Аликс Э. Харроу

Десять тысяч дверей

Нику, моему товарищу и компасу

ALIX E. HARROW

THE TEN THOUSAND DOORS OF JANUARY

Copyright © 2019 by Alix E. Harrow

Cover design by Lisa Marie Pompilio

Cover illustrations by Shutterstock

Cover copyright © 2019 by Hachette Book Group, Inc.

© В. Анисимова, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

1

Синяя дверь

Когда мне было семь лет, я нашла дверь. Полагаю, нужно написать это слово с заглавной буквы, чтобы стало ясно – это не какая-нибудь садовая калитка или обычная дверь, ведущая – совершенно точно – в кухню, отделанную белой плиткой, или из спальни в гардеробную.

Когда мне было семь лет, я нашла Дверь. Ну вот, теперь это слово смотрится гордо и важно. Сама буква «Д» похожа на дверной проем, ведущий в белую пустоту страницы. Может быть, увидев это слово, читатель почувствует, как по его шее пробегают мурашки, будто ему встретилось что-то давно знакомое. Дорогой читатель, ты ничего обо мне не знаешь; не видишь, как я пишу эти строки за столом из желтого дерева, а соленый ветерок листает страницы, словно ищет оставленную в книге закладку. Ты не видишь шрамы, исчертившие мою кожу. Ты даже не знаешь моего имени. (Меня зовут Январри Сколлер. Ну вот, теперь тебе известно кое-что обо мне – я сама испортила собственный аргумент.)

Но ты знаешь, что означает слово Дверь. Может, ты даже сам встречал такую – слегка приоткрытую трухлявую дверцу в старой церкви или блестящую новенькую дверь в кирпичной стене. Если ты принадлежишь к тем мечтателям, которых все время влечет в какие-нибудь неожиданные места, то тебе, возможно, доводилось пройти через такую дверь и очутиться в поистине неожиданном месте.

Или, может, ты ни разу в жизни не видел никаких Дверей. Их теперь осталось не так уж много.

Но ты все равно знаешь об их существовании, верно? Потому что на свете найдется десять тысяч историй про десять тысяч Дверей и все они известны нам не хуже, чем наши собственные имена. Они ведут в Страну эльфов и в Вальхаллу, в Атлантиду и в Лемурию, в Рай и в Ад – в общем, туда, куда не найти дороги по компасу, – в иные места. Мой отец, настоящий ученый – в отличие от меня, девушки с пером в руках, которая просто хочет изложить свои мысли, – объясняет все это намного лучше: «Если представить, что истории похожи на места археологических раскопок, и тщательно изучить их, снимая слой за слоем, то на каком-нибудь уровне непременно обнаружится дверь – граница между “здесь” и “там”, “мы” и “они”, между повседневным и волшебным. Когда открываются эти двери, когда объекты проникают из одного мира в другой – именно тогда рождаются истории».

Он никогда не писал слово «дверь» с заглавной буквы. Но, наверное, у ученых не принято позволять себе такие вольности просто для красоты.

Стояло лето тысяча девятьсот первого года – хотя на тот момент этот набор цифр ничего для меня не значил. Оглядываясь назад, я вижу преисполненный собственной важности год, покрытый золотом надежд нового века. Словно старую шкуру, он сбросил всю суету и беспорядочность предыдущего столетия – войны, революции и неустроенность, трудности, которые преодолевали растущие империи, – и теперь повсюду, куда ни посмотри, царили мир и процветание. Мистер Дж. П. Морган недавно стал богатейшим человеком в мировой истории; королева Виктория наконец почила вечным сном, оставив огромную империю своему царственному отпрыску; Боксерское восстание в Китае было успешно подавлено, а Кубу взяла под крыло цивилизованная Америка. Разум и рациональность правили бал, на котором не осталось места для волшебства и загадок.

Как оказалось, не нашлось на нем места и для маленьких девочек, порой забредающих за край карты и рассказывающих правду о безумных и невероятных вещах, что существуют по ту сторону.

Я нашла ее в глухом уголке на западной окраине Кентукки, как раз в том месте, где очертания этого штата словно окунают пальчик в воды Миссисипи. В таком месте не ожидаешь найти ничего загадочного или хоть сколько-нибудь интересного: это блеклый, неухоженный край, населенный столь же блеклыми и неухоженными людьми. Даже в конце августа солнце здесь печет вдвое сильнее и светит втрое ярче, чем во всей остальной стране. Воздух кажется влажным и липким, как мыльная пена, которая остается на коже, когда моешься в ванне последним и воду уже сложно назвать чистой.

Но Двери, точно подозреваемые в дешевых детективах, часто обнаруживаются в самых неожиданных местах.

Я оказалась в Кентукки только потому, что мистер Локк взял меня с собой в деловую поездку. Он сказал, мол, для меня это будет «настоящим подарком» и «шансом узнать, как все устроено», но на самом деле причина заключалась в другом: моя нянька находилась на грани нервного срыва и за прошедший месяц уже четыре раза грозилась уволиться. В то время я была трудным ребенком.

Или, может, мистер Локк просто хотел поднять мне настроение. На прошлой неделе пришла открытка от моего отца. На ней изображалась смуглая девочка с остроконечным головным убором из золота на голове и недовольным выражением на лице. Надпись сбоку гласила: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ БИРМАНСКИЙ КОСТЮМ». На обороте обнаружились три аккуратные строчки, выведенные коричневыми чернилами: «Задерживаюсь, вернусь в октябре. Думаю о тебе. Дж. С.». Мистер Локк прочитал послание поверх моей головы и неловко похлопал меня по плечу – мол, не вешай нос.

Неделю спустя я уже тряслась в спальном вагоне, отделанном бархатом и деревом и похожем на гроб, читая «Братьев Роверов в джунглях», пока мистер Локк просматривал деловую рубрику газеты «Таймс», а мистер Стерлинг сидел, уставившись в пространство пустым взглядом образцового камердинера.

Пожалуй, я должна отдельно представить мистера Локка. Ему было бы неприятно вот так незаметно, бочком, проскользнуть в эту историю. Итак, знакомься: мистер Уильям Корнелиус Локк, без малого миллиардер, сколотивший огромное состояние своими силами, глава фирмы «У. К. Локк и Ко», владелец целых трех величественных особняков на восточном побережье США, ярый сторонник Порядка и Благопристойности (эти слова он непременно потребовал бы написать с заглавной буквы – взять хотя бы эту букву «Б», похожую на даму, которая уперла руку в бок) и председатель Археологического общества Новой Англии – это что-то вроде клуба для богатых и влиятельных людей, по совместительству коллекционеров-любителей. Я называю их любителями, поскольку в кругу обеспеченных людей принято говорить о своих увлечениях пренебрежительным тоном, отмахиваясь от них легким движением руки, – как будто признать, что они всерьез занимаются чем-то кроме преумножения своих капиталов, для них означает оставить несмываемое пятно на собственной репутации.

По правде говоря, я иногда подозревала, что мистер Локк только затем и преумножал капиталы, лишь бы иметь средства на удовлетворение своей страсти к коллекционированию. Его особняк в Вермонте – тот, в котором он действительно жил, в отличие от других двух сооружений, пустовавших и построенных для демонстрации значимости владельца, – представлял собой огромный частный музей, настолько плотно набитый артефактами, что, казалось, сами стены состоят из них, а не из камня и цемента. Экспонаты хранились безо всякой системы: статуи широкобедрых женщин, высеченные из известняка, соседствовали с индонезийскими резными ширмами, похожими на кружево, а обсидиановые наконечники стрел лежали в одной витрине с засушенной рукой воина из племени эдо. (Я ненавидела эту руку, но всякий раз не могла отвести от нее взгляда, представляя, как она могла выглядеть, когда была живой и мускулистой, и что подумал бы ее владелец, если бы ему сказали, мол, когда-нибудь одна маленькая девочка в Америке будет смотреть на его высохшую длань, даже не зная его имени).

Мой отец занимался полевыми исследованиями по заказу мистера Локка. Его наняли, когда я была еще маленьким, размером с баклажан, ребенком, закутанным в старый дорожный плащ.

– Твоя мать только-только умерла – так печально, – любил повторять мистер Локк. – И вот твой отец – ты только представь, одетый как чучело, с кожей странного цвета, с татуировками на руках – остался в какой-то глуши с младенцем на руках. Я сказал себе: «Корнелиус, этому человеку нужно помочь!»

Отец поступил к нему на службу в тот же день и отправился бродить по миру в поисках предметов «особой ценности», которые он отсылал мистеру Локку, а тот раскладывал по витринам с латунными табличками и кричал на меня, когда я трогала экспонаты или ухитрялась стащить ацтекские монеты, желая разыграть с их помощью сцену из «Острова сокровищ». Ну а я жила в маленькой серой комнатке, изводила нянек, нанятых мистером Локком, чтобы те воспитывали меня, и ждала возвращения отца.

В семь лет я гораздо больше времени проводила с мистером Локком, чем с папой, и даже любила его, насколько возможно любить человека, который, казалось, родился в костюме-тройке.

По своему обыкновению мистер Локк снял для нас номер в лучшем отеле. В штате Кентукки таковым оказалась огромная деревянная гостиница, раскинувшаяся на берегу Миссисипи. Это здание построили люди, которые явно хотели открыть гранд-отель, но ни разу в жизни его не видели. На стенах были яркие обои в полоску, повсюду висели электрические люстры, но из-под половиц доносился неприятный рыбный душок.

Мистер Локк отмахнулся от управляющего, как от мухи, бросил что-то вроде: «Присмотрите за девочкой, будьте добры», – и прошагал в вестибюль. Мистер Стерлинг неотвязно следовал за ним, как собака в человеческом обличье. Локк поприветствовал господина с бабочкой на шее, который дожидался его, сидя на диване с цветастой обивкой:

– Губернатор Докери, как я рад вас видеть! Я, поверьте, с живейшим интересом прочитал ваше недавнее послание… Как ваша коллекция черепов? Пополняется?

Так вот зачем мы сюда приехали! Мистер Локк решил встретиться с одним из своих приятелей из Археологического общества, чтобы весь вечер выпивать, курить сигары и хвастаться новыми приобретениями. Каждое лето в особняке Локка проводилось ежегодное собрание всего общества – роскошная вечеринка, после которой члены общества удалялись на скучное закрытое совещание, куда ни меня, ни даже моего отца не допускали. Но истинные энтузиасты, будучи не в силах ждать целый год, искали встреч друг с другом, как только подворачивалась возможность.

Управляющий взглянул на меня и выдавил испуганную улыбку, выдающую в нем человека без детей. Я во весь рот улыбнулась ему в ответ.

– Пойду погуляю, – уверенным тоном заявила я.

Управляющий заулыбался еще отчаяннее, моргая в нерешительности. Я всегда вызываю у незнакомцев замешательство: моя кожа странного красновато-медного оттенка, будто покрытая слоем кедровых опилок, но глаза округлые и светлые, а одежда дорогая. Кто же я? Избалованная хозяйская любимица? Прислуга? Что делать несчастному управляющему? Предложить мне чаю или отправить меня на кухню к горничным? Я относилась к разряду людей, которых мистер Локк называл «пограничными явлениями».

Я опрокинула высокую вазу, неискренне ахнула: «О боже!» – и ускользнула, пока управляющий ругался и вытирал воду собственным пиджаком. Я выбежала за дверь… (Ну вот, это слово проникает в описания даже самых обыденных ситуаций. Иногда мне кажется, что двери прячутся в складках каждого предложения. Глаголы служат им петлями, а каждая точка – это ручка двери).

Здешние улицы представляли собой высушенные солнцем полосы грунтовых дорог, которые, пересекаясь между собой, вели к грязной реке. Однако жители городка Нинли прохаживались по ним с таким видом, будто это и впрямь были настоящие улицы. Когда я проходила мимо, все эти люди смотрели на меня и что-то бормотали.

Скучающий портовый грузчик толкнул локтем своего приятеля и указал на меня пальцем:

– Ты глянь, девчонка из племени чикасо.

Второй покачал головой и предположил, опираясь, видимо, на свой богатый опыт общения с индейскими девочками:

– Скорее из западных племен. Или полукровка.

Я прошла мимо. Окружающие вечно строили такие догадки, пытаясь отнести меня к тому или иному племени, но мистер Локк уверял, что все они одинаково ошибаются. Он называл меня «совершенно уникальным экземпляром». Однажды, услышав замечание одной из горничных в мой адрес, я спросила у него, считаюсь ли я цветной. Тот фыркнул:

– Твоя кожа необычного цвета, но цветной тебя не назовешь.

Я толком не понимала, как именно можно определить, цветной ты или нет, но, услышав тон, которым мистер Локк произнес это слово, порадовалась, что таковой не являюсь.

Когда со мной был отец, на нас обращали еще больше внимания. Его кожа темнее моей, красно-коричневая, блестящая, а глаза совсем черные, и даже на белках виднеются бурые прожилки. Добавьте ко всему этому татуировки – чернильные спирали, вьющиеся от запястий вверх по руке, – потрепанный костюм, очки, странный акцент и… Короче говоря, на нас откровенно пялились.

И все же я жалела, что его со мной нет.

Я так сосредоточенно шагала вперед, изо всех сил стараясь не смотреть на все эти белые лица, что в итоге столкнулась с кем-то.

– Простите, мэм, я…

Сгорбленная морщинистая старушка, похожая на высохший грецкий орех, бросила на меня разгневанный взгляд – отработанный за долгие годы и всегда направляемый исключительно на детей, которые бегают слишком быстро, рискуя сбить бабушек с ног.

– Простите, – повторила я.

Она не ответила, но что-то в ее глазах поменялось, как будто где-то в глубине разверзлась пропасть. Ее рот приоткрылся, а веки резко распахнулись, будто ставни.

– Кто… Ты кто, черт возьми, такая? – прошипела она.

Людям, похоже, не нравились пограничные явления.

Мне следовало поскорее вернуться в пропахший рыбой отель и спрятаться в тени мистера Локка и его капиталов, где меня не могли достать все эти гадкие люди. Это было бы разумнее всего. Но, как часто сетовал мистер Локк, я временами вела себя неразумно, своевольно и опрометчиво (я не знала смысла последнего слова, но, судя по остальным, это было что-то нелестное).

Поэтому я сбежала.

Я бежала так долго, что мои тощие ноги начали дрожать, а грудь – тяжело вздыматься под тканью дорогого платья. Я бежала, пока улица не превратилась в извилистую дорожку, а дома не скрылись под зарослями глицинии и жимолости. Я бежала, стараясь не вспоминать взгляд старухи и не думать о том, как здорово мне достанется за этот побег.

Остановившись лишь тогда, когда ровная земля под ногами сменилась травой, я обнаружила себя на пустом заросшем поле под синим небом, таким ярким, что невольно вспоминались изразцы, привезенные отцом из Персии. Взгляд так и тонул в этой глубокой синеве. Под куполом неба покачивались высокие высохшие травы. Кое-где тянулись ввысь стройные кедры.

Вся эта сцена – сочный аромат сухого дерева, трава, которая покачивалась на фоне неба, словно крадущаяся рыже-синяя тигрица, – вызывала у меня желание затаиться среди высохших стеблей, подобно олененку в ожидании мамы. Я побрела в глубь травяного моря, проводя ладонью по курчавым верхушкам колосков.

Я могла бы и вовсе не заметить Дверь. С Дверьми так всегда – они стоят в тени и остаются неприметными, пока не посмотришь под правильным углом.

Эта представляла собой старую деревянную раму, напоминающую основание карточного домика. Вокруг рассыпающихся петель и гвоздей виднелись пятна ржавчины, а от самой двери осталось всего несколько дощечек. Краска – ярко-синяя, как небо, – еще не успела окончательно облупиться.

Так вот, в то время я еще ничего не знала о Дверях и не поверила бы в них, даже если бы мне вручили трехтомное издание свидетельств очевидцев с подробным комментарием. Но, когда я увидела эту облезлую синюю дверь, одиноко стоящую в поле, мне очень захотелось, чтобы она вела куда-нибудь еще. Подальше от городка Нинли, штат Кентукки, в какое-нибудь новое, неведомое место, такое огромное, что его невозможно обойти.

Я прижала ладонь к синей краске. Петли заскрипели, прямо как в домах с привидениями из грошовых страшилок и приключенческих историй, которыми я зачитывалась. Сердце громко застучало у меня в груди. В дальнем уголке души замерла в ожидании наивная надежда на чудо.

Разумеется, по ту сторону двери ничего не было, только кобальтово-коричный пейзаж родного мира: небо и поле. И от этого вида – сама не знаю почему – мне стало больно. Я уселась на землю в своем красивом льняном платьице и заплакала от горького чувства потери. Чего я ожидала? Что найду волшебный портал, как дети из моих любимых сказок?

Если бы со мной сейчас оказался Сэмюэль, мы могли бы придумать что-нибудь и поиграть. Сэмюэль Заппиа был моим единственным невыдуманным другом: темноглазый мальчик, пристрастившийся к газетам с низкосортными приключенческими рассказами. Его лицо сохраняло мечтательное выражение, как у моряка, что смотрит на горизонт. Два раза в неделю он приезжал в особняк Локка на красной повозке, на которой золотистыми витиеватыми буквами было написано: «ПРОДУКТОВАЯ ЛАВКА ЗАППИА, ИНК.». Сэмюэлю обычно удавалось пронести для меня еженедельник «Сокровищница историй» или выпуск «Грошовых чудес», спрятав газеты среди запасов муки и лука. По выходным он сбегал из лавки, и мы вместе шли на озеро разыгрывать какие-нибудь сюжеты про привидения и драконов. Sognatore[1] – так называла его мать. По словам Сэмюэля, в переводе с итальянского это означало «бестолковый мальчишка, который разбивает матери сердце, вечно витая в облаках».

