Мессер Раиса Давыдовна

Жизнь и книги Льва Канторовича

Мессер Раиса Давыдовна

Книга рассказывает о жизни и творчестве ленинградского писателя Льва Канторовича, погибшего на погранзаставе в первые дни Великой Отечественной войны.

Рисунки, помещенные в книге, принадлежат самому Л. Канторовичу, который был и талантливым художником.

Все фотографии, публикуемые впервые, — из архива Льва Владимировича Канторовича, часть из них — работы Анастасии Всеволодовны Егорьевой, вдовы писателя.

В работе над книгой принял участие литературный критик Александр Рубашкин.

Каждые два года в Доме писателя имени Маяковского в Ленинграде проводится конференция молодых литераторов. Они проходят в помещения Дома мимо мемориальной доски с именами писателей, погибших в дни войны с фашизмом. Некоторые из них были моложе участников нынешних конференций. Их жизнь оборвалась на самом взлете, но успели они немало. Об одном из них— ленинградском писателе и художнике Льве Владимировиче Канторовиче — эта книга.

Но она не только о нем, но и о его поколении, которое всю свою сознательную жизнь готовилось и готовило других к схватке с врагом. Сейчас нам кажется стремительным повзросление молодых людей в 20—30-е годы. Это повзросление связано было с высоким чувством ответственности у тех, кто шел защищать границы Страны Советов, покорял Северный морской путь, устанавливал первые авиационные рекорды. «Время — вперед!» — таков был лозунг, который могли претворить в жизнь революционные воля и энергия.

В наши молодые годы моложе казалась и литература. Двадцатипятилетний Александр Фадеев опубликовал «Разгром», двадцатитрехлетний Михаил Шолохов напечатал первую часть «Тихого Дона» (и это не было его дебютом). Так же рано входили в литературу и другие бесспорно талантливые писатели. Хорошо помню огромный успех совсем юных авторов «Республики Шкид» Г. Белых и Л. Пантелеева. В 1929-м у нас в Ленинграде вышел первый роман девятнадцатилетнего Ю. Германа.

Очень рано стал писателем и Лев Канторович. Он работал в литературе около девяти лет, погиб в тридцать. И к этому времени давно уже не ходил в начинающих. «Холодное море», «Пост номер девять», «Кутан Торгоев», «Полковник Коршунов», «Бой»... Одна книга следовала за другой.

У Льва Канторовича не случайные литературные пристрастия, в них отражено время. С начала 30-х годов и до последнего дня писатель пристально изучал жизнь. Это было в ту пору, когда мальчишки играли в пограничников и полярников, как теперь в космонавтов. О пограничниках снимались фильмы и ставились пьесы. О них пели песни: «И бойцу на дальнем пограничье от Катюши передай привет...», «На далеких берегах Амура часовые Родины стоят...» Стали легендарными имена пограничников Карацюпы и Коробицына. Молодые люди мечтали быть похожими на этих героев.

С такими героями подружился и писал о них Л. Канторович. После службы в пограничных войсках в 1933 году он как бы остался сверхсрочником. Он видел в защитниках рубежей страны людей, которые принимают на себя первый удар. В трудный час писатель оказался рядом с ними.

Товарищи Канторовича помнят его молодость, силу, энергию, говорят о красоте и мужестве. Он живет в их памяти. Читатели знают лучшие его произведения. «Человек — это то, что не умирает вместе с телом, но остается в общем движении живых», — заметил как-то писатель Петр Павленко. Обращаясь к жизни Льва Владимировича Канторовича, мы скажем о его пути и книгах, о его рисунках, о том, что осталось после яркого и мужественного человека:

Пусть в часы величия и славы

Вместе с нами выйдут на парад

Канторович, павший у заставы,

Инге[1] не вернувшийся назад.

(Е. Рывина)

Первая глава

Те юноши, что опоздали родиться

К тачанкам и трубам гражданской войны.

Я. Смеляков

В справочной книге «Весь Петроград» за 1915 год на странице 281 сообщается: Канторович Владимир Абрамович, помощник присяжного поверенного, жил по Суворовскому проспекту, 48—54, литератор. Суворовский, 48... Дом на углу Кирочной и Суворовского пережил войны и блокаду, помнит красноармейцев, шагавших к Смольному в октябре семнадцатого, и зарево пожара в блокадном госпитале, что расположился неподалеку. В этом доме 3 февраля (21 января) 1911 года родился будущий художник и писатель Лев Канторович.» Отца знали не только как юриста, хотя именно эта профессия давала возможность семье жить в Петербурге — Петрограде, слово «литератор» не случайно появилось в книге «Весь Петроград». Юрист и литератор из 54-й квартиры писал стихи и даже печатал их, правда под псевдонимом, встречался с писателями, критиками, художниками. Двое его детей росли в атмосфере, располагавшей к раннему раскрытию дарования. Леву не влекло к стихам, но очень рано он начал рисовать. Он делил лист бумаги на клетки, брал в руки карандаш и на ходу придумывал сюжет рассказа, в каждую клетку занося очередной эпизод. Сестра Оля[2] должна была сидеть рядом, иначе брату рисовать не хотелось. Лет в пять-шесть героями рассказов становились пираты или индейцы. Чуть позже дети играли в гражданскую войну. Командовал брат. Часто он объявлял перерыв в «боевых действиях», хватался за карандаш и снова рисовал в клеточках события, происходившие с персонажами, придуманными в ходе игр.

В 1922 году в театральной жизни Петрограда произошло событие необычайное: на Моховой улице открыли Театр юного зрителя. Город еще не оправился от голодной поры, еще на памяти был недавний кронштадтский мятеж, еще малолетние беспризорники искали приюта на вокзалах и чердаках, а Советская власть уже проявляла заботу об эстетическом воспитании молодого поколения. Возглавил театр и сорок лет руководил им талантливый режиссер Александр Александрович Брянцев. Конек-Горбунок, Золушка, Гаврош — известные литературные герои, — а затем персонажи пьес А. Бруштейн, А. Макарьева, С. Маршака вышли на сцену. А. А. Брянцев собрал вокруг себя талантливых художников, молодых артистов, заведовать литературной частью пригласил Самуила Яковлевича Маршака. Как и многие ленинградские ребята, Лев Канторович видел представления ТЮЗа, по вскоре он оказался там не только зрителем. Один из друзей отца, критик Корней Чуковский, обратил внимание на способного мальчика, посоветовал ему серьезно заняться рисованием. Сначала художник Михаил Александрович Григорьев, человек необычной биографии, летчик во время первой мировой войны, занимался с Левой индивидуально, а потом пригласил его в недавно созданную Детскую художественную студию им. 3. И. Лилиной, тогдашней заведующей Петроградским губернским отделом социального воспитания. Студия была тесно связана с ТЮЗом, от бывшего особняка на улице Чайковского до Моховой недалеко, и студийцы делили время между театром и учебными классами. Режиссер Б. Зон занимался с молодыми сценическим искусством (приходил на занятия и А. Брянцев), будущие актеры ТЮЗа были часто сверстниками тех, кто сидел в зале. Одаренных ребят собрал вокруг себя художник М. Григорьев, который наряду с В. Бейером и М. Левиным оформлял многие спектакли ТЮЗа в 20— 30־е годы.

По просьбе автора родственница Л. Канторовича Р. А. Варшавская написала о семье, в которой рос будущий писатель: «В доме... всегда было много веселых затей, частые гости, шарады, игры, специально написанные юмористические стихи, инсценировки, в которых активное участие принимали дети — Лева и Ляля». Лева часто проявлял свои художественные способности. Однажды ко дню рождения отца он собрал его стихи в книжку, оформил ее как настоящую.

Ученики студии не расставались и в летнюю пору. Вместе с артисткой ТЮЗа Еленой Николаевной Горловой они отправлялись в далекие путешествия по Крыму и Кавказу. По свидетельству Е. Горловой, «Левушка выделялся своим бесстрашием и первым совершал переходы самых трудных мест, иногда нарушая требования осторожности...» Характер вырабатывался в детстве. Лето 1927 года молодые художники вместе с М. А. Григорьевым провели в Весьегонске, на Мологе. Жили коммуной в школе, оформляли местный клуб.

В 1923 году двенадцатилетний Лев Канторович потерял отца, человека большой культуры, оказавшего сильное влияние на сына. Довольно скоро семье стало туговато, и мальчик использовал свои возможности рисовальщика для посильного заработка в качестве помощника декоратора. Больше всего времени Лева проводил в работе над тюзовскими спектаклями вместе со своим учителем, тут же общался и с театральной молодежью и с видными режиссерами. В 1924 году Григорьев оформлял «Тома Сойера», в 1926-м участвовал в работе над «Тилем Уленшпигелем». Затем были «Разбойники» Шиллера и «Принц и нищий». Школой для молодого художника становились театральные зарисовки. Они требовали наблюдательности, быстроты реакции. На одной из таких зарисовок 1927 года, сделанных «сухой кистью», запечатлен восседающий на коне герой тюзовского спектакля Дон-Кихот (Н. Черкасов) и склонившийся перед ним его верный оруженосец Панса (Б. Чирков). Этот рисунок всегда висел в кабинете Черкасова...

В 1928 году, после девятилетки, — она помещалась в Басковом переулке, в доме бывшей гимназии княгини Оболенской,—Лев Канторович поступил в Институт истории искусств, но проучился только год. В 1929-м он оформил свой первый самостоятельный спектакль, начал работать в молодежной газете «Смена» и даже возглавил ее художественный отдел. Теперь он мог считать себя профессиональным художником.

ХУДОЖНИК

В среде молодых ленинградских художников конца 20-х годов Лев Канторович стал заметен. В ту пору молодые журналисты, начинающие писатели, художники не были разобщены. Встречались на Фонтанке в Доме печати, в редакциях «Смены» и «Юного пролетария», в широком коридоре третьего этажа бывшего зингеровского дома (Дом книги), где помещалось Издательство художественной литературы (ГИХЛ).

Первой большой самостоятельной работой Льва Канторовича стали декорации и костюмы к спектаклю филиала Красного театра (Госнардом) «Набег», поставленному режиссером П. Вейсбремом по одной из ранних повестей Вс. Иванова в сезон 1929—1930 года. То, что оформителю спектакля 18 лет, никого не удивило: молодые прозаики и поэты не только печатали в этом возрасте свои произведения в периодике, но готовили к печати (и выпускали!) первые повести и даже романы. В кругах творческой молодежи вместе с ленинградцами были приезжие, юные дарования из провинции ехали «завоевывать» столицы. Ленинградец Канторович сходился с ними так же легко, как и со старожилами, видевшими детскими глазами грозные события революционных лет.

В «Смене» к прежним товарищам Канторовича из среды театральной прибавились новые: при редакции была литературная группа, которую вел Виссарион Саянов, сюда приходили Б. Корнилов, О. Берггольц, Б. Лихарев, в редакции бывали Ю. Герман, Г. Гор, Л. Рахманов — в будущем известные писатели. В самом коллективе «Смены» художник постоянно общался с журналистами А. Розеном, В. Дмитревским, Л. Радищевым. Последний оставил еще не опубликованные воспоминания о совместной работе с Канторовичем. «Помню, как в редакции комсомольской газеты «Смена» появился спортивного вида юноша, рослый, красивый — такими рисуют летчиков, танкистов, покорителей Арктики. В дальнейшем, как мы знаем, это впечатление полностью оправдалось. В те времена, а это был конец 20-х — начало 30-х годов, выполняя срочные задания — а они почти все были срочными, — художники рисовали прямо в редакции. В шуме редакционного дня, под звуки телефонных звонков и трескотню пишущих машинок Лев Канторович преспокойно работал. Это хладнокровие нередко выводило из себя нервного секретаря редакции, который начинал «пороть горячку» задолго до необходимого срока...

— Лева, искания потом! Надо же сдавать.

Лев Канторович часто переделывал рисунки по нескольку раз. Иногда нам это было непонятно. Казалось, что рисунок уже вполне готов и вполне годен для печати, но художник вдруг все начинал сначала. Он укладывался в отведенное для него время, но если считал нужным переделать рисунок, то использовал это время до последней минуты. Рядом с двумя опытными ремесленниками, работавшими за тем же столом, он казался человеком из другого мира...»

В тогдашней «Смене» был международный отдел. Вел его бывший работник КИМа Владимир Дмитревский. Отдел зачастую становился в газете главным. Целые полосы посвящались стачечной борьбе, событиям на КВЖД, восстанию в Индии, угрозе нападения на нашу страну. И, конечно, не только ремесленники давали «Смене» свои рисунки и карикатуры. Многие работы на внутренние темы принадлежали В. Селиванову. Политически острыми были рисунки Икара (К. Томковит), И. Шибанова, Д. Жукова. На одном из рисунков Икара — «Рискованный номер в китайском цирке» — вооруженный бандит пытался проглотить паровоз с вагонами. Так художник увидел захват КВЖД белокитайцами.

Один из первых подписанных инициалами Канторовича (Л. К.) рисунков посвящен проблеме разоружения. Молодая женщина (на ее платье написано — «Разоружение») восседает на жерле орудия. Некоторые рисунки художник подписывал «L. К. ». 1 мая 1930 года в «Смене» появился рисунок-плакат на всю первую полосу. Огромная рука с кулаком, на который наткнулись фашисты, церковники и прочие вдохновители крестового похода против СССР. Через несколько дней художник изобразил британскую корону, по которой течет кровь индуса. Нередко в «Смене» 1930 года под рисунками появляется подпись «Кзо». Эти рисунки, как удалось установить, также принадлежали Канторовичу.

По свидетельству В. Селиванова, рисунки Л. Канторовича казались ему и тогда более современными, чем работы других. За Канторовичем тянулись многие, его почерк всегда узнавали. Писатель А. Минчковский, начинавший как художник, вспоминает, что вслед за Львом Владимировичем он стал подписываться «М_32» и сознательно подражал признанному лидеру молодых. «Мы видели, что Лева идет вслед за Гроссом, повторяя его экспрессионистскую манеру. Но Гросс был слишком большой величиной для нас. Мы же старались походить на нашего старшего друга, которому едва минуло двадцать».

Содержание газет конца 20-х — начала 30-х годов напоминает, сколь напряженным было военно-политическое положение советской страны. Книга-альбом Л. Радищева и Л. Канторовича «Будет война» (1931) стала для художника продолжением его газетной работы, она связана с общими настроениями, отразившимися и в литературе, и во всей общественной жизни. Вспомним, что еще В. Маяковский видел, как «потянуло порохом от всех границ» (1927), что Мих. Голодный писал:

В моем окне

Чуть брезжит день...

Но, видно, мне не спать.

Война свою большую тень

Бросает

На кровать.

Книга «Будет война» — не только напоминание о первой мировой войне, ее корнях, но и предостережение. В ней броские рисунки и выразительный текст.

На обложке книги — рисунок земного шара, в который судорожно вцепились, разрывая его на куски, руки-щупальца и хищные зубы. Справа на рисунке — две головы, одна в каске, другая в цилиндре. В тексте выдержки из газет времен мировой войны: выкрики немецких милитаристов монтируются с ироническими репликами Швейка и наивными недоумениями ремарковских солдат. Письмам немецкого рядового Шихтеля сопутствуют знаменитые слова Жореса: «Пуанкаре? Ну, это война!» (Напомним для характеристики времени, что «Правда» в 1930 году вновь напечатала памфлет М. Кольцова «Пуанкаре-война».)

Страшные цифровые итоги войны даны в книге вместе с сатирическими портретами социал-демократов, голосовавших за военные кредиты. Так читатель видит и тех, кто разжег войну, и тех, кто потворствовал военному пожару. Недавнее прошлое и сегодняшний день оказались связанными между собой. Текст и рисунки отразили подробности военной и политической жизни в годы мировой войны и факты текущей международной политики. Здесь и в тексте и в рисунках использованы материалы прессы, телеграммы, радиосообщения. Авторы не претендовали на какие-то открытия, главным для них была документальная обоснованность, достоверность. Кажется, как в детстве, художник сделал квадратики, в которых давал картину в последовательности — эпизод за эпизодом. Солдат, безнадежно рвущийся из пут колючей проволоки. Раненый русский матрос с повязкой на лбу: «Которые временные, слазьте!» Силуэты немецких революционных рабочих, отбрасывающие гигантские тени. Пастор, призывающий школьников бороться с революцией и большевизмом; за спиной пастора—офицер. (Этот же офицер появляется и на других рисунках — характерное для художника стремление к развитию сюжета.) И еще, и еще — кадры газетной хроники. Молодой китайский революционер, казненный чанкайшистами. И немецкий комсомолец, избитый полицейскими. И француз за тюремной решеткой: приговорен за антимилитаристскую пропаганду среди рекрутов. И немецкие рабочие в схватке со штрейкбрехерами.

Авторы подчеркивали опасность фашизма, тень которого уже нависла над миром. В тексте приводятся милитаристские призывы Гитлера, еще только рвущегося к власти, а на рисунках рядом изображены военный в каске с фашистским значком и штатский, у которого в каждом глазу по свастике. И у того и у другого страшные ноздри-дыры, напоминающие отверстия орудийного ствола...

Сегодняшнему читателю тексты и рисунки книги «Будет война» не покажутся глубокими. По существу это иллюстрация газетных сообщении. Авторы не только сами работали в газете, но и черпали из нее материал. Для самостоятельного анализа событий молодым художнику и очеркисту не хватало ни общественного, ни житейского опыта. Войну они сами не видели, но дух времени уловили. В их работе подкупает убежденность, искренность, выраженная словами: «Массы трудящихся уже не должны быть застигнуты войной врасплох». Ради утверждения этой мысли и была создана книга.

Интересно свидетельство Л. Радищева о совместной работе с Л. Канторовичем над книгой «Будет война»: «Он не мог быть только художником, т. е. человеком, который, прочитав рукопись, делает в ней иллюстрации, он явно не помещался в это традиционное амплуа «художник». .. Мы делали книгу вместе в полном смысле этого слова. Невозможно было определить, кто из нас автор, кто соавтор, да мы этим и не занимались. Я ему читал каждый кусок, он мне показывал эскиз каждого рисунка, иногда все это мы обдумывали заранее. Возникали, конечно, и споры...»

Театральный художник Л. Канторович шел вслед за своим учителем М. Григорьевым. Политический карикатурист, он стремился походить на прогрессивных западноевропейских художников-графиков той поры: Георга Гросса, Кете Кольвиц, Джона Хартфилда. Об этом своем увлечении, особенно Гроссом, Канторович высказывался неоднократно. Патетика, лаконизм художников были ему по душе. Его привлекали подчеркнутая графичность, резкость светотеней. Плакатный характер этих работ позволял добиваться и психологических решений. Именно такой выразительности добился, например, Канторович в трагическом портрете убитого Либкнехта. (Стоит напомнить, что незадолго до начала работы над этими рисунками отмечалось, в частности «Сменой», десятилетие со дня гибели Розы Люксембург и Карла Либкнехта.) Но таких удач было немного. В основном рисунки книги «Будет война» прямолинейны, часто по-журналистски поверхностны. Молодому художнику было тогда далеко до уровня искусства своих кумиров. Но политическая мысль, эмоциональный строи их работы были схвачены верно. Не хватало самостоятельности, изобразительной культуры.

Рисунки на темы антивоенной борьбы и классовых битв в странах Европы и Азии несли большой налет условности. Но сама стилистика рисунков отразила стремление автора дать материал, соединяя документальность с патетикой. Молодой художник выразил в своих рисунках отношение к происходящему: то чувство жалости и сопереживания с жертвами военного психоза, то совсем иные чувства — иронию, гнев, когда он видел проявления захватнического милитаристского духа.

Характерно включение в книгу фотографий. Художник не стал рисовать крупным планом красноармейцев, наши самолеты, корабли, домны — все, что отражало сегодняшний день страны. Фотографии органично вошли в альбом, подтвердили его документальную основу. Читатель видел фотографию В. И. Ленина, «Аврору». В одном случае на книжном развороте фотография китайского реакционера соседствует с рисунком, изображающим его жертвы. Кстати, на обложке рядом с именами художника и автора текста значится: «Фото Н. и Ф. Штерцер».

На красной обложке книги, на фоне зарева, стоял солдат. Его вытянутая рука держала винтовку, которую он воткнул штыком в землю. На последней странице (обложке) тот же солдат воткнул штык в одного из буржуев, нынешних «хозяев жизни». Текст под рисунком гласил: «Печатник Рюгель. Тысячи Рюгелей закончили когда-то войну, воткнув штыки в землю. Теперь они обратят их против своих угнетателей... против поджигателей войны. Бессильны будут тогда орудия в руках угнетателей. Это будет последняя война».

Вторая мировая война протекала совсем иначе. Не только авторы, молодые люди начала 30-х годов, но и деятели, искушенные в политике, не могли представить себе грозную действительность 40-х годов. Наивность многих тогдашних воззрений, отразившихся в этой книге, мы должны оценивать исторически. Но примечательно чувство мобилизационной готовности, владевшее нашей молодежью.

В творчестве Л. Канторовича участие в работе над книгой «Будет война» не было случайным. Сменовские рисунки за подписью «К_30» уже подводили его к этому материалу. В том же направлении шли и другие его работы, например иллюстрации к антивоенному роману Чарльза Яна Гаррисона «Генералы умирают в постели», печатавшемуся в журнале «Юный пролетарий» на протяжении многих номеров 1931 года (начиная с № 1). Герой романа, восемнадцатилетний канадский парень, познает весь ужас мировой бойни. Он начинает думать о том, зачем эта война, почему гибнут люди, скорбит о погибших товарищах. На рисунках Канторовича (вот где появляется одновременно фамилия художника и подпись «К_30») — новобранцы в окопах, солдаты под страшной бомбежкой, убитые, картины «отдыха», во время которого происходят страшные буйства. Запоминается сцена: маленькие, будто игрушечные дома городка и огромный пьяный солдат. Это было вполне в духе гиперболизаций Георга Гросса, наиболее полное представление о манере которого дал И. Эренбург в своих мемуарах: «Он изображал героев минувшей и будущей войны, человеконенавистник ков, обвешанных железными крестами. Критики причисляли его к экспрессионистам, а его рисунки — сочетание жестокого реализма с тем предвидением, которое люди почему-то называют фантазией. Да, он осмелился показать тайных советников голыми за письменными столами, расфуфыренных толстых дамочек, которые потрошат трупы, убийц, старательно моющих в тазике окровавленные руки. Для 1922 года это, казалось фантастикой, в 1942 году это стало буднями».[3]

Когда Канторович в середине между этими датами рисовал хищников, рвущих земной шар на куски, он помнил Гросса. И когда он рисовал солдата-великана или огромный кулак, вставший на пути поджигателей войны, он тоже помнил немецкого художника. По, конечно, тематика рисунков определялась конкретной атмосферой того времени.

В начале пути двадцатилетний художник находился под влиянием творческой среды, где военно-оборонные интересы господствовали. Его рисунки появлялись не только в газете и журналах обычного литературно-художественного профиля, но и в таких специальных по своей тематике, как ленинградский «Залп». В 1932 году художник иллюстрирует (№5) рассказ Н. Тихонова «Клинки и тачанки». Он изображает красноармейцев вместе с лошадьми, дает индивидуальные характеристики Надеину, Кайданову, Ловцову, проявляет интерес к миру еще незнакомому. В другом номере журнала (и здесь появляются одновременно подпись К_32 и фамилия художника) — седьмом — рисунок, вовсе не похожий на плакаты и карикатуры: тонкие, почти воздушные линии, легкий абрис старого Петербурга, дамы, господа офицеры, прохожие — все, что увидел герой-гардемарин из романа Л. Соболева «Капитальный ремонт» в столице империи. И еще рисунок к рассказу Н. Тихонова «Пулеметная горка». И сюжетный рассказ из двенадцати рисунков (№ 8) «Комсомол в гражданской войне». В этих рисунках-квадратиках через многие страницы журнала художник показывал, как шли защищать Петроград от Юденича — шли, порывая с патриархальными буржуйскими семьями, как уходили вместе с отцами-рабочими защищать революцию.

Все эти рисунки, как и сам факт участия в журнале ״Залп״ - свидетельство связи Л. Канторовича с организацией, которая существовала в начале 30-х годов и называлась ЛОКАФ — Литературное объединение Красной Армии и Флота. ЛОКАФ собрал вокруг себя писателей, которыесчитали главной своей задачей творческое освещение вопросов обороны страны. Это была организация всесоюзная,с двумя журналами — «ЛОКАФ» (затем «Знамя») и «Залп», с литературными группами в армии и нафлоте. Одни из видных локафовцев В. Вишневский утверждал, что в преддверии войны наша литература должнавойти «в штаб фронта, а не сесть за парту полковой школы».

Сотрудничаяв «Залпе», автор рисунков книги «Будет война» общался с литераторами, писавшими на оборонные темы. Среди этих писателей оказались и близкие ему по духу, первые его литературные наставники. Не без их влияния военной теме посвятил Л. Канторович почти все свое творчество. Это было естественно в Ленинграде, где ЛОКАФ привлек к себе крупные литературные силы: Н. Тихонова, Б. Лавренева, А. Лебеденко, П. Далецкого, М. Слонимского, Н. Никитина, С. Колбасьева, В. Ганибесова, Ф. Князева, Н. Чуковского. Таков был ленинградский актив прозаиков-локафовцев. О защите родины, о Красной Армии писали поэты — А. Прокофьев, Н. Браун, А. Гитович, В. Азаров, С. Бытовой; о том, как тема войны, тема армии отражена в литературе, говорилось в книгах, статьях и рецензиях О. Цехновицера, Н. Свирина, С. Варшавского, И. Эвентова, А. Дымшица.

После создания в 1934 году Союза советских писателей функции ЛОКАФа в известной степени стала осуществлять Военная комиссия Союза, ЛОКАФа как организации уже не стало, но творческие традиции   сложившиеся в нем, продолжали развиваться, ведь книги о современной армии и флоте были органичны в нашей литературе. Раздумья о будущей войне возникали и у авторов, писавших на иные темы. Патриотические чувства пробуждала тогда вся литература, которая оказалась предвоенной и была ею по существу.

Было бы антиисторично прямо сопоставлять актуальную книжку «Будет война» с произведениями большой литературы тех лет, но говорить о родстве исканий, особенно зная дальнейший путь Канторовича — художника и писателя, — правомерно. Открытая антивоенная позиция, стремление понять социальную природу современных войн, сатирическое раскрытие обусловленности войн XX века буржуазным строем — вот главные черты многих произведений, разных по масштабам и формам.

Книга «Будет война» — прежде всего факт творческой биографии самого Канторовича. Но ее агитационность и патетика отразили общественное настроение тех лет: ощущение временной передышки, предоставленной нам историей. И это ощущение разносторонне передавала литература.

В наши дни уже мало кто помнит, что в начале 30-х годов в Ленинграде издавался журнал «Борьба миров». В номере 8-9 за 1932 год журнал опубликовал серию рисунков Канторовича, сопровождаемую текстом писателя Дмитрия Острова. На двадцати двух журнальных страницах были напечатаны рисунки о жизни молодежи до революции и участии ее в революционной борьбе. Убогие жилища, рабочие, среди которых подростки, бредущие вдоль заводской стены или согнувшиеся под тяжестью чугунных брусков. Молодые парни, пришедшие в город с надеждой получить работу, — это и многое другое изобразил художник. Сейчас, спустя десятилетия, очевиден социальный пафос этих рисунков, имевших значение для развития Канторовича — художника и писателя. Но одновременно ясна и односторонность плакатно-иллюстративного изобразительного решения. Так, например, показана жизнь рабочей бедноты в дореволюционное время, классовое расслоение. Но на рисунке — поп, кулак и фабрикант, это условные фигуры, а не образы, здесь лишь выражено авторское отношение к врагам. На многих других рисунках так же противопоставлены нищета и богатство.

Выразительнее оказались рисунки, относящиеся непосредственно к революционным дням, они художественно более дифференцированы. Здесь индивидуальные портреты и групповые композиции. По-разному прощаются с родителями, уходя на фронт, — одни порывают с семьей, другие получают поддержку, понимание. Из групповых портретов запоминаются рабочие-комсомольцы в цеху, строй молодых бойцов перед комиссаром, группа вооруженных бойцов... Иногда рисунки развернуты в связный сюжет, показывают судьбу одного из детей революции. Таков гармонист Астахов. Сначала он — мальчишка с рабочей окраины. Позднее его песни поет молодежь Московской заставы. Он идет защищать Петроград от Юденича... Эти рисунки молодого художника, начинавшего свою жизнь в искусстве, говорят о направленности его общественных и творческих интересов. Но эти публикации лишь фиксировали отдельные реальные моменты поведения героев, чаще всего были фрагментарны. Из суммы таких зарисовок еще не складывались социальные биографии, не возникали картины революционного воодушевления. Есть в рисунках бытовая детализация, юмор. Изображая трудное время, художник, верящий в победу добра над силами угнетения, желающий счастья и радости своим героям, показывал их жизнелюбие. Питерские пролетарии, молодые бойцы гражданской войны и в дни боев смеются, подшучивают друг над другом.

Рисунки были резко графичны, контрастны, в них сказывался жизнеутверждающий характер поисков художника. Но иллюстративность, отсутствие крупной мысли не вели к обобщениям. Перед нами скорее сумма примеров к заданным тезисам, чем самостоятельная работа. Это еще для Канторовича материал газетный, книжный, а он был художником, который вдохновлялся тем, что сам видел, пережил.

В одном из номеров журнала «Борьба миров» за 1932 год (№ 7) появилась совместная публикация Л. Радищева и Л. Канторовича под названием «Повесть о двух городах». В журнале были и фотографии Н. Штерцера. Сохранились также в Литературном музее Пушкинского Дома рисунки и фотографии, которые не были использованы в журнале. Можно предположить, что авторы думали о книге, подобной альбому «Будет война». В «по- вести» речь идет о двух городах — Гамбурге и Ленинграде. «Нужно пройти в эти кварталы, куда гиды не приводят путешественников», — говорится в журнальном тексте о Гамбурге. Художник рисует безработных, освещенный тусклым фонарем переулок в рабочем квартале, женщину с отчаянием в глазах. На другом рисунке умершая, очевидно покончившая с собой, женщина, рядом на кровати ребенок, на стуле сидит отец-рабочий. Рисунки перемежаются фотографиями: застывшего гамбургского порта и оживленных причалов в Ленинграде, новостроек нашего города. На рисунках, которые не были опубликованы,[4] — страницы истории Петербурга. Тут и смотритель работ в мундире и треуголке, и полуголый работный люд. Старый завод XVIII века и буржуазный город конца XIX века. По замыслу противопоставление было двойным: современного Ленинграда — Гамбургу и Ленинграда — Петербургу. К сожалению, журнальный вариант оказался обедненным. Так, если в тексте Л. Радищева говорится о гамбургском восстании 1923 года, о Тельмане, то рисунки воссоздающиекартины уличных боев гамбургских рабочих (раненый с кровавой повязкой на голове, несущий красное знамя, и т. д.), не были опубликованы. Нет и портрета Кирова на фоне новостроек. Здесь, как и в других случаях, рисунок монтировался с фотографией. Конечно, и неполнота публикации сказывается на общем восприятии «Повести о двух городах», но известные слабости первой совместной с Л. Радищевым работы проявились и здесь. Гамбург, западный мир, да и старая Россия — все это для авторов был материал книжный, газетный. Аналитичность и историчность приобретались Канторовичем-художником постепенно, нелегко и стали очевидными, когда он обратился к лично пережитому, составившему его судьбу.

Канторович рисовал всегда. Его ранние книги были альбомами рисунков, а первое литературное произведение он посвятил художникам. Все его книги вышли с его иллюстрациями и были им оформлены. Излюбленная писателем и художником тема границы отразилась во множестве его работ. Большая часть рисунков Канторовича, хранящаяся сейчас в Институте русской литературы AН СССР (Пушкинский Дом), относится к жизни пограничной заставы. Число этих рисунков значительно больше опубликованных в его книгах. С любовью — то в драматических эпизодах, то в юмористических — изображал он боевые дела пограничников, бытовые сцены из их жизни, природу дальних пограничных районов.

Сравнение вариантов одних и тех же рисунков обнаруживает упорство художника в работе над любимыми мотивами, строжайший отбор для публикаций. Начиная с 1936 года к каждой из выходивших в свет своих книг он делал по нескольку десятков рисунков. Естественно, что в самих книгах могли появиться лишь некоторые из них. К своим карандашным наброскам, к графике, к рисункам тушью, особенно если они предназначались для обложки, автор постоянно делал примечания о предполагаемом сочетании цветовых пятен. Пейзажи Тянь-Шаня, портреты пограничников и местных жителей связаны с текстом, усиливают впечатление читателя о службе на границе. В сущности, иллюстрации были продолжением рассказа о любимых героях, таких как киргиз-пограничник, чей портрет неоднократно воспроизводился художником, таких как полковник Коршунов из одноименной повести. Повесть эта была щедро проиллюстрирована, но к каждому ее изданию можно добавить много вариантов рисунков. Особенно выразительны два не публиковавшихся рисунка. На одном изображены два командира-пограничника в горах. Их лица напряженны и вдохновенны. На другом рисунке Коршунов идет по ночной Москве, мимо старомосковского особняка. На противоположной стороне улицы — новостройка предвоенной пятилетки. Здесь ощущается и стремительный ритм новой жизни, и лирический, немного грустный взгляд на старую, тихую и уютную красоту ушедшей эпохи. Лицо героя выражает и энергию и задумчивость, кажется, что герой размышляет о прошлом и настоящем, сравнивает их. В связи с изданиями «Коршунова» стоит вспомнить о трехцветной эмблеме пограничных войск (зеленой, красной и желтой), нарисованной Канторовичем. Лишь однажды этот рисунок увидел свет в издании повести «Детской литературой» в 1963 году.

Лев Канторович иллюстрировал ряд русских и зарубежных повестей и романов, классических и современных. В этих работах сказались его пристрастия. Естественно и обращение художника к образу пылкого мексиканца в одноименном рассказе Джека Лондона, к «Американской трагедии» Т. Драйзера, — запоминаются злорадные обывательские рожи в картине суда, прощание Клайда с матерью перед казнью. Понятно, что и «Пограничники» и «Андрей Коробицын» М. Слонимского — были его темами. Глубокий интерес к зарубежному миру сказался в обращении к романам Д. Дос-Пассоса «1919 год» и «42-я паралель», к книге японского писателя Кобаяси. Изображая демонстрацию японских рабочих, разумеется, вспоминал Канторович дни своего пребывания в этой стране...

В паспорте Канторовича есть пометка: «выдан взамен сгоревшего». А сгорел паспорт в кавголовской избушке, у хозяев которой хранилось лыжное снаряжение писателя. Вместе с паспортом сгорела тогда серия иллюстраций художника к «Хаджи-Мурату» Льва Толстого, одной из любимых книг полковника Коршунова. Видевшие эти рисунки отмечали их близость к толстовскому тексту.

Когда отмечаются юбилейные даты писателя, обычно в ленинградском Доме писателя имени Маяковского устраивают выставки его работ — тут и графика, и акварели, и портреты в масле. Вся жизнь Канторовича, его увлеченность путешествиями, его дружба с пограничниками, его любовь к литературе и театру отражены в этих многочисленных работах, показывающих развитие Канторовича-художника. Чтобы оценить уровень этих работ, достаточно сказать, что в Москве в Театральном музее имени А. Бахрушина хранится портрет С. М. Михоэлса работы Канторовича. Портрет выставлялся в одну из годовщин со дня рождения великого актера.

О Канторовиче — сатирике-карикатуристе, о тонком юморе его рисунков высоко отзывается известный ленинградский художник В. Гальба. О его способности любое свое впечатление передать зарисовкой вспоминают многие литераторы. Критик Б. Костелянец, например, рассказал, как однажды заговорили они с Канторовичем о знаменитом немецком фильме конца 20-х годов «Варьете» с Эмилем Яннингсом и Лиа де Путти в главных ролях. Фильм этот десять лет не сходил с экранов. Канторович не только рассказал о своем впечатлении от фильма, он стал тут же рисовать на листках бумаги сцену за сценой, в клеточках — совсем как в своих детских рисунках.

Писатель Г. Гор написал для настоящего очерка следующие воспоминания:

«Хотя с Львом Владимировичем я встречался часто и в разное время года, мысленно я всегда видел его широко шагающим в большой мороз без пальто и, разумеется, без шапки. Зимний фон сливался с его фигурой, словно мир вдруг превратился в полотно, в одну из картин, которую Канторович в эти дни писал. Свое время Канторович делил в равной мере между любимыми занятиями — литературой и живописью, графикой. О литературе мы говорили с ним редко, гораздо чаще о живописи и графике. В 1939 и 1940 годах мы оба увлекались замечательным искусством ненецкого художника Константина Панкова и вместе принимали участие в организации его выставки в Доме писателя имени Маяковского. Я помню, как мы стояли возле только что повешенных картин Панкова и Лев Канторович говорил: «Посмотри, это особый мир, где все открыто взгляду. Картина словно просит зрителя, чтобы он в нее вошел. И действительно, мне хочется войти в картину Панкова, как входят в лес, подняться на одну из этих гор, познакомиться с изображенным охотником».

Он говорил об этом с таким убеждением, так горячо, что мне казалось — вот-вот совершится чудо и мы, зрители, сольемся в одно целое с изображением на холсте.

Уже дома, вспоминая сказанное Левой и вдумываясь в смысл его слов, я понял, что Канторович говорил не только о картинах Панкова, но и о себе, о своем стремлении к цельности во всех проявлениях жизни и искусства, о своей неотделимости от времени и жизни».

Конечно же, перед нами и воспоминания о личности писателя, и рассказ о том, какую роль в жизни Канторовича играло изобразительное искусство.

Много, очень много нарисовал Л. Канторович. Работал он скромно, без малейшей рекламы. Хорошо, что сохранились его картины, рисунки, оригиналы иллюстраций.

Это позволяет верить, что главным разговор о Канторовиче-художнике впереди, что будет издан альбом его рисунков, который позволит увидеть, сколько успел он за свою короткую жизнь.

ПУТЕШЕСТВЕННИК

«Здравствуй, дорога! Здравствуй, начало пути! Тот, много ездил, тот, кто любит ездить, наверное, хорошо знает веселое настроение путника, начинающего длинное странствие. Еще много километров впереди, еще много дорог и дней впереди, еще будут места красивей, чем эти холмы, будут дороги лучше и хуже, но первый день пути, первые десятки километров всегда хороши, и в этот день всегда весело. Путешественники, охотники, военные люди, моряки, летчики и шоферы, наверное, поймут меня...» Так писал Лев Канторович, так передавал он ощущение человека, непрестанно стремившегося в путь. «Лева, который никогда не сидит на месте» и «ставит рекорды», своими странствиями давал друзьям повод для постоянных шуток. Когда же одна за другой стали выходить его книжки, в которых отразился опыт путешественника, стало ясно: эта страсть к путешествиям не просто «охота к перемене мест». В двадцать один год он отправился в одну полярную экспедицию, в двадцать два — в другую. Затем последовали длительные поездки на границу — ближнюю и дальнюю. За месяц до начала войны, как бы подводя итоги своих путешествий, он сказал, что провел в странствиях «треть жизни». «Я был в нескольких полярных экспедициях, на лыжах ходил по Хибинам, плавал на яхте, пешком бродил по Кавказу, летал на самолете, ездил верхом, на собаках, на оленях...»

В 1932 году произошло событие, имевшее последствия во всей дальнейшей жизни художника Льва Канторовича. Он стал участником знаменитой экспедиции на ледокольном пароходе «Сибиряков» по Северному морскому пути.

