонной двери, смущенно комкая в руках полотенце, стояла стройная девушка в переднике. Свет падал ей в спину, и Маргарита Павловна пока смогла разглядеть лишь силуэт незнакомки.

Девушка сделала нерешительный шажок навстречу, и недогадливый сын наконец-то разродился речью:

— Мама, познакомься! Это Янина. Моя невеста.

Из рук потенциальной свекрови выпала сумочка. «Матерь Божья! — полыхнуло в голове. — Когда ж успели-то?! Меня только неделю не было!» Девушка прошла по коридору, ее лицо попало под свет люстры в прихожей. «Красивая, — одобрила выбор матушка. — И нежная. На это раз Стасику… кажется, повезло». Маргарита Павловна прожила долгую жизнь и научилась различать характер женщин на взгляд, навскидку. И редко ошибалась.

— Здравствуйте. Я тут у вас немного похозяйничала, — теребя полотенце, несмело улыбалась девушка. — Надеюсь, мои кушанья вам понравятся. Стас сказал, что вы любите лимонный торт, так?

«Да она еще и рукодельница!»

Мама жениха-майора протянула девушке ведерко:

— Возьмите, Яниночка, здесь немного клубники. Вы ее любите?

— Я люблю вашего сына, Маргарита Павловна.

Под ногами трех хозяев радостно подпрыгивала коротконогая рыжая такса.

Content

Оксана Обухова
Пока не зазвонил телефон

Пролог

Эпилог