Но в тот день в поле Сэмюэля со мной не было. Поэтому я достала карманный дневник и написала историю.

В мои семь лет этот дневник являл собой самую ценную вещь из всех, что мне принадлежали, хотя считался ли он моим с точки зрения закона – вопрос дискуссионный. Я его не покупала и не получала в подарок. Я просто нашла его. Еще до своего седьмого дня рождения я играла в Зале фараонов, открывая и закрывая древние сосуды и примеряя украшения, и случайно заглянула в красивый синий ящичек («Сундук со сводчатой крышкой, украшенный слоновой костью, черным деревом и синим фаянсом, Египет; часть парного комплекта»). И на дне его и обнаружила этот дневник: обложка из кожи цвета жженого масла и сливочно-белые страницы, чистые и манящие, как свежевыпавший снег.

Я подумала, что, вероятно, книжечку оставил для меня мистер Локк, который не хотел разрушать свой строгий образ, вручая такой подарок лично. Поэтому я без малейших сомнений забрала дневник себе и писала в нем всякий раз, когда чувствовала себя одинокой или потерянной, когда отца не было рядом, мистер Локк занимался своими делами, а нянька обижала меня. В общем, довольно часто.

Обычно я сочиняла рассказы вроде тех, что читала в принесенных Сэмюэлем выпусках «Сокровищницы историй»: про храбрых светловолосых мальчишек, которых звали Джеками, Диками или Бадди. Я очень много времени тратила, сочиняя леденящие кровь заглавия и выводя их особенно витиеватыми буквами («Тайна ключа мертвеца», «Общество золотого кинжала», «Летающая сиротка»), а вот о сюжете не беспокоилась вовсе. Но в этот день, сидя в пустом поле возле Двери, не ведущей никуда, я захотела написать другую историю. Настоящую историю, в которую можно попасть самой, если очень сильно верить.

«Жила-была храбрая и опрометчевая (так же пишется, верно?) девочка. Однажды она нашла Дверь. Это была волшебная Дверь, поэтому пишется с заглавной буквы. Она открыла Дверь».

И на мгновение – на одну долгую-долгую секунду, начавшуюся с изгиба буквы «О» и закончившуюся вензелем вокруг точки, – я поверила в это. Не так, как дети верят в Санту или фей, в глубине души понимая, что все это игра. Вера пронизала меня до костей. Так верят в дождь и силу притяжения.

И что-то в мире сдвинулось с места. Я знаю, это чертовски паршивое описание – уж простите мне это выражение, недостойное юной леди, – но иначе сказать не получается. Словно произошло землетрясение, которое не потревожило ни единой травинки; солнечное затмение, которое не отбросило ни малейшей тени; огромное, но невидимое глазу изменение. Внезапно поднявшийся ветерок коснулся страниц дневника и принес с собой запах соли и горячих камней и еще множество далеких запахов, которым не место было на заросшем поле на берегу Миссисипи.

Я спрятала дневник в карман юбки и встала. Ноги дрожали от усталости, как тоненькие березки на ветру, но меня это не слишком волновало. Дверь, казалось, шептала что-то на нежном трескучем языке древесной трухи и старой краски. Я снова протянула руку, помедлила, а потом…

Открыла Дверь и вошла в нее, шагнув в никуда. Гулкое эхо пограничного пространства ударило в уши, и мне показалось, будто я резко опустилась на дно огромного озера. Моя протянутая рука исчезла в пустоте, движение ноги все не заканчивалось.

Теперь я называю это пограничное место порогом (точнее, Порогом – эта заглавная «П» словно очерчивает пустоту между двумя пространствами). Порог – опасное место, ты не здесь и не там, и перейти его – это как шагнуть с обрыва с наивной верой, что на полпути к земле у тебя отрастут крылья. Нельзя медлить, нельзя сомневаться. Нельзя бояться пограничья.

Моя нога встала на твердую землю по ту сторону двери. Кедровый аромат и солнечное тепло сменились металлическим привкусом во рту. Я открыла глаза.

Это был мир из соленой воды и камня. Я стояла на высоком утесе, вокруг которого простиралось бескрайнее море. Далеко внизу, у изогнутого берега острова, словно камешек в горсти, лежал город.

По крайней мере, я решила, что это он. В нем не было того, что обычно свойственно городам: ни трамваев, которые со звоном ползут по улицам, ни завесы угольного дыма в небе. Вместо этого я увидела покрытые побелкой каменные здания – их ряды складывались в замысловатые изгибы, а открытые окна напоминали темные глаза. Над городом возвышалось несколько башен, и вдоль берега, напоминая рощицу, тянулись ввысь мачты кораблей.

Я снова заплакала. Без театрального надрыва, без истерики – просто заплакала, как будто увидела что-то желанное и совершенно недоступное. Так иногда плакал мой отец, когда думал, что я этого не вижу.

– Январри! Январри! – Мое имя донеслось до меня словно через скверный граммофон с расстояния нескольких миль, но я узнала голос мистера Локка, зовущий меня по ту сторону дверного проема. Я не знала, как он нашел меня, но знала, что мне здорово достанется.

Не передать словами, как сильно мне не хотелось возвращаться. Как море пахло надеждой, а извилистые улицы казались загадочным шифром. Если бы меня звал не мистер Локк – человек, покупавший мне места в роскошных вагонах поездов и дорогие льняные платья; человек, похлопывающий меня по плечу, когда я расстраивалась из-за отца, и оставлявший мне дневники в подарок, – я бы, возможно, осталась.

Но нет, я повернулась к Двери. С этой стороны она выглядела иначе: полуразрушенная базальтовая арка, изъеденная дождем и ветром, без единой деревянной дощечки, которая бы символизировала дверь. Вместо нее проем был задернут серой тряпичной занавесью. Я отодвинула ее.

Уже готовясь шагнуть в проход, я заметила у себя под ногами серебряный блеск. Там лежала, наполовину зарывшись в землю, круглая монета, а на ней были выбиты слова на незнакомом языке и профиль женщины в короне. Монета оказалась теплой на ощупь. Я спрятала ее в карман платья.

На этот раз, когда я шагнула через Порог, мне показалось, будто на мгновение меня укрыла тень птичьего крыла, а потом вновь окутал сухой аромат нагретой солнцем травы.

– Янва… Ах вот ты где. – Слегка запыхавшийся мистер Локк стоял передо мной в рубашке и жилете. Его усы топорщились, как хвост недовольной кошки. – Куда ты пропала? Я звал тебя, чуть голос не сорвал, пришлось прервать встречу с Александром… а это что такое? – Он уставился на облезлую синюю Дверь, удивленно приоткрыв рот.

– Ничего, сэр.

Локк резко перевел пронизывающий взгляд с Двери на меня.

– Январри. Расскажи, чем ты занималась.

Нужно было соврать. Это уберегло бы меня от боли. Но пойми, дорогой читатель, когда мистер Локк обращает на тебя строгий взгляд бледных глаз, в итоге ты обычно поступаешь так, как требует он. Полагаю, именно поэтому фирма «У. К. Локк и Ко» стала такой успешной.

Я сглотнула.

– Я… я просто играла и прошла через эту дверь, понимаете, а она ведет совсем в другое место. Там был белый город у моря. – Будь я старше, я бы добавила: «Там пахло солью, древностью и приключениями. Это был аромат иного мира, и я хочу сейчас же вернуться туда и пройтись по этим диковинным улицам». Но вместо этого я просто сказала: – Мне понравилось.

– Говори правду. – Его взгляд давил на меня.

– Это правда, клянусь!

Он уставился на меня долгим взглядом. Желваки заходили на его скулах.

– И откуда взялась эта дверь? Ты… Ты сама ее смастерила? Слепила из этого мусора? – Он махнул рукой в сторону, и только тогда я заметила поросшую травой кучу гнилого дерева за Дверью – руины старого дома.

– Нет, сэр. Я ее нашла. И написала про нее историю.

– Историю? – По его лицу я видела, что каждый неожиданный поворот этого разговора сбивает мистера Локка с толку, и это его раздражает. Он предпочитал управлять беседой, в которой участвовал.

Я нашарила в кармане дневник и отдала его Локку.

– Вот, смотрите. Я написала рассказ, и дверь ну как бы открылась. Это правда, я вам клянусь.

Его взгляд бегал по странице намного дольше, чем необходимо, чтобы прочитать историю из трех предложений. Потом он достал недокуренную сигару из кармана, поднес к ней спичку и раскурил – огонек на кончике стал похож на раскаленный оранжевый глаз дракона.

Мистер Локк вздохнул, как, бывало, вздыхал, когда ему приходилось сообщать плохие новости инвесторам, и закрыл мой дневник.

– Ну что за глупые выдумки, Январри. Сколько я уже бьюсь, пытаясь отучить тебя от этой чепухи?

Он погладил обложку дневника подушечкой большого пальца, а затем почти с сожалением бросил книжку в кучу древесины.

– Нет! Вы не можете…

– Мне жаль, Январри. Действительно жаль. – Локк встретился со мной взглядом и протянул было руку, но опустил ее на полпути. – Но я обязан это сделать ради твоего же блага. Буду ждать тебя к ужину.

Мне хотелось воспротивиться. Начать спорить, выхватить дневник из грязной кучи… Но я не могла.

Вместо этого я сбежала. Обратно через поле, по извилистым грунтовым дорогам в пропахший рыбой отель.

Вот и выходит, что в самом начале моей истории читатель видит тонконогую девчонку, которая за такое короткое время успела дважды обратиться в бегство. Не самое героическое вступление, верно? Но, когда ты «пограничное явление» и у тебя нет ни семьи, ни средств к существованию, а есть только пара ног и серебряная монетка, тебе ничего не остается, кроме как бежать.

К тому же если бы я не сбежала в первый раз, то никогда не нашла бы синюю Дверь. И не было бы никакой истории.

Опасаясь кары Господней и гнева мистера Локка, я весь вечер и следующий день сидела тихо. Меня караулили мистер Стерлинг и встревоженный управляющий, который обращался со мной как с редким, но опасным зверьком из зоопарка. Я немного развлеклась, изо всех сил молотя по клавишам рояля и наблюдая, как мой надсмотрщик вздрагивает от каждого звука, однако в итоге меня отвели в номер и велели ложиться спать.

Солнце не успело окончательно опуститься за горизонт, а я уже выпрыгнула из невысокого окна и помчалась по переулку. На дороге лежали густые тени, напоминавшие черные лужи. Когда я добралась до поля, в небе над Нинли уже мерцали звезды, подернутые пеленой угольного и табачного дыма, что поднимался над городом. Я побежала сквозь заросли травы, спотыкаясь и высматривая во мраке знакомый силуэт, напоминающий карточный домик.

Синей Двери не было.

Вместо нее я обнаружила неровный черный круг посреди травы. От моей Двери остались угли да пепел. Дневник лежал в куче золы, съежившийся и почерневший. Я не стала его забирать.

Когда я добрела до здешней унылой пародии на гранд-отель, небо стало черным, как деготь, а мои гольфы оказались в грязи. Мистер Локк сидел в вестибюле, окутанный облаком голубоватого дыма. Вокруг него были разложены учетные книги и газеты, а сам он потягивал вечерний виски из своей любимой нефритовой чаши.

– И где же ты пропадала на этот раз? Прошла сквозь свою дверь и очутилась на Марсе? Или, может, на Луне? – Но его голос звучал мягко. Видишь ли, дорогой читатель, мистер Локк всегда был ко мне добр. Даже в самые худшие моменты.

– Нет, – призналась я. – Но я уверена, на свете еще много таких Дверей. И я могу их найти и написать про них, и они все откроются. И мне все равно, что вы мне не верите. – Почему я вовремя не прикусила свой глупый язычок? Почему не покачала головой и не попросила прощения дрожащим голосом? Почему не ушла поскорее в номер, пряча в душе воспоминание о синей Двери, точно талисман в кармане? Потому что в семь лет я была упряма и еще не знала цены настоящим историям.

– Вот как, – произнес мистер Локк и больше ничего не добавил, а я отправилась к себе в комнату, полагая, будто благополучно избежала более строгого наказания.

Только через неделю, вернувшись в Вермонт, я поняла, как ошибалась.

Особняк Локка представлял собой огромный замок из красного камня на берегу озера Шамплейн. Над крышей дома возвышался лес из печных труб и башен с медной кровлей. Коридоры особняка были отделаны деревянными панелями и напоминали лабиринт, набитый странностями, редкостями и ценностями. Обозреватель из «Бостонского вестника» однажды назвал это здание «архитектурной причудой, больше напоминающей декорации к „Айвенго“, чем жилище современного человека». По слухам, особняк построили по заказу некоего сумасшедшего шотландца в девяностые годы восемнадцатого века. Владелец прожил в нем неделю, а затем исчез – навсегда. Мистер Локк купил этот дом на аукционе в тысяча восемьсот восьмидесятых годах и начал заполнять его всеми чудесами света.

Нам с отцом отвели две комнатки на третьем этаже: для него – аккуратный квадратный кабинет с большим письменным столом и одним окном, а для меня с нянькой – серую, затхлую спальню с двумя узкими кроватями. Моим воспитанием в тот момент занималась мисс Вильда – немецкая иммигрантка, которая всегда ходила в тяжелых шерстяных платьях и с таким выражением лица, будто еще не успела толком увидеть двадцатый век, но уже от всей души осуждала его. Ей нравились церковные гимны и свежевыглаженное белье, сложенное в стопочку, а беспорядок, суету и дерзость она ненавидела. Мы не могли относиться друг к другу с приязнью – сама наша природа восставала против этого. Сразу после нашего возвращения у Вильды и мистера Локка состоялся короткий разговор в холле. Ее глаза тут же засверкали, как начищенные до блеска металлические пуговицы.

– Мистер Локк говорит, ты в последнее время ужасно перевозбужденная, моя голубка, даже на грани истерии. – Мисс Вильда часто называла меня голубкой, твердо веря в силу внушения.

– Нет, мэм.

– Ах, бедняжка. Но ничего, мы тебя живо приведем в чувство.

Для исцеления от перевозбуждения требовалась спокойная, четко организованная среда, свободная от раздражителей. Поэтому из моей комнаты вынесли все яркие и причудливые вещицы, которые были мне дороги. Шторы задернули, на полках не осталось ничего интереснее «Иллюстрированной Библии для детей». Мое любимое розовое с золотом одеяло – отец прислал его в прошлом году из Бангалора – заменили накрахмаленными белыми простынями. Сэмюэлю запретили приходить в гости.

Ключ мисс Вильды с металлическим скрежетом провернулся в замке, и я осталась одна.

Сначала я представляла себя солдатом, попавшим в плен к красным мундирам или повстанцам и оттачивала выражение героического сопротивления на лице. Но на второй день я почувствовала, как, подобно беспощадным пальцам, тишина давит мне на барабанные перепонки. Ноги дрожали, до того им не терпелось сорваться с места и бежать, домчаться до поля с кипарисами и проскочить через сгоревшую синюю Дверь в иной мир.

На третий день комната стала тюрьмой, потом – клеткой, а затем – склепом. В глубине моей души, словно угорь в подводной пещере, извивался страх, что я навсегда останусь здесь, под замком, в ловушке, совсем одна.

Стержень внутри меня надломился. Я принялась рвать ногтями шторы, отламывать ручки от ящиков комода, колотить кулаками по запертой двери. Потом села на пол и плакала до тех пор, пока мисс Вильда не вернулась и не дала мне ложку какого-то сиропа. После него я на некоторое время провалилась в небытие. Мои мышцы превратились в медлительные маслянистые реки, а голова поплыла по их водам. Движение теней на поверхности ковра показалось мне захватывающей драмой, которая заполнила мои мысли вплоть до того момента, как я погрузилась в сон.

Проснувшись, я увидела возле своей кровати мистера Локка, который сидел и читал газету.

– Доброе утро, милая. Как ты себя чувствуешь?

Я сглотнула кислую слюну.

– Мне лучше, сэр.

– Я рад. – Он сложил газету с математической точностью. – А теперь послушай меня очень внимательно, Январри. У тебя есть большой потенциал – даже огромный! – но ты должна научиться хорошо себя вести. С этого дня никаких больше глупых фантазий, никаких побегов и никаких дверей, которые ведут не туда, куда должны.

Он вгляделся в меня с таким выражением лица, что я невольно вспомнила старинные изображения Бога – строгого отца, чья любовь неизменно взвешивает и измеряет тебя, прежде чем признать достойным. Его глаза давили на меня, как тяжелые камни.

– Ты будешь хорошей девочкой, знающей свое место.

Мне отчаянно хотелось стать достойной любви мистера Локка.

– Буду, сэр, – прошептала я. И не солгала.

Мой отец вернулся только в ноябре – такой же помятый, как его багаж. Его приезд прошел по привычной схеме: экипаж, хрустя гравием, проехал по подъездной дорожке и застыл перед каменным величием особняка Локка. Хозяин дома вышел навстречу моему отцу, чтобы похлопать его по плечу, поздравляя с успешным окончанием экспедиции, а я ждала в холле с мисс Вильдой, одетая в джемпер, который был так накрахмален, что я чувствовала себя черепашкой в огромном панцире.

Дверь открылась, и я увидела его силуэт – такой темный и чужеродный в бледных лучах ноябрьского солнца. Отец остановился на пороге, потому что обычно в этот момент его чуть не сбивали с ног пятьдесят фунтов моего веса, взволнованно летящие ему навстречу.

Но я не пошевелилась. Впервые в жизни я не бросилась к нему. Плечи папиного силуэта понуро опустились.