Первые советские арктические экспедиции — это целая эпоха. Сейчас они уже превратились в легенду. А в 30-е годы они были предметом всеобщего внимания, интереса и увлечения, темой споров. «Нашим юношам стужи снятся, ледоколы, снега...» — писал в ту пору поэт Я. Смеляков.[5]

Когда в феврале 1971 года отмечалось 60-летие со дня рождения писателя, его старый товарищ по газете «Смена» А. Розен рассказал по телевидению о том, как однажды пришел Канторович в редакцию крайне возбужденный сообщением об организации экспедиции на «Сибирякове» из Архангельска в Тихий океан за одну навигацию. Такого еще не было. Одни сомневались, другие убежденно доказывали правоту руководителя экспедиции профессора О. Ю. Шмидта. «И конечно же, мы ни на минуту не усомнились в том, что Лева непременно окажется участником этого похода. И не ошиблись». Канторович добился включения в состав экспедиции. Ничего случайного в этом не было. Его настойчивость объяснялась характером: юношеской любознательностью, жаждой участвовать в делах, где он чувствовал возможность быть полезным.

Очевидно, Л. Канторович сразу понравился Шмидту, который лично отбирал участников экспедиции. Гораздо сложнее было попасть в состав экспедиции ныне известному живописцу Ф. Решетникову. Подкараулив Шмидта у дверей редакции Большой Советской Энциклопедии, он буквально на ходу набросал его портрет и на следующий день преподнес профессору со словами: «Я — комсомолец Решетников. Меня знает Муханов, ваш спутник в экспедиции 1930 года. Хочу ехать с вами на «Сибирякове», готов исполнять любую работу». Шмидт, однако, отказал решительно. И лишь позже, после вмешательства научного руководителя экспедиции профессора В. Ю. Визе и новых демонстраций своих способностей карикатуриста, Федор Решетников был зачислен... библиотекарем.

Два с половиной месяца продолжался поход, за которым следила страна. Лев Канторович официально числился художником, но приходилось быть и матросом, избрали его и членом судового бюро комсомола.

В составе экспедиции была целая группа, которую в шутку называли «травоядными». Вместе с художниками Канторовичем и Решетниковым в нее входили киноработники во главе с кинорежиссером В. Шнейдеровым (много позже — ведущим программы кинопутешествий по телевидению), писатель С. Семенов, корреспондент «Известий» Г. Громов. В книге С. Семенова есть некоторые штрихи, показывающие, что вносили «травоядные» в жизнь «Сибирякова». «После ужина вечернее веселье в нижней кают-компании достигло апогея. Художник Канторович публично рисовал карикатуру, изображавшую проект... «достижения Северного полюса на... слонах». Большая группа научных работников, давясь от хохота, следила быстрыми, четкими штрихами, ложившимися на бумагу под рукою Канторовича».[6] Научный руководитель экспедиции запечатлел другой момент: «Пока «Сибиряков» шел в прибрежной полосе, мы все время встречали стамухи самых причудливых форм. Освещенные золотом заходящего солнца, льдины казались какой-то выдумкой художника-фантаста. Л. Канторович целый день не покидал своего поста на палубе и усердно работал кистью».[7] Но работать приходилось, разумеется, не только кистью. Когда были обломаны лопасти винта, Шмидт вычислил, что, для того чтобы поднять корму и произвести замену лопастей, нужно перебросить на нос (а потом обратно) 400 тонн груза. За исключением В. Визе в аврале приняли участие все члены экспедиции, разбитые на две бригады. «Каждая бригада работала по шесть часов, и перегрузка шла без перерыва день и ночь. Работали неистово, до полного изнеможения. У многих ноги сгибались под непривычной тяжестью, руки дрожали, сердце начинало бешено колотиться, забирала одышка... Уже к концу вторых суток аврала все 400 тонн были перегружены на нос... сибиряковцы намного превысили трудовые нормы грузчиков-специалистов...»[8]

Этот и другие эпизоды Канторович отразил в своих рисунках, о них не забыли и его товарищи. В 1956 году на вечер памяти Канторовича пришли ученые и пограничники, спортсмены и полярники, художники и писатели, деятели театра — все, кто близко знал Льва Владимировича, работал вместе с ним.

Были здесь и участники полярных экспедиций.

Канторович запомнился им прежде всего своей неуемностью, разносторонностью интересов. Из выступлений профессора-хирурга А. С. Чечулина и  доктора географических наук Я. Я. Гаккеля вставал облик деятельного, жизнерадостного молодого человека. Художник Ф. Ф. Решетников вспоминал о совместной работе на «Сибирякове», о друге, которому до всего было дело. В мемуарной повести легендарного радиста Э. Кренкеля, который до папанинской льдины работал на «Сибирякове», говорится о том, как художники Канторович и Решетников, будучи в Токио, куда «Сибиряков» пришел для ремонта, подготовили свои зарисовки к выставке газеты «Асахи». Это краткое упоминание весьма примечательно: речь идет о первой советской русской выставке за рубежом, которую организовали наши молодые художники. Разумеется, их собственные рисунки отразили только что закончившийся героический переход. Через некоторое время эти и другие рисунки можно было увидеть в двух больших альбомах Л. Канторовича  — «Поход „Сибирякова“» (1933) и «Четыре тысячи миль на "Сибирякове"» (1934). Результатом первых экспедиций были также книжки очерковой прозы — «Пять японских художников» (1933) и «Холодное море» (1934).

«Поход „Сибирякова“» был первым отчетом художника и путешественника.

В предисловии начальника экспедиции О. Ю. Шмидта говорилось, что Л. Канторович — художник, «работавший в первых рядах в самые трудные минуты экспедиции...» «Я надеюсь, — писал Шмидт,— что эти рисунки талантливого художника еще более расширят круг друзей Арктики».

Альбом из 16 рисунков (среди них многие в цвете) был сдан в печать через несколько недель после возвращения участников перехода в Ленинград. В кратком предисловии автор уведомлял, что он представляет работы, сделанные в Арктике, что он ничего в них не менял, «дабы сохранить полную документальность». Подписей под рисунками не было, лишь в самом начале на одной странице указывалось: «№ 1. Профессор О. Ю. Шмидт — начальник экспедиции на «А. Сибирякове». № 2. Капитан «А. Сибирякова» В. И. Воронин». Самое подробное пояснение к рисунку № 9: «Якут — капитан Богатырев — один из известных знатоков сложного фарватера Лены, автор знаменитой карты этой реки». Кажется, художник сдерживает себя, хочет говорить только языком кисти, не пишет ничего о самой экспедиции.

Главное в этих портретах — обращение графика Канторовича к краске, он пробует себя как живописец, стремится передать характеры людей, их внутренний мир. В уже упомянутом портрете капитана Богатырева художник достигает единства в изображении героя и пейзажа: спокойная река, мягкие линии гор подчеркивают черты сосредоточенности, собранности человека.

В рисунках альбома, в стремлении передать индивидуальные  черты (сильный, несколько плутоватый матрос Павел Сизых, думающий, гордый своей работой третий штурман Михаил Марков) видно стремление дать коллективный портрет участников экспедиции. Среди черно-белых рисунков есть и пейзажи, и отдельные эпизоды работы.

В альбом вошла лишь малая часть сделанного Канторовичем на «А. Сибирякове». В то время как выходил первый альбом, уже готовился второй, он появился год спустя. И на этот раз Лев Владимирович, представив 36 своих рисунков (лишь немногие вошли в первый альбом), уступил право написать текст М. Дьяконову, известному своими работами по истории Арктики, однако в экспедиции не участвовавшему. Хотя в книге приведены многие исторические сведения об истории Северного морского пути и некоторые подробности самой экспедиции, однако главное здесь конечно же — рисунки. «Мой рассказ, — утверждал автор текста, — построен только на тридцати шести рисунках, в которых художник хотел отразить самые значительные моменты плавания».

Во втором альбоме весь ход экспедиции представлен широко. И здесь изображены многие участники похода (О. Шмидт, В. Визе, Э. Кренкель), но особенно интересны важные эпизоды, представленные с подробностями, в рисунках, следующих один за другим.  Так передан аврал, связанный с потерей винта и переносом груза с кормы на нос. Вот темы этого сюжета: рисунок, изображающий Шмидта, который, выслушав рапорт капитана, приказал начать работы по перегрузке: еще рисунок — на нем изображено переодевание научных работников, которые становятся грузчиками; на следующем рисунке — бегущие по палубе грузчики; далее —радист Кренкель, упавший под тяжелым мешком; момент перекура; снова грузчики с мешками. Подобным же образом целая серия рисунков была посвящена заключительным эпизодам выхода «Сибирякова» изо льдов. Такое, идущее еще с детских лет и первых театральных зарисовок, стремление к сюжетным построениям обнаруживает в Канторовиче писательские задатки, которые вскоре проявились.

После трехмесячного плавания по Северному морскому пути, а затем водам Тихого океана израненный льдами «Сибиряков» был отбуксирован в один из японских портов: предстоял ремонт. Так, неожиданно для себя, Л. Канторович вместе с командой корабля попал в Японию. Наблюдений и зарисовок хватило на книжку, в которой он впервые был не только автором рисунков, но и очерков, ярких и острых, отразивших впечатления прежде всего от встреч с художниками. «Пять японских художников» — так называлась книга. В ней выразительные портреты, психологические характеристики, свободные рассуждения и размышления. Очерки не равнозначны по глубине анализа, силе обобщения, но есть в них наблюдения, которые и сегодня звучат актуально. Конечно, автор-художник интересовался прежде всего тем, что представляют собой «основные элементы всей культуры современной Японии». Конечно, автор-путешественник стремился увидеть незнакомый мир, передать впечатления о далекой и близкой, соседней стране. Получились заметки живые, не банальные. Художник Канторович помогал рождению писателя. Без всяких скидок можно сказать: и сейчас эта оригинальная работа, ставшая давно библиографической редкостью, будь она издана, привлекла бы читательское внимание.

В книге шесть очерков, в пяти из них — пять портретов и социально-политических характеристик. Первая глава (очерк) — ключ ко всей книге. На ее открытии Л. Канторович нарисовал портрет старого учителя японского языка, художника и историка искусств. Всю жизнь он мечтал посвятить себя одному только искусству рисования черной тушью и акварельными красками на тонкой рисовой бумаге и но шелку. Но он беден, бедняком был всегда и потому не мог позволить себе заниматься любимым делом. Старый учитель много рассказывал русским гостям о великих художниках и каллиграфах. Среди прочих историй он вспомнил и одну, которой открывается книга. Это легенда о двух художниках, она определяет сюжетное построение всех очерков, связана с финалом всей работы. Художников звали Бунцо и Ай-Гай, они жили восемьсот лет назад... Это легенда о двух судьбах, о   внешнем, поверхностном и о глубокой содержательности подлинного искусства, о том, наконец,  что прижизненная известность еще не определяет истинную ценность художника.

...Бунцо жил в богатстве и среди богатых, его картины покупали, и он был всем нужен. Ай-Гай не имел ничего. Он написал картину на тонкой японской бумаге и поставил имя знаменитого Бунцо: только так удалось ему продать картину и получить большие деньги. Когда Бунцо увидел «свою» картину, он сказал: «Я никогда не смог бы нарисовать так прекрасно». Герой очерка «Художник остался неизвестным и умер в бедности» не напрасно рассказал эту притчу, она связана и с его судьбой. Читатель увидит связь притчи и с последующими очерками, особенно с посвященным художнику Кимуре — «Великий Кимура-сан, его ученики, фотографы и рекламы . Начинается очерк с рисунка на целую страницу.

На рисунке автор книги изобразил пожилого человека в очках. С редкими волосами голова, еле приметная улыбка похожа на маску. Тонкие пальцы вытянуты вперед. Первые же строки, следующие за столь определенным названием, характеризуют авторское отношение к «герою»: «Хозяин — юркий, сухой японец в сером кимоно — Кимура-־сан... Все время суетясь, улыбаясь и потирая тонкие коричневые руки, Кимура-сан рассказывает о том, как он известен в Японии».

Художнику Кимуре не удалось провести художника Канторовича, увидевшего самовлюбленного ремесленника в окружении эксплуатируемых им учеников. Вряд ли хозяин, прощаясь и отвешивая поклоны, угадал мысли русского гостя: «Я подумал о том, что этот художник — сын народа художников, сын Страны Восходящего Солнца, ничем кроме экзотического кимоно и раскосых глаз не отличается от купца средней руки нашей дореволюционной России». Л. Канторович не только делает зарисовки и рассказывает, он демонстрирует работы Кимуры — и бытовые картины, и иллюстрацию к историческому роману. Всюду — профессиональный уровень и холодность, статичность, стремление «создать картину на строго национальном японском сюжете (быт, история) способами европейской живописи и рисунка и во вкусе средней японской буржуазии».

Специальность следующего художника — изображение женщин. Л. Канторович начинает очерк с рисунка — Ито-сан держится уверенней, чем Кимура. Он смотрит прямо перед собой, полный, стареющий мужчина без признаков растительности на лице. Знаменитый художник богат, и рассказ о нем ведется, как того явно желает Ито — с изображением и описанием богатств хозяина этого дома на берегу моря. Конечно, автор книги приводит и высказывания Ито из его трактата «Как нужно рисовать женщин», и сами картины — акварели на шелке. Он даже выделяет одну из них, на которой изображены три женщины в кимоно с корзинами на голове: «Эта картина выгодно отличается от всех остальных: колорит серьезнее, лаконичнее, строгая, продуманная композиция».

Другие работы Ито, как может судить читатель, более статичны, иллюстративны. В тексте же подчеркнуто, чему подчинено здесь творчество: «Сотни тысяч иен окружают нас. Богат, очень богат наш хозяин. Великий он мастер, известнейший из художников Японии». Но, отдав должное мастерству Ито, показав его работы (включая рисунки из трактата), Л. Канторович не скрывает отношения мастера к своему творчеству и своего отношения к его образу жизни. «Картины, рисунки?» — иронически спрашивает автор очерка. И отвечает: «Это средство для получения прекрасных обедов, для обладания домом и садом для наслаждения старым великим искусством».

Когда так относишься к искусству, оно мстит за себя. И вот уже «стиль изложения в трактате напоминает рецепт патентованного средства», а на картинах — «краски яркие, кричащие. В рисунке ремесленническое мастерство, безукоризненная зализанность». Очерк «Обед у Ито-сан, специальность которого женщины» завершается описанием прекрасных кушаний и последнего деликатеса — цветочного чая: «Мы еле сдерживали желание выплюнуть отвратительную смесь одновременно сладкого и соленого вкуса». Разумеется, эти заключительные строки — не проявление бестактности гостя, речь здесь не столько о чае, сколько обо всем образе жизни Ито-сан, о сути его искусства.

В книге Л. Канторовича нет двух одинаковых типов, одинаковых очерков. Рядом с Ито и Кимурой — Цудо-сан не выглядит ни респектабельным, ни уверенным в себе. Даже в том, как его изобразил художник — сидящим на кончике табурета, задумчивым, ушедшим в себя, — виден человек глубокий, думающий.

Построение очерка «Изумительное наследство госпожи Цудо» такое же, как и прежних, — после портрета художника идет описание его внешности: «...Темно-бронзовое лицо с большими, немного раскосыми, карими глазами увенчано косматой гривой седых, слегка вьющихся волос. Верхняя губа большого выразительного рта скрыта черными усами. Усы такие черные, что кажутся наклеенными, особенно в сочетании с белыми волосами». Очерк более проблемен, чем прежние. Писатель не только восхищается альбомом рисунков художника, но и размышляет о сложности взаимоотношений изобразительного искусства Запада и Востока. Ему понятны сомнения мастера Цудо, чьи рисунки напоминали наброски пером великого Ван-Гога. «Ван-Гог во многом исходил от японской живописи. Он нашел в искусстве Востока ответ на те проблемы, которые возникли перед ним в его работе. Естественно, Цудо увидел в Ван-Гоге своего, почти соотечественника. Он не мог не попасть под влияние великого мастера. Но это не подражание. Художник сумел переварить в себе все полученное от европейцев и отобрать только часть, только действительно ценное для себя...» Так возникает в книжке проблема органического сочетания европейского и национального искусства. Именно альбом пейзажей Цудо, демонстрирующий такое сочетание, Канторович считает единственно ценным у этого художника в отличие от больших полотен, написанных маслом и акварелью,— беспомощных и подражательных. Сам же Цудо не понимает ценности этих пейзажей, считая их сделанными «для удовольствия», это для него вообще не искусство. В лучшем случае они дадут его жене немного денег, когда он умрет.

Правда, художник сомневается в своем нынешнем пути, он сознает, что переживает на старости лет кризис: «Я не знаю, куда нужно повернуть, с какой стороны подойти к моей задаче... Неправильно, не годится все, что я делал до сих пор». Будучи зрелым художником, прожив несколько лет в Париже, Цудо-сан убедился в невозможности механического перенесения на японскую почву иных национальных традиций. Последняя его работа — рисунок нового здания парламента в Токио. К сожалению, Канторовичу не удалось воспроизвести ни этой картины, ни пейзажей, поэтому рассказ теряет конкретность.

В очерке есть лишь набросок картины, сделанной автором книги, — указано, какими красками нарисован парламент: серой, коричневой, лиловато-серой, отмечается мрачная символика, скучная техника письма. В данном случае автор книги мог рассчитывать лишь на понимание профессионалов, остальным читателям пришлось принять на веру его выводы.

Более общий интерес представляет рассказ о встрече в мастерской с молодыми, по-европейски одетыми учениками Цудо-сан. В Японии 1932 года слышит ленинградский комсомолец вопросы о Советской России, ее искусстве, выставках, диспутах. Оказывается, молодые японцы довольно много знают о нашей литературе и искусстве. Они просят подробно рассказать о недавнем постановлении ЦК по поводу ликвидации РАППа.

Казалось бы, интересные факты, однако автору не все понятно. Он не спешит увидеть в этой молодежи людей заведомо прогрессивных, не решается на основании одной встречи судить об их идеологии. Наконец, он не уверен что, научившись у своего метра мастерству, они станут более прогрессивными. Перед ними, по его мнению могут возникнуть разные пути, тем более что и сам мастер не нашел еще своей дороги. В авторских выводах уже нет той безапелляционности и прямолинейности, которые свойственны были рисункам в альбоме «Будет война» и в серии «Дети революции». Итоговые оценки здесь более осторожны. Так, например, он иронически пишет: «В условиях японского полицейского режима автор картины «Новый парламент» при всей неопределенности символического содержания этого произведения оказывается почти революционером...

Ученики искренне исповедуют его идеи. Но трудно понять людей Востока. Быть может, многие из энергичных и преданных питомцев «революционного Цудо-сан» станут фашистами». Как видим, наблюдения и выводы здесь более сложны и разносторонни, чем в очерке-притче, открывающем книгу.

Сплав профессионального художественного анализа с политической проблематикой сильнее всего сказался в очерке «Араки-сан». Его герой официально признан одним из трех лучших художников Японии, персональная выставка Араки устроена во дворце самой императрицы. Очерк, так же как и предыдущие, предваряется выразительным портретом художника. Л. Канторович изобразил важного, надутого сановника с пухлыми руками, скрещенными на груди. В тексте сказано, что руки «желтые», читатель этого не видит — рисунок без цвета, графически передано главное: «Круглое лицо с выпуклыми глазами замкнуто и неподвижно, как маска Будды. Надменный и величественный, сидел он в широком кресле,  покрытом шкурой леопарда». В книге отдельные очерки, в них контрасты, сопоставления и отталкивания, но они связаны внутренне. Рисуя Араки, Л. Канторович помнил Цудо. Они во всем различны: даже сидят не одинаково.

Более близкое знакомство с Араки показало автору что старый аристократ способен к живому проявлению своих чувств, но характер своего рисунка не изменил, не стал изображать хозяина оживленно беседующим со своим советским коллегой о живописной культуре Востока. Араки-сан умеет слушать и говорить. Он излагает собеседникам свои представления об искусстве.

Художник против подражания европейцам, он думает, что искусство каждого народа должно исходить из присущих только этому народу национальных особенностей и традиций. «Гораздо лучше ориентироваться на народное искусство, чем заимствовать у других национальностей».

Слушая эти слова Араки, автор очерка, конечно же, ощущал контраст между внешним впечатлением и сущностью аристократа-труженика, аристократа-художника, осуждающего тех, кто хочет отречься от традиций родного искусства. Он презрительно относится к жалким копиистам французских художников, чья творческая энергия уходит на преодоление собственных чувств. «Они уже не художники. Они ремесленники, и плохие», — говорит Араки.

Больше, чем в других случаях, в этом очерке автор проявляет себя как художник-профессионал, которому интересно собственно художническое кредо Араки-сан, поэтому приводится пламенный монолог японского мастера о «Великой линии». Суть его такова: «Вы видите мир красок и объемов. Мы все видим прежде всего линию». Вместе с автором очерка проходим мы по мастерской, слышим пояснения ее хозяина и видим многие его рисунки, занимающие целые страницы книги. Канторовича поразили красота и яркость красок на огромных акварелях по шелку (петух среди кукурузы, цапли, трясогузка, ласточки), свободное и смелое отношение старого художника к натуре и огромный труд: множество сделанных черной тушью этюдов к картинам.

Советский гость не скрывает своего интереса к принципам работы Араки, который говорит об истоках свободной широкой техники рисунка, о высоком владении ремеслом, дающем власть над материалом. Для мастера все важно: и техника рисования, и философия искусства, и сорт бумаги, и выбор кисти. Араки-сан с удовольствием показал и пояснил, как создается настоящая линия, и обосновал каждое движение на рисунке. «Научитесь у нас, возьмите у нас наше мастерство. Это поможет вам в вашей работе». В начале очерка автор признавался, что не знает, как говорить с этим «восточным вельможей». Но искусство сближает людей, разговор состоялся. И Араки-сан рассказал об отшельнической жизни в  своем саду, среди цветов. Он изучал природу как натуралист и как философ, птицы и цветы стали для него могучими символами тайн мироздания. Рафинированное искусство привело к высшим формам буддийских абстракций.

Кажется, все ясно. Но в очерке происходит новый поворот. Мудрец, философ и художник раскрывается как политик. Он тратит десятки тысяч иен, устраивая в Сиаме блестящую выставку японского искусства. Сам отбирает картины, издает каталог. И все потому, что, проводя свой агрессивный курс, Япония стремится завоевать Сиам, подчинить его экономику и культуру, сделать колонией. Замкнутый ревнитель чистого искусства оказывается связанным крепкими узами с жизнью своего класса. Но он выше тупых и надменных японских аристократов, он понимает, что «не все спокойно в японском королевстве». Из разговоров с Араки-сан автор книжки делает вывод о том, что этот большой мастер не уверен в будущем старой аристократии, которая, слившись с буржуазией, теперь опирается не на самураев, а на фашистов и полицейских. «Бросая сотни людей в тюрьму, расстреливая и отрубая головы, стараются они задержать все растущее революционное движение. Яростно борются за старую Страну Восходящего Солнца».

Молодой советский художник и начинающий писатель не мог увидеть только Японию искусства. Его рисунки начала 30-х годов показывают, как интересовался он жизнью мира, как вглядывался в будущее. Поэтому так естественно выходит он за пределы одного искусства связанного широко с жизнью страны и народа. В отличие от других очерков этот завершается еще рисунком на котором Араки-сан изображен во весь рост. Выражение лица другое — на нем сосредоточенность, сомнение. В этот момент он отвечает на вопрос автора о путях современного японского искусства, о том, какое направление окажется более жизненным — классическое, традиционное или «европейское», подражательное: «Я не могу предвидеть, что будет с японским государством через несколько лет. Что же я могу вам сказать о будущем японского искусства...»

На смену трафаретным, вежливым фразам пришел серьезный разговор об искусстве и жизни, кризисе мысли и кризисе культуры и в конечном счете — о будущем Японии, которая уже тогда начала свой горький путь, приведший её к жестокому поражению в войне. В очерке возникает портрет человека сложного, умного, большого художника уходящей культуры. И рядом с ним — достойный собеседник, делающий из услышанного серьезные выводы. От недавней прямолинейности нет и следа. Автор размышляет и зовет к размышлению читателя. «И кто знает, о каких грядущих революциях он думает, говоря о судьбах японского государства и искусства». Так завершается портрет Араки-сан.

В книге «Пять японских художников» текст органически связан с рисунками автора и приведенными репродукциями. Л. Канторович комментирует, разъясняет. «Это святой. Старик нарисовал его согласно древним канонам». «Мне не удалось достать репродукции картины Цудо-сан «Новый парламент». Поэтому я примерно нарисовал композицию этой вещи». «Картина японского «европейца» с выставки «ТеМеп». Араки-сан прав - "европейское" направление в японской живописи, беспомощное и подражательное, не выдерживает сравнения даже со средними произведениями «классической» школы. Я был на огромной выставке «Теi-tеn» в Уэко-парке в Токио. Из множества картин «европейской» группы я не могу назвать ни одной, стоящей выше среднего уровня». «Берег озера после дождя. Акварель по бумаге с расплывом. Выставка в Сиаме. На выставку в Сиаме Араки- сан подобрал лучшие образцы старояпонской живописи». Так, опираясь на тексты очерков и дополняя их, Л. Канторович помогал своему читателю воспринять японское искусство.

Своим наблюдениям над жизнью Японии посвятил Канторович заключительный очерк книжки — «Мне приходится просить прощения у японского господина в котелке и в темном пальто». Здесь важен не только персонаж очерка, но прежде всего авторские выводы о социально-политической действительности страны. С первых строк очерка («Японцы отнеслись ко мне прекрасно») не без иронии пишет Канторович, что советским гостям задавали бесконечные банкеты, показывали достопримечательности и знакомили с великими людьми с определенной целью: доказать, как прекрасна Страна Восходящего Солнца, и скрыть «другую сторону медали». Хозяева не хотели, чтобы русские увидели нищих и безработных, чахоточных женщин и рахитичных детей, зловонные улицы и гигантские дымные заводы, окраины города, куда «не заглядывают иностранные туристы».

Вопреки стараниям хозяев, художник все же ускользнул от бдительного ока своего «сопровождающего». Он интересовался не только японской живописью, поэтому смог побывать в скрываемых от туристов местах и сумел запечатлеть картины бытовые, а не только художественную жизнь страны. Очерк сопровождается многими рисунками. Тут и портовые грузчики, и квартал бедняков, напоминавший Канторовичу о таких же улочках, где, по преданию, жил нищий художник Ай-Ган, о котором говорилось в начале книги. В подписи под рисунком, в частности, было сказано: «Мне показалось, что узенькие улицы рабочих районов оставались такими же, как восемьсот лет назад...» На других рисунках— тип рабочего из йокогамских доков, еще рабочий, рикша — «человек-лошадь». Правда, зарисовок из рабочих районов немного: «Я не мог говорить с обитателями рабочих кварталов... Достаточно было двух слов, сказанных русскому «большевику», чтобы моего собеседника бросили в тюрьму. Я не мог долго оставаться в рабочих кварталах».

Есть в очерке и сатирические рисунки. Таковы «Мелкий торговец», «Ростовщик» и, конечно, «Мой шпик», тот самый господин, который упомянут в названии очерка. Портрет шпика (тросточка, претендующее на значительность выражение лица, выставленная вперед грудь) — лишь повод для обобщения о мощной системе шпионажа и тайной полиции, которая топит в крови всякий зародыш революции. «Седьмого ноября я видел, как разгоняли рабочую демонстрацию». Подробно описывая это выступление трудящихся, автор говорит, что капитализм научил рабочих пролетарской солидарности.

Жизненные наблюдения Канторовича насыщены острыми социальными контрастами. Он увидел богатство и нищету этой страны, своеобразие ее быта и искусства. Конечно, прежде всего в очерках видны профессиональные интересы автора. Он не только знакомится с искусством Востока, но видит связь искусства с политикой, занимает ясную позицию в, казалось бы, чисто художественных спорах. Вместе с Араки-сан он критикует эпигонов западной живописи и понимает возможность взаимопроникновения японской живописи и европейской классики. Но Канторович верит в рождение новой культуры, связанной с народными традициями. Символично завершается книга. Здесь глубокое сочувствие талантливому народу, который пока еще не может раскрыть полностью свои возможности. «Художник Ай-Гай, тот, что поселился в кварталах бедноты, напишет свои большие, замечательные картины. Он не останется неизвестным и не умрет в бедности. А великий Араки-сан, подобно старому Бунцо, увидит, что так ему никогда не нарисовать».

Проблемы народного искусства, национальной специфики и связей мирового искусства, поднятые в свое время Канторовичем, существенны не только для 30-х годов и не для одной живописи. В современном искусстве Востока и особенно Японии продолжается борьба за сохранение национальной самобытности, за творческое отношение к западным стилям. Достаточно сопоставить, например, поток нынешних японских фильмов, копирующих американские ревю-«шлягеры», с шедеврами Акиро Куросавы («Расемон», «Красная борода») и Кенедо Синто («Голый остров»), чтобы оценить значение этой общественно-эстетической проблемы, поднятой в книге «Пять японских художников».

Быстро рос уровень социально-политических и художественных обобщений Канторовича.

В журналах «Борьба миров» и «Юный пролетарий» он не мог уйти от газетной иллюстративности и даже штампа, потому что и весь материал черпал из газеты. Личный опыт, соприкосновение с реальной действительностью вели его к самостоятельным размышлениям. Первая книжка очерков Канторовича воспринимается и в контексте всего развития нашей литературы, в частности интереса советских писателей к зарубежному миру, рассказа о нем с позиции советского человека. Это большая, особая тема. Заметим лишь, что в 20— 30-х годах книги советских писателей о зарубежном мире были в большей степени связаны с желанием советских людей узнать и понять противоречия «по ту сторону» в предчувствии надвигающейся военной угрозы. И. Эренбург и М. Кольцов, П. Павленко и К. Федин, М. Чумандрин и М. Слонимский открывали для нашего читателя малознакомый мир. Заметим и то, что «Пять японских художников»— одна из немногих в ту пору книг о загранице, написанная в жанре лирико-публицистического очеркового обозрения. Конечно, у Канторовича — профессионального художника была здесь своя тема — искусство живописи, но она помогла ему увидеть и картины жизни Японии. Литературный дебют состоялся.

*************************

В 1933 году, после завершения книги «Пять японских художников» и сдачи в производство альбома об экспедиции на «Сибирякове», Л. Канторович вновь отправился на Север. За новой экспедицией — Лено-Хатангской — не следили отечественные и международные средства массовой информации, но задачи ей предстояли серьезные, включая исследования нефтеносных районов севера Сибири. Вместе с ледоколами «Русанов» и «Красин» шли другие корабли, впереди их ждали тяжелые льды. Впоследствии часть членов экспедиции вместе с начальником Н. Н. Урванцевым останется на зимовку, другая (в том числе Канторович) вернется в Архангельск...

Об этой экспедиции известно гораздо меньше, чем о походе «Сибирякова». Но именно после нее вышла книжка очерков Л. Канторовича, в которой отразились оба путешествия. Прежде чем говорить об этой книжке — она называлась «Холодное море», — скажем о любопытном рукописном журнале, который был выпущен на «Русанове» в... издательстве «Красный Айсберг» в количестве 1 экземпляр. На обложке журнала значилось: «Нордвический крокодил № 1», ниже было нарисовано упомянутое животное и следовал текст: «Дорогие товарищи! В первый день нашего плаванья родился на свет «Нордвический крокодил». Веселый этот зверь изображен на обложке. Он в одном ботинке, так как носит он № 45, а во всем отделе снабжения ГУСМПа нашелся только один ботинок этого размера. Хвост крокодила обернут в газетку, чтобы не обморозить эту нужную часть крокодильского тела. На первых порах «Крокодил» познакомит Вас с некоторыми участниками экспедиции». Далее шли дружеские шаржи на работников кухни, на «геолого-физический выводок», на руководителя экспедиции. Этот журнальчик показывал, какую атмосферу вносил Канторович в коллектив.

Книжка же получилась вполне серьезная. Автор не хотел, чтобы у читателя возникло облегченное представление о работе на Севере. Опираясь на документальный материал, описывая события, имевшие место в навигации 1932 и 1933 годов, автор, однако, избегал называть имена героев очерков, точно определять тот или иной эпизод. Это сделал за автора в своем предисловии профессор В. Визе. Но главное в этом предисловии — слова, определяющие характер работы Л. Канторовича, который не ставил перед собой цели дать описание экспедиций а лишь выбрал несколько эпизодов, казавшихся ему важными: «В результате появилась эта книжка, представляющая собой собрание картин, нарисованных словом и карандашом. И природа и люди показаны в этих картинах так, как они есть на самом деле, без лишних прикрас, без навязанной героики. Правдивость и простота подкупают читателя этих страниц живой Арктики».

В книжке семь небольших очерков. Открывается она цветной автолитографией: прозрачно-зеленоватый айсберг в свете северного сияния. Всего в книге около ста литографий и рисунков автора.

Герои книжки — арктические зимовщики, звероловы, моряки, летчики. Люди эти, несмотря на все трудности, не могут и не хотят расстаться с суровым краем. Они владеют большим жизненным опытом, не боятся риска, каждый отвечает за общее дело.

Любой из очерков «Холодного моря» — небольшой портрет зимовщика той или иной профессии. Портрет обычно связан с определенным событием, историей преодоления опасности, стойкости в беде. Автора привлекает не экзотика, а существо характеров людей. Героику он видит в сдержанности, терпении, продуманном расчете, даже осторожности. Именно в этих чертах состоит для него романтика и легендарность арктических зимовщиков. Два года, две полярные зимы провели зимовщики на Северной Земле, нанося на карту неизвестные острова, проливы и хребты. И вот встреча с экспедицией. В первом очерке торжественно сказано об объятиях, расспросах, рассказах, но вот слов «подвиг», «мужество», «бесстрашие». Читатель сам выносит из рассказанного представление о том, чего стоило нарисовать берега островов «тонкой чертежной линией на голубой кальке». Несколько тысяч километров, пройденных на собачьих нартах, снежные заносы, недели, проведенные в палатках... Высокие слова переданы Фритьофу Нансену, они в эпиграфе, который может быть отнесен ко всей книге: «...Кто хочет видеть гений человечества в его благороднейшей борьбе с суеверием и мраком, тот пусть прочтет о людях, которые с развивающимися флагами стремились в неведомые края. Человеческий дух не успокоится до тех пор, пока и в этих странах не станет доступной каждая пядь земли, не останется ни одной неразрешенной загадки...»

В очерке «Холодное море», давшем название всей книжке, вроде бы не происходит никаких событий. Вслед за ледоколом плывут в Арктику лесовозы. Сложности этого путешествия изложены в деловом спокойном тоне. Читатель чувствует невероятное смешение запахов в кубрике, видит черные корабли в свинцовых волнах, выхваченные из полумрака бородатые лица. Голос автора будто не слышен вовсе, но во всем расположении материала видна авторская воля, стремление показать труд и терпение полярника. Отсюда сцена адской работы кочегара у топки или наблюдения капитана из бочки, укрепленной на мачте: «Внимательно оглядывает ослепительную поверхность льда и командует из бочки вахтенному штурману. Лицо капитана багрово-красное, рыжие усы заиндевели, глаза слезятся». Эти наблюдения стали уже историей (о таких бочках давно забыли), но как история они интересны и сегодня.

В одних очерках рисунки играют роль вспомогательную, дополняющую, в других параллельно тексту ведется рассказ в рисунках. Так, в начале очерка «Стоянка по возможностям» читаем: «Молодой тюлень вылез на лед и осмотрелся вокруг, высоко поднимаясь на передних ластах. (Здесь дается соответствующий рисунок на полях. — Р. М.) Потом заснул. Спит он маленькими промежутками времени, не больше минуты. (Рисунок: спящий тюлень.) Проснувшись, снова поднимает голову, озирается (рисунок) и опять засыпает». (Рисунок.) Так же и в тексте и в рисунках изложена история охоты медведя за тюленем, а затем человека за медведем. Но в этом же очерке появляется глубокая психологическая характеристика, в которой художник уступает писателю. Так, дается сатирический портрет третьего штурмана, плохого моряка, любителя поговорить о «прелестях» заграничных портовых кабаков и публичных домов. «Культуру» и «идеалы» такого рода писатель оценивает как шелуху, накипь, чуждые жизни и работе зимовщиков, прямо говорит, что Севера такой штурман не понимает и боится, ибо привык к морям, где рейсы судов проторены, как шоссейные дороги. «Морской аристократ», этот штурман презирает северных моряков — «трескоедов». Но «трескоеды» оказались опытнее «настоящих моряков». В кают-компании засевшего на мели парохода третий помощник насмехается над командой маленького ледокола, над «мужицким» говором поморов, он злится на контору Совторг-флота, пославшую его в «этот проклятый рейс». Героям «Холодного моря» совсем не свойствен ни «морской гонор», ни преклонение перед «морскими традициями». Многие из них за границей никогда не бывали, не знают европейских кабаков, это «простые, наивные люди, совершенно не похожие на тот «идеал моряка», который создал себе штурман Петух». Здесь автор прямо полемически пишет о своих пристрастиях, о героях, близких ему по духу. В этой связи следует воспринимать и другие иронические пассажи автора. Так, он не однажды противопоставляет дела своих героев поверхностному взгляду на их труд. Насмешливо пишет о щеголеватых кинематографистах в салоне ледокола с их экзотическими «полярными» бородами и искусственно-хриплыми голосами, ему смешны корреспонденты, назойливо описывающие «бирюзовые льды» .

Л. Канторовича интересуют подлинные герои Арктики — капитан маленького ледокола («Охота»), стармех Трубин («Преступление стармеха Трубнна»), полярный летчик («Анатолий Дмитриевич»), зимовщики Северной Земли, он с теплотой говорит о мальчике, родившемся на зимовке («Соймико»)...

Капитан ледокола славится своей осторожностью. Некоторые даже смеются над ним, считая трусом. Но он не трус. Север приучил его видеть опасность всюду. Он плавает капитаном около двадцати лет, но в трудные минуты никогда не уходит с мостика. Картам незнакомых мест он не верит. Вот бухта, куда не заходил ни один мореплаватель. Никто не измерял ее глубин, не знает мелей и подводных камней. Линия берега намечена на карте наугад. Три дня капитан примеряется, прежде чем начать высадку промышленников-зверобоев с семьями. Он не обращает внимания на недовольство команды его «робостью». Трое суток не ложится, не умывается, не отрываясь глядит на берег в поисках входа в бухту. И на четвертый день по одному ему известным признакам находит нужное место высадки. Автор не высказывает никаких восторгов, он вроде бы лишь сообщает, информирует, но таким образом очерчивает сильный характер.

Так же без нажима говорится о незаметной, будничной работе летчика Анатолия Дмитриевича. Но один только штрих запомнится: летчик летает в ледовую разведку дважды в сутки, но сесть он может только на воду иначе — катастрофа... Старый коммунист, партизан времен гражданской воины Трубин — герой одного из очерков («Преступление стармеха Трубина»). Нарушая приказ, он добивается главного — снимает пароход с мели. Казалось бы, один описания поступков. Но из небольших деталей видно, как велико душевное напряжение героев. Даже слова «Пошел, пошел!», относящиеся к тому, что пароход сошел с мели, звучат у разных персонажей по-разному.

В своих очерках Л. Канторович стремился, пусть кратко, показать характер героя. Психологически достоверны характеристики в очерках «Стоянка по возможности» (штурман Петух), «Охота» (осторожный капитан). Интересны, точны здесь не только человеческие портреты, но и картины природы, поведение зверей. Однако иногда начинающий писатель оказывался в плену штампов, когда он хотел раскрыть душевное состояние героя. В очерке о старшем механике, например, напряжение героя в трудные минуты передано так: «Трубин вылез на палубу и вытер бледное лицо влажным платком». Или: «Ему вдруг стало жарко, но не было времени вытирать пот, и тонкие струйки вытекали из-под фуражки в всклокоченную бороду». Очевидно, очерк был бы интересней, если бы автору удалось показать двух капитанов (ледокола и парохода), которые не соглашались с верными, как оказалось, действиями Трубина.