Жестоко, не правда ли? Обиженный ребенок наказывает отца за его отсутствие. Но, уверяю тебя, читатель, я и сама в ту минуту пребывала в смятении. От одного только вида папы, стоящего в дверном проеме, меня переполнил головокружительный гнев. Может, из-за того, что от него пахло джунглями, пароходами и приключениями, темными пещерами и неведомыми чудесами, в то время как весь мой мир был таким удручающе заурядным. Или я просто злилась, ведь меня заперли, а он не вернулся и не открыл дверь.

Отец сделал три неуверенных шага и опустился передо мной на корточки. Он выглядел старше, чем я его помнила. Щетина на подбородке из черной стала тускло-серебристой, как будто каждый день, который он проводил вдали от меня, считался за три. Но его глаза были по-прежнему подернуты знакомой завесой печали.

Он положил руку мне на плечо, открывая взгляду татуировки, которые вились вокруг его запястья, как черные змеи.

– Январри, что-то случилось?

Услышав свое имя из его уст, произнесенное с этим странным, но таким родным акцентом, я чуть не поддалась. Мне хотелось сказать ему правду – я обнаружила нечто огромное и невероятное, оно способно разорвать границы мира; я написала слова, и они оказались правдой, – но я уже выучила свой урок. Я теперь была хорошей девочкой.

– Все в порядке, сэр, – ответила я. Услышав этот взрослый, сдержанный тон, отец вздрогнул, как от пощечины.

Тем вечером я не разговаривала с ним за ужином и не пришла к нему в комнату ночью, умоляя рассказать интересную историю (а рассказывать он умел; отец всегда говорил: его работа на девяносто девять процентов заключалась в том, чтобы слушать истории и понимать, куда они ведут).

Но я покончила с этими глупыми фантазиями. Никаких больше дверей и даже Дверей, никаких грез о серебряных морях и белых городах. Никаких историй. Я подумала: это еще один урок, который нужно усвоить, чтобы повзрослеть. Все через это проходят.

Однако, дорогой читатель, я раскрою тебе секрет: я сохранила серебряную монету с портретом чужеземной королевы. Я носила ее в кармашке, вшитом в нижнюю юбку. Прижатая к моей талии, монета всегда была теплой, а когда я держала ее в руках, то чувствовала запах моря.

Целых десять лет у меня не было ничего дороже этой монеты. А потом мне исполнилось семнадцать, и я нашла «Десять тысяч дверей».

2

Дверь в кожаном переплете

Я нашла ее только благодаря птице.

Я шла в кухню в надежде стянуть немного вечернего кофе у миссис Пертрам, кухарки, и вдруг услышала щебет и какое-то хлопанье. Я замерла посередине лестничного пролета на полпути ко второму этажу и подождала. Все повторилось: тихий трепет крыльев, за которым следует глухой стук. И тишина.

Я пошла на звук. Он привел меня в гостиную второго этажа, носившую название «Зал фараонов», поскольку там хранилась обширная египетская коллекция мистера Локка: красные и синие саркофаги, мраморные урны с ручками в форме крыльев, крошечные золотые кресты – анки – на кожаных шнурках, резные каменные колонны, осиротевшие, вырванные из родных храмов. Комнату всегда наполнял желтовато-золотистый свет, даже сейчас, в густых летних сумерках.

Звук доносился из южного угла комнаты, где по-прежнему стоял синий сундучок. Он трясся, стуча днищем по постаменту.

С тех пор как я нашла в нем дневник, я взяла привычку время от времени возвращаться к сундучку и заглядывать в его пыльное нутро – ничего не могла с собой поделать. Ближе к Рождеству в нем появилась картонная марионетка с деревянными палочками, прикрепленными к конечностям. Следующим летом я обнаружила крошечную музыкальную шкатулку с вальсом в русском стиле, чуть позже – маленькую коричневую куколку, обвешанную яркими бусами, а потом – иллюстрированное французское издание «Книги джунглей».

Я никогда напрямую не спрашивала, но не сомневалась, что это подарки от мистера Локка. Они, как правило, появлялись в самые нужные минуты: когда мой отец в очередной забывал про мой день рождения или не приезжал на праздники. В эти моменты я почти чувствовала, как мистер Локк неловко кладет руку мне на плечо, пытаясь утешить.

Однако в то, что он намеренно спрятал в сундучке птицу, мне верилось с трудом. Я с глубоким сомнением подняла крышку. Что-то серо-золотистое вылетело прямо на меня, будто ядрышко из маленькой пушки, и начало рикошетить по комнате. Это была хрупкая взъерошенная птичка с оранжевой головой и тонкими лапками (позже я попыталась найти ее название, но в справочнике мистера Одюбона не упоминалось ни одного похожего вида).

Я уже отворачивалась, опуская крышку сундучка, как вдруг заметила: внутри лежит что-то еще.

Книга. Небольшая, в кожаном переплете, с потертыми уголками и тиснеными буквами, с которых местами слезла позолота: ДЕСЯТЬ ТЫ ВЕРЕЙ. Я веером пролистала страницы.

Те из нас, кто привык к тесному общению с книгами – проводит свободные вечера в старых книжных магазинах, украдкой поглаживая корешки со знакомыми названиями, – понимают, что при знакомстве с новой книгой просто необходимо ее пролистать. В это мгновение мы читаем не слова, а запах, который поднимается со страниц в облачке пыли и древесных волокон. Книга может пахнуть дорогой бумагой и хорошим переплетом, а может – тонкими страницами и расплывающимися двухцветными оттисками или десятилетиями, проведенными в доме заядлого курильщика, который ни разу ее не открыл. От книг порой исходит запах дешевых сенсаций или кропотливого труда дотошного ученого, литературной значимости или неразгаданных тайн.

Но я никогда не встречала книги, которая пахла бы так, как эта: корицей и угольным дымом, сыростью катакомб и глиной; промозглыми вечерами на морском берегу и жарким, липким от пота полуднем в тени пальмовых ветвей. Она пахла так, будто шла по почте дольше любой посылки, годами скитаясь по свету и накапливая ароматы слой за слоем, как бродяга, одетый в кучу тряпья.

Она пахла так, будто кто-то нашел в глуши дерево приключений, сорвал с него спелый плод, сделал крепкое вино и разлил по каждой странице.

Но я забегаю вперед. Истории надо рассказывать по порядку, у них должны быть начало, середина и конец. Пусть я и не ученый, но хотя бы это мне известно.

Все годы после обнаружения синей Двери я занималась тем, чего ждут от всех своевольных и опрометчивых девочек: боролась с собственным своеволием и опрометчивостью.

Весной тысяча девятьсот третьего года мне было девять лет, а мир только-только распробовал на вкус слово «прогресс». Два брата в Северной и Южной Каролинах увлеченно экспериментировали с летательными аппаратами; наш новый президент недавно посоветовал всем говорить мягко, но носить с собой большие дубинки – это, судя по всему, означало, что наша страна должна напасть на Панаму; в моду ненадолго вошли ярко-рыжие волосы – пока женщины не стали сообщать о головокружениях и выпадении волос, после чего выяснилось: чудесная краска для волос от мисс Валентайн на самом деле – красный крысиный яд. Мой отец пропадал где-то в Северной Европе (он прислал мне открытку с изображением заснеженных гор и двух детишек, одетых как Гензель и Гретель; на обороте было написано: «С прошедшим днем рождения»), а мистер Локк наконец решился взять меня в очередную поездку.

После происшествия в Кентукки я вела себя образцово: не изводила мистера Стерлинга и не трогала коллекции мистера Локка; не нарушала правила мисс Вильды, даже самые дурацкие, вроде того, что воротнички нужно обязательно сложить сразу после глажки; больше не убегала на улицу играть со «вшивыми оборванцами-макаронниками», вместо этого наблюдая за Сэмюэлем, сидевшим в повозке, из окна отцовского кабинета на третьем этаже. Он по-прежнему оставлял мне газеты всякий раз, когда ему удавалось обхитрить миссис Пертрам. Я прочитывала их, легко определяя его любимые страницы по загнутым углам, и возвращала, туго скрутив и затолкав в бутылки из-под молока, предварительно выделив все лучшие и самые кровавые строки.

Уезжая, Сэмюэль всегда поднимал взгляд и долго смотрел в мое окно, чтобы я поняла, что он меня заметил, а потом махал мне рукой. Иногда, если мисс Вильда не смотрела и у меня случался приступ смелости, я касалась пальцами оконного стекла.

Большую часть времени я занималась спряжением латинских глаголов и арифметикой под присмотром нанятого учителя с бесцветным взглядом. Раз в неделю мистер Локк сам устраивал мне уроки, и я вынуждена была вежливо кивать, пока он читал мне лекции об акциях, о регулятивных советах, которые ничего не смыслили в своей работе, о том, как он в молодости учился в Англии, и о трех лучших разновидностях шотландского виски. С помощью старшей экономки я осваивала хорошие манеры и училась вежливо улыбаться всем гостям и клиентам, приезжавшим в особняк.

– Что за очаровательная крошка, – умилялись они. – И такая учтивая! – С этими словами меня гладили по голове, будто дрессированную болонку.

Иногда мне было так одиноко, что я боялась рассыпаться в прах и без следа рассеяться по свету под дуновением ветерка.

Иногда мне казалось, будто я экспонат в коллекции мистера Локка с табличкой: «Январри Сколлер, 57 дюймов, бронза; назначение неизвестно».

Поэтому, когда он предложил поехать с ним в Лондон – при условии выполнения всех его требований как Божьих заповедей, – я с таким воодушевлением ответила «Да!», что даже мистер Стерлинг вздрогнул.

Действие доброй половины моих любимых рассказов и низкосортных романов разворачивалось в Лондоне, поэтому я знала, что меня ждет: темные туманные улицы, по которым бродят оборванцы и злодеи в шляпах-котелках; здания, покрытые пятнами копоти и нависающие над тобой во всем своем мрачном великолепии; безмолвные ряды серых домов. Смесь «Оливера Твиста» с рассказами о Джеке-потрошителе и щепоткой «Сары Кру».

Может, какие-то районы Лондона и впрямь так выглядели, но город, который я увидела в тысяча девятьсот третьем году, оказался почти полной противоположностью моих ожиданий: шумный, яркий и многолюдный. Едва мы сошли с поезда Лондонской и Северо-Западной железной дороги на вокзале Юстон, нас чуть не затоптала группа школьников в одинаковых темно-синих костюмчиках; человек в изумрудном тюрбане вежливо поклонился, проходя мимо; темнокожее семейство громко спорило о чем-то на своем языке; красный с золотом плакат рекламировал «Настоящий людской зоопарк доктора Гудфеллоу: пигмеи, зулусские воины, вожди индейцев и рабыни с востока!».

– Мы и так в людском зоопарке, черт возьми, – проворчал Локк и отправил мистера Стерлинга поймать нам такси, чтобы отправиться напрямую в главный офис Королевской каучуковой компании. Носильщики затолкали багаж мистера Локка в такси, а потом мы с мистером Стерлингом подняли все чемоданы по мраморным ступенькам, ведущим в здание.

Мистер Локк и мистер Стерлинг исчезли в полутемных коридорах в сопровождении важных с виду людей в черных костюмах, а мне велели сидеть в вестибюле на стуле с узкой спинкой, никому не мешать, не шуметь и ничего не трогать.

Какое-то время я изучала фреску на противоположной стене. Она изображала африканца, преклонившего колени и вручающего Британии корзину с каучуковой лозой. На лице африканца застыло угодливое и в то же время мечтательное выражение.

Интересно, подумала я, считаются ли африканцы цветными в Лондоне – и считаюсь ли здесь цветной я. От этой мысли по моему телу пробежала дрожь: о, как же мне хотелось стать частью какой-то большой общности, знать свое место и не притягивать любопытных взглядов. Как выяснилось, быть «совершенно уникальным экземпляром» довольно одиноко.

Одна секретарша смотрела на меня с напряженным прищуром. Этот типаж всем знаком: невысокая белокожая дама с тонкими губами, которая, судя по всему, всю жизнь только и ждет шанса ударить кого-нибудь линейкой по рукам. Я решила не давать ей такой возможности. Подскочив, я притворилась, будто услышала, что меня зовет мистер Локк, и побежала по коридору в ту сторону, куда ушел он.

Маслянистый свет лампы вытекал сквозь щелочку слегка приоткрытой двери, а дубовые панели вдоль стен жадно ловили мужские голоса и отражали их тихим эхом. Я подкралась поближе и заглянула внутрь: вокруг длинного стола, на котором мистер Локк разложил багаж, стояли восемь или девять усатых мужчин. Черные ящички были открыты, повсюду валялись мятые газеты и солома. Сам Локк стоял во главе стола и держал что-то в руках, но я не видела, что именно.

– Поистине ценная находка, господа, привезена из Сиама. Внутри, как мне сообщили, находится порошок из чешуи… Весьма мощного…

Присутствующие внимали ему с почти непристойным энтузиазмом. Казалось, мистер Локк притягивал их к себе, будто магнит. Мне почудилось в них что-то странное, какая-то общая неправильность, словно это были не люди, а какие-то иные существа, втиснутые в черные сюртуки.

Я поняла, что один из этих господ мне знаком. Я видела его на вечеринке в честь ежегодного собрания Общества в прошлом июле. Он все время держался где-то с краю и осматривал гостиную бегающими желтоватыми глазами. Это был суетливый человечек с лицом, похожим на мордочку хорька, и такими ярко-рыжими волосами, что даже чудесная краска для волос от мисс Валентайн не смогла бы воспроизвести этот цвет. Он, как и все остальные, внимал мистеру Локку, подавшись чуть вперед, но потом его ноздри вдруг раздулись, как у собаки, которая уловила неприятный ей запах.

Разумеется, я знаю, что люди неспособны учуять по запаху непослушных девочек, которые подглядывают. Да и что бы мне сделали – я ведь просто подошла посмотреть? Но было в этом собрании что-то секретное, даже запретное, а рыжеволосый человек запрокинул голову, будто и впрямь пытался поймать запах и отследить его…

Я отскочила от двери и вернулась на свой стул в вестибюле. Следующий час я просидела, аккуратно скрестив ноги, рассматривая плитку на полу и старательно не обращая внимания на недовольные вздохи и пыхтение секретарши.

Девятилетние дети многого не знают, но они вовсе не глупы. Я и раньше догадывалась, что не все находки моего отца остаются в особняке Локка. Судя по всему, некоторые из них переправляли через Атлантику и распродавали на закрытых аукционах в душных залах для заседаний. Я представила, как какая-нибудь несчастная глиняная табличка или манускрипт, украденные из родной земли, отправляются кружить по миру, сиротливые и одинокие, лишь затем, чтобы в итоге оказаться в музейной витрине, где на них будут глазеть люди, неспособные их прочесть. Потом я напомнила себе, что в особняке все равно происходит то же самое, и разве сам мистер Локк не говорил, мол, оставлять возможности нереализованными – это проявление «преступной трусости»?

Я подумала и решила: о некоторых вещах лучше молчать, если хочешь оставаться хорошей девочкой.

Я не сказала ни слова ни мистеру Локку, ни мистеру Стерлингу, когда они снова вышли в вестибюль, и потом, по пути в отель, и даже когда мистер Локк вдруг заявил, что хочет пройтись по магазинам, и велел водителю такси ехать в район Найтсбридж.

Мы вошли в универмаг размером с небольшое независимое государство, весь из стекла и мрамора. Белозубые консультанты стояли за каждым прилавком, словно улыбчивые часовые на посту.

Одна из них поспешила к нам навстречу, быстро перебирая ножками по сияющему полу, и прощебетала:

– Добро пожаловать, сэр! Чем могу вам помочь? Какая очаровательная малышка! – Ее улыбка ослепляла, но я чувствовала ее недоверчивый взгляд, скользивший по моей коже, волосам и глазам. Будь я плащом на вешалке, она бы вывернула меня наизнанку, чтобы найти ярлычок и узнать производителя. – Где вы ее нашли?

Мистер Локк поймал мою руку и покровительственно подал мне локоть.

– Это моя… дочь. Приемная, разумеется. Скажу вам по секрету, вы имеете честь наблюдать последнюю представительницу гавайской королевской династии.

Наверное, дело было в том, как уверенно прогремел голос мистера Локка и как дорого смотрелся его сюртук; а может, просто в том, что эта женщина в жизни не видела коренных гавайцев. Так или иначе, она ему поверила. Ее подозрительность вмиг растаяла, сменившись изумлением и восхищением.

– О, это же просто поразительно! У нас есть чудесные тюрбаны из Лахора – очень экзотичные, отлично подойдут к ее цвету волос… Или, может, хотите взглянуть на зонтики? Отлично подходят для того, чтобы укрыться от летнего солнца.

Мистер Локк окинул меня оценивающим взглядом.

– Думаю, лучше книгу. Любую, какую выберет. В последнее время она очень хорошо себя вела.

Он улыбнулся мне – едва заметный изгиб губ выдали слегка дрогнувшие усы.

Я просияла. Меня взвесили, измерили и признали достойной.

В начале лета тысяча девятьсот шестого года мне было почти двенадцать. На воду только-только спустили лайнер «Лузитания» – самый большой корабль в мире (мистер Локк пообещал, что в скором времени купит нам билеты на него); в газетах все еще печатали зернистые фотографии разрушений, постигших Сан-Франциско в результате жуткого землетрясения; а я потратила карманные деньги и оформила подписку на журнал «Прогулка», чтобы каждую неделю читать новые главы очередного романа Джека Лондона. Мистер Локк уехал по делам без меня, а мой отец в кои-то веки сидел дома.

Днем ранее он должен был уехать в Бразилию, чтобы присоединиться к экспедиции мистера Фосетта, но произошла задержка: то ли нужные люди не успели проставить в его документах нужные печати, то ли хрупким инструментам нужно было обеспечить бережную доставку – меня это мало волновало. Главное – он дома.