В дальнейшем, перейдя к сюжетной прозе, на материале, освоенном глубже, Канторович изживал недостатки своих ранних вещей. Но было в его книжке об Арктике и то положительное, что развивалось им в дальнейшем. Прежде всего это жажда самостоятельных открытий в тех областях жизни, о которых он раньше знал понаслышке, это стремление сказать об увиденном по-новому, по своему. В арктических очерках были сделаны писателем первые шаги к лирическому раскрытию психологии людей, их взаимоотношений с животными, природой. Север много дал Канторовичу-художнику. В описаниях арктической героики он спокоен, но как эмоциональны краски, их оттенки,как резко графичны рисунки.

Лев Владимирович довольно критично относился к первым своим писательским опытам. В своей автобиографии, написанной в начале войны, он заметил: «Первые мои книжки были скорее очерками, я написал их просто для того, чтобы рассказать о вещах интересных и малоизвестных». В этих словах — облик Канторовича — человека и писателя. Ему было бесконечно интересно жить, открывая новое, а тем, что открыл, он должен был поделиться с другими. Книжки о его первых путешествиях сильны не одной лишь достоверностью, документальностью. В них сказался сам автор. «Вещи интересные и малоизвестные» он находил всю жизнь.

О широте этих поисков свидетельствуют не только произведения писателя, но и материалы его архива, насчитывающего 67 рукописей и машинописных текстов.*1 Здесь — произведения прозы, сценарии фильмов, пьеса, тексты радиовыступлений, листки из записных книжек, деловая переписка.

* 1 Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом), ф. 503, № 1—67 (там же находятся и читательские письма). Рисунки хранятся в литературном музее Института.

Среди незавершенных произведений Канторовича - прозаика, отрывки произведений на разные темы, связанные с личным жизненным опытом. Так, рукопись без заглавия — начало повести об арктических исследователях. Она начинается словами: «В огромном, отделанном черными панелями кабинете Географического общества кончалось заседание». В рукописи всего три эпизода. Провал доклада профессора Андрея Карловича Вольфа географа и метеоролога, сделавшего важное открытие.

Встреча с друзьями и единомышленниками-промысловиками. Ночь втроем у Вольфа на Васильевском острове - советы, споры, изучение карт, игра профессора на флейте. Эти сцены обогащают наше представление о творческих исканиях писателя, позволяют увидеть стремление писателя к прозе сюжетно разветвленной. По всей видимости, это должна была быть повесть о союзе людей теоретической мысли и живой практики.

Также Северу посвящен незаконченный сценарий «Игарка» (1934). Герои сценария — тунгусы. Мы видим их прошлое и настоящее. На 22 страницах автор успел рассказать много. Об одиноких охотниках и о тех, кто несет в этот край новую жизнь и культуру. О тунгусе — капитане парохода и о партийном работнике, поддерживающем строительство электростанции. Сценарист видел перед собой улицы полярного города, самолеты и ледоколы, прокладывающие дорогу судам.

Автор мыслил будущий фильм не этнографически-перечислительным. Картина пробуждения некогда заброшенного края, борьба за его процветание — все это дано глазами тунгусского мальчика, через его сознание пропущены все главные события. Но герой — не только наблюдатель. Он рвется к деятельности, к участию в кипящей вокруг него работе, сколачивает мальчишескую бригаду, которая соревнуется с грузчиками. Происходит открытие мира будущим строителем.

Сценарий «Игарка» был первым шагом писателя в области для него совершенно новой — кинодраматургии. И характерно, что и в этом случае Канторович обратился к знакомому материалу, образам людей Арктики.

Если книжка о японских художниках отражала причастность писателя к развитию интернациональной тематики, то серия работ об Арктике и примыкающие к ним материалы архива говорят о другой стороне нашего литературного процесса, связанной с изучением писателем своей страны. Скромная книжка «Холодное море» не только соответствовала пытливому характеру автора, но и была в духе времени, когда писать о «вещах интересных и малоизвестных» стало необходимо.

В старой России писатель обычно обращался к своему непосредственному окружению, к земле, на которой жил сам. Таковы были социально-экономические условия, таков был строй жизни. Разумеется, это был достойный источник, породивший великие произведения нашей классики. Но нельзя не вспомнить, что писатель-путешественник по родной стране был фигурой необычной, редкой. Сколько недоумений, даже иронии вызвала в свое время в среде писателей поездка Чехова на Сахалин, вызванная благороднейшими и гуманными побуждениями.

В России, начавшей строить социализм, писатель, пустившийся в странствия по просторам родины, познающий ее отдаленные края, — фигура характерная. Писательские бригады в дальней поездке по стране — типичное явление 30-х годов. Их возникновение соответствовало молодости нового строя, означало жажду исследования его примет. Молодой Л. Канторович был одним из писателей, которые своими произведениями расширяли литературную карту советской земли. По своему познавательному пафосу «Холодное море» близко к другим произведениям 30-х годов таких писателей, как С. Бытовой, И. Кратт, посвятивших свои очерки людям и проблемам Колымы, Камчатки, Сахалина. Все эти авторы писали не только об освоении Севера, но и о приобщении малых народов к новой социалистической культуре. Кто знает, может быть, эти темы надолго захватили бы Льва

Канторовича, если бы в конце 1933 года в его жизни не произошел перелом, не пришло новое, сильное увлечение, которому он остался верен до конца жизни. Именно с овладением этой новой темы путешественник и профессиональный художник стал профессиональным писателем.

ПИСАТЕЛЬ

Не было отдельно Канторовича — художника, путешественника, писателя. Человек един в своих проявлениях. Этот очерк прежде всего о литературной деятельности Льва Владимировича. И все же после разделов «Художник» и «Путешественник» нужно дать заголовок «Писатель», именно чтобы подчеркнуть это единство: писатель Канторович оставался и художником и путешественником. Но поскольку о его рассказах и повестях пойдет разговор подробный, хотелось бы в начале показать динамику литературного развития Л. Канторовича. Пусть читатель увидит, как выходили каждый год его книги, пусть узнает, что они выходят и сейчас.

Итак, назовем издания книг Л. В. Канторовича, включая и первые две его писательские работы, рассмотренные выше. И пусть это не будет воспринято как обычная библиографическая справка. Жизнь его была необычной...

«Пять японских художников»         — 1933

«Холодное море»                           — 1934

«Граница»                                      — 1935

«Пост номер девять»                     — 1936

«Кутан Торгоев»                            — 1937

«Враги»                                          — 1937

«Граница»                                      — 1938

«Полковник Коршунов»                  — 1939

«Бой»                                             — 1939

«Александр Коршунов»                  — 1939, 1940

«Памятка лыжнику-бойцу»             — 1940

«Пограничники идут вперед»         — 1940

«Сын старика»                                — 1941

Список будет продолжен. Но, хотя последующие книги вышли в том же году,— их уже автор не увидел. Год был тысяча девятьсот сорок первый.

«В боях»                                       —1941

«Рассказы»                                   — 1941

«Граница»                                     — 1946

«Пост номер девять»                    — 1952

«Избранное»                                 — 1957

«Полковник Коршунов»                — 1965

«Александр Коршунов»                — 1963, 1980

А еще были сценарии, пьесы, наброски, незаконченные произведения, планы. О наследии Канторовича - художника мы уже говорили. Он работал непрерывно, будто предчувствовал малость отпущенного ему срока. Можно лишь поражаться огромному трудолюбию этого человека, тому, сколько он успел сделать за неполных десять лет. Другому этого хватило бы на долгую жизнь. Но уйдем от риторических восклицаний, раскроем книги Льва Канторовича. Они помогут понять и творчество автора и личность его.

На подступах

К пограничным столбам

Приближаются снова бои.

И орудия ждут

Разговора на новые темы.

М. Светлов

Весной 1939 года, уже написав несколько книг о пограничниках, уже изъездив многие заставы, отдаленные друг от друга тысячами километров, Лев Владимирович побывал еще на одной. Уезжая с заставы, он написал «Прощальное письмо пограничникам Н-го отряда от пограничника Льва Канторовича», оставшееся в рукописи. В письме — планы писателя, в нем изложены взгляды на творчество. Интересный, волнующий документ. «... Я приехал к Вам, чтобы здесь, на Вашей границе, начать работу над новой книгой. «Четырнадцать границ» будет называться эта книга. С четырнадцатью странами граничит огромная земля нашей родины...» Канторович был жаден до дела. Казалось, уж как он знает границу. Но ему нужна была вся она — и юг, и север, и восток, и запад. Все «четырнадцать границ». И он хочет рассказать о психологической сложности пограничной службы. «Не все хорошо, не всегда все хорошо проходит в Вашей жизни, — пишет он в своем письме. — Много, очень много трудностей приходится Вам преодолевать, и иногда некоторые из Вас ошибаются, поступают не так, как нужно было бы поступать. Я постараюсь и об этом рассказать в своей книге, потому что жизнь нужно показывать в искусстве такой, какая она на самом деле. Сюсюкающее искусство и искусство, покрывающее все сладким сиропом, нам не нужно. Такое искусство не помогает, а мешает нам. Вы должны предъявить счет писателям. Слишком мало пишут о Вас, слишком мало делают о Вас фильмов и спектаклей...»

Лев Владимирович был недоволен современной литературой о пограничниках, но и требовал большего от себя, хотя к этому времени написаны его лучшие книги.

Это  письмо— обязательство перед защитниками границ. Говоря о том, что выпускаются еще произведения, в которых «благодарная тема испакощена липким сиропом», писатель заверял: «Я постараюсь написать хорошую книгу. Я не знаю, удастся ли мне это, но слащавости и вранья в моей книге не будет наверняка...»

Лев Канторович не успел выполнить свой замысел, написать«Четырнадцать границ». Бурные события двух предвоенных лет изменили его планы. Но и то, что он сделал, вкладывая «все свои силы в работу над книгами и рисунками о пограничниках», было реальной помощью защитникам границ. Вот об этой работе писателя и пойдет речь в последующих главах...

Шел к концу 1933 год. Позади был поход на «Сибирякове», а затем и на «Русанове», еще раньше работа в редакциях и театрах, по оформлению книг, спектаклей. В 22 года комсомолец-орденоносец Лев Канторович был человеком зрелым, самостоятельным. Возможно, судьбой его мог стать Север: он требовал мужества, смелости. Но случилось иначе. Вот строки из автобиографии: «В конце 1933 г. я вступил на службу в РККА и был зачислен в погранвойска. Зиму 1934 года я провел в командировке на границе Карелии». Так пришло главное в его жизни, и вскоре он решил вопрос «о пожизненной службе в пограничных войсках». Канторович еще вернется к северной теме, но граница его от себя уже не отпустит. Теперь книги о пограничниках будут выходить каждый год. Первые из них — «Граница» и «Пост номер девять»...

«Граница» была третьей писательской работой Канторовича. Первые рассказы о жизни границы он писал еще во время прохождения службы в погранвойсках. Он открывал для себя новых людей, суровую, сложную работу. Правда, жизнь Японии и ее искусство, труд арктических зимовщиков он тоже открывал для себя впервые.

Но тогда он еще чувствовал себя больше художником, первые две книги были дополнением и продолжением его картин и зарисовок. И во время экспедиций он делил все тяготы вместе с другими участниками переходов. Но то была все-таки работа временная, «сезонная». Теперь многое изменилось. Канторович по-прежнему много рисовал, но вместе с набросками рисунков он вел постоянные записи, а его участие в делах других не сводилось к авральным эпизодам и отдельным дежурствам. Он стал пограничником, прежде всего пограничником, а уже потом писателем. Эта мысль впоследствии высказывалась им не однажды.

Наблюдения делались писателем не со стороны, он служил на границе, а не просто заезжал на заставу. Он стремился увидеть необычное за обычным, понять характер самой профессии пограничника, постигнув внутреннюю жизнь героя.

Поначалу короткие рассказы Канторовича ограничивались изложением отдельных эпизодов, схваток с нарушителями границы. Но молодой прозаик понимал, что произведения не могут быть просто зарисовками, информацией о событиях. Писатель думал о рассказах со своим сюжетом, психологией, он отвергал упрощенные представления о труде пограничника, видел, что живучести таких представлений способствуют поверхностные произведения на эту тему. Командиры, подобные начальнику заставы Лосю («Начальник Лось») или Николаю Семеновичу Воронову («Белая тройка»), не походили на плакатных. Они проверяли посты в холодные и дождливые ночи, они шли через леса, болота, горы, угадывая путь нарушителей.

Канторович осваивал две новые профессии сразу. Художник становился еще и писателем, человек штатский — военным. Он вглядывался в облик, изучал поведение рядового пограничника, для которого работа была выполнением устава, воинского долга. Уставные положения звучали просто.Они требовали дисциплины, знаний, взаимовыручки. Писателю пришлось понять непростой характер этой работы, исследовать психологические сложности, возникающие у человека на границе. Легко ли провести одному в лесной темноте несколько часов, когда каждый треск ветки напоминает об опасности? Просто ли научиться неслышной звериной походкой незаметно подойти к врагу и остановить его не окриком, а шепотом? Как угадать, что первый нарушитель лишь приманка, что его надо пропустить, чтобы обезвредить идущего следом — главного?

Эти вопросы не возникали у бывалого пограничника. Он всему этому учился. Канторович увидел особенности труда, ранее ему незнакомого, он искренне восхищался не только умелостью людей, но выработкой у них особых психологических качеств. Из этого восхищения, преданности пограничникам и родились первые книги Канторовича о границе.

Автора интересовало, как герой действует, говорит, что у него в прошлом. Все было важно: и житейские привычки, и выбор друзей, и представление о счастье. Мотивов действий героя писатель не разъяснял — все должно было быть видно из последовательности поступков. Уже в самом начале писательского пути у Канторовича появилась склонность к циклизации рассказов, когда один герой действует в разных рассказах, проявляя себя в различных обстоятельствах. В этих случаях одно произведение дополнялось другим, хотя существовало и самостоятельно. Начальник Лось (рассказы «Начальник Лось» и «Шпион») мечтает учиться в военной школе. Правда, он не рассказывает о своей мечте никому, но это можно понять из его поведения — из того, как, получив приказ сдать дела своему помощнику, он тщательно готовится к отъезду, нетерпеливо срывает листки календаря, отсчитывая оставшиеся дни.

Внезапно в действиях начальника заставы происходит перелом. Он просит отменить приказ, он остается, чтобы продолжить борьбу с лазутчиком Миркиным, которому почти безнаказанно пока удавалось нарушать границу. Лишь достигнув цели, Лось снова подает просьбу отправить его на учебу.

В каждом рассказе — один главный эпизод, но в первом случае («Начальник Лось») он как бы изолирован от других действий на границе, во втором речь идет о длительной, упорной борьбе с уже известным противником. Здесь есть место схватке психологической, ибо намечен портрет врага.

Мужество начальника заставы (Лось — не фамилия, прозвище) покоряло воображение молодых читателей. Один из них, впоследствии ставший литератором, вспомнил в конце 70-х годов, как написал письмо... начальнику Лосю и как, встретившись с автором, просил его передать это письмо командиру пограничников.[9]

Наивному мальчику вряд ли приходило в голову, что писатель не совсем с натуры списывал героев, хотя иногда он называл реальных прототипов. Очевидно, своих Лося, Воронова, Головина и других командиров он «списал» с многих людей. В тот год, когда создавались рассказы Канторовича, писатель С. Диковский говорил: «Чтоб рассказать о работе таежной заставы, пришлось объехать не меньше десяти пунктов, а биографию начальника выбрать из тридцати четырех записанных биографий командиров». Речь шла о его книжке «Застава М.» (1932), в которую вошел рассказ «Товарищ начальник». Девять лет кочует по границе Гордов: «...Девять лет Гордов пишет историю своего роста, лоскутную биографию одного из тысяч рабочих, оторванных от заводов во имя безопасности страны». Разные герои у Диковского и Канторовича. Но есть общее — и в биографиях, и в подходе писателей к самому материалу. «Начальник уже семь лет па Севере. Шахтер из Донбасса, он молодым призывником был прислан на границу и после двух лет службы остался на сверхсрочную. Он возмужал и окреп в лесу». Это о Лосе. У Лося и Гордова общее дело. У обоих писателей далекое от «парадного» изображение пограничной службы. «Овраг, ветер, мороз. Лежат двое бойцов в снегу. Шлемы подобраны, хотя мороз за двадцать градусов. Пусть уши мерзнут, но слышат тайгу. Пусть пальцы прилипают к скобе, но чувствуют спуск», — пишет С. Диковский. За тысячи километров от тайги, в карельских лесах застава Лося. «От неудобного положения затекли ноги, тужурка намокла под дождем, холодная вода текла за воротник, руки закоченели. Очень хотелось курить. Лосю казалось, что ночь давно уже должна была кончиться, но все так же выл ветер и скрипели деревья». И то и другое — пограничные будни.

Первым рассказам Канторовича явно не хватало психологизма. Психологически скупо раскрыто решение Лося остаться на заставе несмотря на приказ об откомандировании на учебу. Вскользь сказано о стыде и обиде героя, пропустившего дерзкого нарушителя Миркина. Сама история, изложенная в рассказе «Шпион», была лишена подробностей переживания человека, смены его настроений. Перед нами скорее логика мысли, чем ее развитие. В этом плане Канторович-рассказчик поначалу уступал тому же С. Диковскому, который находил разнообразные возможности для демонстрации самого строя чувств своего героя-пограничника. В записях, ведущихся Гордовым, раскрывается слитность командира с делом, его некоторая наивность и вместе с тем умение из любого события, факта делать выводы, касающиеся службы. «Опера «Кармен», сочинение Бизе. Смотрел 10 января. Как один испанский пограничник — Хозе — из-за женщины пошел с к/б (контрабандистами. — Р. М.)... Опера «Кармен» может быть с разъяснением использована как факт влияния отрицательных настроений. Например, Михеев по дороге через колхоз посадил на седло и вез около двух километров неизвестную колхозную девчину, что есть лишняя нагрузка коню и нарушение дисциплины...»

Конечно, мы предполагаем, что Лось не просто приходит к своим решениям, что он переживает, негодует, но напряженности действия не хватает эквивалента психологического. Первые произведения Канторовича о границе — прежде всего подступы к овладению темой границы, открытие нового материала.

На этом пути были удачи. Мысли героев, их выносливость, их наблюдательность, их физическое напряжение в схватках с врагом писатель передавал убедительно. Так, подробно в рассказе «Лыжный след» показаны наблюдения пограничника в дозоре. По царапинам от палок он определяет направление лыжных следов, по свежести следа — время, когда прошел враг. Временами такой авторский анализ течения мыслей героя достигает драматизма. В ряде ситуаций рассказа Канторович раскрывает эмоциональное состояние героя. Такова сцена перестрелки с выслеженным врагом. «Теперь украинцу приходилось поворачиваться из стороны в сторону, а в него стреляли с флангов. От усталости руки дрожали. Он видел, как прыгает мушка, старался целиться как можно тщательнее, но ничего не мог поделать с руками и мазал. Он кусал губы... Горец бежал все скорее и скорее, боясь упасть, боясь остановиться. И все-таки он не удержался. Споткнулся и повалился в снег. Несколько секунд он лежал неподвижно. Потом поднял голову, приложил винтовку к плечу, раздвинул ноги. Затаив дыхание, стиснув зубы, повел стволом справа налево. Когда мушка, отчетливо черневшая, совпала с маленькой человеческой фигуркой, он дожал спуск». Эмоциональное состояние передано, но сами люди слишком расплывчаты, неопределенны. «Горец» и «украинец» — вот все, что известно о двух из пятерых пограничников, преследующих врага. Других отличительных черт людей не видно. Понятно, что горец хорошо стреляет, что пограничники — дружная семья. Но кроме общей картины, кроме этого напряжения поединка в рассказе ничего нет. Других задач автор здесь и не ставил перед собой.

Поединок Лося с Миркиным («Шпион») значительней уже потому, что мы ощущаем за этой схваткой реальных людей. В «Лыжном следе» передано состояние пограничников, преодолевающих трудности. Но здесь показан не столько внутренний мир героя, сколько сложность самого дела, служба. Писатель проявляет наблюдательность, умение видеть детали. «От холодного воздуха больно зубам. Мороз обжигал легкие. На бегу становилось жарко. Под полушубками взмокли гимнастерки, и из-под шлема стекали тонкие струйки пота... Ноги работали все скорее и скорее. Резче становился шаг, длиннее рывок. Ветер свистел в ушах. Уже не было связных мыслей. Горец шел впереди. Волнение било его, как лихорадка... Украинец шел за ним. Он громко дышал, сопел и сплевывал на ходу, но тянул, не отставая ни на шаг. Он был совсем мокрый. Шли молча...» Враги убегали. Они тоже шли на пределе сил. Они тоже громко дышали и т. д. В этом точном описании нет индивидуального, единственное, что отмечается, — несколько большая выносливость горца. У героев, фактически незнакомых читателю, нет возможности для рассуждений. Они действуют все-таки механически, хотя все их действия подчинены одной цели: задержать врага. Конечно, автор хочет показать самоотверженность наших людей, верность долгу. Но прежде всего это описание поведения. Разумеется, из него можно сделать определенные выводы. «Пробежав километров двадцать пять, пограничники сняли полушубки и спрятали их в кустах. После пятиминутного отдыха бежать стало труднее. Первые три казалось — нет больше сил. Без полушубков сделалось холодно. Намокшие гимнастерки замерзали на тридцатиградусном морозе, становились колом и звонко шуршали при каждом движении. Но через полчаса ноги стали работать механически. Незаметно прошла усталость. Тогда поднажали еще... Горец остановился. Молча расстегнул ремень, сбросил винтовку и стал снимать гимнастерку. Гимнастерка стаскивалась трудно. Запутавшись головой и руками, он топтался на месте. Украинец сначала удивленно посмотрел на товарища. Потом спокойно прислонил винтовку к дереву и тоже разделся до пояса. Разгоряченное тело сразу ожгло холодом. Лыжникам стало легче... Теперь пограничники бежали очень медленно. Нажимать больше не было сил. Они уже потеряли представление о том, какое расстояние прошли от границы. Бежали совершенно машинально. В висках стучало. Ноги стали подгибаться. А след был все такой же ясный». Впечатляющая картина. Автор убежден сам и убеждает читателя, что на границе служат люди, которые до конца выполнят долг, сделают, казалось, невозможное. Но в этой картине не хватает важного. Пройдут годы, и к знанию пограничной службы, умению передать ее сложности прибавится такое же знание людей, появятся характеры, индивидуальные черты. Герои будут не только разной национальности — русские, киргизы, украинцы, якуты, евреи — они будут действительно разными. Кутан Торгоев, Александр Коршунов, Борис Левинсон. У каждого своя биография, свое прошлое. И не только в повести придут эти индивидуальные черты, в рассказы тоже. Но этот художественный опыт придет не сразу, потребует времени.

Впрочем, и в первых книгах наряду с рассказами-зарисовками были и другие, где намечались интересные характеры. Таков старый моряк Головин («Рапорт командира Головина»), который, несмотря на годы, проклятый ревматизм, продолжает уже четвертый десяток морскую службу на катерах пограничной охраны. Автор рассказывает биографию героя, дает внешний портрет. «Головин сбрил волосы. Кожа на черепе загорела, стала коричневой. Зимой и летом голова блестела чисто выбритым шаром. Усы были такими желтыми, что им не угрожала седина». В рассказе передано нелегкое внутреннее состояние человека, его мнительность, ревность к молодым. Когда на дачном пляже он встретил своего бывшего матроса Колю Яковлева и увидел на его рукаве такие же командирские нашивки, какие носил сам, «ему стало чуть-чуть обидно, но Коля сделал вид, будто ничего не замечает, и так почтительно называл Головина «товарищем командиром», что Андрей Андреевич заулыбался и засиял». Вечная проблема смены поколений решается в рассказе тонко. Будто невзначай говорит старый командир о том, что его не забывают бывшие матросы. И так же ненавязчиво приводит эти высказывания автор. («Хороший табачок голландский присылает мне Коваленко. Он у меня был мотористом еще в тридцатом году»). Вернувшись из госпиталя на катер, он услышал: «Наш старик притопал» — и снова нахмурился: «опять было приятно представлять себя несчастным и обиженным». И лишь когда начальник отряда поздравил его с прекрасными результатами работы и вручил наградные часы, Андрей Андреевич, «сияющий и смущенный, не мог прочитать, что там написано. Наверное, от волнения буквы расплывались».

Автору было 24 года, когда он писал этот рассказ, раскрывавший внутренний мир человека много старше его. Он не хотел говорить только о своем поколении, лишь от его имени.

Уже первые книги о границе показали, что Канторович стремился изучить все аспекты пограничной жизни, увидеть разные участки границы, познакомиться со всеми службами. В иллюстрациях к книге «Пост номер девять» на многих страницах Канторович изобразил служебных собак. Здесь рисунки в тексте и на целую полосу, собаки в различных позах, означающих то или иное их настроение. Уже по этим рисункам видно, как изучал он труд проводников розыскных собак на заставах, как полюбил сам четвероногих друзей человека. Рассказы «Чарли», «Трус», «Внук Цезаря» (последний — по существу, маленькая повесть)—это остросюжетные истории о пограничных собаках. Они всегда подчинены у писателя раскрытию души человека, пограничника. Пограничника учат понимать индивидуальные особенности своего друга, собачью душу. И в питомнике, где собак воспитывают, и на самой границе они не служат, а работают. Обучение их — дело творческое. Происходит не только закрепление рефлекторных навыков, но и своеобразное воспитание.

Нужно не только терпение, но и вдохновение, нужны любовь и сочувствие. В рисунках Канторовича все это проявилось. «Братьев наших меньших» он изображает с большим пониманием их настроений, знает их повадки. Достаточно назвать главы повести «Внук Цезаря» (их двадцать две), чтобы представить себе, как подробно рассказывает писатель о судьбе одной пограничной собаки: «Рождение» ... «Так разговаривают щенки» ... «Юкон бежит по лесу» ... «Альма» ... «Конец Юкона». В главке о «собачьем языке» даны шесть рисунков, тут писатель уступает художнику, текст скорее поясняющий: «Уши прижаты к затылку, шерсть на загривке встала дыбом. Нос сморщен, верхняя губа приподнялась, приоткрывая мелкие частые зубы. Щенок пригибается к полу и рычит глухим хрипловатым баском. Эго значит: «Не подходи!.. Я буду драться». Такого не напишешь (и не нарисуешь), не увидев многократно, позировать щенок не будет. Канторович не только все это видел, он вместе с пограничниками проходил науку воспитания.

Оказывается, собаки имеют характер, с ними разговаривают, как с людьми. Советуются. Собака здесь не забава, не украшение. Она труженица, и нужно добиться от нее высокой квалификации. Описывая такие сцены, молодой писатель достигал интересного психологического эффекта. Усвоение привычек, интонаций, создание тех или иных настроений оказывается взаимным процессом. Собака и пограничник чувствуют друг друга. Общность создается волей человека, управляющего инстинктом животного. В процессе обучения проявляются черты характера человека. Павел Сизых любил животных с детства. Он крестьянский парень, пас коров и овец. Он не случайно попал в питомник. И когда его упрекают в том, что он очень уж нежен с собаками, он отвечает: «Товарищ начальник, с собакой нужно обращаться то сурово и строго, то ласково, то укоризненно».

Они живут рядом, у них одно дело, и при отъезде на границу вместе получают звание. Теперь проводник и розыскная собака будут служить вместе. Прощаясь, начальник питомника так и говорит: «Мне грустно расставаться с вами». Даже его оговорка характерна:

«Щенка прикомандировываю к вам. Вернее, вас прикомандировываю к щенку...» Он говорит: «Вы оба были лучшими воспитанниками школы. Я уверен, вы оба поддержите честь питомника на границе». После совместного героического подвига Павел Сизых и его Юкон решением командования занесены в Книгу почета. Так гласит приказ.

Интересно в психологическом плане поведение Юкона при поимке нарушителя. В двух главках («Юкон бежит по следу» и «Бой») рассказано о схватке Юкона с пущенной через границу вражеской собакой, у которой в ошейнике были зашиты документы. Схватка описана так, будто дерутся люди. Юкон с каждой минутой «постигал тактику боя», «угадывал правильный прием», «изнурял короткими атаками», «ни на секунду не давал опомниться и заставлял непрерывно вертеться, прыгать и изворачиваться». Есть в этом произведении и стремление заинтересовать читателя, увлечь его генеалогией Юкона. Как будто самих описанных событий недостаточно для увлекательного повествования. Юкон оказывается не просто внуком Цезаря, привезенного из немецкого питомника, но еще и правнуком Ганнибала, которого убил в роковой схватке...

В финальной сцене, погибая в последнем сражении с нарушителем, Юкон до конца не отпускает его. Когда проводник подбегает к Юкону, тот успевает лизнуть его руку.

О проводниках собак, их уме, выдержке, нежности, верности — эти «собачьи» рассказы. О том, как, воспитывая собаку, пограничник воспитывает самого себя. О том, что иногда его судьба, решение остаться на сверхсрочную службу зависит от внутренней невозможности покинуть друга-собаку.

Все это означает не что иное как привязанность и любовь к своему делу, как своеобразное проявление романтического восприятия своей профессии.

Писатель стремился к простой фразе, к точности.

Он, конечно, помнил определенные литературные образцы, но главным здесь была полемичность, боязнь слащавой интонации, «липкого сиропа». Из коротких обрывистых фраз возникала порой графически четкая картина: «И снег пошел через минут десять. Сначала падали большие медленные хлопья. Потом ветер закрутил, запутал. Снежный вихрь белой пеленой заволок небо. Все стало белым. Вместо мягких хлопьев пошла мелкая колючая крупа. Ветер подымал снег со льда и кидал вниз. Лошади фыркали и мотали головами» («Белая тройка»). Еще более подчеркнута эта манера в рассказе «Лыжный след». Стремясь разнообразить приемы повествования, писатель во «Внуке Цезаря» приводит два письма, стилистически разнородных. В письме Сизых — сочетание наивности с восторженностью, любовью к природе, разговорная интонация, у начальника питомника — несколько возвышенный, даже назидательный стиль («Вы уходите в гражданскую жизнь с новыми знаниями, с новым умением работать, с настоящей высокой квалификацией»).

Простота первых пограничных рассказов была кажущейся, она отражала поиск наиболее органичной формы, внутренне отвечавшей романтической сущности избранных писателем героев. То была романтика не риторическая, без восклицаний, романтика трудного, ответственного дела. Характер Павла Сизых проявляется в деле, в тональности его письма начальнику питомника («Многоуважаемый» — слишком торжественно. «Дорогой» — слишком фамильярно»). Конечно, мы знаем не много о прошлом Павла, сам он говорит, что после ухода на гражданку будет первым парнем на деревне. Но пока весь мир ограничен для него этим питомником, Юконом, работой. О Цезаре, его родословной, его подруге Альме рассказано куда больше, чем о самом проводнике. И дело здесь даже не в количестве страниц.

Первая книга Канторовича о границе и большая часть второй рассказывали о событиях па Севере — в лесах и снегах Карелин. Последний рассказ второй книги, давший ей название, переносил читателя на юг — в горы и сопки Киргизии. «Пост номер девять» имел подзаголовок— «Эпизод из времен борьбы с басмачеством». Не только другие места отразились в этом рассказе, — начиналась новая глава в творчестве писателя. Здесь, на южной границе, он встретил героев лучших своих произведений.

В рассказе «Пост номер девять» снова привлекает характер командира, начальника отряда. Развернутого образа нет. Все это детали, штрихи, наметки, как будто автор еще не набрался смелости показать командира крупным планом. У героя нет имени, можно лишь догадаться о его биографии. Но мы знаем, что полгода он преследует банду Джаптай-бека, что он болен малярией и служба стоит ему огромного физического и душевного напряжения. «Начальник стискивает зубы, мелкие песчинки скрипят на зубах. Обгорелая кожа натягивается на острых скулах. Очень хочется лечь, укрыться буркой до самого подбородка и зажмурить глаза. Кажется, будто, если лежать совсем не двигаясь, утихнет пляска пятен перед глазами, смолкнет звон в ушах. Но начальник подымается и, правда, слегка пошатываясь, упрямо идет по участку».

Герои первых сборников Канторовича даются вне личной жизни, есть в их нелегких судьбах некоторая облегченность: никто из них не гибнет, хотя схватки на границах бывали жестокие. Много позже, в последнем прижизненном сборнике, куда, в частности, вошли и рассказы 1939—1940 годов, автор порой подчеркивает, что реальных опасностей пограничной службы не понимают до конца даже близкие пограничников. Жена лейтенанта Забелина Анна («Я привезу тебе яблоки из дому») тоскует на границе. Подобно тому, как в рассказе «Пост номер девять» таинственность и жутковатость среднеазиатской ночи внутренне соответствовали ее восприятию больным малярией начальником, так здесь пейзаж передает настроение Анны: «Желтый с лиловыми тенями песок, и серый потрескавшийся дувал, и острая скала за дувалом, и пустое небо, и неподвижная фигура Джамболота — все это было знакомо, как скучный сон, который спится из ночи в ночь...» Анна все больше думает о себе, жалеет себя, забывая, как трудна служба ее мужа. Правда, уехав домой, к родителям, она вспоминает заставу по-другому. Теперь в ее рассказах проводник Джамболот, казавшийся на заставе неприятным, выглядит храбрым и добрым стариком. И природа вспоминается другой. Оказывается, в родных местах «небо бледное и звезд мало, и они совсем не такие яркие, как на нашей заставе». Недолгая разлука с мужем позволила Анне по-иному взглянуть на свою жизнь, заставила почти сразу уехать обратно на границу, чтобы услышать там: «Ваш муж, лейтенант Забелин, убит...»

Во всех своих произведениях, начиная с первых рассказов, Канторович оставался художником, который не только их сам иллюстрирует, но и как писатель видит всю многокрасочность мира. Это отразилось в восприятии природы и автором и его героями. «Приступ малярии прошел. Начальник слушал тишину пустыни. А темнота сгущалась все больше и больше. Казалось, уже не может быть темнее, но проходило несколько секунд, и темные силуэты сопок становились еще более черными и черное небо обнимало землю».

И в этих рассказах сборников «Граница» и «Пост номер девять», и в дальнейших внутреннее состояние героев отражено в их восприятии природы. Так, в «Сыне старика» (1940) юноше, окончившему кавалерийскую школу и разочарованному повседневностью службы на границе, все кругом кажется унылым. Но уже накануне первого боя настроение Андрея (так зовут сына начальника отряда) иное: «Вы представить себе не можете, до чего мне хорошо сегодня и легко как-то! Места эти... просто удивительно до чего мне нравятся». Этот же душевный подъем переживает рассказчик, участник событий. «И правда, красиво показалось мне вокруг. Солнце из-за гор не встало, но розовое небо светилось, и вспыхивали розовые облачка возле вершин, и туман клубился в ущельях. Жаворонки кувыркались и щелкали высоко вверху». В час битвы с басмачами пейзаж другой, он соответствует внутреннему состоянию бойцов: «Мы изнывали от жары, воздух был похож на расплавленный металл, и трескалась земля, и вода в ручье напоминала жидкое масло. Было тихо... Мы молча рубились... а безжалостное солнце жгло нас. Ветра не было, и пыль неподвижно стояла над нами».

В таких рассказах, как «Сын старика», «Я привезу тебе яблоки из дому», картины природы усиливают, проясняют драматические коллизии. В рассказах показаны переживания людей, перемены их настроений в зависимости от обстоятельств. В «Сыне старика» сын поначалу не понимает суровой требовательности отца, в «Яблоках» Анна платит огромную цену за свое прозрение. Такого драматизма в ранних рассказах еще не было. Но и тогда молодой писатель проявил интерес к анализу самой логики поведения военного человека, его способности самостоятельно роптать тактические задачи. Впервые анализ психологии боя давался Канторовичем в первых рассказах. Так, в центре рассказа «Пост номер девять» эпизод боя двух бойцов с огромным отрядом басмачей. В изложении Маркина история эта звучит даже юмористически, но по существу она серьезна, дает представление о последовательности проведения операции, о ее замысле, родившемся на месте. Читатель видит, как были разгаданы уловки врага, как менялась тактика боя, преодолевались возникшие препятствия.

В первых книжках Канторовича о людях границы были некоторые обобщения о связи пограничников со всей страной, с людьми других профессий. Для автора столь же важно напомнить о боевых традициях и опыте гражданской войны, о значении этих традиций для пограничников 30-х годов. Не будем забывать, что тогдашнее поколение было отделено от событий гражданской лишь пятнадцатью годами. В рассказе «Белая тройка» начальник заставы в бою «приложил маузер к щеке, целясь во врага. Ладонь привычно нащупала серебряную дощечку на прикладе. Маузер был боевой наградой». Так одним штрихом подчеркивается боевой опыт командира. В рассказе «Пост номер девять» начальник отряда, выслушав молодых бойцов, думает: «Оказывается, вот они какие... молодые бойцы, не видавшие гражданской войны, пришедшие в Красную Армию после революции».

Первыми критиками рассказов Канторовича стали читатели. Больше всего писали ему письма пограничники и школьники. В этих письмах оценка произведений молодого писателя, советы и размышления. Уже в 1936 году пограничник из Тирасполя писал ему о книге «Пост номер девять»: «...часто читаю эти рассказы своим товарищам-пограничникам. От слушателей нет отбоя. Ее читают все». Рабочий из Россоши писал 5 марта 1937 года: «Читая о таких подвигах и традициях бойцов, так и хочется окунуться в эту трудную и славную работу». Студент Пелех из Славянска, бывший пограничник, обсуждает вероятность каждого эпизода. Он жалеет, что рассказы эти быстро кончаются, но критикует авторское описание поведения начальника заставы, который ведет служебный разговор по телефону в присутствии нарушителя. Молодой читатель из Карагандинской области в своем письме Канторовичу расспрашивал о деталях пограничной службы, о боевых схватках пограничников. Учительница из мордовского села в письме к писателю обещала учить своих учеников мужеству и жизненной стойкости на его книгах о пограничниках.

Конечно, Лев Владимирович с интересом, трепетно воспринимал эту связь с читателем. Но не менее важной была для него поддержка в писательской среде. Одним из первых, к кому он принес свои пограничные рассказы, стал писатель Михаил Слонимский, который тоже написал несколько произведений о пограничниках. О своих встречах с Канторовичем, об отношении к его рассказам он дважды (в 1946 и 1949 годах) писал в своих статьях-воспоминаниях — сначала в предисловии к сборнику Л. Канторовича «Граница», а затем в книге «За Советскую Родину», посвященной памяти писателей-ленинградцев, погибших на войне. Поскольку критическая литература о Льве Канторовиче очень невелика, а отзыв М. Слонимского наиболее полно и глубоко оценивает природу таланта писателя-пограничника, позволим себе привести большую выдержку из него: «Путешественник по Арктике писал о битвах пограничников с басмачами в азиатских жарких песках, которые, оказывается, были известны ему лучше, чем северные льды. Короткая, суховатая, резкая фраза, штриховой рисунок простейшего сюжета — все способно было оттолкнуть невнимательного читателя чрезмерной своей жесткостью. Однако всякий, любящий литературу и жизнь, мог усмотреть в подтексте этих первых произведений молодого писателя еще недостаточно проявленную глубину и разнообразие жизненного опыта, а в сухости языка — нечто задорное, нарочитое, вызывающее на бой. Здесь были сознательные, упорные поиски наилучших средств для изображения некрикливой отваги, скромного самоотвержения, действенного устремления к новым и новым подвигам. А если лучшие слова еще не найдены, то лучше недосказать, остаться на первое время непонятым, чем взять уже готовый штамп или допустить фальшь. Внимательно вчитавшись в эти первые опыты молодого начинающего писателя, можно было разгадать очень целомудренный характер автора, старающегося самые свои глубокие чувства выражать с предельной простотой». Михаил Слонимский не знал письма Канторовича пограничникам, которым открывается эта глава, по опытный писатель точно уловил главное. В этих рассказах могли быть слабости, но не фальшь. Канторович недаром говорил, что у него не будет «слащавости и вранья».