Мы вместе позавтракали на кухне, сидя за большим столом, изрезанным ножами, покрытым жирными пятнами и ожогами. Отец перечитывал свои заметки в полевом журнале и поедал яичницу с тостом, нахмурив брови, так что между ними образовалась клиновидная складочка. Я не возражала: я держала в руках новые главы «Белого клыка». Каждый из нас ускользнул в свой личный мирок, и мы были вдвоем, но в то же время поодиночке.

В этом всем ощущалось замечательное умиротворение, правильность происходящего, и мне невольно захотелось притвориться, что так бывает каждое утро. Что мы обычная маленькая семья, что особняк Локка на самом деле наш дом, а этот стол – наш собственный, кухонный.

Впрочем, наверное, будь мы обычной семьей, с нами за столом сидела бы мама. Может, она бы тоже что-нибудь читала. Может, она бы посмотрела на меня поверх корешка своей книги, и ее глаза сверкнули бы как-то по-особенному, а потом она бы протянула руку и смахнула хлебные крошки с неухоженной бороды моего отца.

Глупо предаваться таким мыслям. После них в груди остаются пустота и боль, как будто скучаешь по дому, даже будучи дома, и не можешь дальше читать журнал, потому что слова искажаются и расплываются перед глазами.

Отец взял в руки тарелку и чашку с кофе и поднялся, держа записную книжку под мышкой. Его глаза отстраненно смотрели сквозь предназначенные для чтения очки с золотистой оправой. Он повернулся к выходу.

– Постой, – выпалила я. Отец резко перевел взгляд на меня, напомнив перепуганную сову. – Я тут подумала… Можно я тебе помогу? С работой?

Я увидела, как его губы складываются в слово «нет», как отец готовится с сожалением покачать головой, но потом замирает и смотрит на меня. Что-то, увиденное в моем лице, – влажный блеск подступивших слез, болезненная опустошенность в глазах – заставило его резко вздохнуть.

– Конечно, Январри. – Его необычный акцент всякий раз перекатывался через мое имя, как корабль через морскую волну. Мне нравилось его звучание.

Мы провели целый день в бесконечных подвальных складах особняка, где в набитых соломой ящиках хранились сломанные экспонаты из коллекции мистера Локка, а также те, которые еще не удалось должным образом атрибутировать и классифицировать. Отец сидел со стопкой записных книжек, бормотал себе под нос, записывая что-то, и время от времени давал мне задание набрать текст этикетки на блестящей черной печатной машинке. Я представляла себя Али-Бабой в Пещере чудес, или рыцарем, перебирающим драконьи сокровища, или просто девочкой, у которой есть папа.

– Ах да, лампа. Положи ее к ковру и ожерелью, пожалуйста. Только ни в коем случае не три… Хотя… Ну что такого может случиться? – Я не была уверена, что отец обращается ко мне, пока он не поманил меня к себе. – Неси-ка ее сюда.

Я вручила ему бронзовый сосуд, который достала из ящика с надписью «ТУРКЕСТАН». Артефакт был не слишком-то похож на лампу; скорее он напоминал небольшую птицу необычной формы, с длинным носиком-клювом и странными символами на крыльях. Отец аккуратно провел пальцем по письменам, и из носика повалил маслянистый белый дым. Его клубы поднимались, изгибаясь и скручиваясь, как бледная змея, складываясь в формы, похожие на слова.

Отец разогнал дым рукой. Я моргнула.

– Как… Там, наверное, спрятаны фитиль и огниво. Как это работает?

Папа с полуулыбкой убрал лампу обратно в ящик. Потом он пожал плечами. Улыбка сделалась шире, а в глазах, спрятанных за стеклами очков, сверкнуло что-то похожее на веселье.

Может, дело было в том, что он так редко улыбался, или в том, что день так замечательно складывался, но я, не подумав, выпалила нечто ужасно глупое:

– Можно мне с тобой?

Отец склонил голову набок. Улыбка исчезла.

– Когда ты поедешь в Бразилию. Или в следующий раз. Возьмешь меня с собой?

Для меня это была несбыточная мечта, настолько желанная, что даже думать о ней больно, поэтому ты прячешь ее в самом сердце, как тлеющий уголек. Но подумать только: сбежать из мира бесконечных гостиничных вестибюлей, универмагов и дорожных плащей с аккуратными пуговками… Нырнуть, словно рыба в реку, в ревущий поток жизни и поплыть рядом с отцом…

– Нет. – Холодно, резко. Окончательно и бесповоротно.

– Я опытный путешественник, спроси мистера Локка! Я не мешаюсь, не трогаю то, что нельзя, ни с кем не заговариваю и не отбиваюсь от остальных…

Между бровей отца снова возникла складка озадаченности.

– И зачем тогда путешествовать? – Он покачал головой. – Мой ответ – «нет», Январри. Это слишком опасно.

Я почувствовала, как жар стыда и гнева покалывает кожу на шее, но промолчала, потому что боялась расплакаться и сделать еще хуже.

– Послушай. Я добываю уникальные и ценные вещи, понимаешь? Для мистера Локка и его друзей из Общества. – Я не стала кивать. – Так вот, они, судя по всему, не единственные, кого это интересует. Есть и другие… Не знаю, кто именно… – Он сглотнул. – Здесь ты в безопасности. Для маленького ребенка лучше места не найти. – Последние слова прозвучали заученно и больше напоминали эхо чужих слов, так что я сразу поняла – отец цитирует мистера Локка.

Я кивнула, опустив взгляд на засыпанный соломой пол.

– Да, сэр.

– Но… Однажды я возьму тебя с собой. Обещаю.

Мне хотелось поверить ему, но за всю свою жизнь я успела наслушаться пустых обещаний и научилась их распознавать. Я ушла, не сказав больше ни слова.

Спрятавшись в своей комнате, я завернулась в розовое с золотом одеяло, которое все еще пахло мускатом и сандаловым деревом, достала монету из кармашка, вшитого в юбку, и посмотрела на серебряную королеву. У нее была озорная улыбка, которая словно манила за собой, и на мгновение мое сердце сорвалось в полет, а на языке возник привкус кедровой смолы и соли…

Я подошла к комоду и спрятала монету под обивку шкатулки с украшениями. Я решила, что уже слишком взрослая для того, чтобы таскать с собой такие безделушки.

В марте тысяча девятьсот восьмого мне было тринадцать – возраст, в котором постоянно чувствуешь себя неловко и вообще поглощен исключительно самим собой, поэтому я почти ничего не помню про этот год. Кроме того, что подросла на четыре дюйма и что Вильда заставила меня носить на груди кошмарную жесткую конструкцию. Мой отец путешествовал на пароходе, который направлялся к Южному полюсу, и все его письма пахли льдом и птичьим пометом. В восточном крыле особняка Локка гостила группа неприятных с виду техасских нефтяников, а мне было велено не попадаться им на глаза. Тоска и одиночество терзали меня так, как могут терзать только тринадцатилетнего подростка – то есть очень сильно.

Единственной моей компанией была Вильда. За прошедшие годы она прониклась ко мне намного большим расположением, поскольку я наконец начала вести себя как «настоящая юная леди». Но это расположение означало лишь, что моя нянька чаще улыбалась – ее улыбка казалась мне ржавым, покрытым паутиной хламом, который несколько десятилетий провалялся в пыльном сундуке, – и иногда предлагала почитать со мной вслух «Путешествие пилигрима» для развлечения. С ней я чувствовала свое одиночество чуть ли не острее, чем если бы была совсем одна.

Но потом произошло некое событие, после которого я больше никогда не оставалась одна.

Как-то раз я, скрючившись за письменным столом в кабинете отца, переписывала бухгалтерские книги для мистера Локка. В моей комнате тоже имелся стол, но я предпочитала сидеть здесь. Отца все равно почти никогда не было дома. Мне нравились тишина и неподвижность этого кабинета, а в воздухе крохотными пылинками висел папин запах – запах морской соли, специй и незнакомых звезд.

Но больше всего мне нравился отличный вид на подъездную аллею, открывавшийся отсюда, и я знала, что точно не пропущу момент, когда к дому подъедет, покачиваясь, повозка Сэмюэля Заппиа. Он почти перестал присылать мне газеты – эта наша традиция практически сошла на нет, как переписка со старыми друзьями, чьи письма становятся все короче с каждым месяцем, – но всегда приветственно махал. В этот день я увидела, как его дыхание сорвалось с губ облачком пара, а потом он запрокинул голову, чтобы посмотреть на окно кабинета. Мне показалось, или его зубы сверкнули в улыбке?

Его повозка свернула в направлении кухни, а я начала придумывать и тут же отметать предлоги, под которыми могла бы пройтись мимо него в ближайшие полчаса. И тут в дверь постучала мисс Вильда – с глубоким подозрением она сообщила, что юный мистер Заппиа хочет со мной поговорить.

– О. – Я попыталась изобразить непринужденный тон. – Зачем это?

И отправилась вниз. Вильда шла за мной по пятам, как большая шерстяная тень. Сэмюэль дожидался меня, стоя рядом со своими пони и бормоча что-то в их бархатистые ушки.

– Мисс Сколлер, – произнес он в знак приветствия.

Я заметила, что большинство бед, с которыми сталкиваются подростки, обошли его стороной. Вместо того чтобы отрастить десяток лишних локтей и превратиться в подобие неуклюжего новорожденного жирафа, он стал более складным и грациозным. Более привлекательным.

– Сэмюэль. – Я обратилась к нему самым «взрослым» тоном из возможных, как будто не бегала с ним в догонялки, требуя немедленно сдаться, и не поила его волшебными зельями, состоявшими из сосновой хвои и озерной воды.

Он окинул меня оценивающим взглядом. Я постаралась не думать о своем бесформенном шерстяном платье, которое так нравилось Вильде, и о том, как мои непослушные волосы все время вырываются из плена шпилек. Вильда грозно покашляла, напомнив мумию, которая прочищает горло от могильной пыли.

Сэмюэль покопался в повозке и достал укрытую чем-то корзину.

– Это вам. – Выражение его лица ничего не выдавало, но едва заметная складочка возле уголка губ могла быть намеком на улыбку. Его глаза сияли знакомым светом воодушевления. Точно так же он смотрел на меня, когда пересказывал сюжет очередного низкосортного романа и добирался до места, где главный герой в решающий момент врывается и спасает похищенного ребенка. – Возьмите.

Читатель, наверное, уже думает, что эта история в итоге окажется вовсе не о Дверях, но о более личных и в то же время более волшебных вратах, которые открываются между двумя сердцами. Может, так и есть – я убеждена: каждая история может оказаться историей любви, если посмотреть на нее в правильное мгновение, под правильным углом в лучах закатного солнца, – но тогда речи об этом не шло.

Не Сэмюэль стал моим самым близким другом на свете. Им стал зверек, который лежал, сопя и подергивая лапками, в протянутой мне корзине.

Из своих редких прогулок в Шелберн, которые проходили в сопровождении Вильды, я знала: Заппиа проживали в тесной квартирке прямо над своей продуктовой лавкой. Это было многочисленное шумное семейство, при виде которого мистер Локк недовольно фыркал и бормотал что-то про «этих людишек». Охраняла магазин огромная зубастая собака по кличке Белла.

Она, как объяснил Сэмюэль, недавно произвела на свет щенят бронзового окраса. Остальные дети семейства Заппиа теперь распродавали их доверчивым туристам, убеждая их, что это редкая африканская порода для охоты на львов. Но одного щенка Сэмюэль оставил.

– Выбрал для тебя самого лучшего. Видишь, как он на тебя смотрит?

И правда: щенок в корзинке перестал ворочаться и уставился на меня влажными голубоватыми глазами, как будто ожидая от меня божественных откровений.

Я не могла знать, чем станет для меня этот щенок, но, наверное, предчувствовала это, потому что, когда я подняла взгляд на Сэмюэля, у меня защипало глаза.

Я открыла было рот, но Вильда снова издала трескучий горловой звук.

– Ну уж нет, юноша, – объявила она. – Немедленно отнесите это животное туда, откуда оно взялось.

Сэмюэль даже не нахмурился, но складочка возле его губ тут же исчезла. Вильда вырвала корзину у меня из рук – щенок завалился на бок и перекатился, беспомощно перебирая лапками, – и сунула ее Сэмюэлю.

– Уверена, мисс Сколлер оценила вашу щедрость. – С этими словами она повела меня обратно в дом и еще целую вечность читала мне нотации о микробах, о том, что настоящим леди не положено держать больших собак, и о том, как опасно принимать подарки от мужчин низкого социального статуса.

За ужином я попыталась воззвать к мистеру Локку, но безуспешно.

– Полагаю, тебя разжалобила какая-нибудь блохастая бродяга?

– Нет, сэр. Вы помните Беллу, собаку, которую держат Заппиа? Она родила щенков, и…

– Значит, полукровка. Они никуда не годятся, Январри, и потом, я не желаю, чтобы какая-то дворняжка погрызла мне всю таксидермию. – Он помахал вилкой. – Но послушай, что я тебе скажу. Один из моих партнеров в Массачусетсе разводит очень редких такс. Возможно, если ты будешь очень старательно учиться, я соглашусь наградить тебя ранним рождественским подарком. – Он снисходительно улыбнулся мне, подмигнул, заметив поджатые губы Вильды, и я выдавила ответную улыбку.

После ужина я вернулась к переписыванию бухгалтерских книг в угрюмом и раздраженном настроении, со смутным ощущением, будто мне натирают кожу невидимые кандалы. Цифры начали расплываться и преломляться из-за выступивших на глазах слез. Внезапно мне почему-то захотелось вернуть свой давно утерянный карманный дневник. И тот день в поле, когда я написала историю так, что она ожила.

Моя ручка скользнула к полям книги. Я не стала обращать внимания на голос в голове, твердивший, что это нелепо, бессмысленно и невозможно; что слова на бумаге не способны творить волшебство. Я написала: «Жила-была хорошая девочка, которая встретила плохую собаку, и они стали лучшими друзьями».

На этот раз я не почувствовала, что мир беззвучно изменился. Мне лишь показалось, будто вся комната тихо вздохнула. Окно, выходившее на юг, слегка задребезжало. Меня охватила болезненная усталость, тело потяжелело, как будто все мои кости стали свинцовыми. Ручка выпала из моих пальцев. Я сморгнула влагу, затуманившую взгляд, и задержала дыхание.

Но ничего не произошло. Щенок не возник рядом со мной из ниоткуда. И я вернулась к работе.

На следующее утро я проснулась резко и очень рано – ни одна молодая девушка в своем уме не согласится добровольно встать в такой ранний час. Я услышала, как что-то ударилось в окно. Вильда засопела во сне, инстинктивно хмуря брови.

Я кинулась к окну, путаясь в ночной рубашке и простынях. На покрытой инеем лужайке стоял Сэмюэль, на его запрокинутом лице снова играла полуулыбка. В одной руке он сжимал повод своего серого пони, а во второй держал все ту же корзинку с круглым дном.

Я выскочила за дверь и помчалась вниз по черной лестнице, не успев задуматься даже на секунду. Мысли «Вильда с тебя кожу сдерет» и «Боже, ты же в одной ночнушке» пришли мне в голову только после того, как я распахнула дверь черного хода и побежала навстречу Сэмюэлю.

Тот покосился на мои босые ноги, которые холодил иней, а потом перевел взгляд на мое лицо, исполненное отчаянного нетерпения. И во второй раз протянул мне корзину. Я обхватила замерзший сонный комочек и прижала к груди. Щенок тут же уткнулся носом мне под мышку в поисках тепла.

– Спасибо, Сэмюэль, – прошептала я. Сейчас я понимаю, что это была слишком скудная благодарность. Но Сэмюэль, похоже, остался доволен. Он склонил голову, напомнив рыцаря, который добился благосклонности прекрасной дамы, потом взобрался на своего сонного пони и исчез в тумане полей.

Я позволю себе прояснить ситуацию: я не дурочка. Я поняла, что слова, которые я написала на полях, – это не просто чернила на бумаге. Они прикоснулись к миру и внесли в него какие-то невидимые, неясные изменения, которые привели Сэмюэля к моему окну. Но было и более рациональное объяснение: он разглядел тоску в моих глазах и решил послать ко всем чертям эту злую немку с ее запретами. Я предпочла поверить в это объяснение.

И все же, вернувшись в комнату и положив пушистый коричневый комочек в гнездо из подушек, я первым делом отыскала в ящике стола перо. Взяв с полки «Книгу джунглей», я открыла пустую страницу в конце и написала: «С того дня они с собакой стали неразлучны».

Летом тысяча девятьсот девятого года мне было почти пятнадцать, и туман моего подросткового эгоизма постепенно начал рассеиваться. Весной вышла вторая книга «Анны с фермы “Зеленые крыши”» и пятая книга «Страны Оз»; белая курносая женщина по имени Элис успешно завершила поездку на автомобиле через всю страну (мистер Локк назвал сей подвиг «крайне нелепой выходкой»); ходили пересуды об Оттоманской империи, где случился то ли переворот, то ли революция («какая бессмыслица»); а мой отец уже много месяцев находился в Восточной Африке и ни разу не прислал ни одной открытки, только посылку к Рождеству, в которой лежала фигурка слона, вырезанная из пожелтевшей слоновой кости, с буквами МОМБАСА на животе. К ней была приложена записка, в которой он обещал, что приедет домой к дню моего рождения.

Он не приехал. Зато приехала Джейн.

Начиналось лето, и листья на деревьях были еще молодыми и блестящими от росы, а небо синело, будто свежевыкрашенное. Я лежала в саду вместе с Бадом, перечитывая прошлые книги «Страны Оз», чтобы подготовиться к чтению новой. Я уже успела позаниматься французским и латынью, решила все задачки и переписала бухгалтерию для мистера Локка. Теперь, оставшись без Вильды, по вечерам я была предоставлена самой себе.

Думаю, Бад заслуживает более подробного рассказа. Если бы худшие кошмары Вильды могли принять осязаемую форму, они оказались бы очень похожи на желтоглазого щенка с огромными лапами, роскошной бурой шерстью и без малейшего уважения к нянькам. Увидев его у меня в спальне, она закатила истерику и потащила меня в кабинет мистера Локка прямо в ночной рубашке.

– Боже мой, мисс, прекратите эти крики, я даже кофе еще не пил. Так в чем дело? Мне казалось, я вчера вполне ясно выразился. – Мистер Локк обратил на меня свой фирменный ледяной взгляд бледных, как луна, глаз. – Не желаю видеть это животное в своем доме.

Я почувствовала, как моя воля дрожит, поддается и угасает под тяжестью его взгляда. Но потом я подумала о словах, спрятанных на последней странице томика Киплинга: «Они с собакой стали неразлучны». Я покрепче обняла Бада и посмотрела в глаза мистеру Локку, упрямо сжав челюсти.

Прошла секунда, потом еще одна. У меня на шее выступил пот, как будто я поднимала тяжести. Потом мистер Локк рассмеялся.

– Ладно, оставь его, если так уж хочется.

С этого момента мисс Вильда стала постепенно исчезать из нашей жизни, выцветать, как газетный заголовок на солнце. У нее не было шансов против Бада, который рос с пугающей скоростью. Со мной он все так же был ласковым щенком, который засыпал у меня в ногах и пытался забраться на колени даже тогда, когда перестал туда помещаться. Но вот его отношение ко всем остальным представителям человеческого рода становилось просто опасным. За шесть месяцев он с успехом изгнал Вильду из нашей комнаты, заставив ее переселиться к прислуге, а к девятому месяцу большинство обитателей особняка предпочитали не соваться к нам на третий этаж.

В последний раз я видела Вильду, когда она торопливо шла через лужайку, озираясь на окно моей комнаты, – нянька напоминала генерала, бегущего с поля проигранной битвы. Я так крепко обняла Бада, что он взвизгнул, а потом мы весь вечер плескались на озере, охваченные головокружительным чувством свободы.

Теперь я лежала, пристроив голову на его нагретые солнцем ребра, и вдруг до меня донесся хруст и шум двигателя, означавшие, что к дому приближается машина.

Подъездная дорога, ведущая к особняку Локка, представляла собой длинную извилистую аллею из величавых дубов. Мы с Бадом обошли дом и вышли из-за угла как раз в тот момент, когда такси отъехало от входа. К парадной лестнице из красного камня уверенным шагом приближалась странная незнакомка.

В первое мгновение я подумала, что это какая-нибудь африканская королева, которая отправилась с визитом к президенту Тафту, но по ошибке прибыла в особняк Локка. Не сказать, что она выглядела так уж роскошно – бежевый дорожный плащ с ровным рядом блестящих черных пуговиц, один-единственный кожаный саквояж, скандально – или высокомерно – короткие волосы. Скорее, дело было в гордо расправленных плечах или, может, в том, каким взглядом она окинула особняк Локка – без толики восхищения и благоговения.

Она увидела нас и остановилась перед лестницей, видимо, в ожидании. Мы подошли ближе, и я положила руку на ошейник Бада на случай, если ему взбредет в голову безобразничать.

– Ты, наверное, Январри. – Она говорила с ритмичным иностранным акцентом. – Джулиан сказал мне искать девочку с непослушными волосами и злой собакой. – Женщина протянула мне руку, и я пожала ее. Ладонь незнакомки была покрыта мозолями, напоминавшими топографическую карту незнакомой страны.

В этот момент из парадной двери вышел мистер Локк и направился к своему новенькому «Бьюику» десятой модели. Это пришлось очень кстати, поскольку мой рот широко раскрылся от изумления и закрываться, похоже, не собирался. Мистер Локк был уже посередине лестницы, когда наконец заметил нас.

– Январри, сколько раз я тебе говорил сажать это дикое животное на поводок… а это еще кто? – Его представления о вежливости, судя по всему, не касались общения с темнокожими женщинами, которые неожиданно появлялись на его пороге.

– Я мисс Джейн Ириму. Мистер Джулиан Сколлер нанял меня в качестве компаньонки для своей дочери и оплачивает мои услуги из собственных средств в размере пяти долларов в неделю. Он выразил надежду, что вы любезно предоставите мне стол и кров. Полагаю, это письмо ясно объясняет мое положение.

Она протянула грязный потрепанный конверт мистеру Локку. Тот вскрыл его с выражением глубочайшего недоверия на лице. По мере чтения у него вырвалось несколько восклицаний:

– Ради блага его дочери, значит?.. Он сам нанял?..

Наконец он свернул письмо.

– И вы ждете, что я поверю, будто Джулиан выслал няньку для своей дочери с другого континента? Для дочери, которая, смею заметить, почти взрослая?

Лицо мисс Ириму – совершенное, будто высеченное резцом скульптора, – напоминало разглаженный ветрами ландшафт. Казалось, ни улыбка, ни хмурый изгиб бровей не способны потревожить его неподвижность.

– Я попала в непростое положение. Как и сказано в письме, если я не ошибаюсь.

– Благотворительность, стало быть? Джулиан всегда был слишком жалостливым. – Мистер Локк хлопнул перчатками по ладони и недовольно фыркнул. – Ну ладно, мисс Как-вас-там. Я ни в коем случае не желаю вставать между отцом и дочерью. Но будь я проклят, если отдам вам хорошую гостевую комнату. Проводи ее в свою комнату, Январри. Пусть займет кровать, на которой спала Вильда. – С этими словами он удалился, качая головой.

Молчание, установившееся после его прихода, показалось мне скромным и робким, как будто оно хотело бы стать неловким, но не посмело этого сделать под уверенным взглядом мисс Ириму.

– Э-эм. – Я сглотнула. – Познакомьтесь, это Бад. В смысле, Синдбад. Я хотела назвать щенка в честь какого-нибудь великого первооткрывателя, но ни одно из имен ему не подходило. Доктор Ливингстон и мистер Стэнли были очевидным выбором (мистер Локк так восхищался ими, что даже приобрел личный револьвер Стэнли, узконосый «Энфилд», который держал у себя в кабинете, чистил и смазывал каждую неделю), но они напоминали мне о засушенной руке африканского воина, лежащей за стеклом. Магеллан – слишком длинно, Дрейк – слишком скучно, Колумб – неудобно произносить. В итоге я назвала его в честь единственного мореплавателя, в чьих путешествиях мир всякий раз представал все более странным и загадочным.

Джейн посмотрела на пса с опаской.

– Не беспокойтесь, он не кусается, – заверила я ее. Он, конечно, кусался, но не очень часто, и, как мне казалось, люди, которым от него доставалось, были сомнительными личностями и, скорее всего, заслуживали быть укушенными. Мистер Локк считал этот аргумент неубедительным.

– Мисс Ириму… – начала я.

– Можно просто Джейн.

– Мисс Джейн. Можно мне прочитать письмо отца?

Она окинула меня холодным беспристрастным взглядом, как ученый, изучающий новый вид плесени.

– Нет.

– Тогда не могли бы вы сказать, почему он нанял вас? Пожалуйста.

– Джулиан очень любит тебя. Он не хочет, чтобы ты была одна.

У меня на языке вертелось несколько недобрых фраз вроде «Ого, вот это новости», но я сжала зубы и промолчала. Джейн продолжала смотреть на меня все с тем же выражением лица. Наконец она добавила:

– Твой отец также хочет, чтобы тебе ничто не угрожало. Я за этим прослежу.

Я устремила взгляд на зеленые лужайки поместья Локка и безмятежную серость озера Шамплейн.

– Ясно.

Я пыталась придумать, как бы повежливее сказать: «Мой отец повредился рассудком. Вам, наверное, лучше уехать», – когда Бад потянулся к Джейн, обнюхивая ее. На его морде читался вечный вопрос: кусать или не кусать? Он помедлил, а потом боднул ее руку головой, требуя почесать его за ушком.

Собаки, разумеется, намного лучше разбираются в людях, чем сами люди.

– Э-эм. Добро пожаловать в особняк Локка, мисс Джейн. Надеюсь, вам здесь понравится.

Она склонила голову.

– Уверена, так и будет.

Но в первые несколько недель, проведенные в поместье, Джейн ничем не показывала, что ей нравится дом – или хотя бы я.

Каждый день она проводила почти в полном молчании, бродя по комнатам, как запертый в клетке зверь. Джейн смотрела на меня с окаменелым выражением обреченности на лице и время от времени с большим сомнением брала в руки прочитанные мной выпуски журналов «Детективы Стрэнда» и «Кавалиер: еженедельник о захватывающих приключениях!». Она напоминала мне одного из тех греческих героев, что вынуждены бесконечно биться над невыполнимой задачей: пить воду из исчезающей реки или катить камень в гору.

Мои первые попытки завести разговор закончились неудачей. Я задала несколько вежливых вопросов о ее прошлом и получила краткие сухие ответы, которые отбили у меня охоту спрашивать о чем-либо еще. Я узнала, что Джейн родилась в центральной высокогорной части Британской Восточной Африки в тысяча восемьсот семьдесят третьем году. Правда, тогда еще не было никакой Британской Восточной Африки. Еще я выяснила, что она провела шесть лет в церковной миссионерской школе в Найру, где выучила королевский английский, жила за счет королевской казны и молилась Богу, который хранил английскую королеву. Потом она оказалась в «непростой ситуации» и согласилась поработать на моего отца.

– Что ж, – выдавила я с напускным оптимизмом, – по крайней мере, здесь нет такой жары. Ну, как в Африке.

Джейн немного помолчала, уставившись в окно кабинета, откуда виднелась золотисто-зеленая гладь озера.

– Там, где я родилась, по утрам на траве лежал иней, – тихо ответила она, и на этом разговор умер, избавив нас обеих от дальнейших мук.

Кажется, я впервые увидела, как Джейн улыбается, только на празднике, устроенном мистером Локком по случаю ежегодного собрания Общества.

Вечеринка Археологического общества проходила каждый раз практически одинаково, лишь с незначительными изменениями: восемьдесят самых состоятельных приятелей мистера Локка из числа коллекционеров заполняли гостиные первого этажа и сады и громко хохотали, упражняясь в остроумии. Сотни коктейлей превращались в пропахшую эфиром испарину, смешивались с клубами сигаретного дыма, висевшего над головами душным облаком. В конце концов все члены Общества удалялись в курильную комнату, и тогда весь этаж заполняла вонь сигар. Иногда я старалась представить, будто все это празднество – на самом деле большая вечеринка в честь дня моего рождения, потому что между ними обычно было всего несколько дней. Но трудновато притворяться, словно это твой праздник, когда пьяные гости постоянно путают тебя с прислугой и требуют принести им еще шерри или скотча.

В тот год мое праздничное платье представляло собой бесформенное розовое облако из ленточек и кружев. В нем я напоминала сердитое пирожное. К сожалению, у меня есть доказательства: для особого лоска мистер Локк нанял фотографа. На этом снимке у меня весьма напряженный и загнанный вид, а мои волосы так туго приколоты шпильками, что я кажусь лысой. Одной рукой я обнимаю Бада, то ли нуждаясь в опоре, то ли пытаясь удержать своего питомца, чтобы он не кинулся на фотографа. На Рождество мистер Локк вручил моему отцу эту небольшую, вставленную в рамку фотокарточку, вероятно, полагая, что тот будет брать ее с собой в путешествия. Но папа подержал ее в руках, хмурясь, и сказал:

– Ты здесь не похожа на себя. Ты не похожа… на нее. – Видимо, он имел в виду мою мать.

Через несколько месяцев я обнаружила фотографию в ящике стола, перевернутую лицом вниз.

Даже в этом платье, похожем на свадебный торт, даже в сопровождении Бада и Джейн, которые держались по обе стороны от меня, словно мрачные часовые, затеряться на вечеринке было несложно. Большинство присутствующих делились на две группы: одни видели во мне непонятную диковинку, наслушавшись от Локка, что я дочь бурского добытчика алмазов и его готтентотской жены или наследница огромного состояния в Индии; другие – нарядную служанку. Все они не обращали на меня особенного внимания, чему я была рада, особенно потому, что тот самый неприятный рыжеволосый тип, мистер Бартоломью Илвейн, тоже присутствовал на празднике, вечно скользя где-то по периферии толпы. Я прижалась спиной к обоям на стене и на мгновение позволила себе погрузиться в пустую фантазию, в которой Сэмюэль был рядом со мной и нашептывал мне историю о волшебстве и принцессе на балу, обреченной снова превратиться в служанку, едва часы пробьют полночь.

Мистер Локк громко и воодушевленно приветствовал каждого из гостей. В его речи слышался легкий акцент: в молодости он учился где-то в Британии, поэтому, слегка подвыпив, начинал по-британски проглатывать звук «р» и растягивать гласные.

– А, мистер Хавермайер! Рад, что вы смогли приехать, ужасно рад! Вы ведь знакомы с моей воспитанницей Январри, верно? – Он махнул рукой в мою сторону, чуть не расплескав виски из своей любимой нефритовой чаши.

Мистер Хавермайер был высоким, истощенным с виду созданием с такой белой кожей, что у него на запястьях проглядывалась сеточка синих вен, уходивших под дорогие кожаные перчатки: состоятельные мужчины специально носят их напоказ, напоминая всем, что у них есть автомобиль.

Он помахал тростью с золотым набалдашником и ответил, даже не удостоив меня взглядом:

– Разумеется. Из-за всех этих забастовок я не был уверен, что смогу выбраться к вам, но в последний момент, слава богу, привезли новую партию кули.

– Мистер Хавермайер занимается производством сахара, – пояснил мистер Локк. – По полгода проводит на каком-то богом забытом островке в Карибском море.

– О, все не так ужасно. Мне подходит такая жизнь. – Он перевел взгляд на меня и Джейн, и его губы сложились в оскал в форме улыбки. – Присылайте этих двоих ко мне, если они вам наскучат. Теплые тела всегда пригодятся.

Я похолодела и застыла, точно фарфоровая. Не знаю почему – даже при том, что я росла под защитой мистера Локка и его состояния, мне не раз доводилось терпеть подобные выпады в свой адрес. Может, дело было в голодной жадности, которая тлела в голосе Хавермайера, словно спрятанные под землей залежи угля. Или в том, как резко вдохнула Джейн, стоявшая рядом со мной. Или, может быть, юные девочки похожи на верблюдов, и рано или поздно находится та самая соломинка, которая переломит их хребет.

В то мгновение я понимала лишь, что вся дрожу, похолодев, а потом Бад вскочил, как жуткая ожившая горгулья, оскалив зубы. Наверное, у меня была секунда, чтобы схватить его за ошейник, но я не могла заставить себя пошевелиться, и вот уже мистер Хавермайер закричал высоким, исполненным ярости голосом, мистер Локк выругался, а Бад зарычал, терзая зубами ногу Хавермайера. А потом я услышала еще один звук, низкий и переливчатый, настолько неуместный, что я не сразу в него поверила…

Это была Джейн. Она смеялась.

В итоге все закончилось не так уж плохо. После семнадцати швов и четырех рюмок абсента мистера Хавермайера увезли обратно в отель. Бада заперли в моей комнате «до скончания века» – но на самом деле его заточение закончилось уже через три недели, как только мистер Локк уехал по делам в Монреаль. Ну а мне досталась многочасовая лекция о природе гостеприимства, хороших манерах и власти.

– У власти, дорогая моя, есть особый язык. У нее есть своя география, валюта и – прости уж – цвет. Не следует принимать это близко к сердцу и возмущаться: это просто факты, и чем быстрее ты смиришься с ними, тем лучше. – В глазах мистера Локка читалась жалость. Я вышла из его кабинета, чувствуя себя ничтожной и побитой.

На следующий день Джейн исчезла на пару часов и вернулась с подарками: свиным окороком для Бада и свежим выпуском еженедельника «Сокровищница историй» для меня. Она присела в изножье жесткой, узкой кровати, на которой раньше спала Вильда.

Я хотела сказать спасибо, но вместо этого у меня вырвалось:

– С чего вдруг такая доброта?

Она улыбнулась, демонстрируя узкую озорную щелку между передними зубами.

– Потому что ты мне нравишься. И еще я не люблю, когда сильные обижают слабых.

С того дня наша судьба была решена (я люблю представлять, как усталая, умудренная годами Судьба подписывает решение о нашем будущем, убирает в конверт и запечатывает): мы с Джейн Ириму стали, можно сказать, подругами.

Два года мы обитали в укромных уголках особняка Локка: на чердаках, в забытых кладовках и заросших садах. Мы аккуратно обходили высшее общество по самому краю, словно шпионы или мыши, прячась в тени и лишь изредка попадаясь на глаза Локку, его гостям и слугам. Джейн оставалась несколько скрытной, будто застывшей в напряженном ожидании, но теперь я хотя бы чувствовала, что мы сидим в общей клетке.

О будущем я почти не задумывалась, а если такое и случалось, это были смутные детские мечты о грандиозных приключениях в сочетании с детской же уверенностью в том, что все останется неизменным. Какое-то время так и было.

Пока накануне своего семнадцатого дня рождения я не нашла книгу в кожаном переплете, лежавшую в синем сундучке.

– Мисс Сколлер.

Я все еще стояла в Зале фараонов, сжимая в руке книгу в кожаном переплете. Бад успел заскучать, поэтому время от времени вздыхал и фыркал. Невыразительный голос мистера Стерлинга заставил нас обоих вздрогнуть от неожиданности.