Статья М. Слонимского — наиболее развернутая оценка писательской сущности Канторовича, его манеры, стиля, связанных с самой личностью. «Характер пограничной службы во многом продиктовал этому писателю, в середине тридцатых годов ставшему командиром пограничных войск, его внешне суховатый, лишенный каких бы то ни было орнаментов стиль. Канторович, как это подсказывала ему жизнь, стремился в действии передать чувства и мысли своих романтических, неболтливых героев. Это удавалось ему все лучше и лучше. Все ясней и рельефней выступал в его произведениях основной герой, выражающий и его, автора, личность, — советский человек, борющийся с врагами социалистического государства...»

В статье верно сказано и о характере зависимости от Хемингуэя, чье творчество Л. Канторович ставил очень высоко. Не просто влияние Хемингуэя, сам материал определял особенности стилистической манеры писателя. Нe только отражение многочисленных поездок по границам, но глубокое понимание времени — для нашей страны предвоенного — вот что такое книги Канторовича. Поиск, начатый Канторовичем в его первых двух книжках о границе, продолжался всю последующую творческую жизнь, если говорить точно — семь предвоенных лет напряженного труда. Книги выходили каждый год, ни одну из них нельзя считать переизданием: в каждой большая часть произведении была новой. Все время шло обновление материала, взгляд писателя углублялся.

Этот материал стал жизнью писателя, отражал его непосредственное участие в событиях, хотя о себе автор предпочитал не говорить. Помимо всего эти книги — цепь автобиографических свидетельств. По ним можно точно определить, когда он был в Средней Азии, когда в Белоруссии, в Карелии, на Западной Украине. Он всегда был в самой гуще событий. И, будучи сам пограничником, мог писать от их имени, выражая их чувства. Он стал их любимым писателем, они были его любимыми героями.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. СЕДЬМАЯ КНИГА

В 1936 году вышла в свет книга, для которой Л. Канторович ничего не писал и не рисовал. Тем не менее к его биографии она имеет прямое отношение. На суперобложке было напечатано — «Лучшие люди ленинградского комсомола». В книге помещены сорок девять фотографий и столько же небольших заметок о молодых ленинградцах, удостоенных правительственных наград. Рабочие, пограничники, ученые, полярники, спортсмены. ..

В предисловии говорилось: эти особенности не только гордость ленинградской организации, но и гордость всего ленинского комсомола. Перелистаем ставшее уникальным издание.

Страница 16. Михаил Андреев, 22-летний бригадир судостроительного завода, награжденный орденом Ленина за участие в выпуске новой траулерной машины.

Страница 30. Иван Громов, мастер чугунолитейного цеха завода «Большевик». Орден Ленина.

Страница34. Летчик Николай Евдокимов. «Ему всего 27 лет, из которых пять лет посвящены освоению воздуха. За его плечами 240 прыжков с парашютом. Он прыгал в дождь, в пургу, ночью, из «штопора»...» Орден Ленина.

Страница44. Сергей Попов. Старшина группы электриков подводной лодки. Орден Ленина...

Справкибыли краткими, как и биографии комсомольцев, но предстояла схватка с фашизмом. Пока же они трудились,служили в армии и охраняли границу, делали первые научные открытия, участвовали в экспедициях.

Среди героев книги молодой ученый Илья Усыскин, погибший при катастрофе стратостата «Осоавиахим-1» в 1934 году», участники пешего перехода Ленинград — Хабаровск, челюскинцы.

На страницах 62—63 разворот книги посвящен Льву Канторовичу. Орден Трудового Красного Знамени изображен на фоне арктических льдов, через которые, освещенный светом северного сияния, пробивается ледокол. Под этим рисунком текст, а на соседней странице большой портрет Канторовича с орденом на лацкане пиджака. Чуть наклоненная голова, шевелюра черных волос, внимательный взгляд карих глаз. Книгу составляли работники «Смены», они хорошо знали жизнь своего товарища. Справка подробная, эмоциональная. Вот выдержки из нее.

«По следам замечательных исследователей Амундсена, Норденшельда, Вилькицкого двигался «Сибиряков». Внижней каюте его один из самых молодых участников экспедиции — культпроп комсомольской ячейки Лев Канторович — оформляет очередной номер сатирической стенгазеты «Ледовый крокодил»... Художник, карикатурист, инициатор веселья на ледоколе — таким знали Канторовича товарищи. Но в жуткие ночи, когда зажатый льдами «Сибиряков» потерпел ряд аварий, его увидели другим.

По колени в студеной воде, под колючим снегом, не смыкая глаз, таскал он тяжелый груз с кормовой части судна на носовую... Зарисовки для газет, работа над картиной, рассказ для ребят, очерки для молодежи в журналах и газетах — многообразен талант комсомольца — художника, журналиста, писателя. «Пост № 9» — правдивый рассказ о героизме советских пограничников... Этой новой своей книгой встречает орденоносец Канторович X съезд Ленинского комсомола».

Как и другие 48 ленинградцев, награжденных орденами, Лев Канторович принадлежал ко второму поколению комсомола, тому, что не «поспело» к революции и гражданской войне, но было активным в страду первых пятилеток, а затем вместе с последующим комсомольским призывом (третье поколение) вступило в июнь 1941 года.

У Льва Владимировича были основания гордиться своим «участием» в книге «Лучшие люди ленинградского комсомола».

Его звали Кутан

Но славная Красная Армия

глаза моя открывала.

Она по тропинкам грамоты

упорно меня вела...

В. Луговской

В середине 70-х годов в квартире А. В. Егорьевой, жены писателя, раздался звонок. Перед хозяйкой стоял на пороге молодой человек, чья смуглость и черты лица говорили: гость — уроженец Востока.

— Торгоев,— так назвал себя молодой человек.

Торгоев, внук Кутана Торгоева, героя повести Льва Канторовича. Анастасия Всеволодовна снова почувствовала, как память о Льве Владимировиче живет. ..

Повесть «Кутан Торгоев» вышла в свет в 1937 году. В ней продолжалась тема пограничных рассказов, особенно последнего в цикле — «Пост номер девять», имевшего подзаголовок — «эпизод из времен борьбы с басмачеством». После отдельных эпизодов, сцен теперь писатель давал широкую картину в произведении со сложным сюжетом, многими героями.

И раньше в рассказах Канторовича давалась предыстория героя. Но это скорее всего краткая информация, отдельные штрихи. В повести появилась возможность дать развернутые социальные биографии, отразившие сложный исторический процесс. Укрупнился» масштаб авторской мысли, герои давались в связи со своим временем. Б повести писатель решил художественными средствами важные вопросы времени, он, например, объяснял читателю, каким образом удавалось басмачам почти целое десятилетие нарушать мирную жизнь республик Средней Азии. Для этого пришлось обратиться и к событиям 1916 года, когда царизм подавил революционное восстание в Киргизии, и к концу прошлого века, когда возникла байская шайка Омановых.

Из сцен и картин прошлого, их драматической смены мы понимаем сложность пути героя, его сомнения и колебания. Путь Кутана не упрощен, не выпрямлен. Историзм — существеннейшая черта писательского почерка автора «Кутана Торгоева».

Казалось бы, бедный киргизский паренек не мог оказаться в басмаческих бандах и почти шесть лет воевать против власти, покончившей с угнетателями. Ведь Кутан еще ребенком узнал и унижение, и нищету. Он видел, как дымятся аулы и стоят виселицы вдоль дорог, он вместе с другими, казалось, навсегда прощался с родной землей, он узнал жестокость баев, их презрение к своему народу. Получалось, что вокруг Кутана враги — и русский хуторянин, на которого он работал, и Омановы, оскорбившие его.

«Ему было восемнадцать лет. Был 1919 год. В России была революция, но Кутан ничего не знал об этом».

Кутан вообще мало что знал. Как почти все киргизы, он был неграмотен,[10] он не видел железной дороги, законом для него было слово Джантая. В нищете начиналась его жизнь. Весь мир замыкался этими горами.

Повесть о Торгоеве — прежде всего история души. Впервые входят в его сознание понятия, о которых он не имел представления. Конечно, он «мечтал о коне и винтовке, он мечтал о битве и славе, он мечтал стать джигитом». Но впервые на базарной площади города услышал Кутан слова о равенстве всех народов России, во главе которых стоят но богатеи, а простые люди. Речь на площади произносит русский человек в черной кожаной куртке и матросской бескозырке, а переводит ее батрак Амамбст, который немало видел на свете. Амамбет не столько переводил слова большевика-командира, сколько говорил «похожее на речь русского, но свое». Жадно впитывал юный Кутан эти странные, неожиданные слова: «Белого царя нет больше, киргизы... генералов больше нет... все народы сами будут править своей жизнью, и бедняки, а не богатые — голова народов теперь». Русский звал бедняков встать под красное знамя, биться с врагами народа. И первым киргизом, получившим винтовку и коня и вступившим в отряд, стал Кутан.

Казалось, предопределена его судьба, впереди путь красноармейца-пограничника. Но обманом и угрозами удалось байскому сыну вовлечь Торгоева в банду. Видно, помнил он не только речь большевика, помнил и другие слова — о зеленом знамени пророка, о враждебности русских к киргизам. Играя на национальных и религиозных чувствах, богатеи сбивали с толку таких, как Кутан. «...Теплая ночь раскинула звездное небо над молчаливой землей. Земля одурманивала запахами трав и цветов. В мертвой тишине бесшумно проносились летучие мыши. Изредка заяц выскакивал на тропинку или пробегал фазан. Лошадь шла шагом. Кутан сгорбился в седле. Мысли смутные и неясные рождались в его голове, и он не мог в них разобраться. Многое старое, привычное казалось неверным. Нового он не знал. Где правда? У Джантая, у басмачей? Или у пограничников, у русских?»

К сожалению, годы, проведенные Кутаном с басмачами, остались за рамками повести. Читатель получает лишь самую краткую информацию. («Шесть лет минуло с тех пор, как Кутан послушался Алы и вернулся к басмачам. Шесть лет каждое слово Джантая было законом для Кутана. Шесть лет Джантай был хозяином его судьбы».) Но зато борьба за Кутана, за то, чтобы он навсегда порвал с Джантаем, дана достоверно, подробно. В повести несколько пограничников оказывают непосредственное влияние на весь процесс нравственно-психологического воспитания героя. Тут и начальник заставы Андрей Андреевич, и уполномоченный Винтов, и пограничники Николаенко и Закс. Важно не только то, что говорит Винтов Кутану о богатых и бедных, о советской власти, но и как он разговаривает с ним. Разговаривает как с равным, на родном Кутану языке. Не силой, не угрозами — доверием возвращают к себе пограничники Торгоева.

Потрясением для Кутана стало назначение его проводником через непроходимые горы сразу после возвращения к пограничникам. Поначалу он даже не поверил Андрею Андреевичу. «Они, наверное, ни на шаг не будут отходить от него, будут следить за ним. Начальник ничего не сказал об этом, но это какая-то хитрость урусов...» Перед нами коллизия не столько сюжетная, сколь психологическая. Кутан убеждается, что бойцы за ним не следят, доверяют ему, и он начинает разбираться, где правда.

По существу вся повесть — о духовном росте Торгоева, о том, как его воспитывают друзья-пограничники. Писатель уделяет внимание не только заглавному герою.

В беседах Андрея Андреевича с Винтовым, свидетелем которых становился и Кутан, высказаны мысли о специфике воспитательной работы на Востоке, о том, что люди здесь сочетают изощреннейшую хитрость с доверчивостью, непосредственностью. В повести есть изображение боевых эпизодов, полных опасности. И все-таки особенно пристально вглядывался писатель в изменения, происходившие в таких, как Кутан: ведь одни богачи, одни баи не в состоянии вести войну. Разрыв с Джантаем привел к пограничникам многих честных, по заблуждавшихся людей. «Они-то, эти люди, и есть самое главное в нашей работе, самая большая победа. Они помогут нам закрепить нашу связь с беднотой».

Этим и предопределен выбор главного героя, который учится преданности делу, взаимовыручке, человечности у своих новых друзей. В повести характеры пограничников, их поведение помогают лучше понять Кутана, а его отношение к ним проясняет их образы. Характеристика Кутана интонационно богата, меняется в зависимости от обстоятельств его жизни ритм повествования. В первых рассказах писатель стремился к сжатому выражению чувств, герои проявляли себя в основном через поступки, действие. Теперь мы знаем и как действует Кутан и о чем он думает. Настроения Кутана переданы в самом темпе повествования — замедленном, когда описывается жизнь его под байским ярмом, стремительном в сцене скачек, принесших Кутану победу и новое унижение. У победителя отняли коня, он не смеет войти в юрту, где идет пиршество, он вынужден бежать от басмачей, от расправы. В этих сценах драматизм обстоятельств подчеркивается лихорадочно-напряженным ритмом повествования.

Действие расцвечено описанием киргизской природы, пестротой обычаев кочевого народа, красками степных просторов. Звучат бешеные гортанные выкрики, свистят плетки. Зримое и эмоциональное описание этих степей, гор, долин связано с психологическим состоянием людей. Есть что-то неспокойное, угрожающее в описании заходящего солнца, кажется, взгляни на него Кутан, и он поймет, что не кончатся добром скачки: «Солнце опустилось совсем низко, верхушки гор багровели в его косых лучах, и красные блики сверкали на сбруе, одежде людей и блестящей шерсти лошадей».

Будто не одну, несколько жизней прожил Кутан. Ведь и в 1924 году, вспоминая погибшего русского командира (того, что выступал шесть лет назад на площади Каракола), Кутан еще спрашивает себя: «За что боролся русский командир? За что убил его русский кулак?» Не сразу порывает Кутан со старым. Не сразу отворачиваются от Джантая и недавние батраки. Впервые в произведении Канторовича появляются массовые сцены. В них тот же мотив — необратимого изменения в сознании люден. То, в чем убеждается молодой Кутан Торгоев, понимают теперь и старики, один из которых бросает вызов Джантаю Омаиову, прибывшему вместе с верными джигитами в аул: «Мы много мешали большевикам. Мы много мешали кзыл-аскерам. Мы были глупы и слушались баев. Мы думали, что в самом деле кзыл-аскеры такие же враги, как солдаты русского царя. Но прошло время, и мы поняли, где правда. Ты поздно пришел, Джантай».

Кутан все время убеждается, что слова у большевиков не расходятся с делами. Винтов не только агитирует его, но и дает мешок муки до будущего урожая. Закс под пулями приносит раненому воду в шлеме, Андрей Андреевич приносит ему в больницу шоколад. Но главное — писатель показывает равенство в отношениях Кутана и его товарищей. В значительной степени и Николаенко и Закс введены в повесть, чтобы подчеркнуть это. Они представляют одно поколение. Много общего в их мечтах. Через своих друзей Кутан постигает и в себе новое. «Им было по двадцати одному году, они были почти мальчиками и очень хорошими друзьями. Широкоплечий, невысокий и плотный Николаенко был донецким шахтером. Закс, стройный, юношески тонкий, смуглый от азиатского солнца, был слесарем из Орши».

Последовательно дан в повести идейный, духовный рост Кутана. Читатель видит эти изменения. Видит, как смелый боец становится агитатором, ездит по аулам и рассказывает «о Джантае и о себе самом», видит слезы на лице Кутана во время похорон погибшего в бою Закса. Конечно, Кутан, который спрашивал у Закса о Москве и даже пел по-киргизски: «Там город большой стоит... город Москва зовут», — эго совсем не тот молодой джигит, который во всем сомневался. Поэтому порой кажутся в повести излишними повторения того, что очевидно: «Он теперь много думал о вещах, которые раньше никогда не приходили ему в голову. Он вспоминал командира партизан, коменданта, пограничников и невольно старался подражать им. Природный ум и чутье помогали ему». Все так, но, думается, все эти выводы сами вытекали из сказанного.

Судьба Кутана, его образ были важны для писателя. Как показывают материалы архива Л. Канторовича, читателю еще предстояло узнать интересные подробности из жизни героя. Поскольку рукопись большого рассказа «Дорога на Тянь-Шань» осталась неопубликованной, о ней стоит сказать подробней. В рассказе восемь глав, и сейчас трудно установить, предшествовал ли он повести, является ее вариантом или написан позже (рукопись не датирована). Можно, однако, предположить, что именно после повести о боевой жизни героя на границе у автора возникла потребность раскрыть эту личность в мирной обстановке, в разносторонних жизненных связях. Некоторые эпизоды рассказа прямо перекликаются с повестью.

В первой главе рассказа — «Хан Манас» — дана большая сцена комсомольского собрания. Из главы видно, как интересовали молодого писателя все формы жизни и национальной культуры народа — его быт, нравы, предания и легенды. Канторович стремился передать рост классового и политического самосознания через сложное переплетение старого и нового. На собрании речь идет о герое киргизского эпоса Манасе, о его походах, о современном значении народной эпической поэзии, о сказителях и переводчиках на русский язык. Комсомольцы обсуждают удачные места прочитанных отрывков, ошибки в переводе. На собрание пришли и старики киргизы, под шляпами у них тюбетейки. Все собрание идет в обстановке споров. Небезынтересно сравнить эту сцену из рассказа с эпизодом в повести «Кутан Торгоев». Там напевает стихи проводник Амамбет. Он говорит командиру: «Замечательную вещь пою, понимаешь... Манас пою. Народный эпос киргизский». И он поет о бурной реке:

Большой, горделивый Ургенч

Несет валуны по теченью,

Одетые пеной и паром,

Грозящие тяжестью

Мшистым ущельям,

Могучим его берегам...

Из обоих произведений — напечатанного и неопубликованного — видно, насколько глубокий пласт культуры киргизского народа составляет его национальный эпос. Стихи из «Манаса» повторяют Амамбет и Кутан, о них говорят киргизские комсомольцы на своем собрании. Писатель подчеркивал важность сохранения в современной жизни лучшего, что было в народе.

Вторая глава — «Мой спутник» — представляет собой нечто вроде конспекта военной биографии Кутана Торгоева. Содержание этих воспоминаний прямо соотносится с боевыми сценами из повести. Эта глава позволяет допустить, что рассказ писался раньше повести.

Подлинным гимном коню, которому, по мнению Кутана, нужно поставить памятник, «как Павлов собаке», стала третья глава рассказа, в котором герой обучает спутника искусству верховой езды. В этой главе («Коню от благодарного человека»), как и в повести, возникают поэтические картины киргизских скачек, начиная с первой победы героя в состязании с байским сыном.

Те же, что и в повести, мотивы, эпизоды появляются и в других главах. Так, рисуя кочевой быт рядом с новой техникой, с небывалыми раньше понятиями, вводит автор в свой рассказ тему Москвы (глава названа — «О гостеприимстве»). По существующему обычаю, путник должен у каждой юрты выпить хотя бы пиалу кумыса. Так завязываются разговоры. Кутан расспрашивает гостя о Москве, и один из участников беседы удивляется: «Как так в Москве нет гор?» Здесь почти целиком повторена сцена из «Кутана Торгоева». «Яша, — шепотом позвал он, — ты бывал в Москве? — Закс повернулся к нему.— Нет, Кутан, не бывал. А что? — Не бывал, — грустно повторил Кутан, — но ты все-таки знаешь, какая Москва? Да? — Конечно, знаю, — ответил Закс. — Я и читал много про Москву, и в кино видел, и фотографии... — Тебе хорошо,— перебил Кутан, — ты читать можешь. А мне как? Как узнать про Москву? — Что же тебе знать нужно, чудак? — улыбнулся Закс. — Что знать нужно? — горячо заговорил Кутан. — Все знать нужно! Понимаешь? Расскажи мне. Горы есть в Москве? Высокие горы? Снег лежит в горах? — Нет гор в Москве. Вовсе нет. И снег на горах не лежит...»

Из дней сегодняшних, когда грамотность стала всеобщей, радио и телевидение доходят до самых далеких уголков страны, все это кажется удаленным не на десятилетия— на века. В этом смысле книги наших писателей — Н. Тихонова, П. Павленко, П. Лукницкого, Л. Канторовича — о жизни советской Средней Азии в 20—30-е годы воспринимаются как документы недавней истории. Кутан удивлялся, что в Москве нет гор. Писатель Тихонов, увидев скульптуру «Туркменка с книгой» перед зданием Туркменкульта, утверждал в 30-м году, что туркменка занимается «невиданным делом».

Судя по приметам времени, рассказ «Дорога на Тянь-Шань» все-таки передает события 30-х годов, в то время как повесть посвящена предшествующему десятилетию. В рассказе бывшие пастухи и кочевники правят тракторами, колхозные бригады пасут огромные стада. Достаток пришел в далекие аулы. И снова возникает тема Москвы. Старый киргиз просит: «Скажи в Москве: ״не хватает машин“».

Пятая глава рассказа — «Битва в горах» — это военные воспоминания Торгоева, прямая перекличка с повестью. Здесь не только подробности боевой жизни, батальные сцены, но и фольклорные национальные мотивы. Рассказывая о том, как бежали басмачи от красноармейских сабель, боясь остаться в загробной жизни «без головы», Кутан воспроизводит мотив старой легенды о жалкой судьбе обезглавленного: у него нет права попасть в рай.

В повести главы (их тоже восемь!) и многочисленные подглавки не имели названий, но один из небольших разделов можно было бы назвать так же, как шестую главу рассказа: «Тропа Кутана Торгоева». И здесь и там строительство дороги и моста в трудных условиях гор. Зато главы «Охота» в повести нет. Правда, Андрей Андреевич в письмах зовет друга приехать поохотиться, и однажды он даже собрался вместе с Амамбетом пойти в горы, но вместо охоты получился у них очередной разговор о делах. Очевидно, седьмая глава рассказа («Охота») — неосуществленные страницы повести, в ней все красочно, романтично: и диковинные птицы, и горные звери, каких нигде больше не встретишь. Заканчивался рассказ пылким монологом обычно сдержанного и молчаливого Кутана («До свиданья, горы!»). В нем признание любви к родной Киргизии, в нем и авторское отношение к этому краю: «Видишь, какой наш Тянь-Шань, какая наша страна!»

Рассказ знакомит с экономикой Киргизии, благотворными социальными переменами в жизни народа, с преодолением специфических трудностей в развитии горной страны. Самое привлекательное в этом произведении — духовный облик героя, его упорство в покорении природы, жажда знаний, рост самосознания. Писатель увидел, как национальная самобытность сочетается с органически развившимся чувством советского патриотизма. Именно из потребности изобразить пограничника в разносторонних жизненных связях возникла у автора необходимость вновь провести героя по его родным горам, показать его в нелегком труде, в повседневных делах и при этом напомнить о воинской биографии. Если в повести «Кутан Торгоев» герой сначала мучительно искал свой путь к правде, а затем овладевал профессией пограничника, то в «Дороге на Тянь-Шань» он прежде всего предстает как хранитель культурных ценностей и традиций своего народа. Рассказ этот по-новому освещает круг идейно-художественных интересов Канторовича.

С первой же поездки в Среднюю Азию писателя привлекли два характера, два образа, один из которых был немыслим без другого. С одной стороны, это пограничник, уроженец здешних мест, киргиз, прошедший сложный путь духовных исканий, с другой — боевой командир старшего поколения, участник гражданской воины, защитник многих рубежей страны. Он может быть безымянным начальником, как в рассказе «Пост номер девять», и его могут звать Андреем Андреевичем, как зовут в повести «Кутан Торгоев». Так же зовут его и в «Рассказе пограничного полковника», написанном одновременно с повестью. В рассказе Андрей Андреевич повествует об одном боевом эпизоде, связанном с гибелью старого проводника Джамшида, но, пожалуй, главное здесь — биография командира, одного из любимых героев писателя. Уже по ранним произведениям Канторовича было видно, что герой-командир еще не раз привлечет его внимание.

Лев Владимирович думал даже над циклом рассказов пограничного полковника, но он не состоялся, видимо, и потому, что после «Кутана Торгоева» появилась уже повесть о боевом полковнике...

В рассказе чисто очерковое, информационное начало, справка о герое, точные цифры и даты: «А ведь он еще не старый человек. Ему около сорока лет. В партию он вступил в восемнадцатом году, двадцати лет от роду». В «справке» об Андрее Андреевиче, в этих тщательно названных подробностях писатель Канторович говорит о своих пристрастиях, о том, что он ценит сам в боевом командире. Очерковая, свободная форма позволила автору говорить публицистически прямо и о всех границах, на которых побывал командир, и о богатых его знаниях. «В Москве и на разных участках границы Андрей Андреевич научился многому: он опытный кавалерист, страстный любитель и знаток лошадей; отличный стрелок, он в совершенстве владеет и винтовкой, и пулеметом, и револьвером; ему приходилось охранять границу и на море, и он неплохо знает и морское дело; он любит и хорошо знает собак; он опытный лыжник и заправский охотник; кроме персидского, афганского, узбекского и финского языков, он изучил английский, а сейчас возится с немецким самоучителем...»

Этот рассказ о боевом командире, судьба которого «мало чем отличается от судьбы многих других пограничных командиров», не был напечатан при жизни автора, но он бросает дополнительный свет на весь образ духовного наставника героя повести «Кутан Торгоев». Андрей Андреевич середины 20-х годов — еще не полковник, еще длятся те десять лет, что довелось ему провести в Средней Азии, еще впереди Дальний Восток и финская граница. Начальник комендатуры сильнее всего раскрывается через письма, в которых дана глубокая оценка положения и перспектив борьбы с басмачами (тут и «придется самому стать настоящим киргизом», и «Применяйся к местности!» — этот старый, испытанный девиз никогда не подводил нас»), и через решение назначить Кутана командиром добровольного отряда, созданного из бедняков- джигитов. О Кутане пишет в своем письме Андрей Андреевич («будем мы награждать этих людей»), и о нем же говорится в письме Джантая («его надо убрать с дороги»). Писатель Канторович и его герой — командир Андрей Андреевич — понимают: завоевав душу Кутана и таких, как он, можно разбить басмачей навсегда. И главное в повести не то, что начальник пограничной комендатуры умело руководит боевыми операциями, а что Кутай говорит жене коменданта: «Твой муж — самый лучший друг мне».

В конце повести Андрей Андреевич уезжает из Каракола, впереди новая граница. Он прощается с товарищами, с Кутаном, только что награжденным орденом. И читатель понимает — перед нами другой Кутан Торгоев.

Как и все произведения Льва Канторовича, повесть опиралась на реальные факты и человеческие судьбы. Но здесь было и нечто большее — писатель рискнул назвать героя собственным именем. С Кутаном Торгоевым (и это еще помнят старики киргизы) ездил Канторович летом тридцать шестого по горным тропам, и герой показывал ему, где бились с басмачами. Канторович видел эти горы и ущелья и представлял схватки 20-х годов. Пройдут десятилетия, не станет Кутана, но по-прежнему будут называть памятные места: камень Кутана — здесь он сражался, мост Кутана — его он строил. По стопам отца пойдет Асынгали, пограничник, а затем подполковник Советской Армии, а своего сына, внука Кутана, он пошлет учиться в Ленинград.

Все это выходит за рамки повести, но повесть — отражение жизни. Герой Канторовича, герой своего народа, пограничник и председатель колхоза, похоронен в родном селе, правительство Киргизии поставило обелиск на его могиле, а в бывшем Караколе, ныне Пржевальске, есть теперь улица Кутана Торгоева.

В истории энской пограничной заставы, где отмечены лучшие из лучших, сказано, что на ней «служил пограничник Кутан Торгоев, о котором написал книгу писатель Лев Канторович». Так сплелись в сознании людей герой и книга о нем. Мог ли мечтать писатель о большем?

Повесть о пограничниках Средней Азии, русских и киргизах, писал художник, на титуле было напечатано: «Автолитографии, рисунки, переплет и форзац Л. Канторовича». Читатель видел на вклейке портрет Кутана в профиль — молодое волевое лицо, прямой нос, тонкие усы, черные волосы щеткой; на другой вклейке — двух всадников на фоне гор и реки, текущей в ущелье. Еще и еще — вклейки и рисунки в тексте. Лошади, провалившиеся в снег, коричневые горы; лица героев — Закс, Николаенко... Он, работая над книгой, делал десятки рисунков и, как всегда, дополнял их выразительным описанием горной страны: «Низкорослые, кривые березы лепились по крутому склону ущелья и низко над тропинкой склоняли зеленые ветви. Выше берез горы покрывала густая трава, еще не сожженная солнцем. Весенние цветы пестрели в траве, и ветер доносил оттуда сильные, одуряющие запахи. Еще выше, над лугами, громоздились коричневые и серые груды камней. Зазубренные контуры скал высились, как башни фантастических замков. А над скалами сверкали снежные вершины, голубели ледники...»

Сколь бы ни был своеобразен материал азиатских рассказов и повести «Кутан Торгоев», неповторим их колорит — эти произведения прямо связаны с весьма существенной стороной развития всей нашей литературы. Мысль о росте национального достоинства всех советских народов, о сложной диалектике преодоления национальной ограниченности вместе с пробуждением революционного сознания проходит через многие книги Т. Семушкина, П. Лукницкого, Ю. Рытхэу. Эти процессы разнообразно отражались в литературе, находили теоретическое осмысление. Так, например, полемизируя в своем романе «Последний из удэге» с руссоистской идеализацией первобытно-патриархальных нравов отсталых народов, А. Фадеев утверждал, что единственный путь для удэгейцев - не консервация старого жизненного уклада, а вовлечение в социалистическую революцию, возглавляемую русским народом. Он писал об этом замысле: «Мне хотелось в романе «Последний из удэге» выразить вот такую идею: вопреки тому, что писали много лет художники из буржуазного и помещичьего мира — те из них, кто чувствовал противоречия эксплуататорского общества,— выход из этих противоречий лежит не в том, чтобы возвратиться вспять, а в том, чтобы перейти на более высокую ступень развития, завоевать и построить социалистическое общество».

Многие произведения нашей литературы раскрывали социалистическую переплавку широких слоев трудового народа, сдвинувшихся с насиженных мест в поисках счастливой доли, в корне изменивших свою жизнь. Среди героев таких книг — люди разных национальностей, населявших бывшую Российскую империю. Для них вовлечение в строительство социализма означало конец вековому гнету, перспективу выхода из нужды и невежества, утверждение и расцвет национальной культуры.

Конечно, литература отразила различные национальные особенности, уровень культурного развития и разные судьбы героев. Но как социальный тип, вызванный к жизни социалистической революцией, представитель возрождающихся наций стал новым явлением как действительности, так и самого искусства.

К подобному социальному типу относится и Кутан Торгоев. Вряд ли можно сопоставлять повесть молодого писателя с крупными произведениями нашей литературы на близкую тему. Масштаб ее меньше, но в истории бывшего киргизского пастуха отразилась одна из глубоких закономерностей развития малых народов при социализме. Такой герой не просто пассивно следует за событиями, но сам становится активным участником исторического процесса. Поставив героя в центр произведения, проведя через сложные стадии духовного развития, писатель подчеркнул значение расцвета национальностей при социализме для всего общества. Если учесть, что одновременно автор еще более углубился в специфику пограничной профессии, раскрыл ее социальное и духовное содержание, станет понятным место этого произведения во всем творчестве Льва Канторовича. Росли его герои, вместе с ними рос он сам, захваченный не только романтикой жизни пограничников, но и высоким гуманистическим смыслом их трудной службы в канун больших испытаний для всего нашего народа.

ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ.

ПИСЬМО ДРУГА

Журналиста Давида Иосифовича Заславского, известного публициста и фельетониста «Правды», в семье Канторовичей звали Давидосом. Лев Канторович, которого он знал всю жизнь, был для него Левушкой. Они встречались в Москве и в Ленинграде, переписывались. В архиве сохранилось письмо Давидоса, посвященное, главным образом, повести «Кутан Торгоев». «Если бы я не знал из твоего письма, что Кутан Торгоев — живой, подлинный человек, я расценил бы книжку как исключительно художественный вымысел, как беллетристику, и оценка была бы ниже той, которая сложилась у меня. Жаль, что в предисловии ты не указал, что речь идет о подлинном, невымышленном человеке».

Д. Заславский касался в письме вопросов и теоретических и практических. Рассуждая о персонаже вымышленном и реальном, он учитывал, что систематического образования у Л. Канторовича не было и ему приходилось порой открывать для себя уже известное. И письмо это — не только дружеская, хотя и строгая оценка повести молодого писателя, но и урок на будущее. В нем желание помочь раскрытию сложностей человеческой натуры.

Критические высказывания старшего друга принесли в дальнейшем реальную пользу. Заславский считал, что повесть написана в одной плоскости, лишена стереоскопичности. «... Сила стереоскопичности в том и заключается, что от поворота на какой-то, иногда совсем незначительный, угол картина становится полной, объемной, рельефной и начинает жить по-новому, озаряясь как бы изнутри... Кутан Торгоев и комендант хороши, но плоскостны. Поэтому не раскрыты колебания Торгоева. Не случайно мать и сестра Кутана — это только имена, даже не образы. При плоскостном изображении они не нужны были тебе. А при объемном непременно понадобились бы... Для очерка о живом человеке плоскостное изображение бывает достаточным, потому что этот человек убеждает тем, что он действительно существует. Для художественной прозы, где образ должен быть жизненным сам по себе и поэтому должен непременно быть полным, всесторонним, — плоскостное изображение недостаточно. Надо человека брать в разных плоскостях...»

Л. Канторович любил своего героя, писал его таким, каким видел и как умел в ту пору. Но задумываться было над чем. Пройдет год-другой, и он напишет еще одну — лучшую свою повесть, у героя которой, пограничного командира, будет прототип. Но теперь изменится не только имя, сам образ усложнится. Плоскостное изображение уступит место проникновению в сложный человеческий характер.

Рождение героя

Идет по стихам мой армейский герой

Знакомой тебе молодою походкой...

А. Сурков

Герои литературы 20—30-х годов — герои «Бронепоезда 14—69» и «Разлома», «Оптимистическом трагедии» и «Чапаева», «Виринеи» и «Конармии»— действовали в пору революции и гражданской войны. Молодое поколение, «не успевшее» к этим дням, жаждало новых подвигов, ему нужен был пример мужества, проявленного в мирное время. Эту потребность чувствовали писатели. В 1937 году почти одновременно два писателя, Сергей Диковский и Лев Канторович, начали работу над повестями, в центре которых стояли сегодняшние герои — пограничники. Перед нами не только совпадение творческого интереса, но, в известной мере, и общность писательских судеб при их определенных различиях. С. Диковский был журналистом и с журналистикой не порывал, но его писательский путь определился в 1928 году, когда молодой газетчик был призван в ряды РККА и служил в одном из полков Особой Дальневосточной армии. На следующий год он участвовал в боях на КВЖД. Вспоминая об этой поре, С. Диковский говорил: «Тогда уже я почувствовал, что основной моей темой на много лет вперед будет Красная Армия, с которой я очень сжился и полюбил». Отсюда пошли его пограничные рассказы, а затем и повесть «Патриоты».

Последнее письмо жене. 30 июня 1941 год.

С. Диковский начал военную службу в двадцать один год. Л. Канторович был моложе его на четыре года и служить стал на южной границе в двадцать два. Как и С. Диковский, он быстро понял, что армия, пограничники— вот его основная тема на всю жизнь.

С. Диковский и некоторые другие писатели — Б. Лавренев, С. Колбасьев, Ф. Князев, Н. Тихонов — обратились в своих произведениях 30-х годов к армии мирного времени. Героика здесь не всегда приметна. Книга, пьеса, фильм об армии мирной поры может стать иллюстрацией к воинскому уставу, возрастает опасность назидательности. Писатели нередко и сейчас робеют перед этой темой. Возникают и определенные трудности при обращении к острым конфликтам и сложным характерам людей армии. Изображение воинских судеб мирного времени — работа кропотливая, требующая специальных знаний — и технических, и психологических. Сложности такого рода все возрастают. Новая техника, психология людей, испытывающих огромные перегрузки, новые формы политической работы — все это ставит перед писателем сложные задачи.

В 30-е годы обращение молодого писателя к образу военного человека, своего современника, было весьма примечательным. Такой герой встречался в советской литературе еще очень редко, в основном на втором плане. Больше говорилось о командире — бывшем рабочем или колхознике, чем о профессиональном военном. Военная профессия воспринималась чаще всего как временная.

Повесть Л. Канторовича «Полковник Коршунов», одно из немногих произведений о военных людях 30-х годов, вобрала в себя многие события, затронула важные проблемы. Некоторые из этих проблем продолжают оставаться актуальными, лишь проявляясь по-иному в иной обстановке. В своих рассказах о пограничниках и особенно в этой повести Канторович явился одним из первых писателей, обратившихся к теме: «Советская Армия мирных дней».

Повесть «Полковник Коршунов» — лучшая книга Л. Канторовича, на ней воспитывалась молодежь предвоенной поры, эту книгу читают сегодня. Время действия повести точно определено — 1928—1937 годы. Герою нет еще двадцати шести в начале повествования, тридцать пять ему исполняется на последней странице. Процесс роста и формирования командира — вот что больше всего занимает писателя.

Произведение своеобразно построено. В нем шесть глав (без названий), и после первых пяти следуют вставные новеллы, раскрывающие биографии некоторых героев. Роль этих новелл исключительно велика, они связаны с основным повествованием, углубляют характер главного героя.

Мы многое узнаем о Шурке Коршунове. О том, что в годы гражданской войны, в шестнадцать мальчишеских лет он ушел в Красную Армию, потом стал командиром роты. Мы встречаемся с ним в действии — на южной границе, где бесчинствуют басмачи. О своем герое — бывшем железнодорожнике, ставшем командиром пограничников, С. Диковский писал: «Как и всякий начальник, Дубах был одновременно командиром и педагогом. Одним и тем же красным карандашом он отмечал пулевые следы на мишенях и ошибки первогодников в диктанте». Командиром и педагогом был и кадровый военный Коршунов.

Сравнить Дубаха с Коршуновым в остальном трудно. Он не профессиональный военный, и нет в повести его размышлений о военной профессии. Здесь в центре пограничник Андрей Корж, история его борьбы и гибели. Сюжетной основой повести стала газетная информация о том, что брат поехал на смену погибшему брату на границу.

Характер Коршунова невозможно постигнуть, не видя его в бою. Но этот характер раскрывается и в сложных взаимоотношениях командира с бывшим батраком Алы, с красноармейцем Субботой, с начальником пограничною управления Кузнецовым.

Первая глава, рассказывающая о походе отряда против банды Аильчинова, завершается отдельной главкой, или новеллой, «Вороной», вторая — о разгроме Ризабека Касыма — главкой «Алы», третья — о лечении в санатории и возвращении Коршунова в отряд — главкой «Суббота». Эти главки дополняют и развивают сюжет. «Биография» лошади (Вороного) переплетается с судьбой Алы и Коршунова (Вороной стал его конем и получил кличку Басмач). История Алы раскрывает многое в поведении Коршунова, поверившего бывшему басмачу, силой и обманом вовлеченному в банду. Главка о пограничнике Субботе возвращает читателя к истории разгрома банды Ризабека, к походу, где проводником был Алы, а Суббота по приказу Коршунова все-таки следил за бывшим басмачом, оказавшимся верным парнем. Некоторые факты в этих главках повторяют уже известное читателю, но с другой точки зрения. В главке о Вороном не названо имя пастуха, которому молодой бай выбил глаз камчой, но несколько раньше читатель уже слышал об этом из уст самого Алы, а позднее узнает эту же историю подробней. Так достигался эффект стереоскопический. Ощущения повтора здесь не было. И все замыкалось на Коршунове. «Хозяином Басмача был Коршунов» — так заканчивалась главка «Вороной». Рекомендацию в партию Алы получил от командира. «Командир этот был Коршунов». Эти же слова повторены и в конце главки «Суббота».

Александр Коршунов вошел в судьбы людей границы, рассказ о нем неотделим от рассказа об их жизни. Здесь биографические справки, сведения о героях — все освещено изнутри. Отсюда мотивированность поступков — и Алы, ненавидящего баев, и Субботы, полюбившего Алы за верность и мужество, и Коршунова, рискнувшего довериться бывшему басмачу.

Кроме Алы и Субботы во второй половине повести появляются еще несколько персонажей, чей путь не перекрещивается с прежними героями, за исключением Коршунова,— в частности писарь Цветков, ставший проводником розыскной собаки, и друг Коршунова по академии Левинсон. Очевидно, писатель не был удовлетворен тем, что не свел каким-либо образом пограничников южной и северной границ, и поэтому появился вариант повести, издававшейся под названием «Александр Коршунов». Все действие завершалось эпизодами на южной границе и отъездом Коршунова из Средней Азии. Повесть стала цельнее, но прямолинейнее. В частности, исчезли вставные новеллы, теперь материал из них лишь частично излагался, ушли не только эпизоды на северной границе, но и тщательно выписанный образ командира Левинсона, который важен и для понимания характера Коршунова. Совсем по-другому изложен во втором варианте и духовный перелом, произошедший в герое после ранения.

Однако прежде чем говорить о вариантах повести, обратимся к характеру главного героя и задаче, которую ставил автор, приступая к этой книге. Этой задачей был анализ художественными средствами самого строя мышления героя, командира нового типа. Л. Канторовичу важно было показать не только бои и походы, но и само сознание, движение мысли, ее развитие.

Начало «Полковника Коршунова», казалось бы, не обещает разработки сложных проблем. Медленно идет отряд к гребню перевала. Тропа обрывается в пропасть. Командир соскакивает с края тропы на осыпь, за ним, упираясь, шагнул его конь и сел на круп. Человек и лошадь неподвижно застыли, потом выпрямились. За командиром осторожно двинулся отряд бойцов. Пять дней они идут по следу банды.

Вроде бы еще одна боевая страница жизни далекой среднеазиатской заставы. Кажется поначалу, что читаешь новые главы «Кутана Торгоева». Знакомая как будто картина будней пограничников. Командир в развевающейся бурке на вороном коне перед фронтом красноармейцев. Но постепенно повествование превращается в психологическое исследование центрального образа. В каждой из глав свой драматический конфликт, проявление разных характеров и взглядов.

С «Кутаном Торгоевым» новую повесть связывало многое — от мелочей до вариации эпизодов. Бывший басмач Кутан становится проводником, и аналогичное происходит с Алы. Есть также сцена действий пограничников, попавших, казалось, в крайнюю ситуацию. Но если начальник комендатуры Андрей Андреевич — персонаж второго плана, то Коршунов становится главным героем. Во второй повести меньше описания переживаний, больше самого действия. И события приближены ко времени создания произведения.

Анализ военной мысли, став центром художественного изображения, потребовал поисков новых для Канторовича стилистических средств. Речь идет в первую очередь о многоголосии, о способности автора раскрыть одну и ту же сцену с позиций разных действующих лиц, отличающихся друг от друга разным уровнем мышления. Наиболее яркий пример такого изображения одного и того же события — сцена первой главы, в которой рассказано о гибели Степана Лобова, помощника начальника погранзаставы. Коршунов и Лобов думают об одном по-разному, весь мыслительный процесс у них не похож. Коршунов посылает Лобова в перестрелку. Его тактический план — сократить расстояние для решительного удара. Задача Лобова отвлекающая, он должен держаться в отдалении, не лезть вперед. Но, ведя свой отряд, Лобов забыл об общей задаче. Он почувствовал возможность отличиться, заставить забыть нерешительность, проявленную при переправе через пропасть. И рухнула тактическая логика командира:Лобов не выдержал, нарушил приказ, обрек на гибель себя и товарищей.

Лобов гонит от себя мысль об атаке, на которую не имеет права, и одновременно рвется к ней. Лихорадочный поток чувств, внутренняя борьба, стремление убедить себя самого, честолюбие (ведь это будет его победа) — все это психологически детализировано. Мы как бы присутствуем при срыве Лобова в атаку. «Шашки к бою! Какойголос! Какой голос у Степана Лобова! Степан Лобов пошел в атаку. Перестали стрелять, сбегаются в кучу, садятся на лошадей. Бежать? Им некуда бежать! Сзади река. Скорее, скорее! Кони устали, кони еле идут, кони скачут из последних сил, копи выдержат еще немного...»

У Лобова искренний порыв, самолюбование, храбрость,и тут же отчаяние от мгновенно осознанной ошибки. Коршунов с вершины холма не только видит то, что не видно Лобову, он как бы чувствует его состояние. Вот почему Коршунову показалось, «будто во всей фигуре Лобова было что-то похожее не на полет, а па падение». «Коршунов видел, как слева от ущелья выезжает на долину вторая, еще большая часть банды. Коршунов видел, как эти басмачи выскочили из ущелья, как передние из них уже поднялись на невысокие холмы... Из ущелья поднимались все новые и новые всадники. Отделению Лобова угрожала гибель».

Если бы в повести говорилось лишь о рисунке боя, расположении противника, и тогда эти эпизоды представляли бы некоторый интерес. По автору важно движение мысли. Мы видим, как и почему погиб Лобов и едва не погубил отряд. «Это ж ясно! Чего же ждать! Если Лобов захватит банду, то не все ли равно, какое было приказание и как Лобов его выполнял? А если Лобов не захватит банды? Нет, конечно, все верно...» Все оказывается неверным, но это не простая ошибка, она вытекает из характера Лобова,

Конечно, в этом психологическом исследовании есть понимание роли случайности. Но все-таки главное в поведении героев зависит от их личных свойств. От порывистости и ложного самолюбия — у Лобова, от самообуздания в бою, холодной трезвости расчета, заботе о подчиненных— у Коршунова. Коршунов расчетлив, но он стремителен, страстен. Автор показывает, сколь глубоки его чувства, например, переживания в связи с гибелью Лобова, даже чувство вины, хотя в действительности Коршунов не виноват.

Углубившаяся аналитичность связана в повести с небывалой ранее в книгах Канторовича многонаселенностью. В каждой главе помимо основного сюжета есть другие весьма существенные линии. В первой внутреннее столкновение Коршунова с Лобовым на фоне борьбы против Аильчинова, во второй сложные отношения между Коршуновым, Алы и Субботой в общей операции по разгрому центральной басмаческой группы Ризабека Касыма, направляемой из-за рубежа контрреволюцией. Мы следим за героем на самом сложном этапе его командирского труда в условиях Средней Азии. И ни в одной из следующих друг за другом боевых операций нет повторения уже знакомого. Новыми оказываются все более драматические военные обстоятельства. Процесс воспитания командира проявляется в разных формах. Его воспитывает необходимость решений в сложной меняющейся обстановке, воспитывает пример старших. Когда начальник управления погранохраны на совещании командиров излагает задачу предстоящей операции, его участникам кажется, что он лишь развил и улучшил некоторые подробности их собственного плана. На самом же деле план Кузнецова существенно отличался от всего, что было предложено командирами. Начальник преподносит свои мысли как развитие уже сказанного, чтобы подчеркнуть уважение к подчиненным. Он умеет и внимательно слушать, и ненавязчиво подтолкнуть к главному.

Новые оттенки в обрисовке поведения командира присущи, как видно, не только главному герою, но и персонажу эпизодическому. В этой повести вообще много внимания уделено Алы, Субботе и другим вроде бы второстепенным персонажам. Каждый из них имеет свой характер, это личности и значительные сами по себе, и важные дли характеристики Коршунова как воспитателя. Не случайно красноармеец Суббота первым шагнул за командиром на осыпь. И Алы доверился бы не каждому. Олицетворением справедливости становится Коршунов для Алы, примером мужества для Субботы.

Одновременно с разработкой в первых двух главах проблемы авторитета командира, в них развивается важная для всего творчества писателя тема интернационального духа Красной Армии. С лиризмом пишет Канторович о взаимоотношениях украинца Субботы и киргиза Алы, о дружбе, скрепленной взаимовыручкой в бою. Друзья делятся подробностями своей жизни до военном службы, рассказывают о личных мотивах, побудивших остаться на границе. Вместе вступили они здесь в партию, вместе мечтают о будущем. Оба многим обязаны Коршунову. Приведенные истории героев второго плана, в частности, вставные главы об Алы и Субботе, говорят о большей композиционной усложненности повести в сравнении с «Кутаном Торгоевым».

Эти главы как бы радиусами расходятся из смыслового, сюжетного и образного центра повести — поступков, мыслей и чувств Коршунова.

Но и сам образ командира уже в главах, связанных со среднеазиатскими событиями, приобретает все новые черты. Здесь раскрылись выдержка Коршунова, его немногословность, аналитический склад мышления, скромность, даже суровость. И именно такой Коршунов проявляет открытость чувств, казалось бы, совсем неожиданную в нем, взрыв патетики. Это происходит в трагические минуты боя с Ризабеком Касимом. Когда десять пограничников отбиваются, почти уже ни на что не надеясь, от лавины басмачей, тяжело раненный Коршунов говорит: «Споем, ладно? Споем на прощанье!» Бойцы глядят на него молча, с тоской. А он все повторяет: «Нужно петь, друзья.Песня — это очень важно... Что? Почему не надо? Разве не так?» И сам запевает: «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», повторяя только две строки, какие запомнил. И от звуков этой песни становится страшно Ризабеку. Он бежит к повороту ущелья, где его ждет весть о прибытии большого отряда пограничников. Порыв эмоций, бурное их проявление у Коршунова продиктованы его страстным желанием быть с товарищами в последние минуты жизни, и если уж суждено погибнуть, то сохранив человеческое достоинство, боевое братство до конца.

В годы Отечественной войны не однажды, попадая в критическую ситуацию, наши бойцы, повинуясь внутреннему порыву, пели революционные песни. Они сражались до последнего патрона, гранаты, и они пели, выказывая врагу непреклонность, силу духа. Среди тех, кто защищал Брест, Ханко, Севастополь, кто встречал врага штыком и песней в смертельном бою, были читатели «Полковника Коршунова».

В повести рядом с чувствами, проявляющимися негромко, выразилась способность героя к взрыву — это важная сторона его внутреннего мира, раскрывающегося в повести. Существенные перемены в судьбе и личности Коршунова происходят в новых обстоятельствах. Намного расширяются рамки произведения. Раньше почти все замыкалось границей, об остальном читатель лишь получал некоторую информацию. И вот — госпиталь, отдых в санатории, новые знакомства, награждение орденом, Москва, небывалые впечатления, досрочное возвращение на границу, еще одна боевая операция. Казалось бы, третьей главой жизненный круг героя очерчен полностью. Но происходит иное. Это лишь часть повести и часть жизни Александра Коршунова. О предстоящем пути говорит Коршунову партийный секретарь комендатуры Захаров, человек старшего поколения: «Ты только разогнался жить. Это ничего, что ты уже командир, что ты герой. Всего этого на другую жизнь, может быть, хватило бы. На долгую жизнь... Ты еще сам не знаешь, чего тебе надо, но что-то в жизни у тебя незаполненным осталось... Что тебе делать дальше? Я не знаю, и ты сегодня не знаешь. Только я за тебя, Шурка, спокоен».

Это завтра наступает не сразу. Перед читателем проходит еще несколько этапов жизни героя, новые люди. Расширяется, обогащается внутренний мир Коршунова. Не всегда писатель избегает здесь прямолинейности. Мы видим, что герой поначалу озадачен и даже раздражен тем, сколько вещей ему неведомо. Встретившись в санатории с писателем и девушкой Леной, он чувствует пробелы в своем воспитании: не знает поэзии, изобразительного искусства, серьезной музыки. Его мир ограничивался делом, борьбой, и вот перед ним музеи, книги, театр. В этой главе явно с натуры написана сцена награждения в Кремле. Коршунова награждают вместе с полярниками, со Шмидтом, а значит, и с самим автором, получившим награду за поход на «Сибирякове». Тут выразительны мельчайшие детали. Но об увлечении героя литературой, запойном чтении сказано стандартно, в виде рекомендательного указателя. Здесь не столько впечатления героя от литературных произведений, сколько дань литературному штампу: «Коршунов читал стихи Маяковского и «Илиаду» Гомера, Толстого и Мопассана, Стендаля и Чехова. Достоевский не понравился Коршунову, но он прочел все, что написал Достоевский... Томик стихов Киплинга поразил Коршунова жестокой выразительностью. «Хаджи Мурат» Коршунов считал лучшей вещью Толстого. Стихи Коршунов запоминал наизусть и не расставался с маленьким дешевым изданием Пушкина. Своих бойцов Коршунов учил любви к чтению. По вечерам вслух читал им любимых поэтов и книги раздавал красноармейцам».

Гораздо интересней непосредственное впечатление Коршунова от стихов, прочитанных Леной. Здесь нет перечней, есть стихи, близкие Коршунову. Во втором варианте повести, выходившем до войны дважды под названием «Александр Коршунов», действие ограничивается материалом первых трех глав с рядом существенных изменений. В этом варианте исчезла Лена, девушка, которой Коршунов не смог ответить взаимностью. Теперь стихи в больнице (а не в санатории) читает герою его будущая жена — Анна. В дальнейшем, уже после гибели автора, были обработаны со значительными потерями и последующие, не азиатские главы. Между тем, если авторский вариант повести в чем-то выигрывал благодаря большему единству всей вещи, то издание «Александра Коршунова» в обработке посторонних лиц[11] (разумеется, недопустимое) значительно уступает варианту 1940 года.

Очевидно, само появление в повести двух героинь было связано с желанием автора показать сложность личных отношений. Хотя многое должно в Лене импонировать Коршунову, влечения он к ней не чувствует, и позже даже не отвечает ей на письма, присланные из Москвы: ему нечего было ей писать.

Все ясней становилась автору сложность человеческих судеб и отношений. Все глубже он пытается раскрыть духовную жизнь героя. Формально повесть не делится на две части, но, конечно же, три последних главы (с двумя вставками, посвященными отцу Коршунова и проводнику собак Цветкову) представляют собой именно вторую часть —с новыми проблемами, персонажами и даже

местом действия. Во второй части важны размышления Коршунова над проблемами военной теории. Позади осталась Средняя Азия с её песками и походами по горам за вражескими бандами. Нелегко ему поступить в Академию Генерального штаба. Наконец Коршунов оказывается в Москве, есть время подумать о военной профессии, о будущей войне. Все это интересует писателя (и его героя), без связи с конкретными событиями. Такие рассуждения «оправданы» самим местом учебы командира.

Писатель углубился во внутренний мир военного человека, еще непривычного литературе тех лет, он поставил его в одни ряд с персонажами, знакомыми по произведениям предвоенной поры, — ученым, художником, актером, композитором, писателем. Процесс роста военного сознания, процесс становления командира составляет основное содержание этих глав. Канторович показал героя, какого не могло быть ни в каком другом общество. Здесь нет ничего похожего па прежнюю военную среду, опустошавшую человеческую душу. Для Коршунова эта его работа — призвание, она требует напряжения творческой мысли. Появление этой повести — начало литературного процесса, который в больших масштабах развился десятилетия спустя. Такие романы, как «Наследники» М. Алексеева и «Сильнее атома» Г. Березко, продолжают начатое автором «Полковника Коршунова».

История прохождения Коршуновым курса военной академии полна для него обретений. Одно из них — обретение друга, курсанта Левинсона. В повести это живой характер, человек со своей биографией, пристрастиями. Взаимоотношения Коршунова с Левинсоном драматичны. Глубоко разъяснена первоначальная неприязнь боевого командира Коршунова, хлебнувшего горечи боев и утрат, к способному молодому лейтенанту. Фигура Левинсона позволяет еще глубже понять героя повести, вместе с тем она показывает, сколь широка основа командного состава армии, собирающей лучших, талантливых людей. Возможно, сама фамилия Левинсона в повести не случайна: в фадеевском «Разгроме» командир с такой же фамилией вел своих бойцов, защищавших молодую республику. Нынешним командирам придется продолжить их дело.

В послевоенных изданиях варианта повести «Александр Коршунов» издатели назвали одну из глав «Левинсон». Она в основном соответствует тексту четвертой главы «Полковника Коршунова». Но в полном тексте (так он издавался и в 1957 и в 1965 годах) о Левинсоне говорится гораздо больше. Его рассказ комкору о горьком детстве, о погромщиках, убивших любимых дедов, так же важен, как и упоминание о школьном учителе математики, о работе слесарем в Ленинграде. Писатель не просто агитировал своей повестью быть готовыми к обороне страны, он умел убеждать в этом молодых людей предвоенной поры. Комкор слушает Левинсона, который говорит о том, что и автору очень близко. Оказывается, руководя на заводе военно-физкультурной работой, Левинсон даже написал книжку о комсомольцах-танкистах. Правда, это не писательская работа, но она, по словам комкора, принесла пользу.

Принести пользу — вот что важно и для комкора, и для Левинсона, и для писателя. «Мне казалось, что, раз война рано или поздно все равно неизбежна, к ней нужно готовиться. Готовиться нужно всем, даже и не военным людям, и мне хотелось сделать все, что возможно, чтобы я сам был полезен на воине». Эти слова Левинсона — кредо писателя Льва Канторовича. Готовился к будущим схваткам он сам, его герои и его читатели.

В академии Левинсон встречается со своим единомышленником Коршуновым. Но, как и в первых главах повести, здесь возникают сложные коллизии, связанные с разным опытом людей. Внутренний конфликт первой главы — отношения Коршунова с Лобовым. Кто знает, как могли бы они развиться, не погибни Лобов по своей же вине. Противоречиво отношение Коршунова к Алы. Здесь и доверие, и подозрительность. Трудно сказать, как развернулись бы события второй главы, если бы Алы узнал об этих подозрениях. В третьей главе Коршунов сталкивается с собой, со своей ограниченностью, духовной незрелостью. И так же, как он дрался за право учиться в академии, он борется за широкие знания. И вот — новое столкновение опытного, хотя и молодого командира с новичком в военно-теоретических вопросах, замкнутого молчуна — с говорливым комсомольским работником. Один недоверчив, другой робеет. Коршунов считает своего подопечного выскочкой, несерьезным человеком. А Левинсон своего наставника — сухарем, с которым невозможно подружиться, хотя подружиться очень хочется...

История подлинного сближения Коршунова и Левинсона, очевидно, могла стать материалом для самостоятельной повести. Понятно восхищение Левинсона молчаливым пограничником-орденоносцем, который казался «олицетворением всего романтического и героического, что было... в военной профессии, в судьбе командира Красной Армии». Но можно понять и неприязнь Коршунова. Он ведь не знал, что пришлось пережить Левинсону в детстве. Он видел лишь внешнее. Позднее Коршунов сказал: «Ты показался мне слишком чистеньким. Понимаешь? У меня в Средней Азии есть командиры и красноармейцы твои ровесники, и они живут как на войне и хорошо знают, что такое смерть, и кровь, и жажда, и жара, и мороз. Понимаешь, Левинсон? Я вспомнил о них, встретясь с тобой, и ты показался мне чистеньким счастливчиком. Теперь я знаю тебе цену...» Понадобилось время, чтобы пришло взаимное доверие. И тогда, наверное, Левинсон рассказал о своих дедах и больном отце, коммунисте с семнадцатого года. А Коршунов, успевший повоевать в гражданскую (четыре года разницы в возрасте), поведал обо всем, что мы уже знаем из первых глав повести. Пересказывая исповедь Коршунова, автор как бы вспоминает об увиденном на южной границе, он волнуется, и это волнение передается читателю. Ощущения самоцитирования здесь не возникает. «Левинсон слушал, затаив дыхание, и совершенно забыл о том, где он находится... Ему слышались выстрелы и горное эхо, и вой шакалов, и крики басмачей. Ему казалось, что он видит вороного жеребца Басмача, и молчаливого Алы, и скуластые лица вожаков басмаческих шаек. Он узнал о бесхитростной боевой дружбе пограничников и о смертельной ненависти старика Абдумамана. Он узнал о ране Коршунова и о том, как Коршунов в первый раз готовился в академию...»

По существу, перед нами кинематографический «ход», прием воспоминаний, открывающий новые черты в характере героя. Оказывается, не такой уж сухарь этот замкнутый Коршунов, он остро чувствует, глубоко переживает.

Процесс становления личности героя показан в повести разносторонне, протекает он трудно. Путь интеллигента в первом поколении всегда долог, психологически сложен. В области военно-теоретического мышления особенно. Это в равной мере относится и к Левинсону, и к Коршунову. Судьбы Левинсона и Коршунова обычны и исключительны. Обычны для общества, где молодые люди, сыновья рабочих и ремесленников, поднимаются к осознанию цели — к высшему военному образованию.

Без предыстории Левинсона, его рассказа комкору о тяжком, униженном детстве, нельзя представить ни его комсомольскую юность, ни увлечение военным делом. Для понимания характера Коршунова многое дает глава об отце героя, которая названа «Александр Александрович Коршунов-старший». Глава эта вставная, но она органична, не иллюстративна. Рассказ о старшем Коршунове, сначала гнувшем спину на хозяина малярной мастерской, а потом работавшем на вагоностроительном заводе, существенна для понимания социальных и духовных корней героя, естественно впитавшего нравственные понятия русского рабочего человека.замечания пулеметчика Зимина о том, что у него в родных Верхних Кутах перед праздником пекут оладьи, появлялось прямое публицистическое слово автора: «Это случайное замечание точно распахнуло стены казармы. Сразу стали видны барабинские степи, Новосибирск, Смоленск, Свердловск... — все, что лежало по ту сторону тайги. Каждому бойцу захотелось вспомнить добрым словом родные города и поселки...» Конечно, чего-то оригинального в этом, как и в сцене слушания парада с Красной площади через плохонький приемник, нет. Но определенный эмоциональный настрой достигается.

О жизни отца Коршунова рассказано подробно: об участии в дореволюционной рабочей забастовке, о первой мировой войне, где он был ранен, о дальнейшем трудовом пути — восстановлении своего завода после гражданской войны. До последнего часа этот беспартийный рабочий остается на своем посту, когда он умирает, его хоронит весь завод. В повести показано отношение старика к сыну, гордость за то, что «его Сашка рвется в генералы». В письмах он называет его: «Ваше превосходительство, мой Сашка!»

Главное в истории Коршунова-отца — ее социальное содержание, важное не только для самой биографии героя, но и для обрисовки истоков духовного мира советского военного человека 30-х годов. При ином общественном строе такие биографии, как у Левинсона и Коршунова, не могли быть обычными. Где, кроме социалистического государства, сын маляра мог стать полковником, закончить Академию Генерального штаба? Рассказано обо всем естественно, спокойно. В нашей стране становилось обычным такое продвижение людей, основанное лишь на способностях и настойчивости.

Отдельная глава о жизни отца героя была в повести закономерна. Но жизнь Коршунова-старшего здесь лишь описывалась, излагалась. Во втором варианте повести, в «Александре Коршунове», где вставных глав не было, отец уже лицо действующее. Он едет в больницу к сыну, знакомится с Алы и Субботой, он понимает, что значит для его Сашки Аня, «черноволосая сестра». Сравнение вариантов повести показывает, что писатель продолжал думать над образами своего любимого произведения.

Как и предвидел товарищ Коршунова, партийный секретарь Захаров, жизнь нашего героя еще на взлете. К последней главе он уже начальник штаба округа. Однако того накала — и мысли и действия, — которым отличались первые главы, здесь нет. Похоже, что автор механически соединяет истории, которые могли бы дать содержание пограничным рассказам. По такому принципу повесть можно продолжать довольно долго. Очевидно, автор это чувствовал. Отсюда, возможно, и поиски вариантов, и стремление к иным сюжетным ходам в написанном позже одноименном сценарии.

Эпизоды на западной границе были необходимы Канторовичу, чтобы подчеркнуть важную для него мысль. Здесь нет боев и походов, но суть пограничной работы остается прежней: «Нужно побеждать здесь, как мы побеждали в Азин. Правила игры остаются прежними... Мы не просто стережем такой-то участок границы... Мы охраняем землю». Так определилась задача армии мирных дней.

Повесть «Полковник Коршунов» была психологически глубока, но ей не хватило исторической широты, временных реалий. Все-таки девять лет в жизни героя, тем более героя интеллектуального, — это большой период в жизни страны. Рецептов, как давать эти приметы времени — публицистическими ли отступлениями, отдельными штрихами,— не существует. Скажем, в повести С. Диковского «Патриоты» после упоминания о том, что Корж много ездил и видел, сказано: «Он знал, что в Новороссийске из города на «Стандарт» ездят на катерах, что в Бобриках выстроили кинотеатр почище московских, что Таганрог стоит на горе...» И кажется, будто пограничники чувствуют за спиной всю страну. В другом случае после

Трудно представить, чтобы в разговорах героев Канторовича, письмах, прочитанных книгах так или иначе не отразилось бы почти десятилетие жизни страны. Понятно, речь идет не об информационно-газетном отражении. Глухо упомянуты полярники, но, скажем, те самые международные события, которые заставляли готовиться к войне, оставались в тени. Даже приход Гитлера к власти в Германии. Неужели разговоры Коршунова с Левинсоном носили всегда чисто теоретический характер? Конечно, таким образом писатель оградил себя от материала временного, скоро забываемого, но, с другой стороны, в повести не оказалось даже Москвы тех лет со строительством метро и передвижкой домов. Время же отразилось — и отразилось хорошо — в сознании героев, их некоторой прямолинейности и даже аскетизме. Но приметы времени не пошли бы во вред этому талантливому произведению.

Лев Канторович не был художником публицистического склада, он стремился передать свои мысли через характеры героев, их действия. Но то, что было ему особенно дорого, то, что проходило через все творчество писателя, герои его произведений высказывали иногда прямо. И прежде всего касающееся профессии пограничника, защиты страны от посягательств. Ведь эти рассказы и повести создавались, когда фашизм уже пошел в наступление, когда мы читали сообщения о расправах выучеников Муссолини в Абиссинии (Эфиопии), когда итальянский и немецкий фашизм наступали в Испании. В разговоре с Коршуновым его друг пограничник Иванов говорит: «Когда будет война, мы первые примем бой. Мы ведем бой и сегодня. Война не объявлена, но война идет. Большая, последняя война. Война между двумя системами. Война между двумя силами, двумя мировоззрениями, двумя началами на земле. В войне победителями будем мы, но победу мы завоюем в бою и бой будет трудным...»

Так думает Иванов, так же думали и Коршунов, и Канторович. В споре с немецким шпионом Регелем, захваченном при переходе границы, отвечая на его истерические выкрики о сером человеческом стаде, Коршунов так же прямо выражает и мысли автора: «Мы победили вас, и сегодня, если нас тронут, мы победим десятки и сотни и тысячи таких, как вы, Регель. И мы победим обязательно, потому что за нас история и у нас миллионы людей, знающих, за что они борются, и знающих, что они защищают право на счастье...»

Это было написано за три года до самого трудного боя, который выдержала наша страна. Автор «Полковника Коршунова» знал, что он, как и его герой, не будет щадить себя в этом бою.

Критика одобрительно встретила повесть «Полковник Коршунов». В одной из первых рецензий Геннадий Гор писал: «В повести Льва Канторовича «Полковник Коршунов» нет стен. Канторович из тех писателей, которые любят встречаться со своим героем под открытым небом: во льдах Арктики, в горах Средней Азии, на границах нашей прекрасной страны, в больших ее лесах. От этого и герою не тесно в книгах, и читателю не душно, не скучно...»

Г. Гор не относится к повести апологетически, он, в частности, возражает против вставных новелл, считая, что «читателю хочется перескочить через них, чтобы идти дальше вместе с героем...» Развивая свой основной тезис (герой вне стен), автор рецензии утверждал, что образ заглавного героя хорош лишь там, где он проявляется в действии — в бою. «Образ Коршунова слит с действием, и там, где нет действия, нет Коршунова, а только его тень. Стиль Канторовича блекнет, образ Коршунова становится бледным и схематичным, когда герой — за пределами боевых событий, когда он в комнате, хотя бы этой комнатой была столовая санатория... или аудитория академии». Обнаруживая реальные просчеты писателя, Г. Гор абсолютизировал понравившуюся ему схему. Но его конечный вывод не оставлял сомнений в общей оценке повести: «Канторович хорошо знает свой материал и передает его честно».[12]

В другой статье, посвященной той же повести, критик Г. Мунблит вспомнил о Джеке Лондоне, вспомнил «не потому, что он (Канторович. — Р. М.) подражает Дж. Лондону,— он этого и не думает делать, а потому, что он пишет о сильных и смелых людях, находя в них те же черты привлекательности, какие некогда восхищали нас в Сыне солнца, Мартине Идене и многих других, населяющих книги Дж. Лондона, персонажей».

И в этом отзыве есть критические замечания. Они относятся прежде всего к схематичности персонажей второго плана, особенно комбрига Кузнецова, «в котором нет характера», и жены Коршунова — Анны. Недооценил критик Левинсона. Но зато он всесторонне рассмотрел и одобрил изображение главного героя, увидел не только намерения писателя, но и «характер героя, составляющий центр книги и основной ее смысл».

Критик отметил принципиальную художественную удачу автора в психологизме, всестороннем изображении Коршунова. «Отвага, сила воли, упорство, скромность и чуть угловатая мужественная сдержанность — таковы отличительные особенности героя повести Л. Канторовича, причем нужно заметить, что все эти свойства автор не просто приписывает человеку, которого он изображает, а стремится сделать их вытекающими из его поведения. . .» Отметив, что автор повести не подымает своего героя на котурны, хотя видит в нем человека сильной волн и очень большого упорства, рецензент снова указывал на главное достижение писателя: «Думается нам, что Канторович верно понял природу людей, способных на героизм, и верно такого человека изобразил...»

Эта статья была очень доброжелательна даже в своей критической части, критик говорил и о том, что ему показалось в книге неубедительным, но он отдавал должное художественным достижениям и возможностям писателя. Хвалил не за тему, не за актуальность — хотя и тема важна, и ее своевременное воплощение — за художественную достоверность. Поэтому Л. Канторович мог с удовлетворением перечитывать отзыв: «Повесть читается с большим интересом. Достоинство это тем более существенно, что читательское внимание завоевано в ней не формальными ухищрениями».[13]

Образ боевого командира надолго привлек внимание писателя. Под повестью даты: 1937—1938. Под вариантом для Детгиза («Александр Коршунов») —1938—1939. Затем началась работа над киносценарием для Ленфильма. Это была не просто экранизация повести, получившей известность и читательское признание. Писатель стремился углубить образ своего героя, придать ему более обобщающий характер. Интересны отзывы по поводу сценария, прочитанного как на киностудии, так и руководителями погранвойск. Начальник Политического управления пограничных войск НКВД Мироненко дал в письме к автору детальный отзыв о его сценарии. В частности, Мироненко считал идеализированным образ начальника управления Кузнецова, видел однотонность в характере Коршунова, несоответствие некоторых ситуаций и диалогов реальным обстоятельствам. Письмо написано очень непринужденно, без малейшего оттенка какого-либо «руководящего» давления на писателя, в форме доброжелательного совета, который автор волен принять или не принять. Переписка Канторовича с военными и военно-литературными работниками (представителями журналов, издательства) — замечательная иллюстрация его многосторонних связей с пограничниками.

Киноорганизации, обсуждавшие сценарий «Полковник Коршунов», оценили возможности темы и ее воплощения. Из переписки автора со студией, в частности, видно, как усложнились задачи, поставленные перед писателем. В письме начальника сценарного отдела Ленфильма режиссера И. Трауберга звучала заинтересованность и понимание принципиальных возможностей такого фильма. Но больше всего режиссер был озабочен поисками гибкой и компактной формы для воплощения замысла. Отсюда деловые конструктивные советы, как «строить сюжет», предложение возможных вариантов.

В последнем по времени отзыве Ленфильма о сценарии отмечены важные идейные соображения, касающиеся общего замысла произведения. Старший редактор сценарного отдела С. Кара указал на оригинальность, нешаблонность образа героя и всей окружающей его обстановки. Анализируя сценарий, С. Кара глубоко мотивировал его значение и дал подробную характеристику Александру Коршунову, командиру, по-новому осмысляющему свою профессию военного. «Такого образа красного офицера еще не было создано нашей кинематографией», — писал он. Чрезвычайно важной чертой произведения рецензент считал воссоздание своеобразной атмосферы советского пограничного гарнизонного городка. Полувоенная жизнь здесь не только не приглушила культурные интересы гражданского населения, а, напротив, тесно связала интеллигенцию городка с пограничниками. Автор отзыва подчеркивал, что атмосфера единства этих культурных интересов звучала в сценарии полемически по отношению к разобщенности военной и гражданской («штатской» по дореволюционной терминологии) интеллигенции в старой армии. Разобщенность эта неоднократно отражалась нашей литературой, особенно в «Поединке» А. Куприна.

Авторская работа над сценарием «Полковник Коршунов» продолжалась свыше двух лет. Писатель немало поработал над характеристикой личных, семейных взаимоотношений героев, которые в повести были приглушены. Если в повести Анна, жена Коршунова, возникала где-то на втором плане, то в сценарии история их любви до женитьбы показана в испытаниях, которым эта любовь подверглась. Анна — медсестра в местной больнице. Друг Коршунова командир Лобов любит Анну, рассказывает Коршунову о своей любви, уверен в ответном чувстве девушки. И Коршунов затаился, не желая быть соперником товарищу. После гибели Лобова Анну намерены отправить из городка в другое место, но она просит разрешить ей остаться в больнице. Объясниться Коршунову и Анне трудно. Его признание происходит лишь после ранения, в бреду. Затем следует объяснение в больничном саду: здесь и смущение выздоравливающего, и робость, и чувство вины перед погибшим другом. В этих новых эпизодах развернута не только любовная линия. Анна предстает в сценарии и как друг Коршунова, и как поверенная его самых заветных планов. Именно ей первой он сообщает о намерении уехать для поступления в военную академию.

Автор искал новые сюжетные линии, он помнил, что пишет произведение для киноэкрана, требующее особых изобразительных форм. Он стремился дать колорит места, времени, искал контрасты света и тени, видел их в противопоставлении мрачных гор и ослепительного солнца, вороного коня и белой лошади, жаркого яростного боя и деталей мирного труда. Наверное, его связывало отсутствие в ту пору цветного кино. Можно лишь представить себе, как бы проявилось в таком кинематографе искусство Канторовича-художника.

Работа над сценарием вступала в заключительный этап. Приведенный выше последний отзыв Ленфильма датирован 27 марта 1941 года. Два последних официальных документа посланы автору 29 мая и 12 июня. Первый— об отправке второго варианта сценария в Москву, в Управление художественных фильмов Комитета по делам искусств. Второй — о получении отзыва из Москвы: необходимы дополнительные исправления в сценарии. «Просьба зайти в ближайшие дни» — так заканчивалось июньское письмо. По зайти в «ближайшие дни» автор не успел — наступило 22 июня...

ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ.

ДВА ТАЛАНТА

У писателя, художника, путешественника Л. Канторовича было два очевидных таланта — талант работать и талант дружить. Это была всегда дружба творческая. В начале 30-х годов, пройдя полосу ученичества у Григорьева и подражания Гроссу, он увлекся манерой В. Лебедева. Лев Владимирович стал бывать в мастерской художника, неподалеку от ленинградского цирка. Но, увлекшись рисунками Лебедева, Канторович вскоре сам увлек его — пригласил вместе поехать к пограничникам, пожить у них. И вот уже оба художника рисуют одновременно одного матроса-пограничиика.

Первые дружеские советы о своей прозе Лев Владимирович получил от Михаила Слонимского, который вспоминал о встрече с молодым прозаиком: «Он был как будто очень прост, но в ясном и прямом взгляде его серых, стального блеска глаз светился чуть насмешливый, все примечавший и взвешивающий ум. Эти глаза настораживали. В трезвой молодости, вошедшей ко мне в кабинет, не было ни наивности, ни неопытности. Мне подумалось, что душа этого человека должна быть такой же мускулистой, испытанной в борьбе, как и тело». Из бесед со Слонимским Канторович многое вынес для себя. Незаметно Слонимский сам попал под обаяние своего молодого друга (14 лет разницы), вместе с ним ездил к пограничникам. И вот уже стали выходить книги самого Слонимского, посвященные защитникам границ, подвигу Андрея Коробицына.

Со сменовской поры Канторович был знаком, а затем и дружен с Борисом Корниловым. Возвращаясь из поездок, он рассказывал о новых друзьях на границе, показывал рисунки. Однажды Корнилов прочел ему свою поэму об африканце, сражавшемся за русскую революцию. Как она передавала дух времени! После светловской «Гренады», стихов об украинском парне, защищавшем свободу другого народа («чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать»), теперь прозвучали строки корниловские — об интернационализме и братстве трудящихся:

Он был черен,

с опухшими губами,

он с Африки — убитый наповал,

но, как и мы,

донские и с Кубани,

он за Россию нашу воевал

не за награды

и не за медали —

за то, чтоб африканским буржуям,

капиталистам африканским дали,

как и у нас в России, по шеям.

Книга Б. Корнилова захватила Канторовича. Это было ему близко, это была его тема. И «Моя Африка» вышла с рисунками Льва Владимировича, который дружил с внутренне близкими ему людьми. На этом же строились его отношения с Ю. Германом (он иллюстрировал роман «Наши знакомые») и с пограничником Г. Соколовым, с которого писал героя своей пограничной повести.

В конце 30-х годов Лев Владимирович во время гастролей в Ленинграде ГОСЕТа (Государственного еврейского театра) привел свою молодую жену за кулисы познакомить с замечательным актером С. Михоэлсом. Анастасия Всеволодовна увидела знакомое лицо — ведь еще раньше ее муж завершил одну из лучших своих работ — живописный портрет актера. Канторович не мог просто рисовать, работать с человеком, далеким от него, — он сближался с «натурой».

Он любил людей, преданных делу, сам был жаден до него. Ему хотелось все уметь и много успеть. До самой войны в его дом на Суворовском приходили полярники, пограничники, бывалые люди. Они видели Канторовича и писателем, и художником.

Враги

Переводи, Коминтерн,

расовый гнев

на классовый.

В. Маяковский

В произведениях Канторовича его героям-пограничникам противостояли нарушители границы. Но их психологическая обрисовка далась ему не сразу. В первых рассказах эти образы играли преимущественно сюжетную роль. В дальнейшем фигуры врагов разрабатывались более углубленно.

Вповести «Кутан Торгоев» Джантай Оманов показан во взаимоотношениях с разными слоями киргизского населения. В «Полковнике Коршунове» охарактеризованы политические взгляды инженера-диверсанта, его злобствование, ненависть к трудовому народу. Но были у Канторовича во второй половине 30-х годов и произведения, в которых такие образы оказывались центральными.

В1937 году отдельной книгой были выпущены два произведения писателя — «Враги» и «Разведчик», первое из которых дало название книге. Автор не обозначил жанра этих вещей, двух больших рассказов, называемых иногда маленькими повестями. Па последней странице значилось: «Ленинград. Май 1937 г.» Уже 29 июля рукопись ушла в набор. И для того времени темпы были исключительными.

В те годы тема шпионажа стала «модной». И в литературе и в кино появился поток произведений такого рода. Даже героиня лирической кинокомедии «Девушка с характером» между прочим обнаруживала диверсанта.