– О, я не… Добрый вечер.

Я повернулась к нему, спрятав книгу за спину. У меня не было особых причин прятать от него потрепанный роман, но в этой книге мне виделось нечто живое и волшебное, мистер Стерлинг же был полной противоположностью живости и волшебства в человеческом облике. Он моргнул, перевел взгляд на открытый сундук, стоящий на пьедестале, а потом едва заметно склонил голову набок.

– Мистер Локк просит вас явиться в его кабинет. – Он потянул время, и по его лицу пробежала какая-то тень. Я бы предположила, что это страх, если бы мистер Стерлинг был физически способен выражать хоть какие-то чувства, кроме вежливого внимания. – Немедля.

Я вышла из Зала фараонов вслед за ним. Когти Бада клацали по полу у меня за спиной. Я спрятала «Десять тысяч дверей» под юбку, кожей чувствуя тепло и вес книги. «Словно щит», – подумала я. Странно, что эта мысль показалась мне такой утешительной.

Кабинет мистера Локка, как всегда, пах сигарным дымом, дорогой кожей и крепкими напитками из тех, которые держат в буфете в хрустальных графинах. Сам мистер Локк тоже выглядел как обычно: весь из прямых линий, нестареющий, будто бы он сознательно отвергал этот процесс как пустую трату драгоценного времени. Сколько я себя помнила, у него на висках серебрилась легкая седина, придававшая ему почтенный вид. В отличие от моего отца – в последний его приезд я заметила, что его голова стала почти полностью пепельной.

Когда я вошла, мистер Локк перевел взгляд на меня. Перед ним лежала стопка грязных потертых конвертов. Его глаза были серыми, как могильные камни, и серьезными, как никогда сосредоточенными на мне.

– Оставьте нас, Стерлинг.

Камердинер покинул комнату, дверь закрылась за ним со звонким щелчком. У меня в груди что-то затрепетало, словно крылья птицы.

– Присядь, Январри.

Я села на тот же стул, что и всегда, а Бад не очень успешно забился под него.

– Простите, что привела Бада, сэр, просто Стерлинг сказал, что это срочно, и я не стала заходить к себе в комнату…

– Ничего страшного.

Паническое трепетание в груди усилилось. Бада не пускали в кабинет мистера Локка (а также в машины, поезда и столовые) с того самого праздника по случаю собрания Общества два года назад. При виде него мистер Локк обычно не мог удержаться от лекции о невоспитанных животных и их безответственных владельцах или, в лучшем случае, недовольно фыркал себе под нос.

Теперь мистер Локк подвигал челюстью, как будто хотел разжевать и смягчить то, что собирался произнести.

– Это касается твоего отца.

Я почувствовала, что мне тяжело смотреть на мистера Локка, поэтому уставилась на витрину у него на столе с латунной табличкой: «Револьвер Энфилд, Марк I, 1879».

– Как тебе известно, последние несколько недель он находился на Дальнем Востоке.

Отец сказал, что выйдет из порта Манилы и продолжит путь, перебираясь с острова на остров, пока не достигнет Японии. Он обещал писать как можно чаще. Я уже много недель ничего от него не получала.

Следующее предложение мистер Локк разжевал еще более тщательно.

– Его отчеты из этой экспедиции поступали редко. В смысле реже, чем обычно. Но в последнее время они… совсем прекратились. Последнее письмо пришло в апреле.

Теперь он смотрел на меня внимательно и выжидающе, как будто все это время напевал мелодию, а теперь остановился и рассчитывал, словно я допою ее за него. Как будто я должна заранее знать, что он скажет дальше.

Я продолжала смотреть на револьвер, темный, начищенный, с квадратным дулом. Горячее дыхание Бада касалось моих ног.

– Январри, ты меня слушаешь? От твоего отца нет писем уже почти три месяца. Я получил телеграмму от другого члена экспедиции: никто не видел его и не получал от него вестей. Его лагерь на склоне горы обнаружили брошенным и разоренным.

Птица у меня в груди принялась царапаться и бить крыльями в неописуемом ужасе. Я сидела совершенно неподвижно.

– Январри. Он пропал. Судя по всему… – Мистер Локк коротко и резко вздохнул. – Вполне вероятно, что твой отец мертв.

Я сидела на своем узком матрасе и смотрела, как нежный сливочный свет солнца ползет по моему розово-золотому одеялу. Вата, торчащая из дыр, и выбившиеся нитки образовывали тени и рельеф, напоминая архитектуру какого-то незнакомого города. Бад прижался к моей спине, несмотря на жару, и время от времени издавал тихие грудные звуки, похожие на щенячий скулеж. От него пахло летом и свежескошенной травой.

Сначала я не хотела верить. Я выла, кричала, требовала, чтобы мистер Локк взял свои слова назад или привел доказательства. На моих ладонях остались розовые полумесяцы – следы ногтей, которые я вонзала в кожу, стараясь сдержать свой гнев и не расколотить все стеклянные витрины в кабинете на тысячи блестящих осколков.

Наконец я почувствовала, как тяжелые, как плиты, руки легли мне на плечи, придавливая к земле.

– Довольно, дитя мое. – Я посмотрела в его глаза, бледные и неумолимые, и мое упорство рассыпалось в прах. – Джулиан мертв. Смирись с этим.

И я смирилась. Я повисла на шее у Локка, заливая слезами его рубашку. Его грубоватый голос раздался у меня над ухом:

– Ничего, девочка. У тебя остался я.

Теперь я сидела в своей комнате с опухшим лицом и сухими глазами, готовая вот-вот сорваться в пропасть боли, такую огромную, что не видно дна. Она могла поглотить меня целиком, если бы я только позволила.

Я вспомнила последнюю открытку, которую получила от отца. На ней были изображены берег моря и несколько суровых с виду женщин. Надпись гласила: «РЫБАЧКИ СУГАШИМЫ». Я попыталась представить самого отца, но перед глазами сразу встала картина: вот он уходит от меня, усталый и ссутуленный, и исчезает за дверью – ужасной дверью, из-за которой нет возврата.

«Ты же обещал, что однажды возьмешь меня с собой».

Мне снова захотелось закричать. Сдерживаемый крик царапал горло. Мне казалось, меня вот-вот вырвет. Мне хотелось сорваться с места и бежать, бежать, пока я не попаду в иной, лучший мир.

И тогда я вспомнила о книге. Может, мистер Локк подарил мне ее именно для этого момента, зная, как сильно мне нужно будет утешение.

Я достала книгу из-под юбки и провела пальцем по тисненому названию. Она открылась передо мной, как маленькая Дверь в кожаной обивке на петлях из клея и вощеной нити.

И я вбежала в нее.

ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ ДВЕРЕЙ:

СРАВНИТЕЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ ПРОХОДОВ, ПОРТАЛОВ И ДВЕРЕЙ

В МИРОВОЙ МИФОЛОГИИ

Эту работу выполнил Йуль Ян Ученый для Университета Города Нин в период с 6908 по ____ год в качестве частичного подтверждения Учености.

Данная монография рас сма тривает преобразования повторяющегося мотива в мировых мифологиях: проходы, порталы, двери. На первый взгляд, в подобном исследовании можно усмотреть грехи, присущие множеству академических трудов, – фривольность и тривиальность, – однако автор полагает своей целью продемонстрировать важность дверных проемов как феноменологических реалий. Потенциальный вклад в другие дисциплины – граммалогию, глоттологию, антропологию – представляется огромным, однако автор позволит себе высказать амбициозное предположение о том, что данное исследование уходит далеко за рамки современного научного знания. На самом деле эта работа способна в корне изменить наше коллективное понимание физических законов вселенной.

Моя основная гипотеза такова: проходы, порталы и двери, упоминаемые во всех мифологиях, имеют в основе физические аномалии, которые позволяют индивидам совершать путешествия из одного мира в другой. Или, говоря простым языком: эти двери существуют на самом деле.

Ниже я приведу обширную доказательную базу для подтверждения данной гипотезы, снабженную теориями, касающимися природы, происхождения и предназначения дверей. Ключевыми являются следующие положения:

I. Двери представляют собой междумировые порталы, существующие только в точках особого, не поддающегося определению резонанса (то, что физико-философы называют «слабым сопряжением» между вселенными). Хотя рукотворные конструкции – дверные проемы, арки, занавеси и так далее – могут окружать дверь, естественное явление во всех случаях возникает раньше, чем его оформление. По физическим или антропологическим причинам обнаружение данных порталов представляет огромную сложность.

II. Существование таких порталов обусловливает некоторую степень утечки: материя и энергия свободно перемещаются через них, так же как люди, иные существа, музыка, изобретения, идеи – короче говоря, все то, что порождает мифологии. Если проследить за историями, в основе почти любой из них можно обнаружить дверь[2].

III. Вышеупомянутая утечка и порожденные ею сюжеты всегда были и остаются важным элементом в культурном, интеллектуальном, политическом и экономическом развитии человечества во всех мирах. В биологии двигателями эволюции являются мутации генов и изменения окружающей среды. Двери впускают в мир перемены. Перемены же, в свою очередь, порождают все остальное: революции, сопротивление, борьбу за права, восстания, изобретения, коллапс, реформы – иными словами, все жизненно необходимые компоненты человеческой истории.

IV. Двери, как все наиболее ценные вещи, отличаются хрупкостью. Автору не удалось обнаружить ни одного способа заново открыть ранее закрытую дверь.

Свидетельства, подкрепляющие положения I–IV, подразделены на восемнадцать категорий, представленных ниже в виде…

По крайней мере, такую книгу я намеревался написать, когда был молод и самоуверен.

Я мечтал о неоспоримых доказательствах, научном признании, публикациях и лекциях. У меня накопилось множество ящиков, заполненных пронумерованными карточками, каждая из которых представляет собой маленький кирпичик в огромной стене моего исследования: индонезийская легенда о золотом древе, чьи ветви образовывали сияющую арку; кельтский гимн, в котором упомянуты ангелы, пролетающие через врата рая; воспоминание о Мали, где стоит резная дверь, присыпанная песком, почерневшая от секретов, которые хранила веками.

Но такой книги у меня не вышло.

Вместо этого я написал нечто странное, глубоко личное и крайне субъективное. Я ученый, исследующий собственную душу; змея, кусающая себя за хвост.

Но даже если бы я смог укротить свои порывы и написать что-то научное, боюсь, это не имело бы значения, ведь кто воспримет всерьез мои утверждения без неопровержимых доказательств? Доказательств, которые я не могу представить, поскольку они исчезают почти сразу после того, как я их обнаруживаю. За мной по пятам ползет туман. Он стирает мои следы и уничтожает все материальные подтверждения. Он закрывает двери.

Поэтому книгу, которую читатель держит в руках, нельзя отнести к числу научных работ. Она не вычитана редактором и содержит мало научно проверяемых фактов. Это просто рассказ.

Но я все равно ее написал. На это есть две причины.

Во-первых, все, что написано, существует в действительности. Слова и их значения имеют вес в материальном мире, они творят и преображают реальность в древнейшем акте волшебства. Возможно, даже мой собственный текст – отвратительно бессильный в своей сути – способен дотянуться до нужного человека, рассказать такую нужную правду и изменить природу происходящего.

Во-вторых, долгие годы исследований убедили меня, что любая история, даже самая грубая народная сказка, имеет значение. Истории – это артефакты и палимпсесты, загадки и хроники. Красные нити, которые могут вывести нас из лаби ринта.

Я надеюсь, что моя история станет для читателя такой нитью и что на конце этой нити его будет ждать дверь.

Глава первая,

в которой мы знакомимся с мисс Аделаидой Ли Ларсон и повлиявшими на нее событиями

Ее происхождение и ранняя жизнь. Открытие двери. Закрытие двери. След, оставленный в душе юной девочки.

Мисс Аделаида Ли Ларсон родилась в 1866 году.

Мир только начал нашептывать себе под нос слово «прогресс» заодно с такими словами, как «порядок» и «свободная торговля». Железные дороги и телеграфные линии тянулись через границы, как длинные цепочки стежков; империи стремились отхватить по кусочку африканского побережья; хлопчатобумажные фабрики бурлили и гудели, затягивая в свое нутро ссутуленных рабочих и выдыхая густой дым.

Но другие, старые слова, такие как «хаос» и «революция», все еще оставались где-то на полях. Европейские восстания 1848 года еще висели в воздухе, как пороховой дым; индийские сипаи[3] еще чувствовали во рту привкус слова «бунт»; женщины перешептывались и объединялись, шили знамена и печатали памфлеты; освобожденные рабы стояли, сбросив оковы, в лучах кровавого рассвета новой нации. Короче говоря, налицо были симптомы мира, полного открытых дверей.

Но семейство Ларсонов совершенно не интересовалось жизнью большого мира, а большой мир вежливо отвечал взаимностью. Их ферма располагалась в небольшой зеленой лощине в самом центре страны, как раз там, где находилось бы сердце этой земли, если бы она была телом живого существа. Обе армии времен Гражданской войны не удостоили эту ферму вниманием, когда проходили мимо. Семейство выращивало достаточно кукурузы, чтобы прокормить себя и четырех молочных коров, заготавливало достаточно конопли, чтобы продавать пеньку на хлопковые фабрики, располагавшиеся ниже по реке, и успевало засолить достаточно мяса, чтобы к весне у домочадцев не начали шататься зубы. Их интересы не выходили за пределы принадлежавших им семи акров, а политические взгляды сводились к поговорке, которую любила повторять Мама Ларсон: «Богач творит как хочет». В 1860 году молодой Ли Ларсон в приступе патриотизма отправился в город, чтобы отдать свой голос за Джона Белла, а потом выяснилось, что последний проиграл не только мистеру Линкольну, но также Дугласу и Брекенриджу. Это происшествие в очередной раз убедило клан Ларсонов в том, что политиканство – лишь предлог, выдуманный, дабы отвлекать рабочий люд от дела.

Во всем этом Ларсоны совершенно не отличались от своих соседей. Сомневаюсь, что до меня какой-нибудь биограф, хроникер или даже местный журналист хотя бы раз упомянул их имена в печатном тексте. Во время написания этой книги я попытался взять несколько интервью, но на меня смотрели с недоверием, и разговор не задавался. Это было все равно что допрашивать скворца или белохвостого оленя.

Но у Ларсонов имелась одна необычная особенность: к моменту, когда родилась Аделаида Ли, все оставшиеся в живых члены семьи были женского пола. По причине невезения, сердечной недостаточности и простой трусости их мужья и сыновья оставили на произвол судьбы нескольких женщин с волевыми подбородками, которые с виду так походили друг на друга, что вполне могли быть одной и той же женщиной в разные периоды жизни.

Ли Ларсон ушел последним. С присущей ему несвоевременностью он отправился на юг вступать в ополчение лишь тогда, когда Конфедерация уже была на последнем издыхании. Его молодая жена – бесцветная девушка из соседнего округа – осталась на ферме ждать новостей. Новости не пришли. Вместо них семнадцать недель спустя, в ночи, объявился сам Ли Ларсон в потрепанной форме и с кусочком свинца в левой ягодице. Через четыре дня он снова ушел, направляясь на запад с затравленным выражением на лице. Но этих дней хватило, чтобы зачать жене ребенка.

Аделаиде Ли было три года, когда ее мать не смогла больше противостоять чахотке и меланхолии и окончательно угасла. С тех пор девочку воспитывали бабушка и четыре тетки.

Так и получилось, что Аделаида Ли родилась в горе и бедности, а выросла в невежестве и одиночестве. Пусть эта история о низком происхождении наглядно продемонстрирует: то, откуда человек начинает, необязательно предопределяет то, каков будет конец его истории. Аделаида Ли с возрастом не превратилась в еще одну типичную бледную женщину из рода Ларсонов[4]. Она стала совершенно иным существом, таким сияющим, диким и необузданным, что ей оказалось мало места в одном мире и она была вынуждена найти другие миры.

Имя Аделаида – очаровательное женственное имя, доставшееся ей в наследство от прапрабабки с французско-немецкими корнями, такой же бес цветной и полупрозрачной, как мать самой Аделаиды, – было обречено изначально. Не потому, что сама девочка имела что-то против; просто это имя скатывалось с нее, как вода с жестяной кровли. Оно подошло бы хрупкой девочке, которая читает молитвы перед сном, держит одежду в чистоте и смиренно опускает взгляд, когда с ней говорят старшие. Это имя совершенно не годилось для тощей, неряшливой дикарки, которая теперь жила в доме Ларсонов, словно пленный во вражеском лагере.

К пятому дню рождения все в доме, кроме тетушки Лиззи, которую никакая сила не могла бы заставить изменить своим привычкам, признали поражение и стали называть девочку Ади. Это имя звучало короче и жестче и намного лучше подходило для окриков и упреков. В итоге оно к ней прицепилось, хотя упреки продолжали пролетать мимо ушей.

Ади провела все детство, исследуя семейные семь акров вдоль и поперек, как будто уронила в траве что-то ценное и надеялась отыскать. Или, скорее, как собака, которая рвется с короткого поводка. Она знала эту землю так, как может знать только ребенок. Она изучила ее в мельчайших подробностях и в буйстве воображения – немногие взрослые на это способны. Она знала, в каком месте молния попала в платан, образовав укромную расщелину, и где бледные шляпки грибов образуют «ведьмины кольца», и где на ручье можно увидеть, как блестит под водой «золото дураков» – блестящий минерал пирит.