Л. Канторович не избежал влияния этой волны. И все же в рассказе «Враги» ему удалось художественно достоверно разработать некоторые психологические мотивы. Рассказ этот был написан незадолго до открытого столкновения с японскими милитаристами на Хасане и Халхин-Голе. Фабула его несложна. Проникнув в ярангу чукчи Камыыргына, враг ловко притворяется щедрым благодетелем: делает подарки, лечит больную жену героя. Подчеркивается, что японец ведет тонкую игру, выдавая себя за корейца, взывая к национальным чувствам чукчи, толкуя их в духе наступательной расистской пропаганды; «Ты желтый, и я желтый. Белый человек — наш общий враг».

Как и в некоторых других произведениях Канторовича, во «Врагах» дана социальная предыстория героя. В семье чукотского охотника хорошо помнят времена, когда белый человек действительно был для него врагом. Но теперь понятие о белом человеке связано для этого небольшого народа с дружбой и культурой. Оно стало синонимом новой, лучшей жизни, которую принесла Советская власть. Экскурсы в прошлое органичны в рассказе, не нарушают развития сюжета, они даются то как размышления героя, то как рассказы его родителей, то в авторских отступлениях. Камыыргын — веселый и добрый человек, доверчивая душа. Он долго не понимает странного поведения «гостя» в пути: выбора направления, петляния, внезапной агрессивности, расспросов о пограничниках, требования вывести его к новому городу. Раскрывая подробности совместного пути этих разных людей, автор показывает процесс прозрения наивного чукчи. Разгадав наконец планы диверсанта, Камыыргын ведет врага к пограничной заставе.

«Гость» подозрителен и осторожен, и чукча решается пожертвовать любимыми собаками, а потом и собой. Переходы от привычной готовности помочь каждому, кому он может быть полезен, к рождающимся подозрениям, растущая решимость любой ценой не допустить врага к его цели — все это проявления разных граней в характере героя.

Но не только этот характер раскрывается в рассказе. Автор сосредоточил внимание на личности расиста, фашиста, чье поведение противоречиво и непонятно чукче. Во время их совместного пути разведчик с трудом скрывает ненависть к окружающему его миру. Но он способен и на другие чувства. В рассказе есть сцена, в которой японец показывает фотографию жены, любуется, забывшись, ее удивительным нарядом, прической, нежной улыбкой, родным пейзажем.

Контрастно и поведение «гостя» в доме чукчи. Появившись в чукотской яранге, «гость» поначалу может произвести самое благоприятное впечатление: он подвижен, деловит, доброжелателен. Умело вскрывает нарыв на руке у хозяйки, перевязывает рану белоснежным бинтом и заставляет больную принять имевшееся у него лекарство. Дарит отцу чукчи пачку японского чая, но брезгливо морщится, отставляя чашку с тюленьим жиром.

Чтобы понять, что перед ним враг, Камыыргыну приходится отделить истинное от ложного в поведении японца, понять его главную цель. В критическую минуту «гость» спасает нарты и собак, вызывая восхищение охотника: «Никогда такого богатыря не видал, друг!» Но и этот поступок, и подарки охотнику и его жене — своекорыстны. Разве настоящий друг будет предлагать деньги за услугу, разве он будет скрывать свои намерения и угрожать, упрекать в неблагодарности? Диверсант явно не справился со своей ролью. Его дикая воинственная песня, его угрозы и даже откровения («с юга я шел!») заставляют Камыыргына заподозрить неладное. Умному и сильному врагу не удается провести наивного чукотского охотника.

Смятенному и ошеломленному чукче противостоит уже откровенная ярость врага, его дикое бешенство. Непримиримо сталкиваются два символа веры. Камыыргын погибает мужественно, принимая свой конец от руки диверсанта. Здесь — сюжетная и духовная кульминация рассказа. На последних его страницах одичавший «гость» блуждает по снежному бездорожью и кричит, как затравленный зверь. Бессильны его слезы и неотвратим путь не на диверсию в город, а на погранзаставу.

В рассказе много психологической подлинности, он воспринимается не как цепь приключений, не как плакатная иллюстрация к заданному сюжету, а как изнутри раскрытая драма. Мы верим мысленным сопоставлениям «бескорыстных» даров незваного гостя с его поведением в пути, видим, как растет настороженность чукчи, а потом убежденность, что перед ним человек, несущий зло ему и его друзьям.

Все события рассказа пронизаны мыслью о границе, ее несокрушимости, о единении пограничников с местным населением. Лицо молодого охотника озаряется светом, когда он говорит о начальнике заставы Андрее Андреевиче, известном читателю ранних рассказов Канторовича и повести «Кутан Торгоев». Во «Врагах» мы снова узнаем о доброте и гостеприимстве этого командира, одного из истинных друзей чукотского народа. Такого друга Камыыргын не может предать «гостю».

Сюжет традиционно-приключенческого рассказа нес в себе важные социальные мотивы, был психологичен. Его освещала идея дружбы советских народов. Она воплотилась во многих книгах Канторовича о границе, которую вместе защищают украинцы, кавказские горцы, татары... В «Кутане Торгоевс» рядом с русскими киргизы, боец Николаенко горюет над убитым в бою другом Заксом, полковник Коршунов подружился в академии с мужественным командиром Левинсоном. Неназойливо, органично отражена в повестях и рассказах писателя идея многонациональности Красной Армии, достоинства каждой нации в нашем обществе. В рассказе «Враги» эта идея выражена во взаимоотношениях охотников-чукчей с русскими пограничниками, не только в сюжете рассказа, но и в психологической его атмосфере, в поэтическом строе всего текста, в подробностях быта, рисующих эту дружбу. Русские пограничники убедили Камыыргына, что людей разделяют не национальные и расовые перегородки. Он говорит «гостю»: «Белый купец был, белый исправник был. Верно, раньше белые часто в нашу страну приходили. Обманывали, обирали диких чукчей. Белый — враг мне. Но о других людях ты говоришь. Ты о красном говоришь, будто красное и белое — одни цвет. Красные бились с белыми во всех землях моей родины, и красные победили белых. Красные люди прогнали белых и с чукотской земли. Белая кожа у этих людей, но лучшие друзья они нам. Это они прогнали шамана и богача из моего племени. Все племя рабом было у богатого, у шамана. Теперь все племя свободным стало. А богатый, а шаман желтыми были. Худо, ты говоришь. Богатый — враг бедному Камыыргыну. Желтый, белый — все равно враг...»

Книга выходила в молодежном издательстве. Устами чукотского охотника была произнесена здесь азбука пролетарского интернационализма.

Можно было бы не приводить этого монолога, если бы усвоенное едва осилившим грамоту чукотским охотником не оспаривалось спустя десятилетия некоторыми литературными теоретиками. В статье «О народно-национальном в современной сказке для театра» В. Пархоменко написал: «״Наши“ и ״чужие“, ,,мы“ и ״они“. Социальная психология говорит, что с этого начинается национальное сознание. Оно должно наполниться духовностью и уважением своей истории, своей культуры, чтобы вырасти в одно из самых могучих, глубоких чувств, какие только может испытать человек, — чувство патриотизма».[14]

Суть таких «теорий» хорошо поняла писательница М. Прилежаева: «С первых лет существования детской литературы мы привыкли к тому, что для наших детей (и не только для них. — Р. М.) водораздел между «своими» и «чужими» был социально-классовым. «Свои» были рабочие, трудящиеся, угнетенные всех стран, всех рас; «чужими» были эксплуататоры, угнетатели... Если верить Виталию Пархоменко, невозможно воспитать чувство патриотизма, не научив детей разделять человечество на «своих» и «чужих» по национальному признаку. Ибо с этого, оказывается, и начинается национальное сознание».[15]

Лев Канторович был среди тех писателей, которые, готовя нашу молодежь к будущим схваткам с врагом, воспитывали в них чувства патриотов-интернационалистов.

В рассказе острый сюжет сочетался с психологическим анализом, лирическими картинами душевной жизни человека и пейзажными зарисовками, графически четкими, лаконичными. Канторович видел взглядом художника (он иллюстрировал и эту свою книгу) пустую снежную тундру, бледный горизонт, сверкающий на солнце снег, полыханье северного сияния, взломавшийся лед, черную воду, черный силуэт собаки при слабом свете луны, синие тени гор на снегу.

На основе рассказа «Враги» Канторович написал сценарий «Гость», съемки которого были начаты на Ленфильме в 1938 году. Постановщики его, режиссеры А. Минкин и Г. Раппопорт, незадолго до этого поставили широкоизвестный антифашистский фильм «Профессор Мамлок», разоблачавший расистские теории гитлеровцев. В «Госте» роль японца-диверсаита играл Лев Свердлин. Но фильм до конца не был снят. И все же в биографии писателя сценарий «Гость» — еще одна выразительная страница. Он хранится в архиве Канторовича вместе с фотографиями многих сцен из фильма.

Писатель непрестанно работал над образами своих героев, которые иногда переходили из одного рассказа в другой. Не был механической, буквальной экранизацией рассказа и сценарий «Гость». В нем возникли важные психологические детали, углублявшие трактовку образов. Противопоставление молодого чукчи диверсанту-иностранцу обросло многими новыми чертами. Это выражено не только в прямых событиях, но и в жизненных представлениях Авока (так зовут в сценарии и фильме героя). Радушно принимая гостя, он делится с ним всем, что ему дорого. Читает «Сказку о рыбаке и рыбке» (в рассказе лишь упоминалось, что это была первая книга, прочитанная им без помощи учителя), рассказывает о своей мечте уехать в город учиться. С гордостью говорит о поездке на комсомольский съезд. В таких подробностях яснее видно, что он — уже человек нового социалистического мира. В отличие от рассказа в сценарии взаимоотношения чукотского охотника с русскими даны зримо. Мы видим командира-пограничника вместе с Авокой. Сцены дружеского общения по большей части бытовые, например эпизод покупки чая чукчами в фактории.

В сценарии появилось много деталей, раскрывающих нежную и мужественную душу чукотского охотника. Твердым и непреклонный в схватке с врагом, готовый к самопожертвованию, чтобы пресечь его план, Авока трогателен и лиричен у постели своего ребенка. И он восторженно рассказывает «биографию» каждой из своих ездовых собак.

Значительно сильнее, чем в рассказе, написан и образ диверсанта, особенно сцена исступления, когда он понял свой провал. С упрямством сумасшедшего он стреляет в себя без конца из пустого маузера. Такие детали углубили анализ внутреннего мира человека «с той стороны», развили авторский замысел.

«Гость» дался сценаристу нелегко. Необходимо было решить сложную задачу — создать убедительный, не плакатный образ диверсанта. Но перед писателем стояли не только творческие трудности. Работа над сценарием сопровождалась борьбой за него, полемикой, отстаиванием своих позиций. В архиве Канторовича сохранилось его письмо по поводу некоторых изменений, предложенных создателям будущего фильма. Письмо свидетельствует о принципиальности сценариста в отстаивании своих взглядов, глубоком знании предмета. Здесь не было места упрямству, уязвленному самолюбию, писатель исходил из интересов дела. В ответ на предложение сократить в фильме большую сцену переправы пограничников через реку, Канторович писал: «Единственное объяснение, которое я мог найти, это то, что некоторым... не нравится, когда герой картины делает просто физически необычайно трудные вещи, преодолевая почти невероятные препятствия, выглядит не прилизанно, не слащаво, не «привлекательно» (именно в кавычках), а выглядит так, как выглядит настоящий человек в подобной настоящей обстановке. Несколько пограничников, крупных командиров, видели нашу картину. С одним из этих командиров встречаюсь теперь. Я спросил его: какие места в фильме ему больше всего понравились? И он ответил: «переправа пограничников». Я говорю о самом главном в картине: об изображении людей, героев в борьбе, в преодолении суровой, часто страшной природы, об изображении правдивом, неприкрашенном. В нашей картине, может быть, много недостатков, но мне кажется, что нам удалось найти правильный стиль для показа всех этих вещей. И вот, коренным образом нарушая замысел авторов фильма, выбрасывают чрезвычайно важный кусок, лишают героя основного действия, ставят перед необходимостью: или показать дежурного, ослепительно улыбающегося «душку-командира», или вообще не показывать зрителю, как же перешел через реку наш герой... Есть у нас и неплохие вещи, но очень много ненужного и вредного, очень много лакированного, слащавого. Нельзя позволять проявлениям какой-то ненужной «осторожности» мешать правильному изображению трудных, тяжелых и именно поэтому героических поступков».

В этом письме сказались идейно-художественные позиции писателя, его серьезность и принципиальность в подходе к образам пограничников. Примечательно, что молодой писатель высказал свои взгляды на облегченное изображение дорогих ему людей и событий. Таким образом, письмо это — не частный эпизод творческой работы Канторовича, а существенная иллюстрация его литературных убеждений.

В кинематографической версии рассказа — в «Госте» — главной художественной ценностью стало блестящее актерское исполнение Львом Свердлиным роли разведчика-японца. Другие элементы фильма не поднимались до такого уровня психологической достоверности. Правда этого образа соответствовала исканиям и писателя, и вместе с тем актера-исполнителя, стремившегося исследовать личность врага.

Рассказ и сценарий показывали, что автор произведений о пограничниках расширял тематику своих книг, стремился к большей психологической глубине. Однако это расширение тематики порой отрывало писателя от материала, в который он вжился. Отсюда традиционная и проходная фигура «нищего» — резидента, отправляющего «гостя» на задание, отсюда и стилистические красоты («Полярная ночь обнимала снежную землю»). Л. Канторович, очевидно, не был удовлетворен рассказом. Поэтому он и развивал его сюжет в сценарии, поэтому не включал в последующие сборники.

В книге «Враги» напечатано и другое произведение, тоже впоследствии не переиздававшееся, — рассказ «Разведчик». В этом рассказе Канторович снова коснулся темы Германии, фашизма — того, что уже отразилось в его газетных рисунках, книге «Будет война», «Повести о двух городах». Но теперь речь шла о подрывной деятельности фашистской разведки в нашей стране. Автор пытался осветить эту тему в широком международном аспекте. Но для такого решения у молодого писателя не хватило знания и опыта.

Канторович тяготел к острым фабульным положениям. События его повестей и рассказов относились к военным сюжетам, а очерки вырастали из хорошо знакомого материала. В рассказе «Разведчик» писатель сбился на несвойственную ему детективную фабулу. Все было предопределено, построено — и засылка агента, и его неосмотрительность, и быстрое разоблачение. Новая для автора жанровая форма оказалась чуждой природе его таланта. Когда читатель брал в руки произведение Канторовича о пограничниках, он буквально видел и пески, и горы, и бурные реки, чувствовал нестерпимость южного зноя. Главное — понимал труд защитников границы. В «Разведчике» все оказалось поверхностным, не помогли упоминания ленинградских улиц, коней Клодта, кинотеатра, призванных усилить достоверность рассказа. Важнейшая для Канторовича тема - пограничники — присутствует в рассказе формально, преимущественно в развязке. На этих страницах, между прочим, подчеркивается разница между плакатами о пограничной службе и реальностью. Пограничник Иванов довольно скоро узнал: «пограничная жизнь оказалась совершенно непохожей на плакаты». Вспомним снова С. Диковского, который иронизировал в рассказе «Товарищ начальник»: «Как красив боец на парадных рисунках! Вот он стоит у полосатого столба в шлеме, застегнутом под мужественным подбородком... Полосатый столб — значит, граница... Забудьте о полосатом столбе, товарищи художники. Нарисуйте начальника в наряде с молодыми бойцами, на комсомольском собрании, в конюшне, где он лезет под брюхо коню...» Оба пограничных писателя знали, что такое настоящая граница.

Л. Канторович стремился проникнуть во внутренний мир диверсанта, духовно противопоставить грубой силе интернациональное братство рабочих, антифашистов, коммунистов. Такова была благородная задача. Но разведчик оказался плакатным. Он бесцеремонен, нагл и слишком неосторожен. Последнее, кстати, было заметно и в поведении диверсанта из «Врагов», который позволяет себе запеть японскую воинственную песню. Довольно анекдотически выглядит и резидентка в Ленинграде, бывшая преподавательница немецкого языка бывшей немецкой гимназии. Трудно представить себе, как госпожа Шафф разбирается в неких «полусекретных проектах» своего воспитанника. Создание антисоветской группы именно этой дамой, да еще по национальному признаку (одни немцы), отражало не только реальные факты жизни 30-х годов, но и определенную ограниченность взгляда на социальное и национальное, которую Канторович отвергал в рассказе «Враги». Чтобы как-то устранить этот крен, писатель ввел в рассказ антифашиста Вилли, с которым вражеский лазутчик Франц Гетцке быстро расправился.

Рассказ довольно велик по объему. Действие происходит на корабле, в порту, на ленинградских улицах, в Финском заливе, на границе, через которую разведчик хочет уйти из нашей страны. Событий тут на целую повесть; но остается ощущение беглости, поверхностности. Так обрисована международная политическая атмосфера второй половины 30-х годов. Так выглядят «анкетные» биографии персонажей, например старого немецкого матроса Курта. Он с мальчишеских лет плавал на разных судах, был одинок, нищ, часто оставался без работы. Изложив на одной странице его горестную биографию, автор написал: «Когда в ноябре началась революция, Курт был в Гамбурге. Он хорошо знал, за что нужно драться, и он бился на баррикадах и был ранен в плечо». Откуда родилось это знание? Предшествующая фраза — «Курт понял, что такое война» (первая мировая) — ничего не объясняет, ибо опыт войны сам по себе еще не создает революционера-антифашиста.

Из жалости принятый на судно «Берта-Терезия» помощником капитана Кастом, Курт по прибытии в Ленинград проникается внезапным доверием и симпатией к молоденькому бригадиру русских грузчиков и пытается сообщить ему о своих подозрениях, касающихся не вернувшегося на судно Франца Гетцке. Бригадир Петров соответственно докладывает об этом разговоре с Куртом пограничному начальству. Кажется, что автор даже не стремится что-то доказать читателю. Он декларирует неприступность наших границ и обреченность всех враждебных происков. Какая-либо психологическая аргументация его не очень интересует. Поэтому у читателя сплошь и рядом возникают вопроси. Старик Каст говорит Курту об СССР: «Их страна, Курт,— хорошая страна». Но беда в том, что никаких его впечатлений о нашей стране в рассказе не дано. Курт так же плохо ее знает, как писатель тогдашнюю Германию. Это знания чисто книжные, возможно даже газетные.

В связи с этим рассказом Канторовича, написанным из лучших побуждений, но поверхностно, вспоминается письмо М. Горького Ю. Герману, написавшему повесть «Бедный Генрих» (1933) — о фашизме и антифашизме в самой Германии: «Черта вам заграничная жизнь далась, что вы в ней понимаете?» Эту же мысль Горький высказал и раньше, уже касаясь другой книги молодого Германа: «...Надо знать, о чем пишешь. Это закон непреложный... Приблизительность, пунктир, порхание. И похоже и не то».

Спустя четверть века на страницах журнала «Звезда» (1962, № 5) Ю. Герман с иронической беспощадностью к себе вспоминал эти уроки великого мастера. Очевидно, если бы у Канторовича была возможность оценить свой рассказ через годы, и он бы отнесся к написанному со всей строгостью.

Опыт создания рассказа о зарубежных интернациональных борцах, противостоящих фашистским шпионам и диверсантам в стране социализма, оказался неудачным.

На освобожденной земле

Ты руку братской помощи

прими, родимый брат..

П. Бровка

Лев Канторович знал южную границу, бывал на северо-западе. Осенью 1939 года его ждала западная граница. Он участник освободительного похода, воссоединения украинских и белорусских земель. В этих событиях приняли участие многие писатели. В сентябре — октябре на страницах центральных и армейских газет появились очерки, стихи, статьи о волнующих встречах с братьями — украинцами и белоруссами, которые два десятилетня были оторваны от родины. В одной из информаций указывалось, что писатели Москвы «прибыли для обслуживания армейских частей и населения». Среди писателей столицы — Твардовский, Е. Долматовский, В. Лебедев-Кумач, B. Катаев, В. Луговской... Большую группу представляли ленинградцы: Ю. Герман, А. Гитович, В. Беляев, В. Лифщиц, П. Далецкий... Вернувшись в ноябре в Ленинград, они рассказали о том, что видели в Западной Белоруссии.

В газетных информациях той поры среди писательских имен Канторович не назван. Он был в освобожденных областях как один из командиров-пограничииков. Ему не пришлось знакомиться с бойцами, он знал их, но писатель увидел людей, радостно встречавших Красную Армию, увидел незнакомый быт, прошел и проехал вдоль всей границы. Впечатлений оказалось много, они требовали осмысления. Эти впечатления отразились сначала в записных книжках, а несколько позже в книге «Пограничники идут вперед».

Сразу после возвращения в Ленинград в ноябре Канторович не смог работать над книгой, другие события захлестнули его. Судя по письмам полковника пограничных войск В. Соменко, еще в апреле 1940 года книга не была завершена. 30 марта он пишет Канторовичу: «После бурь на Вашей границе приезжайте к нам вдохновляться в Карпатах. Пишите про виденное в Западной Белоруссии. Книжку, или что там будет, пришлите». Через месяц в шутливой форме, имитируя стиль военного приказа, Соменко отвечает писателю: «За письмо спасибо. План утверждаю. Не распыляться по мелочам. Требую: 1) Книжку написать про Западную Украину и Белоруссию. Это лучше сделать у подножия Карпат. При этом обязательно отшлифовать. 2) Писать в журнал «Пограничник» — нужно».

Судя но последней главе книги — «Пограничники идут вперед», — такая поездка состоялась, и лишь после этого работа была завершена.

Но сначала был исходный материал — листки дневниковых записей, сделанные второпях, карандашом. Они сохранились и помогают понять, как шел Канторович к своей очерковой книге, как он отбрасывал второстепенное, развивал отдельные эпизоды, жертвовал в интересах целого иными важными деталями.

Конечно, записи отрывочны, но они показывают ход мысли писателя, его раздумья о противоречиях местной жизни, о значении похода для пограничников. Потом выстроится книга — девятнадцать очерков-зарисовок. О пройденных дорогах, о наших пограничниках, о городах Вильно и Белосток, Друскининкай и Лодзь, о бедных селах и местечках.

В блокноте Канторович отмечал: «6-е октября. Марш в сорок километров. Половина колонны — запасные. Потерли ноги... Военком на последних километрах гонял взад и вперед свою машину и подвозил отстающих. Шли без воды. Шли с орудием. Дошли все-таки неплохо. Из 2000 всего 50 отставших. Их везли на машинах и на крестьянских подводах». В очерке «Бойцы», вошедшем в книгу, эта запись не только развернута, подробно говорится о взаимоотношениях «стариков» и кадровых пограничников, но главное — показан в действии сам автор. Мы видим писателя-пропагандиста, агитатора. «Я рассказал о пограничниках Средней Азии, потом прочитал из повести, где описывался переход пограничников через снежные перевалы Тянь-Шаня. Пограничники гонятся за бандой басмачей. В снегу, в буранах, на огромных высотах, без всякой дороги маленький отряд пограничников с боями пробирается по горам». Лев Владимирович даже не называет своей повести. Для него здесь важна реакция бойцов, которые делают выводы из услышанного: нужно постичь военное дело, нужно научиться преодолевать трудности.

Дневниковые записи от 7, 10, 13 октября так или иначе проявились в очерках. Таково описание барского дома, монолог бойца Степанова, зарисовка кафе в очерке «Вильно». Порой из маленького зернышка, штриха вырастают целые сцены. Иногда же материал так и оставался в записной книжке. Некоторые ее страницы показывают разносторонний взгляд автора на противоречивые явления жизни. «7-е октября 1939 года. Будни заставы. Спутник — молодой лейтенант, бывший летчик. Ему все непривычно. Ему трудно выдержать нашу с Гаевым молчаливость, и он поет все песни, которые пели в училище. Сидит на козлах рядом с кучером и шутливо сокрушается: «Было триста лошадиных сил, а теперь меня везут две паршивые лошадиные силы». Застава — в бывшей стражнице. Маленький покосившийся домик. Начальник заставы, старший лейтенант, ест суп из котелка... Он сидит спиной к двери и едва оборачивается к нам... Политрук заставы — молоденький, розовощекий и толстенький человек. И ему, и лейтенанту все безразлично от усталости...» С другой стороны, о бойцах той же заставы, о главных впечатлениях: «Лица спокойные, совершенно спокойные. Армия на работе. .. Эти... люди пройдут через огонь, через смерть. Они беззлобны, и всюду, где только можно, они веселятся... Они очень хорошо знают, за что они бьются. Любой из этих дядек разбирается в делах мира, в политике, в сложных отношениях между народами...»

В дневниковых записях приводятся и наивные разговорыместных граждан о новой власти, и оценка поведения некоторых из них нашим командиром роты: «Они немного слишком надеются на других, хотят получить все сразу в готовом виде». Само время отражено в дневнике. Тут рядом — восторженное и смешное, высокие порывы и мелкие страсти... Молодой человек посылает телеграмму не больше не меньше — «всем трудящимся от моего имени».

Дневники вводят нас в творческую лабораторию писателя, они же позволяют увидеть, как далеко ушел от этих набросков автор по пути обобщения, создания целостной картины. В книге не только наблюдения, в ней попытка раскрыть сложные, противоречивые явления, сопоставить старое и новое. Канторович пишет об изменении строя жизни, о сдвигах в понятиях людей, гражданских навыках. Автор отмечает рождение нового взгляда на советских людей. Так, жители одного из местечек поражены тем, что, как они убедились, в Красной Армии командиром может быть человек любой национальности. Лишенные права и возможности учиться, они удивляются массовой доступности образования в нашей стране и уважению к людям труда.

Главное место в авторских наблюдениях занимают все-таки пограничники (это видно и в названии книги), и прежде всего их роль представителей Советской власти, советского образа жизни. Внимание писателя и сосредоточено на двух главных мотивах: столкновении старого с новым и задачах пограничников.

Для Канторовича важны психологические коллизии. Далеко не сразу усваивают здесь люди суть перемен, которые несет им новая жизнь. Писатель, например, показывает, как робко приступают крестьяне к дележу помещичьей земли. Им трудно привыкнуть к тому, что теперь власть — народ, они сами. И первые, кто объясняют им все это, дают советы, дружески учат жить по-новому — пограничники, ведь «они впереди». Случаи простой и ясной «красноармейской агитации» настолько выразительны, кинематографичны, что они воспринимаются как готовый эпизод из фильма. Характерная особенность всей книги — прямая авторская речь, рассуждения перемежаются эпизодами, картинами увиденного. Одна из таких картин — выступление красноармейца перед крестьянами. В этом эпизоде все важно. И то, что красноармеец — запасник, и то, что, прежде чем выступить, он слушал оратора, «долго говорившего об очень хороших вещах», и то, что у красноармейца размоталась портянка — боец он еще непривычный к походу. Но он знает, этот красноармеец, очевидно тоже крестьянин, что сейчас главное для его братьев. « — Теперь я скажу им пару слов. — Товарищ, который говорил речь, растерялся. Красноармеец взлез на подножку автомобиля, кашлянул и поправил винтовку.— Вы мне ответьте, граждане мужики, — сказал он, — помещик есть у вас? — Есть, — сказали крестьяне. — Так. Есть помещик. — Очень хорошо, — сказал красноармеец. — Теперь скажите вы мне: земли много у помещика? — Так, — сказали крестьяне. — Много земли у пана. — Очень хорошо,— сказал красноармеец и нахмурился. — А вы ту землю между собой поделили?..» Вот он, образец красноречия, доступного самому бедному крестьянину.

Не так ли доходчиво агитировал и сам Канторович? В этих очерках кое-где автор говорит и о себе. Немногочисленные примеры характеризуют личность писателя, человека общительного, живого. В маленькой деревеньке идет жаркий «диспут о боге» между красноармейцами и набожными крестьянскими ребятишками. Автор предлагает своим собеседникам: он нарисует все, что они попросят. И начинает рисунками свою агитацию. «Я рисую красноармейца. Ребята громко выражают свое одобрение. Им очень нравится и шлем красноармейца, и шинель, и сапоги, и винтовка». Потом он рисует ксендза, не слишком симпатичного, но, как признают ребята, похожего на здешнего, деревенского, и готов нарисовать... самого бога... Тепло прощаются ребята с новыми друзьями. Диспут еще не окончен. Эти мальчики продолжают утверждать: «А все-таки бог есть!» Но делают и другой, очень важный вывод: «Конечно, товарищ... от бога все хорошее. Не было б бога, и вы бы к нам не пришли...»

Такие сценки общения пограничников с новыми советскими гражданами полны доброжелательности, деловитости, юмора. Вчерашнего сапожника, а сегодня председателя временного управления, подавленного своей прежде немыслимой для него ролью, пограничники учат чувствовать обретенную свободу. Они принимают участие в споре учителей начальной школы — чему и как сейчас учить. Посмеиваясь, но не насмехаясь, тактично внушают они атеистические мысли. Впрочем, полпреды советской жизни не только отвечают на вопросы, они и сами немало удивляются. Их поражают размеры крестьянских «полосок», шириною в три метра, им невмоготу видеть поклоны «пану офицеру» — все эти следы чуждого строя. Но автор не только проявляет завидную зоркость глаза, показывая «разодранную, расчерченную, расколотую землю», он приводит запоминающиеся слова крестьянина, которые дают представление о прежней жизни здешнего земледельца: «Если я лягу отдохнуть на своем поле... если я лягу поперек, то голова моя будет на поле помещика, а ноги на поле соседа».

В очерках писателя один эпизод приходит на смену другому, но они не калейдоскопичны, пет в них и монотонности. Легко меняется интонация при переходе от одной темы к другой. Несколько патетично звучит авторский монолог о любимых героях — пограничниках напоминающих ему своей работой больше охотников разведчиков, зимовщиков, чем бойцов. «Пограничная застава скорее походит на полярную зимовку, чем на казарму». Не случайная фраза, ее написал писатель-пограничник, которому довелось быть и писателем-полярником.

Кажется, автор ждал случая, чтобы произнести слова уважения к защитникам границ. То, что раньше выражалось через образы, характеры, теперь сказано прямо. «Боевая дружба. Настоящая боевая дружба. Я не представляю себе пограничников вне этих замечательных личных взаимоотношений. Боевая дружба соединяет бойцов и командиров, товарищей по наряду, товарищей по тяжелой и опасной работе. Это та же дружба, которая на всю жизнь связывает людей на фронте, людей, рядом лежавших в окопах, людей, идущих рядом в походе и бою. Эта дружба — прекрасное чувство локтя, чувство уверенности в товарище, чувство ответственности за товарища. Каждый отвечает за всех, все отвечают за работу каждого. И нет на заставе второстепенных обязанностей. Маленькая группка людей на заставе день за днем ведет очень большую работу, и каждый важен, каждый необходим на заставе. Повар и кавалерист, рядовой боец и проводник собаки, начальник и политрук». За минувшие десятилетия изменилась боевая и техническая оснащенность советской границы, надежней стала ее защита. Но и сегодня как боевая заповедь воспринимаются эти слова. Они сказаны человеком, знавшим людей границы, их трудное дело.

Один из героев книжки, капитан Гаврилюк, отвечаетна расспросы местных жителей о советском пограничном режиме. Иснова слышится авторский голос: «Пограничное дело —дело серьезное. Я смотрю на лица слушателей. Люди перестают улыбаться, люди внимательно и молча слушают строгий голос капитана».

В последнем из очерков книги рассказано о прощании с начальником заставы Забелиным шестерых уволенных в запас пограничников. Выслушав слова благодарности за отличную службу, «бойцы молчат, лица их становятся серьезными, и один из них отвечает: «И вам, товарищ старший лейтенант, спасибо, от всех нас спасибо. Мы никогда не забудем, товарищ старший лейтенант, науку пограничную. Это я вам точно говорю. И все бойцы так думают».

Не только автор, но и герои очерков взволнованно говорят о роли пограничников, о самой своей профессии. Пограничник Степанов (один из его монологов прямо перешел в книгу из дневниковых заметок) говорит так: «Но нам в оба смотреть и быть наготове в любую секунду. В спину видеть мы должны. Я вот уже три года пограничник, и я уже научился: через спину вижу — куркуль идет. Но и молодые пограничники обязательно должны этому научиться. Как мы живем? Мы устраиваемся на новом месте таким порядком, чтобы враг государственной границы не перешел никогда».

В своей первой документальной книге «Холодное море» Л. Канторович избегал называть героев, своих товарищей по полярному переходу, собственными именами (это сделал за него в предисловии профессор В. Визе). Автору, очевидно, казалось, что таким образом материал станет более обобщенным, хотя угадывались и имена, и обстоятельства. В «Пограничниках...» возникают бегло очерченные характеры товарищей по западному походу. И комиссара Погребняка, который вместо поездки в санаторий отправился на новую границу, «обманул» начальство. Деловые консультации комиссара председателю местного временного комитета выдержаны совсем не в официальном духе: «Отучай от бумажной чепухи. Иначе погибнешь от бумаги... не суетись и не залезай в бумажную кучу». И пограничника Степанова, думающего о молодых бойцах. И гранатометчика Андреева, рассуждающего обо всем, что увидел: «Вот ведь здесь не похоже на то, как у нас дома, в Союзе... Пока еще не похоже... И фабриканты ходят по улицам... И торговцы в своих лавках торгуют... И классы всякие в действительности существуют... А мы уже пришли сюда и несем службу и охраняем госграницу как ни в чем не бывало... Чудно все- таки».

Целостное впечатление очеркам книги придали рисунки, помещенные в тексте, они дополняли его. Это была лишь часть походных зарисовок автора. Вот женщина в остроконечном капоре, с накрашенными губами. На другом наброске — красивая девушка с уложенной на затылке черной косой. Из текста ясно — это безработная, познавшая голод и национальное унижение.

Рядом с маленькими, в четверть страницы небольшого формата, рисунками — большие, на целую страницу.Здесь — крестьянин-украинец в национальном костюме, жители Вильно, вечеринка в местечке. Все рисунки графические, видимо характер издания не давал иных возможностей. Но художник Канторович не мог обойтись без красок, он дал их в тексте: «Белые стены крестьянских домов, и коричнево-зеленая трава, и осенняя листва деревьев. На вершине одного из ближних холмов высится кирпичная башня костела. Острая крыша костела из оцинкованного железа ослепительно сияет на солнце. Рядом с костелом в куще огромных берез видна черепичная крыша. Светло-красный цвет черепицы и темно-красный цвет некрашеного кирпича костела резко выделяются на бледно-желтой листве берез».

«Пограничники идут вперед» — книга писателя, художника и пограничного командира. Такой взгляд и давал читателю реальную картину происходивших событий, производил глубокое впечатление. В книге передано прошлое и настоящее, быт и политика, живые картины сочетаются с публицистикой. В ряде случаев за авторской сдержанностью (очерк «Здесь проходит граница») чувствовалась напряженность, недосказанность. В самом начале 1941 года, когда книга пришла к читателю, некоторые строки казались предупреждением. Таковы зарисовки Ломжа и Новогруда. «Все чаще и чаще виднеются черные скелеты сожженных домов, разрушенные стены, печные трубы среди груд разбитого кирпича. Здесь германская армия сражалась с армией Польши. Мы проезжали Ломжу, город, наполовину разрушенный германскими бомбардировщиками Мы проезжаем мимо домов, расколотых пополам, мимо домов, внутри которых разорвались бомбы и уцелели только наружные стены. Плоские, похожие на картонные, эти стены возвышаются над каменными осколками, и небо видно сквозь обгорелые, пустые окна». «Новогруд — мертвый город печных труб и куч кирпича. Голые расщепленные деревья стоят возле дороги. Здесь германские бомбардировщики летали много». И еще: «Бледный луч электрического фонарика освещает четко написанные буквы. Здесь на столбах рядом с польскими надписями прибиты дощечки с надписями по-немецки. Немцы проходили по этим дорогам».

Тому, кто прочтет эти строки сегодня, ясно, что автор не напрасно фиксировал на них внимание своих читателей.

Книга Л. Канторовича вместе с дневниками — ценное свидетельство участника событий осени 1939 года, сохранившее свое значение и сегодня. По сравнению с дневниками, в книге более четко проявлено отношение к происходящему, усилился публицистический пафос авторских размышлений. Очерковая форма позволила о многом сказать прямо, от себя, раскрыла некоторые черты автора, человека общительного и деятельного.

«Пограничники идут вперед» вышла в свет в самом начале 1941 года (на обложке — 1940, по дате подписания в печать: 26 декабря). Первыми ее читателями стали пограничники. Серьезный, творческий характер имело письмо-отклик на книгу начальника Политического управления пограничных войск НКВД Мироненко, который писал Канторовичу 5 февраля 1941 года: «Интересно, волнует, хороши рисунки». Давая разбор очерков, автор письма вместе с тем указывал и на ряд их недостатков. Он считал, что о пограничниках написано

Внимание, которое оказывали скромной книжке руководители политико-пропагандистской работы в войнах свидетельствовало о потребности в таких произведениях. Книга Канторовича — предшественница замечательных очерков военной поры. Писатель, работая над книгой, опирался па реальный жизненный материал, открывал и для себя и для читателя новый жизненный пласт. Он, разумеется, не рассматривал свою книгу в литературном ряду — после очерков Ларисы Рейснер о гражданской войне или очерков И. Эренбурга и М. Кольцова об Испании. Но, может быть, более скромные, чем у предшественников, очерки Канторовича были внутренне свободны от таких сильных влияний, самостоятельны. В книге походных впечатлений отразился весь опыт писателя, которого в его 29 лет уже трудно было назвать писателем молодым. В книге видны и воинская школа писателя-пограничника, и позиция любознательного и наблюдательного путешественника — черты, формировавшиеся его предшествующей литературной работой. В книге нового для автора жанра походных военных очерков плодотворно сказалась социально-аналитическая мысль, проявившаяся в характере героев «Кутана Торгоева» и «Полковника Коршунова»— высших достижений художественной прозы Канторовича.

Разумеется, писатель не думал ни о каких открытиях, создавая на основе своих дневниковых записей очерковую книгу. У него была простая, на первый взгляд, задача: запечатлеть первое знакомство с новой для него страной, показать наших пограничников в этих небывалых условиях. Но так уж исторически сложилось, что небольшая книга оказалась одной из первых в советской литературе, в которой была показана наша армия, выполнившая свою освободительную миссию.

Книга не декларативно, а в конкретных обстоятельствах обрисовала роль советских людей — пропагандистов нового строя, передала их встречи, контакты с трудовым народом страны, вчера еще существовавшей в условиях капитализма.

ОТСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

ОТЕЦ

Осенью 1939 года Лев Канторович стал отцом. Теперь у него были две Анастасии — дочь и жена. Он шел по земле Белоруссии, откуда вышли его дед и отец, думал о них. Они были для него старшими друзьями. Отца он помнил хорошо, помнил его литературные увлечения, его друзей, знал и об участии отца в студенческом революционном движении. За это, в год рождения Льва, Владимир Канторович был лишен права жительства в Петербурге и выслан на два года из столицы империи...

К царизму, монархии у отца было отношение непримиримое. Один из очевидцев событий первой русской революции вспоминает: «Помню, как на одном из митингов после мощного пения «Марсельезы» Канторович вышел на трибуну и проникновенно произнес: «А теперь, товарищи, почтим память тех, кто отдал жизнь за рабочий класс».

В ответ раздалось мощное «Вы жертвою пали в борьбе роковой...». Эти слова и пение в то время, когда список жертв царского режима пополнялся каждый день... прозвучали так скорбно, что у меня, помню, холодным ветром обдало волосы».[16]

Спустя годы вместе с Д. Заславским он написал книгу «Хроника февральской революции», вышедшую уже после смерти Владимира Абрамовича.