Особенно хорошо она изучила каждую доску и балку в полуразрушенном доме, стоявшем на узкой полоске сенокоса, которая раньше принадлежала другому семейству, на дальней окраине фермы. Когда Ларсоны купили ферму, дом уже стоял заброшенным и продолжал разваливаться в последующие годы, оседая в землю, как некое доисторическое существо, увязшее в яме с дегтем. Но для Ади он мог стать чем угодно: старым замком, фортом разведчиков, пиратской обителью или логовом ведьмы.

Поскольку дом стоял на их участке, бабка и тетушки не запрещали ей играть в нем. Но всякий раз, когда она возвращалась, пропахшая сосновой смолой и трухой, они обращали на нее пристальные взгляды, пугали страшилками про старый дом («Там живут призраки, знаешь ли, это всем известно»!) и предупреждали о том, какая судьба грозит любителям бродить невесть где.

– Твой отец любил бродить, – мрачно кивала бабушка, – и глянь, как все обернулось.

Ади постоянно слышала напоминания о судьбе отца: брошенная жена, дочь-сирота, и все из-за того, что ему не сиделось смирно. Но на девочку такие предупреждения не действовали. Да, отец бросил их, в этом не было сомнений, но зато ему довелось увидеть любовь, войну и, может, какой-то иной, пьянящий мир за пределами фермы. За такое приключение не жаль заплатить любую цену.

(Подозреваю, что жизнь Ли Ларсона определялась скорее импульсивностью и трусостью, чем страстью к приключениям, но всякой дочери необходимо видеть хоть что-то хорошее в отце. Особенно если его нет рядом.)

Временами Ади отправлялась бродить с определенной целью, например, она спряталась в поезде Центральной железной дороги Иллинойса и успела доехать до Падуки, прежде чем ее поймал контролер; а иногда она двигалась вперед ради самого процесса движения, как птицы. Ади целыми днями бродила по берегу реки, глядя на проходившие мимо суда в клубах пара. Порой она воображала себя членом экипажа, который стоит на палубе, опираясь на леер; но чаще представляла, что сама стала пароходом, созданным для того, чтобы прибывать куда-то и снова отправляться в путь.

Если бы мы отметили на карте ее детские экспедиции, представили ее открытия и цели в топографической форме и прочертили ее извилистый путь между ними, мы бы увидели девочку, которая пытается пройти лабиринт изнутри наружу; минотавра, который пытается выбраться на свободу.

К пятнадцати годам это хождение по кругу начало сводить ее с ума, а однообразие навевало тоску. Может, в итоге она бы замкнулась в себе, сломленная тяжестью окружавшего ее невидимого лабиринта, но ее спасло одно событие, настолько странное, что обычной жизни ей стало недостаточно: Ади убедилась в существовании сверхъестественного, встретив призрака на заброшенном сенокосе.

Это случилось ранней осенью, когда высокие травы в поле выгорели до рыжевато-розового оттенка, а карканье ворон отчетливо разносилось в прозрачном воздухе. Ади по-прежнему часто заглядывала в старый дом на окраине фермы, хотя и выросла из своих игр. В день встречи с призраком Ади намеревалась пролезть вверх по печной трубе и выбраться на крышу, чтобы полюбоваться беспорядочным полетом скворцов.

Подходя к полуразрушенному дому, она заметила какую-то темную фигуру и остановилась. Вне всякого сомнения, тетушки велели бы ей тут же развернуться и поспешить домой. Эта фигура могла быть либо незнакомцем – а встреч с незнакомцами следовало избегать любой ценой, – либо привидением, и это ничуть не лучше незнакомца.

Но Ади почувствовала, что ее тянет вперед, как стрелку компаса на север.

– Эй, там! – окликнула она.

Силуэт шевельнулся. Тонкий и длинный, он казался мальчишеским даже с большого расстояния. Незнакомец прокричал что-то в ответ, но слова прозвучали неразборчиво.

– Простите, что? – снова крикнула Ади, ведь хорошие манеры важны даже при общении с незнакомцами и призраками. В ответ ей раздалась еще одна цепочка бессмысленных звуков.

Теперь Ади подошла уже достаточно близко, чтобы разглядеть его как следует. Возможно, ей все же стоило развернуться и побежать домой: кожа незнакомца оказалась густого красновато-черного оттенка, которому Ади не могла подобрать название.

Семейство Ларсонов обходилось без подписки на газеты, поскольку все нужные новости они узнавали в церкви, но иногда Ади удавалось стянуть чужие, уже прочитанные выпуски. Следовательно, она усвоила, что чернокожие незнакомцы опасны: видела статьи с описаниями их преступлений и рисунки, изображающие их тягу к невинным белым женщинам. На этих картинках мужчины напоминали чудовищ в рваных лохмотьях, с волосатыми руками и дурацкими выражениями лиц. Но мальчик, стоявший в поле, был не похож на рисунки в газетах: совсем юный – ровесник Ади или даже чуть младше, – длинноногий, с гладкой кожей. Его одежда представляла собой странную конструкцию из сукна, обернутого и задрапированного вокруг него, ниспадающего замысловатыми складками. Казалось, он стянул где-то корабельный парус и замотался в него. Черты его лица были тонкими и изящными, а глаза – ясными и темными.

Незнакомец снова заговорил. Теперь набор длинных слов звучал почти как вопросы. Наверное, это какой-то адский диалект, известный лишь демонам и призракам. Потом его слова вдруг изменились, будто щелкнул рычажок, и наполнились знакомыми звуками.

– Простите, госпожа, вы меня слышите? – Его акцент был ужасно странным, но голос звучал мягко, даже ласково, как будто он боялся спугнуть ее.

В это мгновение Ади решила, что тетя Лиззи права: газеты не стоят бумаги, на которой напечатаны. Этот завернутый в простыню мальчик с испуганным взглядом и ласковым голосом не мог представлять для нее угрозы.

– Я тебя понимаю, – ответила она.

Незнакомец подошел ближе, с сомнением и изумлением глядя на нее. Он погладил колоски и как будто удивился тому, как они покалывали кожу. Потом его рука поднялась выше. Бледная ладонь коснулась щеки Ади. Оба вздрогнули, как будто ни один из них не ожидал, что второй окажется осязаем.

Мягкость его голоса, искренность удивления, хрупкость тонких рук с длинными пальцами убедили Ади, что ей нечего опасаться.

– Кто ты? Откуда ты взялся?

Если это и был призрак, то какой-то потерянный и нерешительный.

Незнакомец помедлил, словно искал нужные слова на дальней полке в пыльной кладовой.

– Я… из другого места. Не отсюда. Я пришел через дверь в стене. – Он показал на полуразрушенный дом с просевшей входной дверью, которая давным-давно застряла в проеме, и Ади всегда забиралась в дом через окно. Теперь же дверь была приоткрыта. В узкую щель как раз мог бы пролезть худенький мальчишка.

Ади была достаточно разумной девочкой, чтобы понимать: с незнакомыми, завернутыми в простыню мальчишками, которые пробираются к тебе на ферму, утверждая, что попали сюда из другого места, нужно вести себя поосторожнее. Он либо сошел с ума, либо врал, и, так или иначе, тратить на него время не стоило. Однако при звуке его голоса у нее в груди вздрогнуло что-то, опасно напоминающее надежду. Надежду на то, что все это – правда.

– Ладно. – Она отступила на пару шагов и развернула над жесткими стеблями травы свое фланелевое покрывало, красно-белой расцветкой похожее на цирковой шатер. Ади примяла его и села, указывая на место рядом с собой.

Мальчик снова посмотрел на нее с очаровательным удивлением, потирая голые руки в попытке прогнать осеннюю прохладу.

– Видать, у вас в другом месте намного теплее, а? Вот, возьми. – Ади сняла с себя грубое холщовое пальтишко, которое столько раз переходило из поколения в поколение, что давно потеряло цвет и форму, и вручила его мальчику.

Тот натянул рукава на руки, будто зверек, которому зачем-то предложили надеть вторую шкуру. Ади была уверена, что он впервые в жизни видит пальто, и в то же время не понимала, как это возможно.

– Ну же, призрак, садись и рассказывай. Расскажи мне про это другое место.

Мальчик уставился на нее.

Я позволю себе небольшое отступление и опишу эту сцену с точки зрения самого мальчика. Только что он находился в месте, совершенно непохожем на заброшенный сенокос, где теперь оказался. Еще не успев привыкнуть к незнакомому солнцу, он увидел девушку, подобных которой не встречал никогда в жизни. Она подошла к нему широким шагом; ее платье с темными пуговицами шуршало, задевая траву, а спутанные волосы цвета озимой пшеницы покрывала широкополая шляпа. И теперь эта девушка сидела у его ног и смотрела снизу вверх ясными, немного озорными глазами, и он был готов сделать все, о чем бы она ни попросила.

Поэтому мальчик сел рядом и рассказал ей о другом месте.

Другое место было царством морской соли и ветра. Город, или даже страна, или даже мир (он пока еще не очень точно подбирал слова), где люди жили в каменных домах и носили длинные белые одежды. Мирный город, богатеющий благодаря торговле на побережье и славящийся словесным мастерством.

– У вас в городе много писателей? – Она произнесла слово, которое было ему незнакомо. – Ну, людей, которые пишут книги. Такие длинные скучные штуки про несуществующих людей.

На лице мальчика отразилось выражение глубочайшей сосредоточенности.

– Нет, нет. Слова.

Спотыкаясь в каждом предложении, он снова попытался объяснить природу написанного слова и мироустройства, относительную густоту чернил и крови, важность языков и их тщательного изучения. Но, учитывая его ограниченный словарный запас и ее склонность то и дело заливаться смехом, далеко они не продвинулись. В итоге он сдался и сам начал задавать вопросы о ее мире.

Она старалась отвечать как можно подробнее, но затворническая жизнь на ферме ограничивала ее знания. О ближайшем городе Ади знала совсем немного, а о мире в целом – только то, что почерпнула из двух лет обучения в школе, где все сидели в одном большом классе.

– У вас-то, наверное, все намного интереснее. Расскажи мне про океан. Ты умеешь ходить под парусом? Тебе много доводилось путешествовать?

Он начал рассказывать, она слушала, а тем временем на землю опускались сумерки, накрывая их, словно крыло огромной птицы. Ади заметила, что дневные звуки затихают и в воздухе разносятся ритмичные трели ночных птиц, и поняла, что ей давно пора домой, но не могла даже отвернуться. Она словно стала невесомой и парила в каком-то ином месте, где можно верить в призраков, волшебство, другие миры. И в этого мальчика, чьи руки быстро мелькали в полумраке.

– У нас дома никто не выглядит так, как ты. Куда делась твоя кожа? С тобой что-то случилось? Ты… Что… – Речь мальчика превратилась в череду восклицаний. Ади подозревала, что их можно перевести как «Что это, черт возьми, такое?» Он повертелся на месте, окидывая взглядом потемневшее поле.

– Это светлячки, призрак. Одни из последних в этом году. У вас по другую сторону двери таких нет?

– Светлячков? Нет. А для чего они?

– Ни для чего. Разве что для того, чтобы напомнить: уже темно и тебе здорово влетит, если живо не явишься домой. – Ади вздохнула. – Мне пора.

Мальчик уставился на вечерние звезды, которые сияли у них над головами, и в их ярком свете чудился немой укор. Еще одна цепочка слов, которую Ади без труда расшифровала:

– Мне тоже пора.

Он встретился с ней взглядом. Его темные глаза блестели.

– Но ты вернешься?

– Ох, черт, в воскресенье-то? После того, как я гуляла весь день допоздна? Мне повезет, если меня не запрут в сарае до самого Рождества.

Мальчик явно понял далеко не все в этом предложении, но продолжил настаивать, и в итоге они условились: через три дня они оба вернутся сюда.

– Я отведу тебя к себе, и ты поверишь.

– Как скажешь, призрак.

Мальчик улыбнулся. У него было такое окрыленное и восхищенное выражение лица, будто не было на свете ничего лучше, чем увидеться с ней в этом поле через три дня. Ади почувствовала, что ей ничего не остается, кроме как поцеловать его. Поцелуй вышел неловким – короткое прикосновение, к тому же она едва не промахнулась мимо его губ. Но после этого их сердца внезапно забились чаще, кожу начало приятно покалывать, а руки задрожали – пожалуй, это оказалась не самая плохая попытка.

Ади упорхнула в вихре из юбки и красного одеяла, а мальчик лишь через несколько минут вспомнил, где он находится и куда должен идти.

Дома Мама Ларсон встретила Ади тирадой о судьбе девочек, которые шляются по улицам допоздна, и о том, как она напугала и растревожила своих тетушек (тут тетя Лиззи встряла, чтобы заметить, мол, сама она только злилась, а не тревожилась, так что пускай Мама Ларсон говорит за себя), и о неизбежном упадке женственности в стране.

– И где же твое пальто, глупое дитя?

Ади задумалась.

– В другом месте, – наконец ответила она и вспорхнула по лестнице.

Как выяснилось, вытерпеть еженедельный воскресный ритуал посещения церкви несколько проще, если хранишь прекрасный и невероятный секрет, который сияет у тебя внутри, словно фонарь. Жители городка – точнее не столько городка, сколько таких же далеких и отрезанных от мира ферм, как хозяйство Ларсонов, – собиравшиеся вместе только на аукционы, похороны и службы, прошаркали к своим скамьям с теми же унылыми выражениями лиц, что и каждую неделю, и Ади почувствовала: на этот раз она приятно отличается от всех них. Проповедь, которую читал пастор Макдауэл, обтекала ее, как речная вода камень.

Семейство Ларсонов всегда сидело на третьем ряду с конца, поскольку Мама Ларсон считала, что сидеть впереди сродни высокомерию, а совсем уж сзади – невежливости. А еще всем им нравилось испытывать чувство собственного превосходства, видя, как опоздавшие прихожане протискиваются в церковь и садятся на последний ряд, стыдливо понурив головы. В это воскресенье последний ряд занимали краснолицые представители семейства Булеров и мальчишка Хэнсон, которому было уже за сорок, но его продолжали называть мальчишкой, потому что на войне он растерял последние мозги. Но в самом конце проповеди – это стало понять по тому, что пастор заговорил громче и принялся потеть еще обильнее, – какой-то незнакомец вошел в церковь и присел на второй с конца ряд.

Ади мало знала о внешнем мире, но с уверенностью могла сказать – этот человек явился оттуда. Все в нем говорило о любви к четкости и порядку. Его шерстяное пальто было короткого и строгого кроя. Из-под него выглядывали черные отглаженные брюки. Седеющие усы были подстрижены с хирургической точностью. По церкви пронеслось едва слышное шуршание, когда все прихожане разом попытались незаметно оглянуться на незнакомца.

Служба закончилась, и люди обступили чужака. Некоторые из семейств, сидевших на первом ряду, взяли на себя смелость заговорить с ним и представиться. Они надеялись, он получил удовольствие от скромной службы (хотя Ади глубоко сомневалась, что пастор Макдауэл стремился доставить кому-то удовольствие), и спрашивали, по каким делам он приехал в эти края. Может, у него тут родня? Или он занимается торговлей на реке?

– Благодарю вас, господа, но нет, речные суда меня не интересуют. Должен признаться, меня больше привлекает земля, и я присматриваю себе участок. – Его голос разнесся над головами прихожан, звучный, слегка гнусавый, с неместным акцентом. Мама Ларсон, стоявшая рядом с Ади, тихо фыркнула. Под церковной крышей не положено было повышать голос.

– В Мейфилде я услышал, что где-то здесь есть недорогой участок – говорят, там водятся привидения и он стоит заброшенный, – поэтому я решил воспользоваться возможностью обратиться к вам, гос пода.

По толпе прокатилась зыбь, и все отстранились от незнакомца. Вероятно, подумала Ади, им не очень понравилось, что северянин из большого города вломился в их церковь, желая уговорить кого-нибудь продать землю по дешевке. Они жили недостаточно далеко на юге, чтобы своими глазами повидать спекулянтов, но были знакомы с ними по уродливым картинкам в воскресных газетах и умели их распознать. Судя по тону их приглушенных ответов, Ади догадалась: они не хотят ничего продавать («Нет, сэр, здесь никаких участков нет, поищите в другом месте»).

Толпа начала рассасываться, и Ади побрела вслед за тетушками к проходу. Невозмутимый незнакомец продолжал улыбаться всем с благожелательной снисходительностью. Ади остановилась.

– У нас на ферме есть дом, всем известно, что там полно призраков, – одного я как раз вчера видела. Но участок не продается, – заявила она.

Ади сама не знала, зачем сказала это. Разве что ей хотелось сбить с незнакомца спесь и доказать: они не какие-нибудь нищие деревенские невежды, готовые продать участок за полцены из-за глупых суеверий. И еще, пожалуй, виновато было любопытство: ее влекли необычность этого человека и его принадлежность к внешнему миру.

– О, неужели. – Незнакомец улыбнулся, видимо, полагая, что это придает ему очарования, и наклонился поближе к ней. – В таком случае позвольте мне проводить вас к выходу. – Рука Ади оказалась в плену у незнакомца, а ноги вынуждены были поспевать за его шагами. Тетушки уже вышли на улицу и наверняка стояли у входа, обмахиваясь и сплетничая. – И какова же природа этих призраков? Что именно вы видели?

Но Ади уже потеряла всякое желание говорить. Она высвободила руку, пожала плечами с угрюмым видом, присущим подросткам, и ушла бы, так и не ответив, однако в последний момент встретилась с незнакомцем взглядом. Его глаза цветом напоминали луну или серебряную монету – неописуемо холодные, но в то же время влекущие, будто те обладали собственной силой притяжения.

Даже много лет спустя, лежа рядом со мной в теплых лучах вечернего солнца, Ади слегка вздрогнула, описывая этот взгляд.

– Расскажите мне все, – выдохнул незнакомец.

И Ади рассказала.