С отцом связаны были и первые представления о писательском труде. Сын знал стихи отца, видел его за письменным столом в кабинете с большими книжными шкафами и портретом Бетховена. Семья и сейчас жила в той же квартире.

Лев Владимирович потерял отца в 12 лет и сильно ощущал эту потерю, хотя остались люди, чью отеческую руку он чувствовал и в зрелые годы. Журналист Д. Заславский и художник М. Григорьев были такими людьми.

Лев Канторович был физически сильным, здоровым человеком. Но время наступило тревожное, и он беспокоился о дочери — доведется ли ей хотя бы 12 лет знать отца. В июне сорок первого, уходя на войну, он просил близких беречь Анастасию-младшую...

Предчувствие

Нам не удастся прожить на свете

маленькой и неприметной судьбою

Нам выходить в перекрестный ветер

грозных орудий дальнего боя.

М. Алигер,  1935

Через все 30-е годы пронес Канторович ощущение неизбежности для нашей страны грядущей схватки с врагами. Оно проявилось еще в раннем альбоме рисунков «Будет война» (1931), было развито в «Полковнике Коршунове» (1937— 1938), прозвучало в рассказе «Враги» (1937). Постоянно возвращаясь в произведениях разной формы к этой важной для него мысли, он не повторял уже найденное, упорно убеждая читателя в необходимости готовиться к борьбе с фашизмом. Иногда эта мысль проявлялась при разработке, казалось бы, боковых тем.

Одной из таких тем был для него спорт, который и в жизни самого писателя и в его общественно-литературной деятельности занимал видное место. В свое время спортивные увлечения Канторовича не казались его товарищам примечательными. В писательской среде к ним относились добродушно-снисходительно. Но прошли долгие годы. В июне 1956 года на вечере памяти Канторовича в Доме писателя имени Маяковского среди многих других выступлений, осветивших кипучую жизнь и разносторонние начинания писателя, прозвучал голос заслуженного мастера спорта И. А. Князева. С волнением рассказывал спортсмен о том, как Лев Владимирович на протяжении нескольких лет устраивал встречи писателей со спортивными профессионалами, убеждал литераторов в необходимости личных спортивных навыков, доказывал их важную роль для творческой работы. Канторович взялся за это дело с тем азартом, страстью, какие были присущи любому его увлечению. О том же, что его спортивные привязанности, влюбленность в спорт не были мимолетными, говорит многое. И его попытка объединить писателей вокруг спорта. И собственное строгое следование правилам спортивной жизни, которые он сам для себя выработал. Он был отличным лыжником. Был и бегуном. Один из близко знавших его людей, писатель Л. Н. Рахманов, рассказывает, например, что летом 1940 года на пустынном тогда Карельском перешейке, в поселке, называвшемся Келомякки (ныне — Комарово), Канторович со своей верной собакой Чеком каждое утро совершал большой пробег по лесным тропинкам. В комнате его городской квартиры была подвешена груша для занятий боксом.

Спорт и в творчестве его не был случайной темой. Он обратился к ней еще в начале литературного пути, в период работы над книжкой «Холодное море». Позднее Канторович написал произведение, названное «Очень короткий рассказ» (1941). В сущности, это даже не рассказ, а конспект рассказа, несколько эпизодов, посвященных любимому спорту писателя — лыжам. Подробнее всего дана лирическая зарисовка образа лыжника в горах, ощущение счастья, испытываемого человеком наедине с природой, чувства силы, радости от стремительного преодоления пространства. Есть и сюжетная завязка: происходит встреча героя с приехавшей на горнолыжную базу женщиной. Она резко отказывается от его предложения научить ее ходить на лыжах. Впервые лыжник испытывает незнакомое ему дотоле состояние неудовлетворенности, неполноты существования.

Сдержанное прощание на скале. Женщина просыпается в туристском доме от грохота внезапного обвала. Слышит рассказ о несчастье в горах, испытывает тревогу, боль утраты человека, едва знакомого, но пробудившего в ней смутное ожидание счастья. На этой ноте и кончается рассказ.

Вскоре после похода на «Сибирякове» Канторович оказался на границе. Другие темы владели им несколько лет, пока наконец в повести «Бой» он снова не написал о спортсменах и спорте. Теперь его герои — боксеры, правда не профессионалы, а любители: молодой рабочий и студент-рабфаковец. Увлеченно, с большим знанием предмета изображает автор красоту спортивного соревнования, волнение его участников. Читая изображение боя, спортсмены, очевидно, могли вынести из него больше, чем читатель непрофессиональный. Но это ведь было отнюдь не руководство для боксеров. Спорт представал в повести как искусство, как сгусток ярких эмоций. Тренировки здесь — не только упорная работа, но и овладение мастерством, возвышающим человека, обогащающим его духовно. Спорт дан и как испытание дружбы, ее проверка и закалка.

Само название повести имело двойной смысл. Это и бой на ринге, и бой с врагами, которым завершается произведение. С первых же страниц повести возникает ощущение предстоящих грозных событий. Оно уже есть в начальных главах, проявляется как будто бы в проходных эпизодах, но создает фон повествования. Сторож на пустом зимнем стадионе читает в газете известия из-за рубежа. «За границей было все неспокойно, запутано, и ему казалось, что в газетных сообщениях таится некий скрытый смысл, и он хочет разгадать тайны международной политики». Канторович, как и его читатели, не пропускал газетных сообщений. Переживал испанские события, трагическую судьбу Чехословакии, не мог поверить в заявления Чемберлена о грядущем «вечном мире» после Мюнхенских соглашений. Даже людям, искушенным в политике больше сторожа Филиппа Ивановича, далеко не все было ясно. В 1938—1939 годах Европа медленно вползала во вторую мировую войну.

В повести «Бой» эти события — за «кадром», но именно они предопределили настроения героев. Много раз герои вступают в спор о приемах бокса. Но мотивы этих споров, понятия и слова, употребляемые друзьями, ассоциируются с приближением боев, изображенных в последних главах повести. «Не боец тот, что боится боя», «главное — боевая решимость», «лучшие бойцы впереди всех, и лучшим труднее всех», — все это выражает жизненную философию героев, разделяемую автором, и, конечно, относится далеко не к одному боксу.

В беседах и размышлениях «Боя» часто возникают проблемы военной теории. К художественному исследованию военной мысли писатель уже обращался в «Полковнике Коршунове». Теперь оно было продолжено. Эти проблемы волнуют не только главных героев, но и их друга Машу — девушку-историка, изучающую труды немецкого военного теоретика Клаузевица. Молодые люди из повести «Бой» обсуждают мысли Клаузевица применительно к современности. Пафос таких «тренировок мозга», по выражению одного из персонажей, — в оценке значения военной теории для войн нынешнего века. Рассуждения героев касаются и спорта, и характера будущей войны, и взаимосвязи спортивного дела с военной профессией. Конечно, чтобы хорошо ходить на лыжах или биться на ринге, нужны ловкость, сила, выдержка. Но не менее важны общий замысел боя, правильная тактика состязания.

Автор не просто показывает тренировочный лыжный пробег Андрея и Бориса, само его течение становится предметом психологического анализа. Борис идет по следу друга и все время мысленно комментирует его приемы, «читает по снегу»: «Ого, Андрей! Отличный поворот!» Или: «Черт возьми, Андрей! Так очень просто можно сломать шею...» Скорость возрастает, и Борис делает вывод: «Здесь ты испугался, Андрей!» И при виде плавно заворачивающего лыжного следа как бы спрашивает: «Тебе стало страшно? Тише ход! Очень хорошо, Андрей...»

Спорт в этой повести — мерило воспитания и закалки воли. Особенно ясно звучит эта мысль в рассказе о тренере Бориса и Андрея — Петре Петровиче, который счастлив от сознания, что воспитал настоящих бойцов. «Он жил одной с ними жизнью. Они любили его — он знал и это».

Увлечение Маши теоретическими построениями приводит ее к некой односторонности, к «или — или». Отсюда: «Если хочешь знать, мне гораздо ближе не лихой кавалерист с шашкой, а полководец, который в тихом кабинете решает судьбу сражений». В этих рассуждениях забывается одна «малость» — люди, их умение претворить в жизнь стратегические задачи.

Азартно спорят Борис и Маша о сущности спорта. Девушка ссылается на слова Клаузевица о великом человеческом разуме, побеждающем даже на войне. Но в собственных доводах снова доходит до крайности: «Если ты хочешь сравнивать (спорт. — Р. М.) с войной, то зачем же тренировать свои кулаки, если можно тренировать мозг? Разве не хочется тебе стать мозгом, центром, командиром в той же твоей войне, если уж обязательно нужно говорить о войне? А форма, сама суть звериных ваших драк со всей этой кровью и синяками! Уж это просто гадость!» Борис возражает: «Твой Клаузевиц, действительно, здорово пишет... Но все- таки ты неправа. Ведь не только в самой кулачной драке дело. Да бокс это вовсе не драка...»

Позднее, познакомившись с книгой Клаузевица, Борис и его друг Андрей черпают из этого же источника возражения Маше, считая возможным прямо распространить на бокс суждения военного теоретика о природе боя и вообще войны. Андрей, опираясь на мысли Клаузевица, делает свои выводы: «...если сравнить бокс с войной, то и получится, что боксерский бой подготавливает человека к войне и физически и, главное, морально... Я считаю бокс у нас прямой подготовкой бойца к настоящей войне. Подготовка эта хороша именно потому, что, кроме силы, воспитывает волю. Волю к победе».

И Андрей и Борис убеждены, что бокс — не драка, не бессмысленное мордобитие. Они спорят с Машей, и спор этот не лишен юмористических оттенков. Когда Маша, исчерпав все аргументы, повторяет, что «бокс — это гадость», Андрей уместно приводит цитату из того же Клаузевица: «...Сила характера обращается в упрямство всякий раз, когда сопротивление чужим взглядам вытекает не из уверенности в правильности своих убеждений и не из следования высшему принципу, а из чувства противоречия».

Следовать за мыслью героев, показывать логику ее развития — вот что важно автору «Боя». Л. Канторович мастерски дает внутренний монолог Бориса во время его поединка с Андреем, боя, который должен определить, кому же из них выступать против нынешнего фаворита. На глазах у читателя возникает весь план, вся тактика состязания, мельчайшие ее подробности. «Пусть наступает, пусть он обязательно наступает. Еще один раунд придется потерпеть. Потом, Андрей, ты не сможешь остановиться. Ты будешь идти вперед и не сможешь остановиться, и не изменишь тактики боя».

Проходит время, и герой уже в иных обстоятельствах рассуждает о предстоящем своем участии в военных действиях. «Борис прошел в кабинет начальника заставы... Нужно было собраться с мыслями. Может быть, через несколько минут придется командовать, приказывать, вести людей. Он, Борис, отвечает за массу необычайно важных вещей. Он отвечает за участок советской земли. Он отвечает за жизнь пятнадцати бойцов». В боевой обстановке, в ответственнейший момент боя, внутренний монолог уступает место прямому высказыванию, четко сформулированной боевой задаче. Следя за приближающейся вражеской цепью, Борис шепотом говорит Андрею: «Слушай хорошенько. Помнишь мост? Мы проезжали, когда ехали на заставу. Мост. Это очень важно! Река еще не замерзла. Она часто вовсе не замерзает. Течение. Им нужна переправа. Понимаешь? Они хотят перейти по мосту. Мост — путь в тыл. Так. Очень хорошо! Они идут медленно. Они подтянут заднюю цепь и ударят сразу. Видишь — первая цепь остановилась. Я пойду на заставу. Людей в ружье. Свяжусь с комендатурой. Ты останешься здесь. Степанов с тобой. Отвлечь внимание. Во что бы то ни стало отвлечь их внимание. Отвлечь внимание и выиграть время. У Степанова здесь пулемет. Гранаты и пулемет. Отвлечь внимание и выиграть время. Обманный удар».

Характерна авторская реплика: «Казалось, он говорит сам с собой». Перед нами не информация о событии, а рождение приказа в бою, логического хода всей операции. Отсюда эти повторы, мысль, утверждающая себя, развивающаяся. На нескольких страницах рассказано о реализации плана сражения, передано состояние командира, его напряженно работающая мысль. Решение уже созрело, хотя бой еще не окончен, и самые драматические моменты — в следующей, последней главе произведения. Здесь же, получив передышку, быстро обменявшись репликами с Андреем, Борис говорит пограничникам, отбившим атаку: «Все обстоит очень просто. Нам нужно не пропустить их на мост. Они пытались перейти холм, но мы их не пустили. Теперь они хотят пройти долиной. Мы не пустим их в долину. На лыжах мы подойдем к долине скорее, чем они. Там, у входа в долину, старшина и шестеро наших бойцов. Нас семь человек. Всего четырнадцать. Четырнадцать пограничников — это не так уж мало, товарищи».

«Все... очень просто». Когда герой повести произносил эти слова, он, как и автор, уже знал слова Клаузевица, которые стали позднее эпиграфом к одному из рассказов Л. Канторовича: «На войне все просто, но самое простое и есть самое трудное». Зримая наглядность расчетов Бориса может показаться элементарной. Но лишь на первый, поверхностный взгляд. Мысль командира и должна ясно доходить до каждого бойца. Но сама по себе она далеко не проста. В ней отразились знания, опыт, самообладание, душевное напряжение. При всей кажущейся простоте фабулы она-то и составляет внутреннее содержание повести «Бой».

Показывая схватки на ринге и боевую операцию, автор сосредоточен на думах своих героев. Самое привлекательное в повести то, что конкретное описание подробных тренировок (а потом и поведения героев в боевой обстановке) сочетается со стремлением теоретически глубоко осмыслить законы этого спорта и их применимость в бою. Не только споры героев, но и все развитие сюжета утверждало мысль о взаимосвязанности военной подготовки и спорта. Повесть выражала взгляды автора на роль теории в военном деле, на необходимость идейно вооружить советского человека к будущим боям.

В отличие от персонажей «Боя» — боксеров — Канторович был лыжником. Это свое умение он самым практическим образом поставил на службу военному делу. Но он осмысливал спорт и как органическую для себя литературную тему. Для него она была важной реально знакомой сферой приложения взглядов, высказанных уже и в других произведениях.

Уверенный, что в обстановке конца 30-х годов физическая и психологическая мобилизационная готовность совершенно необходимы, он наделял такой убежденностью и своих героев, молодых боксеров. Эти представления обусловили основной сюжет «Боя». Ведь все, что происходит с двумя друзьями в боевой обстановке, их конкретные действия, взаимопонимание в труднейшие минуты — все это служит проверкой их прежних бесед и размышлении.

Теоретические размышления в книге такого рода воспринимаются острее, нежели в произведениях, посвященных науке или искусству. Спортивный, а потом военный сюжет даны в повести не описательно. Эмоциональность ее не в лирике, не в патетике, а в поэтизации военной теории. Поэтика раздумий характеризует эстетические поиски автора. Сама по себе событийная канва, развивающееся действие освещены высокой мыслью. Без нее повесть просто бы не существовала.

Интерес к военной теории проявился не только в творчестве Канторовича-прозаика. Он проявлялся и в повседневной жизни. В архиве писателя сохранился черновик его речи (к сожалению, не датированный), произнесенной перед курсантами военной школы. Эта речь внутренне соотносится с тем, что утверждал писатель в наиболее заметных своих произведениях, в частности о значении военной теории. Даже приводившиеся в речи цитаты из трудов философов и военных теоретиков перекликались с некоторыми ссылками в повести «Бой». Таковы, например, выдержки из сочинений Морица Саксонского (XVIII век): «Чтобы познать бой, нужно изучить сердце человека», «в бою все объясняется побуждениями сердца».

Никогда ссылки такого рода не были у Канторовича признаками поверхностного стремления блеснуть осведомленностью, начитанностью. В самом выборе цитат обнаруживается их вполне своевременное для тех лет звучание. Они служили опорой в раздумьях над волновавшими его моральными проблемами, связанными с грядущей войной, и всегда подчинены целям нравственного воспитания: патриотического чувства боевого товарищества, взаимной выручки в бою. Ссылки на военно-теоретическую мысль прошлого важны для Канторовича как усвоение исторического опыта, воспринимаемого как живая традиция.

Вот почему повесть «Бой», при всей специфичности своей спортивной темы, внутренне связана с «Полковником Коршуновым». Она наиболее близка этому произведению идеей духовного усовершенствования человека, овладевающего воинским искусством... Через все книги Канторовича, через всю его жизнь прошла эта важная мысль.

Говоря об определенной близости между «Боем» и «Полковником Коршуновым», следует прямо сказать о серьезных художественных просчетах писателя, допущенных в его «спортивной» повести. В свое время на них указывала критика. В первой же рецензии говорилось о зависимости от Хемингуэя. Были даже названы рассказы этого писателя, от которых шел Канторович: «Кросс-каунтри» и «Пятьдесят тысяч». В рецензии говорилось: «И как ни уверяет нас автор, что герой его умен, великодушен и храбр, мы никак ему в этом не можем поверить. Слишком он благонравен в каком-то совершенно квакерском смысле этого слова».[17] Рецензент далее утверждал, что герои повести остается «арифметической суммой условно-человеческих и условно-положительных черт».

В статье Ю. Севрука «Секунданты, за ринг!» повесть «Бой» рассматривалась вместе с произведениями на спортивную тему П. Капицы, И. Рахтанова, Л. Кассиля. Ю. Севрук не согласен с тем, что Канторович подражает американскому писателю, по его мнению здесь наблюдается не копирование, а скорее соревнование: «Если Хемингуэй передает слитность, непрерывность полета лыжника, то Канторович расчленяет его движение, моментами как бы останавливая его. Тем самым достигается большая подробность и длительность описания...» Однако единственное, что одобрил Севрук в повести, — это увлекательный рассказ о лыжном спорте. В остальном же произведение весьма серьезно критикуется за схематизм, искусственность. О героях сказано: «Самостоятельного мышления и бытия они лишены. Психология тщательно вытравлена из книги. В промежутках между состязаниями герои обмениваются немногочисленными репликами преимущественно на спортивные темы. Возможно, впрочем, что внутренняя жизнь героев должна подразумеваться сама собой и автор хочет быть скупым на слова, но щедрым на психологический подтекст. Если такое намерение у Л. Канторовича и было, то ни к каким результатам оно не привело. Борис и Андрей напоминают боксирующих манекенов, отличаются они друг от друга только по именам».[18] Не менее суровым оказался вывод другого рецензента, С. Хмельницкого: «Бесспорно, Л. Канторович ставит своей задачей изображение своих современников — умных, энергичных, отважных. Он добьется своего, если, говоря о героях своих, будет не так детально описывать сокращение их мышц и больше говорить об их мыслях и чувствах».*2

*2 Лит. современник, 1940, № 8-9, с. 226.

Может возникнуть вопрос — стоят ли упоминания давние критические отзывы, не всегда, впрочем, и справедливые. Очевидно, стоят. Ведь Лев Канторович, несмотря на общественное признание, награды, жил обычной литературной жизнью, и, следовательно, ему приходилось отстаивать свои принципы, свои взгляды на жизнь.

Очевидно, в работе над повестью «Бой» сказалась торопливость, стремление закрепить успех, достигнутый в «Полковнике Коршунове». Характеры и переживания людей были здесь даны чисто внешне. Однако, относя повесть к произведениям на спортивную тему — и только, — ошибалась критика, которая, по справедливому замечанию М. Слонимского, вообще не баловала «этого талантливого и своеобразного писателя». Что же до некоторого влияния Хемингуэя или Лондона, то они, по словам М. Слонимского, «не касались содержания, существа произведения».[19] В этом убеждает финальная сцена «Боя» и переживания раненого командира. Борис истекает кровью. Рядом лежат сраженные товарищи: «Ольгин был убит. Сидорчук был убит. Лифшиц был убит. Замполитрука Торощин был тяжело ранен в живот...» Одна мысль бьется в Борисе, силы которого на исходе: «Ни за что не потерять сознания!» Он еще держится, он даже острит, поддерживая оставшихся бойцов, его тошнит, и туман застилает глаза. И снова, как рефрен, вопреки всему прорывается настойчивая мысль: нужно выдержать, дождаться подкрепления. «Опять серое закрывает глаза. Только бы не потерять сознание до конца».

Писатель показывает победу воли и выдержки, может быть, в последние для человека минуты.

Он учит мужеству в казалось бы безнадежной ситуации.

Л. Канторович не мог читать роман Хемингуэя «По ком звонит колокол», хотя он и был написан при его жизни. И вряд ли Хемингуэй читал когда-либо повесть «Бой». Но в поведении американца Джордана, прикрывшего своих товарищей и ожидающего своего последнего часа, есть общее с русским командиром, сдерживающим натиск противника. Больше всего боится Джордан, тоже тяжело раненный, потерять сознание. Ведь у него есть большая цель: сразиться с врагами, остановить их здесь, у моста. Джордан не пустит себе пули в лоб, хотя муки его велики, и он не позволит себе потерять сознание. Он выдержит. Он погибнет, но победит.

Пройдет совсем немного времени. И под Москвой, возле дороги, будет лежать лейтенант Ивановский (В. Быков, «Дожить до рассвета»). Он тоже ранен, и не его вина, что боевой группе, которая шла с ним в тыл врага, не удалось совершить диверсию. Теперь он один на этой дороге, и одна мысль живет в нем: не потерять сознание, дожить до рассвета, с оружием встретить врага.

Разные писатели, разные обстоятельства, в которых находились герои, но одно несомненно — общее тут есть. Когда долг оказывается выше заботы о собственной жизни, когда воля несокрушима, несокрушимы люди. Таких героев писал и таких людей воспитывал своими книгами Лев Канторович.

Он и сам был таким.

Под многими произведениями писателя — даты, позволяющие точно определить время их создания. Судить о дате написания «Боя» можно лишь по косвенным признакам. На обложке книги, выпущенной в Ленинграде издательством «Советский писатель»,— цифра «1939», в выходных данных значится: «сдано в набор 23 сентября, подписано в печать 28 октября». В эти дни Канторович вместе с пограничниками шел по дорогам Западной Белоруссии.

А когда книга вышла в свет, он снова был в рядах пограничников, теперь уже на Севере, па Карельском перешейке.

Но читатели «Боя» воспринимали тогда заключительные главы повести как прямое отражение тревожных событий. Во всяком случае, книга оказалась своевременной.

О своей повести Канторович получил много читательских писем. На этот раз шли письма преимущественно студенческие. Корреспонденты прямо соотносили это произведение и судьбы его героев со своими. Часто автору давались трогательные советы сохранить жизнь Борису, который, по мнению читателей, должен был быть лишь ранен и после выздоровления вернуться в строй. Читательское внимание и доверие поддерживали Канторовича, он стремился не обмануть его.

Первые залпы

И шепелявый визг металла

Повис над нашей головой.

И лес оглох. И ясно стало,

Что началось, что это бой.

А. Твардовский

30 ноября 1939 года на советско-финляндской границе начались бои. В этот день Канторович был уже на фронте...

В этих событиях приняли участие многие литераторы. Одни сражались с оружием в руках, другие работали в газетах «На страже Родины», «Героический поход», посылали корреспонденции в «Красную звезду», участвовали позднее в работе над книгами воспоминаний «Бон в Финляндии».

«Война оказалась непоэтичной... она обернулась изматывающей работой, неведомым бытом передовой, прежде пуль она била ледяной каждодневностью, тупой силой,— о ней уже невозможно было рассказать светлыми романтическими словами».[20] Так написал в статье о поэте Михаиле Луконине и его боевых друзьях критик Л. Аннинский.

Часть писателей оказалась на северном участке фронта. Там были А. Сурков, А. Прокофьев, А. Безыменский, создавшие на страницах армейской газеты образ бойца Васи Гранаткина, удалого солдата, бичевавшего разных болтунов и «паникмахеров». Среди писателей — участников событии на Выборгском направлении — А. Твардовский. Н. Тихонов, В. Саянов, Е. Долматовский. Большинство военнообязанных писателей использовались Главным политуправлением РККА (ГлавПУР) в газетах. Лев Канторович газетчиком не был. Его считали своим в пограничных частях, и он оставался там своим и в мирное и в военное время. По его первым рассказам видно, что 30 ноября он был на Карельском перешейке. На перешейке оставался до конца событий и заключения мирного договора. Лишь 15 апреля, позже других писателей, он вернулся в Ленинград, где встретился с товарищами. Многие рассказывали о пережитом. У Александра Прокофьева и Геннадия Фиша на груди блестели новенькие «звездочки» — ордена Красной Звезды. 28 апреля был опубликован Указ о награждении Льва Владимировича Канторовича орденом «Знак почета». В Ленинграде Канторович узнал и горькие вести — среди погибших на фронте оказались и некоторые друзья-пограничники. Не вернулся прозаик Михаил Чумандрин, погиб Сергей Дикозский, широко известный своими рассказами и повестями о пограничниках. Узнав о гибели Чумандрина, Канторович сказал: «Смерть Чумандрина — завидная смерть, и каждый из нас желал бы для себя такой смерти». Это не были просто слова.

Буквально в разгар финской кампании Канторович начал работу над рассказами, посвященными этим событиям. Первые рассказы помечены декабрем 1939-го, а другие январем — февралем. Работа над этим циклом продолжалась и в течение последующего мирного года. В разных сборниках, выходивших и в начале 1941-го, и уже посмертно, в дни Отечественной войны, рассказы этого периода публиковались вместе с другими «пограничными» рассказами, но в творчестве писателя означали новый этап. И так же, как естественным был для Канторовича переход от среднеазиатских сюжетов к северным, так же закономерно в сороковом году он вновь вспоминал о боях на южной границе.

В рассказе «Начало войны» еще нет характеров, даже рассказчик никак не обозначен. Он говорит от себя и от своих товарищей: «Мы, пограничники, первыми перешли реку», «Мы пошли назад к себе на заставу». Это «мы»неотделимо от «я». И рассказчик ни к кому не обращается. Он фиксирует события, стараясь запомнить и главное и подробности. Автор проявляется в пристальности взгляда, в точности наблюдений. Это уже не только пограничник, но и автор — писатель и художник — видит горностая, выбежавшего из рощи: «Он бежал по ямкам выбитым гусеницами танков. Его белая шкурка ярко выделялась на сером снегу. Хвост горностая, пушистый с черным кончиком, вздрагивал. Бежал горностай неровными шажками и шатался из стороны в сторону. Мы все видели, как маленький зверек бежал, тычась мордочкой в снег...»

Художник Лев Канторович ощущал многокрасочность мира. Он стремился передать картину действительности, даже когда не обращался к карандашу и кисти.

Об этом дне говорилось и в корреспонденциях и в очерках. Но писатель именно рисует картину начала войны. Важно не только сказать об артподготовке, переходе через реку, но и увидеть желтый песок у вершины горы, синие тени в лесу, броню танков, выкрашенную в белый цвет.

В рассказе есть возбуждение людей, острота восприятия происходящего, но совсем не чувствуется тревоги, понимания опасности, грозящей каждому. Мчатся танки. Их много. И гремят орудия. Их тоже много. И кажется, не будет впереди трех с половиной месяцев тяжелых боев. «Мы шли по тропинке рядом с дорогой, и танки одни за другим гремели мимо нас. Мы несли трофейное знамя и оружие, взятое в кордоне. Мы громко переговаривались. Мы все были живы. Мы впервые в жизни были в бою».

Пройдет немного времени, и в рассказах писателя появятся иные, суровые краски.

В рассказе «Мост наш» события излагаются от лица героя-рассказчика, и это события первого военного дня, даже не всего дня, а короткого боя, который и длится лишь три минуты. Но кроме самого боя есть еще напряженное ожидание, и не только о захвате моста говорит пограничник своим слушателям. Он вспоминает, что думал в ту ночь перед боем о недавно родившейся дочке, говорит о митинге, который был на заставе. Незаметно у читателя возникает представление об одном из пяти пограничников, выполнившем в назначенное время задачу — захватить мост. «Вы поймите, товарищи мои дорогие, какие это места у нас! Ведь три года я вот, к примеру, прожил на заставе и весь участок знаю, как вот руку свою, и каждый кустик мне знакомый, каждый камень... Три года — шутка сказать!»

Он опытный пограничник, любит свою работу, знает, что у него надежные друзья, а «пограничное дело приучает к спокойствию, значит, к сдержанности». Рассказчик неторопливо ведет повествование, он ссылается на неумение рассказывать. Но из рассказа его возникают представления и о службе, и о пограничных местах, и о            боевом эпизоде. Точная прикрепленность события к месту и времени (30 ноября) — гарантия подлинности, документальности рассказа. «Ну речка течет. Сестра называется. Узенькая такая речка, неширокая. По речке граница идет. По руслу, значит, реки Сестры проходит граница. Один берег наш, другой — финский. То есть так было раньше».

Боец лишь описывает ход краткого боя. Но сквозь это описание просвечивает весь план операции, первой в жизни каждого из ее участников. Мы узнаем и о поставленной перед бойцами задаче, и о том, как «уже идет наше время» — без трех минут восемь, когда нужно было выполнить приказ: овладеть мостом так быстро, «чтобы враги наши не успели привести мины в действие». Узнаем и о сигнале к атаке: лейтенант Суслов должен был гром, ко кашлянуть. И после короткой схватки, едва лейтенант крикнул: «Восемь ноль-ноль, товарищи!» — заработала наша артиллерия. «И верно, — замечает рассказчик,- мы же знали, что в восемь ноль-ноль начнется артиллерийская подготовка».

Через весь рассказ, в сущности через одну батальную сцену, прочерчивается план операции, рожденный военной мыслью. Рассказчик — один из тех, кто осуществил этот план, — только кажется простоватым. На самом деле он отлично осведомлен о задаче и последовательности ее осуществления. Боевая цель здесь доведена до сознания каждого бойца. Писатель не пытался в этом рассказе раскрыть психологию героя. Если о рассказчике мы еще что-то знаем, то остальные бойцы лишь названы по фамилиям. По существу, перед нами зарисовка, попытка запечатлеть начало важного события на границе.

Каждый из этих рассказов фиксирует восприятие войны с новой точки зрения. Так, в рассказе «Командировка» контрастно сопоставлены суровые фронтовые будни с картиной мирной жизни. Командир, по имени Андрей (напомним: так же звали одного из героев повести «Бой»), послан с пакетом—донесением — в Ленинград, к командарму. Пять часов оставшегося свободного времени он проводит в кино и в ресторане. Но мысли его заняты вчерашним боем, фронтовыми ассоциациями. Сквозь кадры чаплинского фильма «Огни большого города» («лента о маленьком и несчастном человеке») видятся ему сражающиеся товарищи. Правда, и Ленинград в восприятии Андрея уже не прежний, перед ним синие фонари и затемненные окна. Но все-таки здесь ходят в кино, улыбаются девушки. Инесколько часов, проведенных вдали от фронта, кажутся как бы ирреальными.

Стремление к психологизму сочеталось и военных рассказах Канторовича с установкой на достоверное, документальное воспроизведение событий. Посвящение в рассказе «Кочкин и Лабезников» достаточно красноречиво. Автор уведомляет читателя, что речь идет о героях, названных своими именами. Отсюда: «Товарищам по полку Кочкину и Лабезникову». От рассказов «Так начиналась война», «Мост наш» и даже «Командировка» это произведение отличалось большей сдержанностью, раскрытием драматизма военных будней. Нужно было пройти по дорогам войны, многое увидеть, чтобы его написать. Если взбудораженный первым боем герой рассказа «Так начиналась война» говорил: «Мы все были живы», то объективное авторское повествование «Кочкина и Лабезникова» начинается сценой похорон погибшего бойца: «Пограничники хоронили убитого товарища. В лесу вырыли могилу, и снег над могилой лежал острой кучей. Мерзлую землю тяжело было рыть, и большой камень оказался в земле как раз в том месте, где рыли могилу...»

Как всегда, автор видит мельчайшие подробности, чувствует тишину леса, передает напряженную атмосферу холодной зимы. Он хочет, чтобы читатель понял, как трудно бойцам, сколько сил нужно отдать борьбе. «Было очень холодно, на солнце сверкала снежная пыль, и казалось, будто воздух замерзает, превращается в колючий лед».

Тут все — война, и нет в ней перерывов, и каждая минута может оказаться последней. Лабезников думает об убитом. И в эти же мгновения враг напал из засады. Уже не до речей над могилой, нужно отбивать очередную атаку.

И в этом рассказе характеры едва намечены. Автор дает общую картину боя в его последовательности, для него важна атмосфера происходящего, поведение бойцов в критической ситуации. Теперь уже будто нет этого солнца и холода, все сосредоточено на одном: нужно отбить атаку.

Можно говорить об известной кинематографичности рассказа. В нем напряженное действие, сменяющие друг друга эпизоды. Они даже отделены в тексте пробелами. Незавершившиеся похороны, тело товарища, положенное на снег. Затем обстрел врагом санитарных машин и ответный огонь пограничников из окопа. Четыре отбитых вражеских атаки... И все время работающая мысль Лабезникова, руководящего боем. О невозможности снять людей из других засад. О вышедшем из строя пулемете. Наконец, о решившей все атаке, когда уже кончились патроны и остались одни гранаты.

Писатель последовательно прочерчивает весь ход боя, все его тактические повороты, действия Лабезникова и его товарищей. Автору важно показать логику мысли героя в самые решающие моменты. Правда, говорить о характерах людей в этом рассказе довольно трудно. Раскрываются лишь отдельные черты. Слишком ограничены рамки произведения в пространстве и времени. Не показано прошлое героев. Мы знаем, что артиллерист Тарасов невозмутим, сохраняет спокойствие в решительные моменты, что врач Маджидов может не только помогать раненым, — когда нужно, он и метко стреляет. Даже говоря о Лабезникове, автор немногим щедрее. Герой приехал с Дальнего Востока, сам добился направления в боевую часть. (Не для того он рвался на фронт, чтобы служить в санитарной роте.)

Вместе с другими этот рассказ вошел в книжку писателя «В боях», вышедшую в июле 1941 года. К тому времени не было произведений об Отечественной войне. И читатель, которому предстояло идти в бой, узнавал, как сражались его товарищи полтора года назад, что стоит за военными сводками, что такое неприукрашенная война.

Неожиданно в рассказе «Кочкин и Лабезников» в последнем эпизоде заявляет о себе автор. Он незаметно входит в повествование, чтобы подчеркнуть еще раз достоверность происходящего: «Мы шли по лесной дороге. Близко на западе глухо били орудия... Мы взошли на холм. Мы увидели мост в ложбине, где был бой...»

Герои Канторовича шли рядом с ним. Он жил вместе с ними. Видел их незаметный героизм, бескорыстие и взаимопомощь. Видел, как они мерзли в сорокаградусные морозы, и сам замерзал. В рассказе «Раненый с высоты 166,0» описан эпизод спасения бойца Грищука. В условиях бездорожья, рискуя собой, спаситель проявил героизм и находчивость, использовал «способ транспортировки», не предусмотренный никакими инструкциями. И главное, никто так и не узнал имени спасителя.

В разных книгах писателя военные рассказы располагаются в том порядке, в каком мы рассматривали их выше. В этом отразилась и хронология событий, и, очевидно, время их написания. Первые два датированы 1939 годом, остальные 1940-м. Существенно меняются авторские задачи по раскрытию характеров героев. От отдельного эпизода («Мост наш», «Раненый с высоты 166,0») писатель шел к анализу психологического поединка с врагом («Два дня»), развернутому повествованию в рассказе «Мы наступаем в лесу». Последний рассказ, написанный, очевидно, уже после завершения финской кампании, связан с поездкой писателя на Карельский участок фронта в феврале — марте. Напечатан он был посмертно.

Всю жизнь Лев Владимирович готовил себя к будущим испытаниям. Он знал: война потребует сильных, смелых и выносливых людей. Но ясно ему было и другое: мало быть физически закаленным, победит сильный духом и мыслью. Так побеждает герой рассказа «Два дня». Он идет по следу врага день и ночь, в этой гонке обмораживает руки, но продолжает идти. Что важно дли автора? Что подчеркивает он прежде всего? Наблюдательность, выдержку, смекалку. «Он слышал малейший шорох. Он всматривался в черные пятна теней, и глаза его различали малейшие подробности. Он знал, что другой человек так же неслышно скользит по снегу и также всматривается в темноту и прислушивается к лесным шорохам. Он знал, что другой человек подстерегает его и, уходя от него, охотится за ним».

Оба противника отлично ходят на лыжах, но здесь решает не только спортивное мастерство. Раскрывается весь ход этого — прежде всего психологического — поединка. Вот противник оступился и сошел со следа. Значит, устал. Вот он идет в другом темпе. Еще не видя противника, наш боец угадывает ту небольшую лужайку, на которую вражеский лыжник мог прыгнуть с горы. Чувства героя меняются быстро, их чередования отражены в авторской речи, напряженность повествования связана со стремительным темпом, в котором происходят события.

Весь военный цикл 1939—1940 годов невелик по объему. В прозе мало сказано о тех месяцах, и эти события более всего отражены в поэзии (Н. Тихонов, В. Лихарев). Вскоре началась война такого масштаба, что она заслонила прежние бои. Сказать, остался ли бы Канторович приверженцем малой формы, трудно. В его прозе наряду с лаконизмом, нелюбовью к риторике всегда ощущалось стремление психологически раскрыть ход военных действий, их перспективу, видеть движение военной мысли. Можно предположить, что, пройди он войну Отечественную, в его книгах появился бы глубокий анализ военного мышления и отразились события большого масштаба. Весной 41-го он говорил жене: «Останусь жив, напишу большую книгу о войне. Я знаю, как ее написать...»

В 60-е годы шел спор о способах отражения войны. Отголоски его слышны до сих пор. В недавней книге о В. Быкове (1980) критик И. Дедков писал: «Сквозило опасение, что «эмпирические наблюдения» над отдельным и «окопным» заслонят от героя и читателя большую правду о войне, видную лишь с более высокой точки зрения». Ход литературного развития показал, что роман-эпопея К. Симонова, повести В. Быкова, рассказы В. Богомолова и других авторов, посвященные всей войне или ее отдельным эпизодам, не должны противопоставляться друг другу, ибо все они вместе дают картину войны. Канторович умел показать войну лаконично, анализируя военное мышление, самочувствие воюющего человека. По не исключено, что он не успел написать иначе, что о другой войне он и писал бы по-другому. Ведь и масштаб происходящего имел значение.

Важно отметить, что в военном цикле Канторовича несколько особняком стоит самый большой рассказ — «Мы наступаем в лесу». Он напоминал читателю о повести «Бой», где герои рассуждают о видном военном теоретике Клаузевице. Здесь же — эпиграф из Клаузевица: «На войне все просто, но самое простое и есть самое трудное». Рассказ связан не только с этой повестью, но и со всем творчеством писателя. Он напоминает о привязанности Канторовича к Средней Азии. Даже военная страда не отодвинула память о людях, с которыми дружил писатель и его герой полковник Коршунов. К тому же н обстоятельства были таковы, что многие прошедшие военную, армейскую закалку на юге потом оказались на севере.

В центре повествования в рассказе «Мы наступаем в лесу» три бойца пограничного полка — удэгеец Иван Яковлев, русский Андрей Орлов и киргиз Асан Алыев, соплеменник Кутана Торгоева. Андрей, как и сам писатель, участвовал в воссоединении Западной Украины и Западной Белоруссии с Советским Союзом.

Бывая на заставах, Лев Владимирович знакомился с молодыми людьми, недавно окончившими школу. Они особенно интересовали его, жившего предчувствием будущей войны. Сам он был молод, но они еще моложе. За его плечами уже был и поход на «Сибирякове», и служба на границе, он видел пески и горы, знал холода и зной. Сверстники Андрея Орлова, вчерашние школьники, как и Андрей, мечтали стать авиаконструкторами или архитекторами. Школу он закончил весной 1939 года, значит родился в 1921-м ...

В конце 20-х годов тридцатилетний Эдуард Багрицкий написал стихотворение «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым». Были там такие строки, идущие как бы от лица юного поэта:

— Где нам столковаться!

Вы — другой народ!

Мне в апреле двадцать,

Вам — тридцатый год.

Вы — уже не юноша,

Вам ли о войне...

Багрицкий не соглашался, знал, что в будущих схватках «десять лет разницы — это пустяки», что придется «вместе есть нам кашу, вместе спать и пить». И Канторович понимал — он скоро окажется с этой молодежью вместе в общих испытаниях.

Как ни мала биография Андрея, автор упоминает о ней, потому что хочет показать не только мужество героя, но и его самого — каков он, чем живет, о чем думает. В рассказе «Мост наш» упоминание о родившейся дочери бойца — лишь штрих, деталь. Здесь же — попытка показать характер поколения, которому предстоит пройти через многие бои. Это поколение бойцов-интернационалистов, поколение, готовое защищать родину. «В школе на прощальном вечере он сказал, что уж если нельзя стать авиаконструктором, то служить он хотел бы только в пограничных войсках, потому что пограничники всегда, даже в мирное время, вроде как на фронте...» Андрей говорит то, в чем убежден автор, который давно уже своими книгами о пограничниках внушал молодому поколению эту мысль.

Название рассказа — слова из письма Андрея к своей девушке Кате, с которой он объяснился после школы в своем родном Ленинграде («под аркой Главного штаба») в дождливую июньскую ночь.

Конечно, главное место в рассказе занимают боевые эпизоды. И поведение трех бойцов-разведчиков в сражении. И первое столкновение с противником, когда приходится проявить не только мужество, но и сметку, способность ориентироваться, думать о ходе боя. Читатель понимает логику боя, видит, как ранят командира полка, и тревожится за судьбу Асана — он был среди лыжников, попавших под обстрел вражеских орудий. Но все- таки нельзя представить себе этот рассказ без песни Асана «про горы и как очень жарко» и без слов Андрея о службе в пограничных войсках.

«Мы наступаем в лесу» — рассказ, свидетельствующий о новых путях военной прозы писателя, о возможности создания повестей с широким охватом времени действия и подробной разработкой характеров. Это не противоречило стремлению писать сжато, концентрированно, выразить многое в небольшом объеме повествования. Компактность, деловитость были присущи и «Полковнику Коршунову». И там оставалось место читательскому воображению, и там сжато выражались глубокие чувства. Но не забудем, что известная эскизность первых военных рассказов была связана и с той обстановкой, в которой они создавались. Канторович был противником украшательства, он уходил от некоторой орнаментальности своей ранней прозы, он понимал: как важно не только психологически точно передать ход боевой операции, но и раскрыть характер людей на войне. Спустя десятилетия после большой войны эту — главную — писательскую задачу продолжают решать многие мастера. Канторович начал подходить к ней на основе своего еще малого военного опыта, но первые достижения на этом пути уже были. В этом убеждает разнообразие военных и особенно психологических аспектов его рассказов. В обыденных для фронтовой жизни ситуациях писатель находил «зерно», раскрывающее характер... Идет прием в партию в перерыве между двумя боями, читается письмо потерявшего зрение бойца любимой девушке, добывают «языка». Важно увидеть за всем этим людей, их поведение. Вот принимают в партию Степана Коренчука («Замполитрук Коренчук»), спрашивают о его участии в боях, а он, волнуясь, говорит не о себе — о своих товарищах, проявивших мужество. В сопоставлении героического поведения Степана в бою и его ответов на вопросы коммунистов — суть рассказа. Закономерен и интерес к этой теме самого Канторовича. В письме слепого бойца к подруге («Он будет видеть») писатель поднял серьезную нравственную проблему — о жизнестойкости чувства, о верности солдату, изувеченному войной. В последнем случае Л. Канторович затронул драматическую ситуацию, которая в дни Великой Отечественной войны вошла в судьбы многих людей, отразилась в целом ряде художественных произведений.

Можно предположить, что цикл военных рассказов остался незавершенным. В записных книжках писателя зимы 1939—1940 годов множество набросков, зарисовок, документов. Очевидно, в глубокую психологическую повесть могла вылиться история пограничника Н. А. Зорина, чье письмо к комиссару части сохранилось в архиве писателя. По интересу к этому письму видно: Канторовича привлекали как непосредственные боевые эпизоды, так и реальные человеческие драмы военного времени. Вот текст письма красноармейца, который уснул на посту: «Если кроме бесед с комиссаром мне будет какое-нибудь наказание, то я прошу, чтобы перед тем меня допустили сражаться... Клянусь вам, что я не такой уж предатель... Я сознаюсь, что я сделал проступок, но я сделал его не нарочно, я и сам не знаю, как это получилось. Я проклинаю тот час. Я никогда не знал страха, не имел проступков. За три минуты все рухнуло. Если попаду на фронт, прошу вас перевести меня в другую роту, чтобы я мог загладить свой проступок в боях. Прошу ответить скорее. Скоро выписываюсь».

Писатель не только сохранил это письмо, написанное в госпитале. Он беседовал с комиссаром. Думал о переживаниях бойца и о том, как трудно командиру и комиссару принимать ответственные решения в суровой боевой обстановке. В данном случае у бойца драматически сочетаются чувство вины за серьезное, хотя и невольное дисциплинарное нарушение со стремлением искупить свою вину, сохранить честь советского воина.

Из записей видно, что писатель много размышлял над этим письмом, над психологической сложностью ситуаций, возникающих во фронтовой обстановке. Ведя в военных условиях боевую и политическую работу, Канторович оставался литератором, он стремился попять людей, с которыми сталкивала его судьба. Но, глубоко интересуясь отдельной конкретной личностью, живя с пограничниками общей жизнью, он вместе с тем свои впечатления фиксировал как возможные заготовки для будущих произведений о военной поре. Можно представить себе, например, письмо бойца Зорина воспроизведенным полностью без каких-либо изменений в одном из произведении военного цикла.

Пройдут годы, минует великая война, и другой писатель — Э. Казакевич — напишет повесть о бойце, проявившем слабость, а потом глубоко осознавшем свою вину, свой поступок. Конечно, прежде всего наша литература показывала героизм солдата, его самоотверженность. Она учила мужеству и воспитывала высокие чувства. Но она никогда не уходила от анализа сложных обстоятельств и переживаний. В этом смысле интерес Канторовича к письму Зорина показателен.

Свидетельств деятельности Канторовича сохранилось немного. Тем ценнее отдельные документы и материалы из его архива. Они показывают, как широко понимал Лев Владимирович задачи писателя-фронтовика. Он не только исполнял непосредственную боевую службу и писал о своих товарищах-пограничниках, вел записи, которые могли пригодиться в дальнейшем. В архиве есть написанные им тексты обращений с передовых позиций к финским солдатам. По существу, Канторович и ряд других наших писателей в ту пору стояли у истоков большой работы среди войск противника, которую называли «контрпропагандой» и которая получила широкое распространение во время войны Отечественной.

«Слушайте слова правды», — горячо взывал он к войскам противника. И рассказывал правду. О финской реакции, об офицерстве, враждебном собственному народу. «Они бессмысленно губят вас и вашу страну. Куда ведут они вас? Они продают вашу родину иностранным богачам». Писатель вел живой, свободный разговор о реальных заботах и тревогах людей. Его листовки сбрасывались с самолетов, зачитывались через радиорупора. В этих листовках, разоблачавших курс буржуазного правительства Рюти — Таннера, приводились выдержки из писем, посланных пленным финским солдатам их женами и матерями. Эти письма напоминали о жизни тыла, в них были имена погибших соседей, близких, говорилось о сиротах, о безмерных бытовых тяготах семей. Из приведенных в обращении фактов делался логический вывод о том, что «война выгодна только генералам и гитлеровцам», что рядовому финскому солдату она не нужна.

Такие выступления нельзя было назвать просто «пропагандой», отмахнуться от них. Вот почему противник пытался сорвать передачу таких обращений.

Листовки-обращения к солдатам противника — одна из граней фронтовой работы писателя. Канторович делал на фронте то, что мог, исходя из одного: приносить пользу. Ему важно было реальное значение сделанного.

Поэтому он и писал не только рассказы, но и листовки. Поэтому же он создал подробную инструкцию — «Памятка лыжнику-бойцу». Канторович, по свидетельству жены, писал ее двое суток подряд. Памятку издали для нужд фронта немедленно массовым тиражом. Формат ее был «карманный», небольшие брошюрки оказались удобными для изучения лыжной науки.

Эта работа была в духе характера Канторовича. Не зря так настойчиво предупреждал он в своих произведениях о значении спорта для будущих сражений, недаром его герои, как и он сам, делали большие лыжные переходы. Теперь автор повести «Бой» дает практические советы воинам-лыжникам. Узнав о трудностях, испытываемых бойцами, он подбадривает неумелого, снабжает текст «Памятки» рисунками. Он с большим знанием дела учит бойца. Под рисунками подписи: «прямой подъем», «подъем елочкой», «подъем лесенкой», «стойка при спуске», «торможение палками», «крепление надето правильно», «как правильно прибить ремешок на каблук», «торможение ״плугом“», «поворот из ״плуга“», «первый шаг»... Автор словно беседует с бойцом, помогает ему усвоить «лыжную науку». Даже в этой работе проявились черты характера Канторовича: целеустремленность, бодрость, юмор.

Об этой стороне военно-спортивной деятельности Канторовича в ту суровую зиму хорошо написал И. Тихонов: «В войну тяжелую и зимнюю лыжи, любимый вид спорта Льва Владимировича, приобрели особое значение. В глухих дебрях финских лесов, заваленных сугробами, лыжи стали родом оружия. Без них нельзя было идти в эти зимние леса. И лыжи часто ломались о сучья, которыми так богаты эти глухомани. С разбитой лыжей много не походишь. И тогда Лев Владимирович, в числе других мастеров лыжного спорта, написал инструкцию, как обращаться с лыжами во всех случаях жизни лыжника. И однажды на фронте я увидел необычную картину. Лыжник-боец, распоров ножом пустую консервную банку из-под мясных консервов, положил ее боком и продел в неё обломанный конец своей лыжи. Я первый раз видел такой странный трюк. Но боец встал на лыжи и плавно двинулся вперед. Круглая консервная банка прекрасно выполняла свою функцию. Можно было двигаться по сугробам, как будто у лыжи был настоящий конец...

—   Откуда ты такой хитрый? — спросил я.

Но боец, легко подмигнув, сказал: из инструкции. Там про все случаи написано, и для каждой поломки есть выход... Такая инструкция по лыжному делу помогала многим. Это было настоящее дело, нужное позарез. Финская зимняя кампания многому научила нас, готовившихся к большому решительному бою с фашизмом».

К этой схватке Канторович готовил себя и других. Для него не было «черновой» или второстепенной работы: всюду он чувствовал себя литератором — и когда читал пограничникам на западной границе свою повесть о борьбе с басмачами, и когда писал «Памятку». По свидетельству Ю. Германа, он спрашивал своих товарищей, не знающих лыжной «грамоты». «Тебе все понятно? Вот ты ничего про лыжи не знаешь, а понятно? Объясни то, что написано...» Или: «Не скучно? Понимаешь ли, такая книжка не имеет права быть скучной». Или еще: «Прочитаешь эту книжку — захочется встать на лыжи?»

Работа писателя на фронте была высоко оценена командованием. Интересен документ, хранящийся в архиве Канторовича:

«Приказ № 74. 3-го марта 1940 года. 1-му Петрозаводскому полку войск НКВД...

Находящийся в полку от 14 февраля 1940 года в творческой командировке писатель Канторович Л. В. показал себя боевым писателем-большевиком. По инициативе Канторовича была организована на передовых позициях встреча героев-пограничников, на которой пограничники поделились боевым опытом героической борьбы с белофиннами.

Товарищ Канторович явился инициатором составления текстов обращения к белофиннам-солдатам и лично участвовал в организации передачи этих текстов по радио с передовых позиций.

На организованной встрече с авторами боевых листков поделился своим опытом и дал ряд указаний в военкоровской работе.

Владея в совершенстве лыжами, оказал ценную помощь полку в обучении командирского, политического и рядового состава технике хождения и боевого использования лыж в борьбе с финской белогвардейщиной.

Будучи привлечен к проведению занятий по лыжной подготовке на сборах комсостава полка, упорно, настойчиво и умело привил инструкторские навыки в боевом использовании лыж.

Отмечая исключительную инициативу и активность товарища Канторовича в деле оказания помощи полку в борьбе с белофиннами, от лица службы объявляю благодарность и возбуждаю ходатайство перед начальником войск НКВД о представлении писателя Канторовича Льва Владимировича к правительственной награде. Командир части полковник Донсков.[21] Военком полка батальонный комиссар Овчинников. Начальник штаба майор Кроник».

Спустя десять дней бои закончились. «И мы услышали тогда, как звенит лед на Вуокси-Вирта, как шумит ветвями красавец лес, как стучит о сосну дятел, — раньше мы ничего не слышали из-за канонады». Так писал позже, в знаменитых «Письмах к товарищу», об этой поре Борис Горбатов.

Новая граница прошла от Финского залива северо-западнее Выборга.

* * *

Вернувшись в Ленинград, Канторович прочитал газеты сразу за несколько дней. Шел апрель 1940 года. 11     апреля — «Операции германских войск в Норвегии и Дании». 12 апреля — «Морской бой у Скагеррака». 13 апреля — «Морские и воздушные бои на севере». 14 апреля — «Военные действия в Норвегии». Он видел карту Европы. И вспоминал недавние бон и походы. И минувшую зиму, и осень. На рабочем столе лежали еще не оконченные рассказы, записные книжки, отразившие события последних месяцев. Может быть, именно в эти дни очередной фашистской агрессии он написал: «Крепость на берегу Буга. Старый вал с бастионами, с мелкой илистой канавкой вместо рва вокруг... Немцы на той стороне. Серый немецкий часовой методически ходит взад и вперед по берегу возле самой воды». Пройдет немногим больше года, и Брест станет грозной преградой на пути фашистов.

Канторовичу предстояло сделать многое в оставшийся год: и книжку «Пограничники идут вперед», и новые рассказы, вернувшие его к азиатской теме («Отчего ты не спишь?..», «Сын старика»). Он продолжал работу над сценарием «Полковник Коршунов» для Ленфильма. «Пограничники» вышли в издательстве «Художественная литература» осенью 1940-го, еще одна книга (рассказы) появилась в «Советском писателе» в начале 1941-го. Только с поездками стало сложнее, хотелось побыть дома, в семье: маленькая дочь требовала и отцовского внимания.

Продолжается переписка с друзьями-пограничниками, с журналом «Пограничник». В письмах писателя отражены и творческие планы, и значительные события в его общественной жизни. В одном из писем Г. Г. Соколову,[22] тогда командовавшему пограничными войсками страны, Л. Канторович сообщал в мае 1940 года: «Вчера вечером меня приняли в члены партии. Мне очень хотелось написать тебе об этом... То количество времени, которое ты уделял мне, и то отношение, которым ты меня баловал, я старался использовать как мог лучше, и я доволен, удачами, творческими и любыми другими, я обязан прежде всего тебе. Я рад, что лучшую свою книжку я тебе посвятил. Я буду очень стараться, чтобы еще услышать слово «благодарю», сказанное твоим басом».

Из переписки с пограничниками видно, как много было у писателя замыслов, рассчитанных на долгое время. Отвечая Л. Канторовичу, один из политических руководителей погранвойск Мироненко писал: «Ваши творческие планы настолько обширны, что приводят меня в восторг и вызывают желание хоть как-нибудь, вернее чем-нибудь Вам помочь» (14 сентября 1940 г.).

Над одним из этих замыслов писатель напряженно работал в течение последнего предвоенного года. В архиве сохранилось подробное изложение характера новой работы: «״Три бойца“ — так (условно) называется вещь, над которой я сейчас работаю. Это будет большая повесть или роман о трех молодых людях, почти мальчишках, пришедших рядовыми бойцами в Красную Армию». Писатель утверждал, что наша армия воспитывает людей, и характеры их он хотел показать в произведении, занимавшем его уже несколько лет.

Запись не датирована, но сделана она, очевидно, не раньше апреля 1940 года, ибо в ней сказано: «только после финской войны мне стали ясны конец и основные части романа». Интересно указание на связь романа с повестью «Полковник Коршунов». Автор так определяет две основные темы своей книги: «.. .тема о командире, о полководце, о человеке, решающем судьбы сражений и людей (в романе будет действовать командарм Коршунов, «выросший» герой одной из моих книжек), и основная тема — о воспитании бойца, о пафосе профессии ״нижнего чина״».

В течение года писатель думал завершить роман объемом в 15 листов. Зная темпы его работы и то, что «все материалы собраны», можно было надеяться на успешное завершение книги (видимо, другое ее название — «Мы — бойцы»). На тех же листках, где и отрывки из романа, есть карандашная запись распорядка дня Канторовича. Этот распорядок объясняет истоки его огромной производительности. В основе был труд, ежедневный, целеустремленный. Вот он, один писательский день, характерный для той поры, которая не приходилась на поездки и путешествия:

5^30 — подъем

5^30 — 7 — гимнастика

(англ. язык) 7—8 — работа

8   —  8^30 — завтрак

(пьеса) 8^30— 1 — работа

1   — 3 — прогулка

3   — 4 — работа

4   — 5 — обед, отдых

5   — 9 — работа

9   — 11 — свободное время

11 — спать!

При такой нагрузке он мог надеяться завершить в поставленный для себя срок давно продуманный роман, герой которого говорил любимой девушке: «А мне кажется, будто завтра, завтра утром начинается сражение». Канторович писал: «...если мне ничто не помешает, я рассчитываю кончить книгу к концу 1941 года».

«Если ничто не помешает...»

В мае 1941-го писатель, выступая по ленинградскому радио, сказал, что давно дал обещание командирам пограничных войск служить в этих войсках пожизненно. 10 июня Лев Владимирович отвечает на предложение Воениздата написать книгу рассказов для «Библиотеки красноармейца»: «Уже много лет я работаю исключительно над военными вещами, а тиражи книжек таковы, что читатель, самый для меня ценный, видит мои книжки только случайно. Ради возможности встретиться с читателем-красноармейцем я готов многое сделать. Сдам дней через пятнадцать».

С читателем-красноармейцем он встретился на этот раз по-другому, на пограничной заставе.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ.

ВРЕМЯ И ЛЮДИ

Если бы очерк о жизни и книгах Льва Владимировича Канторовича имел подзаголовок: «писатель и его современники», то границы нашего рассказа были бы намного шире. Конечно, и тогда прежде всего речь шла бы о заглавном герое, но пришлось бы подробней говорить о замечательных людях, оказавших влияние на развитие его таланта. Эти имена уже назывались, но хочется напомнить о том, как повезло Канторовичу. Сам человек незаурядный, он встретил на своем пути людей, оставивших след в жизни целого поколения. Вот некоторые из этих людей.

Корней Иванович Чуковский... Крупная фигура во всей культурной жизни нашего века. Можно представить себе, что испытывал начинающий художник, разговаривая с маститым критиком, другом И. Репина, В. Маяковского, Л. Андреева.

Михаил Александрович Григорьев... Первый учитель. На протяжении трех десятилетий имя этого художника не сходило с театральных афиш. Григорьев (вместе с Маршаком и Брянцевым) привил Канторовичу любовь к театру. Отсюда пошли и драматургические опыты писателя.

Александр Александрович Брянцев... Один из основателей детского театра, человек поистине легендарный. В театре на Моховой Канторович приобщался к праздничному и трудовому миру искусства, он видел неутомимость брянцевских поисков.

Самуил Яковлевич Маршак... Завлит ТЮЗа, поэт и переводчик, он всегда был связан с художниками — и с театральными, и с графиками, особенно с В. Лебедевым, оформившим многие его книги. Трудно было не подпасть под обаяние Маршака, всегда объединявшего вокруг себя молодежь. Маршак любил повторять, что у литератора должно всегда стоять наготове «несколько утюгов». Позднее эта разносторонность проявилась у Канторовича-художника. Он рисовал плакаты, карикатуры, пейзажи, работал карандашом, кистью...

Отто Юльевич Шмидт... В 1920—1930-е годы — один из самых знаменитых в нашей стране людей. Начальник многих экспедиций, включая походы на «А. Сибирякове» и «Челюскине», начальник Главсевморпути. Портреты Шмидта, с его знаменитой бородой, не сходили с газетных и журнальных страниц. Два с половиной месяца, проведенных в «школе Шмидта», закалили дух и волю Канторовича. Профессор (позднее академик) Шмидт лестно отзывался о молодом художнике и участнике экспедиции.

Владимир Юльевич Визе... Научный руководитель полярных походов на «Малыгине», «Седове», «Сибирякове», «Литке». За плечами выдающегося ученого ко времени знакомства с ним Канторовича было уже два десятилетия полярных исследований. Участника экспедиции Георгия Седова (1912—1914) сибиряковцы воспринимали как живую легенду. Визе высоко оценил очерковую книжку Канторовича о Севере, написал к ней предисловие.

Николай Николаевич Урванцев... Один из первооткрывателей Северной Земли и Норильского рудного месторождения, начальник Лено-Хатангской экспедиции, в которой участвовал и Канторович. Среди людей, изображенных на его портретах, есть Шмидт, Визе, знаменитый радист Кренкель, знаменитый капитан Воронин. А вот Урванцева художник запечатлел лишь в дружеском шарже.

«Выдающийся», «мужественный», «замечательный», «талантливый», «первый» — эти эпитеты можно отнести ко многим художникам, полярникам, литераторам, артистам (напомним о рисунках и портретах, изображающих Н. Черкасова, Б. Чиркова[23], С. Михоэлса), пограничникам, встретившимся на пути Льва Владимировича. Они помогли формированию художника, писателя, гражданина. Эти люди и само время, молодая революционная эпоха.

Последняя глава

Мы предчувствовали полыханье

Этого трагического дня.

Родина! Вот жизнь моя, дыханье.

Родина! Возьми их у меня.

О. Берггольц

Война стала началом нового этапа всей нашей жизни. Наступила трагическая глава истории, затронувшая миллионы людей. Для многих эта глава оказалась очень короткой. Когда 22 июня от Балтики до Черного моря начались бои, на границе с Финляндией выстрелы еще не прозвучали. Л. Канторович в первый же день войны буквально уговорил пограничников и, надев гимнастерку с зелеными петлицами, 23 июня сел в поезд на Финляндском вокзале...

Пограничные заставы жили напряженным ожиданием. С одной из них, из маленького городка Энсо, Канторович писал жене: «Дорогая моя, наконец могу написать вам. Жизнь течет неплохо, хотя времени мало и что-то не выходит насчет сна. Настроение зато в полном порядке... Встретил здесь много старых друзей, и жить с ними и работать отлично. Если придется задержаться с ними надолго, не буду возражать. За это время успел почти дважды пересечь весь Карельский перешеек. Ты, миленькая, помни, что главное — хладнокровие и веселый взгляд на веши. Чем вещи серьезнее, тем важнее веселиться. Вот мы и собираемся повеселиться на славу». Это написано 26 июня, в тот день, когда Финляндия объявила нам войну.

«Ты, наверное, уже знаешь, что у нас тоже началась драка. Все превосходно. Дела идут, настроение хорошее. Времени очень мало».

Так он писал 30 июня (дата указана на конверте, с припиской, что забыл поставить её в письме). Времени почти не оставалось. В этот день Лев Владимирович Канторович погиб.

Хотя война шла уже несколько дней, его смерть была неожиданной: он был первым из писателей, погибших в Отечественную войну.

В сентябре 1974 года при содействии Совета ветеранов Ленинградской писательской организации и, в частности, писателя П. И. Петунина были установлены конкретные обстоятельства, при которых пал на боевом посту Лев Канторович. Сведения о них сообщил в своем письме на имя вдовы писателя бывший начальник погранотряда, полковник в отставке В. Т. Андрияненко, свидетель последних дней Канторовича. В конце своей жизни В. Т. Андрияненко работал в одном из ленинградских военкоматов.

В. Т. Андрияненко сообщил, что Канторович трижды ходил в контратаку, когда погранзастава отбивалась от напора врага, а начальник заставы погиб во второй контратаке. «Когда 28 июня финны предприняли второе по счету наступление на 5-ю городскую погранзаставу, которая занимала командную высоту на окраине Энсо (Светогорска), Лев Владимирович с автоматом в руках повел за собой бойцов. Наступление финнов было приостановлено». [24]

Подробно излагая весь ход операции, бывший начальник погранотряда подчеркивает, что писатель показал себя бесстрашным, храбрым солдатом, бил врага огнем из автомата и бросался в рукопашную схватку во время контратаки. Наконец, сказано и о последней, роковой поездке на мотоцикле вместе с двумя пограничниками для уточнения обстановки и установления связи с соседней заставой: «...Старшина был убит, Лев Владимирович смертельно ранен... Старший лейтенант Жеребцов, получив легкое ранение в руку, оттащил Льва Владимировича от дороги к пустующему зданию виллы, где размещалась санчасть. Он не донес его до здания примерно 8—10 метров». Далее В. Т. Андрияненко пишет о подробностях дальнейшего хода боя, о том, как пограничники по его приказу уничтожили лесосклад, где засели фашисты, обстрелявшие мотоцикл.

На месте гибели писателя установлен обелиск. Он стоит на улице, носящей его имя. В праздничные дни сюда приходят жители Светогорска. В самом начале своей службы сюда приезжают молодые пограничники для принятия присяги.

В 1975 году в Выборге открыт музей, в нем собраны материалы о жизни писателя-бойца. Ежегодно в воинской части, где служил Канторович, проходят митинги.

Наверное, на этом можно было бы закончить рассказ о короткой жизни Льва Канторовича. Но жизнь писателя продолжается, пока помнят и читают его книги, пока герои его служат примером для других.

Уже несколько раз в стенах Дома писателя имени Маяковского отмечались памятные даты Канторовича, экспонировались его рисунки и картины. Друзья — художники, спортсмены, ученые, пограничники — вспоминали о Льве Владимировиче. И до сих пор в Союз писателей приходят письма пограничников. Это как бы продолжение той переписки, которую вел автор со своими героями.

«Дорогие товарищи! Пишут Вам комсомольцы Н-ской заставы. Нам известно, что у вас в городе-герое, колыбели русской революции, родился Лев Владимирович Канторович, который всю жизнь был связан с пограничными войсками. Он написал книгу «Полковник Коршунов», это книга о пограничниках нашей заставы. И мы просим вас сообщить адреса близких родственников Льва Владимировича, так как мы восстанавливаем историю заставы. С уважением к вам комсомольцы-пограничники нашей заставы. Наш адрес: Киргизская ССР... в/ч». Так писали молодые пограничники, читатели рассказов и повестей Канторовича.

Другое письмо пришло с другой границы. Вот оно: «Уважаемые товарищи! Мы, пограничники, боремся за то, чтобы нашей заставе, где служил наш любимый писатель Лев Владимирович Канторович, присвоили его имя. Застава в течение четырех лет удерживает звание отличной... Мы убедительно просим вас сообщить нам адреса родственников, писателей, работавших в свое время со Львом Владимировичем. Также просим указать, где можно достать его произведения и фотографии. Секретарь ВЛКСМ Белкин...»

Память о Канторовиче живет на границах страны. И его помнит родной город. Ведь он и погиб на дальних подступах к нему. За последний бой Л. В. Канторович был посмертно награжден орденом Красного Знамени, а затем и медалью «За оборону Ленинграда». В книгах о работе писателей во время войны и в Летописи обороны Ленинграда нашлось место имени Канторовича. Материалы о нем опубликованы в сборнике «За Советскую Родину», посвященном памяти ленинградских писателей, погибших на фронте, в сборнике «900 дней». В уникальном ретроспективном дневнике А. В. Бурова «Блокада день за днем» (1979) записи закономерно ведутся не с начала блокады, а с первого дня войны. В записи за 30 июня говорится о наступлении противника значительными силами на Карельском перешейке и подвиге прачки (а потом санитарки) М. Уткиной. Далее сказано: «Сегодня на границе погиб ленинградский писатель Лев Канторович — автор многих книг о пограничниках. Будь он жив, то, возможно, написал бы и о Марии Уткиной».

Помнят о Канторовиче не только пограничники и историки, друзья-литераторы и художники. В нескольких ленинградских школах пионерские отряды носят имя писателя. Неизменно чтит его память пионерская дружина имени Льва Владимировича Канторовича Светогорской средней школы. В школьном музее боевой славы, посвященном писателю, установили скульптурный портрет. Именем его названа библиотека в соседнем со Светогорском — Лесогорске.

У Канторовича, как уже говорилось, было много друзей, но особенно ему были близки те, кто, как и он, хорошо чувствовал грозный воздух эпохи. Среди таких старших друзей был Николай Тихонов, который, по свидетельству сестры писателя О. В. Макаровой, оказал воздействие на формирование мировоззрения ее брата. К Тихонову Канторович тянулся, зная страницы его биографии. Ведь к началу 30-х годов за плечами Николая Семеновича были две войны — мировая и гражданская. Как и у Тихонова, у Канторовича было обостренное предощущение военной страды. Их связывали общие интересы, им было о чем рассказать друг другу. Один видел напряженное приграничье, другой — предвоенную Европу.

Канторович иллюстрировал рассказы Тихонова, любил повторять вместе со своим героем полковником Коршуновым строки тихоновских стихов:

... И — по коням... и странным аллюром,

Той юргой, что мила скакунам,

Вкось по дюнам, по глинам, по бурым

Саксаулам, солончакам...

Думая о литературном окружении Канторовича, автор этой книжки, еще только начиная ее, обратился к Тихонову с просьбой написать воспоминания. Николай Семенович откликнулся. В своих заметках он писал об увлечениях Канторовича — спорте, рыболовстве, путешествиях. В этих воспоминаниях возникает портрет и характер человека, который «поражал своей торжествующей молодостью». «Остались в памяти его волевое, веселое лицо, открытый, внимательный взгляд, вся его фигура спортсмена — крепкоплечего, высокого, подтянутого, как бы готового к любому состязанию».

Для понимания сущности Канторовича, всей его судьбы весьма важен один эпизод, ставший под пером Тихонова образом большой обобщающей силы. Через три десятилетия Тихонов вспоминает о своих прогулках с Канторовичем по предвоенному Петергофу, о том, как вели разговоры, касающиеся жизни и работы писателя. «Так, гуляя со Львом Владимировичем, мы обозревали причуды прошлого — все эти затейливые павильоны, фонтаны, каналы, беседки. И неожиданно наткнулись на след большой катастрофы. Молодой, сравнительно, дуб был поражен молнией, которая ударила в него так, что, омертвив хорошую, добротную ветвь, прошла по стволу в землю. Дуб выглядел странно. Одна сторона его зеленела, а другая была поражена смертельно.

—   Смотрите, — сказал Лев Владимирович, — это сюжет для рассказа. Представьте себе писателя, который был очень молод и умер, скажем, неожиданно, ну, может быть, пожар на корабле или автомобильная катастрофа. А творчество его живет и все больше растет, зеленеет, как вторая половина этого дуба...

Так мы смотрели на этот дуб глазами мирных, еще ничего не подозревающих людей. Я вспомнил про эту молнию, когда после разгрома фашистов под Ленинградом шел по Петергофскому парку с боевым товарищем и мы увидели весь ужас, пережитый этим роскошным уголком, за которым так любовно ухаживали в дни мира лучшие садоводы.

Теперь сваленные деревья, спутанные проволокой, лежали, как трупы лесных солдат, по бокам развороченных аллей, пустые постаменты из-под статуй, заваленные грязным снегом каналы, развалины дворца и мотки колючей проволоки окружали нас. И я увидел тот дуб, который привлек наше внимание несколько лет назад. Я вспомнил наш разговор о судьбе писателя. Молния ударила точно. Писателя нет, — но книги, память о нем остались».[25]

Теперь уже нет и Тихонова. Но он жил и работал еще 40 лет после этого разговора. И мы знаем результаты его трудов. Николай Семенович был на 15 лет старше Канторовича. Но вот Ольга Берггольц, Юрий Герман, Александр Розен — ленинградцы, почти сверстники его. Они прошли через войну и написали лучшие свои книги. Их путь позволяет представить, как могло бы развернуться творчество Льва Канторовича.

Потерянного не вернешь, но вторая половина дуба живет и зеленеет. Остались книги, рисунки, письма, пример героической, яркой жизни.

А что последняя глава очерка о Льве Канторовиче столь коротка — виновата «молния» — тяжкий топор войны, от которого он и его боевые друзья заслонили многих из нас.

Книга окончена. Написана последняя глава. Но живет память о писателе-пограничнике. Каждый год 3 февраля, в день рождения писателя, в Светогорск, который он защищал в последнем бою, приезжает его вдова, собираются боевые друзья. Молодые воины Северо-Западного пограничного округа, родившиеся и выросшие в мирные годы, приезжают на встречу с ветеранами, слушают рассказы о жизни Льва Владимировича, о героях его книг. Ведь где-то в таких же северных лесах служил командир Лось, не так уж далеко отсюда был питомник сторожевых собак, знакомых нам по рисункам и рассказам Канторовича, по таким же тропкам неслышно уходили в дозоры питомцы полковника Коршунова. Не было в ту пору Закона о Государственной границе. Но слова — «граница на замке», «сторожевые границ» пришли оттуда, из двадцатых— тридцатых годов. И эту, неоконченную главу,— пишут другие. Пограничники, не знавшие войны, молодые литераторы, познающие трудную, суровую службу на границе.

В феврале на севере глубокая зима. А в Киргизии, на другой заставе, где служили герои Канторовича, бегут ручьи. Их истоки — в горах, о которых писал и которые рисовал писатель и художник. Но главное — не эти ручьи, горы и степи — люди, продолжатели дела Кутана Торгоева, Александра Коршунова... Когда эта книжка придет в Киргизию, Льва Владимировича вновь вспомнят на далекой границе. Он был тогда чуть старше своих героев, но чувствовал себя среди них своим, ровней, был, как и они, комсомольцем, вместе с ними скакал на боевых конях.

Многое вместила короткая жизнь. Три границы — северную, южную и западную. Полярные льды. Северные острова и Страну Восходящего Солнца. Жизнь эта — пример и урок, она учит: нужно каждый день жить так, чтобы он был наполнен работой, друзьями, любовью, всеми красками мира.

Может быть, проживи Канторович длинную жизнь, он написал бы на склоне дней о своих друзьях, замечательных писателях, художниках, ученых, тех, кто потом вспоминал о нем. Но ведь и в их работе, творчестве сказалась эта дружба, эти встречи. В каждом из 20 миллионов, не пришедших с войны, был заключен целый мир. Мир Льва Канторовича был ярок, богат, глубок. Он раскрыл лишь малую часть своих сил и таланта.

В наши дни многие лишь начинают жизнь в тридцать лет. Слишком долгим бывает вступление, «подготовительный класс». Сверстникам Льва Канторовича, его более молодым друзьям судьба не давала такого разбега. И они спешили. Это не было торопливостью. Чувство ответственности, чувство долга определяли лицо поколения. И хотя ушли «недолюбив, недокурив последней папиросы» — они остались.

В нашем сознании.

В наших делах.

В новых главах неоконченной книги жизни.

Приложения

Иллюстрации Льва Канторовича к изданию "Поход "Сибирякова" : альбом"( Москва-Ленинград, (1933)):

Профессор Отто Юльевич Шмидт - начальник экспедиции

капитан экспедиции В. И. Воронин

руководитель научной части экспедиции профессор В. Ю. Визе

радисты экспедиции Э. Т. Кренкель и Е. Н. Гершевич

боцман корабля Анатолий Загорский

Григорий Дурасов - матрос "Сибирякова"

Якут - капитан Богатырёв - один из известнейших знатоков фарватера реки Лены

Охотник на белух

Иллюстрации Льва Канторовича к изданию "Четыре тысячи миль на "Сибирякове""(Ленинград, (1934), под авторством Дьяконова Михаила Алексеевича):

Примечания

1

Юрий Инге — ленинградский поэт, погибший на Балтике в августе 1941 года.

2

По воспоминаниям сестры писателя, заслуженного деятеля культуры Латвийской ССР, журналистки О. В. Макаровой.

3

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Кн. третья и четвертая. М., 1963, с. 25.

4

На папке рисунков написано: «Радищев Л. «Повесть о двух городах», рис. Л. Канторовича». Среди рисунков — обложка книги (№ 83149-163).

5

«Малыгин», «Русанов», «Сибиряков», «Челюскин», «Красин» — так назывались эти ледоколы.

6

Семенов С. Экспедиция на «Сибирякове». Л., 1933, с. 72.

7

Визе В. Ю. На «Сибирякове» в Тихий океан. Л., 1934, с. 124.

8

Там же, с. 126—127.

9

Воеводин Е. Отдать себя целиком. — Пограничник, 1978, № 4.

10

На всю Киргизию была одна мужская гимназия и две прогимназии, в которых среди учащихся не было ни одного киргиза. Грамотность киргизского населения накануне Октябрьской революции составляла менее 1% (БСЭ, т. 12, с. 168).

11

Канторович Л. Александр Коршунов. Л., 1980, гл. 7—10 в обработке А. А. Девеля.

12

Гор Г. Встреча с героем. — Резец, 1939, № 4, с. 24.

13

Мунблит Г. «Полковник Коршунов». — Лит. обозрение, 1939, № 21, с. 16.

14

О литературе для детей, вып. 23. Л., 1979, с. 29.

15

Вопр. лит., 1980, № 5, с. 12.

16

Егоров И. От монархии к Октябрю. Воспоминания. Л., 1980, с. 86.

17

Мунблит Г. О вреде подражания. — Лит. газ., 1940, 5 февр.

18

Молодая гвардия, 1941, № 3, с. 135.

19

Слонимскнй М. Лев Канторович. — В кн.: Лев Канторович. Граница, Л., 1946.

20

Новый мир, 1980, № 3, с. 250.

21

Полковник Донсков — в годы Отечественной войны прославленный генерал Ленинградского фронта. На одной из фотографий зимы 1939 года он запечатлен вместе с Л. Канторовичем. Их многое связывало. Вот что написал о Донскове А. Розен в «Разговоре с другом»: «Это было громкое имя... замечательный кавалерист, прославившийся своими схватками с басмачами в Средней Азии».

22

Полковник, затем генерал, Соколов был прототипом полковника Коршунова. Хорошо знавший его М. Тихонов называл Соколова «героем пограничных битв... цельным, достойным воином и доблестным человеком».

23

Незадолго до своей смерти в июне 1982 года Б. Чирков (знаменитый Максим из фильмов Л. Трауберга и Г. Козинцева) собирался написать воспоминания о Канторовиче, которого называл «дорогим человеком».

24

Андрияненко В. Т. Писатель-боец. Рукопись, с. 4.

25

Тихонов Н. Воспоминания. Из письма к автору этой книги.— Звезда, 1980, № 5, с. 100 (публикация А. Рубашкина).

Content

Мессер Раиса Давыдовна Жизнь и книги Льва Канторовича

Первая глава

ХУДОЖНИК

ПУТЕШЕСТВЕННИК

ПИСАТЕЛЬ

На подступах

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ. СЕДЬМАЯ КНИГА

Его звали Кутан

ОТСТУПЛЕНИЕ ВТОРОЕ. ПИСЬМО ДРУГА

Рождение героя

ОТСТУПЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ. ДВА ТАЛАНТА

Враги

На освобожденной земле

ОТСТУПЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ.  ОТЕЦ

Предчувствие

Первые залпы

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЯТОЕ.  ВРЕМЯ И ЛЮДИ

Последняя глава

Приложения

Примечания