– Ну, я просто пошла к старому дому без особой цели, а там стоял мальчик-призрак. По крайней мере, так я думала поначалу, потому что он был чернокожий, в странной одежде и говорил тоже странно. Но оказалось, он вовсе не из ада. Не знаю точно, откуда именно он явился, но пришел он через дверь старого дома. И я рада, что он пришел. Он мне понравился, его руки… – Она резко закрыла рот, отшатнувшись и тяжело дыша.

Не слишком очаровательная улыбка снова сверкнула на лице незнакомца, когда он заговорил, только теперь в ней появилось что-то хищное.

– Спасибо вам большое, мисс?..

– Аделаида Ли Ларсон. – Она сглотнула, потом заморгала. – Прошу прощения, сэр, меня зовут тетушки.

Ади выбежала в дверь церкви, не оглядываясь на незнакомца в строгом костюме, но затылком чувствуя его взгляд – холодный, как десятицентовые монетки.

Поскольку ее тетушки отличались мягкосердечием, Ади всегда наказывали одинаково: на ближайшие два дня ей запретили покидать комнату на чердаке, в которой спало все семейство (кроме Мамы Ларсон, которая не столько спала, сколько дремала, пристроившись где-нибудь на первом этаже). Ади переносила свое заключение с большим трудом – все это время тетушкам приходилось терпеть топот и грохот над головой, будто в их доме поселилось крайне гнусное привидение, – но без особого сопротивления. Она решила, что следует усыпить бдительность родных, чтобы вечером третьего дня было проще вылезти через окно и спуститься по лозе жимолости.

В понедельник ей вручили корзину свежевыстиранного белья, которое нужно было сложить, и несколько стопок рваного исподнего для штопки, поскольку тетушка Лиззи считала, что пролежать в кровати целый день – это скорее награда, чем наказание, и грозилась, мол, завтра сбежит сама, чтобы ее тоже заперли наверху и дали ей отдохнуть. В обед до чердака начали доноситься ароматы жареного бекона и бобов. Ади уронила на пол Библию, требуя таким образом свою порцию.

Но никто из тетушек не пришел. Внизу прозвучал властный стук в дверь, за которым последовало изум ленное молчание пяти женщин, настолько не привыкших к посетителям, что они толком и не знали, как нужно поступать, когда к тебе в дверь стучатся. Затем раздались смущенный скрип отодвигаемого стула и шарканье, а потом звук открывающейся двери. Ади легла на пол и прижалась ухом к сосновым доскам.

Она ничего не расслышала, кроме низкого, чуждого звучания мужского голоса на кухне, вокруг которого поднимались и опадали, словно стая испуганных водоплавающих, голоса пяти женщин. Один раз до чердака донесся смех, густой, гулкий и будто хорошо отрепетированный. Ади вспомнила человека из большого города, пришедшего в церковь, и ей показалось, что вокруг сгустилась странная тьма, словно над горизонтом повис страх перед чем-то безымянным.

Гость ушел, дверь закрылась, и щебет тетушек перерос в нечто похожее на кудахтанье.

Прошел час или даже больше, прежде чем тетя Лиззи принесла на чердак тарелку остывших бобов.

– Кто это приходил? – спросила Ади. Она все еще лежала на полу, обездвиженная смесью усталости и тревоги.

– Не твое дело, любопытная ты наша. Просто нам принесли хорошие новости. – Лиззи сказала это с самодовольным видом, как человек, который скрывает какой-то огромный сюрприз. Будь это любая другая из ее тетушек, Ади, возможно, выпытала бы у нее побольше сведений, однако тетя Лиззи была подобна скале, с той разницей, что скала не высечет тебя за дерзость. Ади перевернулась на спину и уставилась на солнечные пятна, лежавшие на потолочных перекрытиях. Она задумалась о том, как может выглядеть солнце где-то в другом месте, в ином мире – и есть ли они на самом деле, эти иные миры. Рассказы юного призрака уже начали блекнуть и стираться из памяти.

Утром третьего дня Ади проснулась с тревожной тяжестью во всем теле. Ее тетушки и бабка все еще храпели и сопели, образуя бескрайнее море из одеял и женских тел. Серый рассвет подступал слишком медленно, будто с неохотой.

Ади сидела в напряжении, пока тетушки одевались, и мечтала поскорее выскочить в окно и побежать к старому сенокосу. У нее даже кости гудели и дрожали от возбуждения, а ноги постукивали по половицам. На чердаке было тесно; из-за ночного дыхания спящих в комнате стояла духота.

– Мы сегодня поедем в город, – объявила Мама Ларсон, указывая на свою парадную шляпу – огромную, белую, купленную где-то в середине века и впитавшую запах фаршированного кролика. – Но ты останешься здесь, Ади, за то, что так нас напугала.

Ади поморгала, а затем смиренно кивнула, поскольку из вежливости следовало поддержать иллюзию своего послушания.

К тому времени, как все женщины окончательно уехали – перед этим они целую вечность возились с платьями и чулками, а потом еще одна вечность ушла на то, чтобы убедить мулов встать в упряжь и начать тянуть повозку, – Ади почти трясло от желания оказаться в другом месте. Она схватила яблоко и рабочую куртку тети Лиззи и выскочила на улицу чуть ли не бегом.

У старого дома ее никто не ждал. Старого дома просто-напросто не было. Поле стало гладким, невыразительным и пустым, если не считать унылого воронья и свежего ряда железных столбов в земле.

Ади прикрыла глаза, чтобы справиться с внезапным приступом головокружения, и, спотыкаясь, побрела вперед. На месте полуразрушенного дома она обнаружила свежую гору деревянных обломков, как будто какой-то великан сломал его, протянув руку с небес.

От двери остались только покрытые мхом щепки.

Когда она вернулась домой, в окнах уже горел свет. Мулы снова паслись на лугу, взъерошенные и вспотевшие, а из кухни доносилось самодовольное хихиканье тетушек. Смех прекратился, когда Ади открыла дверь.

Все пятеро стояли вокруг стола, любуясь стопкой ровненьких коробок в кремовую полоску, явно из магазина. Упаковочная бумага окружала их, словно блестящее облако. Щеки тетушек порозовели от какой-то тайной радости. На их лицах играли странные девчачьи улыбки.

– Аделаида Ли, где…

– Почему на нашей земле поставили столбы? – перебила ее Ади.

Теперь она заметила, что все ее родственницы одеты намного богаче, чем утром, все в бархатных лентах, даже с иноземными турнюрами под яркими юбками. Ади в своем грязном платьице, со спутанной косой, вдруг почувствовала, что их разделяет огромное расстояние, как будто они с тетушками стоят у противоположных стен просторного зала.

На ее вопрос ответила Мама Ларсон.

– Нам наконец улыбнулась удача. – Она царственным жестом указала на кухонный стол. – Этот приезжий из большого города явился к нам вчера и предложил хорошие деньги за старый сенокос. Очень хорошие деньги. – Тетушки снова захихикали. – Не было никаких причин отказываться. Он выплатил все наличными – у него карманы набиты деньгами! – и я тут же подписала бумаги. Да и к чему нам это заросшее поле? – Последние слова прозвучали так, будто их уже не раз повторили за прошедший день.

Тетя Лиззи вышла вперед с коробкой в руках.

– Ну, не дуйся, Аделаида. Знаешь, я думала отложить это до дня твоего рождения, но… – Она открыла коробку и показала Ади длинный отрез лилового хлопка. – По-моему, отлично подходит к твоим глазам.

Ади почувствовала, что не в силах произнести ни звука. Она погладила тетю Лиззи по руке, чтобы все подумали, будто племянница расчувствовалась от благодарности, и убежала наверх, пока коварные слезы не покатились по щекам.

Ади свернулась, точно зверек, в середине своей провисающей веревочной кровати. Ей казалось, что все ее тело покрыто ранами, как будто острые травы в поле изрезали ее, отсекая ту детскую часть души, которая верила в приключения и волшебство.

Она весь день прождала у руин старого дома, уже зная, что юный призрак не появится, но все равно надеясь.

Может, на самом деле и не было никакого другого места, просто она, маленькая, одинокая и глупая, от скуки выдумала для себя историю про мальчика-призрака и иной мир. Может, не существует ничего, кроме ограниченного мирка ее тетушек и бабки – настоящего, как кукурузный хлеб и грязь, и такого же скучного.

Она почти поверила в это. Однако в глубине ее души взошло какое-то новое, дикое семя, которое отказывалось принимать этот мир таким, какой он есть.

Следует заметить, что двери можно понимать по-разному: это расколы и трещины, пути между мирами, загадки и границы. Но главное, двери – это перемены[5]. Когда что-то проникает в мир через дверь, перемены тянутся следом, как дельфины за кораблем. Перемены уже опутали Аделаиду Ли, и она была в их власти.

Поэтому в ту ночь, лежа в постели, разбитая и потерянная, она выбрала веру. Она поверила в нечто безумное и потустороннее, в сухие губы мальчика, к которым она прикоснулась в сумерках, в существование разломов, через которые в мир проникает странное и чудесное.

И, поверив в это, Ади почувствовала, как беспорядочные сомнения юности осыпаются с ее плеч. Она стала гончей, которая вышла на след; моряком, которому после долгих скитаний вручили компас. Если двери и впрямь существуют, она отыщет их, будь их всего десяток или десять тысяч, и через них попадет в десять тысяч бескрайних других мест.

И, возможно, одна из них приведет ее в город у моря.

3

Дверь, ведущая куда угодно

Читатель, тебе известно чувство, когда ты просыпаешься в незнакомой комнате и не понимаешь, как туда попал? Какое-то время ты просто плывешь по водам безвременной неизвестности или, как Алиса, бесконечно падаешь в кроличью нору.

Почти каждое утро своей жизни я просыпалась в этой серой комнатке на третьем этаже особняка Локка. Выцветшие от солнца половицы, слишком маленький шкаф, набитый стопками книг в мягкой обложке, Бад, растянувшийся рядом со мной, как горячая шерстяная печка, – все это было знакомо, как моя собственная кожа. И тем не менее на протяжении одной долгой секунды я не могла понять, где нахожусь.

Я не знала, почему у меня на щеках засохли соленые дорожки. Не помнила, откуда взялась болезненная пустота под ребрами, как будто ночью кто-то вырезал у меня жизненно важный орган. Я не понимала, почему мне в подбородок упирается уголок книги.

Книга была первым, что я вспомнила. Заросший сенокос. Девочка и призрак. Дверь, которая чудесным образом вела в другое место. И пугающее чувство чего-то знакомого, похожее на эхо, словно я уже слышала эту историю, но не могла вспомнить, чем все закончилось. Как такая книга попала в мой синий египетский сундучок? И кто вообще ее написал? И почему Ади Ларсон казалась мне забытой подругой детства?

(Я почувствовала, что отчаянно тянусь к этим приятным загадкам. Как будто на краю моего поля зрения пряталось еще что-то, готовое выскочить, едва я посмотрю на него.)

С кровати Джейн донеслось шуршание.

– Январри? Ты не спишь?

Ее голос прозвучал с необычной нерешительностью, даже страхом, и у меня в голове пронеслась мысль: «Она знает».

А потом: «Знает что?»

И тут я вспомнила. Папы больше нет. Огромное холодное нечто выскочило из тени и сожрало меня целиком. Все вокруг стало бесцветным, унылым и далеким. Моя сказка о приключениях и загадках вновь обернулась всего лишь книгой в потертой кожаной обложке.

Я услышала, как Джейн встает, потягивается и начинает одеваться. Смутно представляла, что она мне скажет – что-нибудь сочувственное и утешительное. Только подумать об этом было все равно что провести проволочной щеткой по ссадине. Я зажмурилась и покрепче обняла Бада.

Потом заскрипела оконная рама, и теплый, напитанный росой ветерок взъерошил мне волосы. Джейн мягко произнесла:

– Пойдем прогуляемся, а? Утро чудесное.

Такое предложение прозвучало совершенно обычно для субботнего утра. Это был один из наших любимых ритуалов – выбраться на улицу с корзиной печенья, горой книжек и одеялом, которое насквозь пропахло травой из-за того, как часто его брали на пикники. Мысль об этом – о тишине и покое, о теплом, навевающим сонливость треске стрекоз – показалась мне тихой гаванью посреди шторма.

Благослови тебя Господь, мисс Джейн Ириму.

Я нашла в себе силы приподняться, потом встать и выполнить все свои утренние приготовления. Оказывается, стоит только начать, а дальше привычка и память сами заставят тебя двигаться в нужном направлении, как заведенные часы, которые послушно тикают, отсчитывая секунды. Я оделась как попало: чулки с несколькими дырками на пятках, простая коричневатая юбка, блузка с пионами, на несколько дюймов коротковатая мне в рукавах.

Я отмахнулась от Бада, который игриво хватал меня за ноги от нетерпения, и провела расческой по волосам, которые трещали под зубцами (раньше я питала тайную надежду на то, что по прошествии переходного возраста смогу приручить свою гриву, но нет, взросление сделало ее еще более непослушной).

К тому моменту, как мы вышли из комнаты, мне удалось достичь хрупкого и обманчивого равновесия. А потом я наткнулась на посылку, ждавшую меня в коридоре.

Это была коробка, столь необычайно белая и квадратная, что я сразу поняла: ее купили в каком-нибудь нью-йоркском бутике с вывеской, на которой название было выведено золотым курсивом, и сияющими витринами. К коробке прилагалась записка:

Моя милая девочка,

ты, возможно, чувствуешь себя неважно, но я все равно прошу тебя явиться на сегодняшний праздник. Я хочу вручить тебе подарок в честь дня твоего рождения.

Далее несколько строк были зачеркнуты. Ниже:

Я сожалею о твоей утрате.

КЛ

P. S. Причешись.

Записку написал не секретарь под диктовку Локка – ровный почерк принадлежал ему самому. Увидев эти строки, я будто снова испытала на себе тяжесть его ледяного взгляда – «Смирись», – и холодная темнота еще крепче стиснула меня в своих объятиях.

Джейн прочитала записку поверх моего плеча, и ее губы сжались в тонкую линию.

– Похоже, вечеринки в честь собрания Общества тебе не избежать.

Ежегодный праздник, которого я с ужасом ожидала уже пару недель, должен был состояться сегодня вечером. Я и забыла. Я представила, как буду пробираться через белую пьяную толпу, мимо мужчин, которые слишком громко смеются и проливают шампанское мне на туфли. А я буду мечтать лишь о том, чтобы стереть со своей кожи их сальные взгляды. Известно ли им о моем отце? Есть ли им до него дело? Записка задрожала у меня в руке.

Джейн выхватила ее у меня и спрятала в карман своей юбки.

– Забудь. Впереди еще несколько часов.

Она зацепила мою руку за свой локоть, и мы вместе спустились на два лестничных пролета, прошли через кухню, где усталые и взмокшие повара даже не заметили, как мы стащили джем, булочки и полный кофейник, а потом выбежали на гладкую лужайку возле особняка.

Сначала мы немного побродили. Прошли через сады с живой изгородью, где садовники методично уничтожали все, что выглядело слишком оживленно и естественно; вдоль неровного берега озера, где цапли, завидев Бада, подняли недовольный крик, а волны ритмично плескались. В итоге мы остановились на заросшем травой холме, который находился достаточно далеко от дома и оставался нетронутым садовыми ножницами. Перед нами, словно мятая скатерть, расстилалась вся округа.

Джейн налила себе кофе и тут же окунулась в седьмую книгу из серии про Тома Свифта (весь ее скепсис касательно низкосортного серийного чтива успел рассеяться, и она всерьез пристрастилась к нему, став еще одной жертвой порока, которым заразил меня Сэмюэль). Я ничего не стала читать, просто легла на одеяло, уставилась на мягкую скорлупу неба и позволила солнцу гладить и греть мою кожу. У меня в ушах, словно наяву, раздалось ворчание мистера Локка: «Загар тебя не украшает, девочка». Вот отцу всегда было все равно.

Я не хотела думать об отце. Я готова была думать о чем угодно, лишь бы не о нем.

– Тебе не хочется уехать? – Этот вопрос вырвался у меня раньше, чем я успела задуматься, откуда он взялся.

Джейн положила раскрытую книгу на одеяло страницами вниз и внимательно посмотрела на меня.

– Откуда уехать?

– Ну, не знаю. Из особняка Локка. Из Вермонта. Бросить все это.

Повисло недолгое молчание, за которое я поняла сразу две вещи. Во-первых, я ни разу не спрашивала Джейн, не хочется ли ей домой; а во-вторых, теперь, когда моего отца и, следовательно, ее еженедельного жалования не стало, ничто уже не держало ее здесь. Меня охватила паника, дыхание участилось. Неужели я потеряю и Джейн? Неужели останусь одна? И как скоро это произойдет?

Джейн осторожно выдохнула.

– Я скучаю по дому… Не передать словами, как сильно. Я думаю о нем каждую секунду. Но я тебя не брошу, Январри. – Между нами повисло призрачное недосказанное «пока что» – или, может, «пока не». Мне хотелось разрыдаться, вцепиться в ее юбку и умолять, чтобы она не уезжала. Или чтобы позволила мне поехать с ней.

Джейн спасла нас обеих от неловкости, спросив непринужденным тоном:

– А ты сама-то хочешь уехать?

Я сглотнула, отложив свой страх до более подходящего момента, когда мне хватит сил взглянуть ему в глаза.

– Да, – ответила я и тут же поняла, что это правда. Мне хотелось широких горизонтов, изношенных ботинок и незнакомых созвездий, загадочно кружащихся надо мной в ночи. Мне хотелось опасностей, тайн и приключений. По стопам отца? – О да.

Мне подумалось, что я всегда этого хотела, с тех самых пор, когда еще была маленькой девочкой, записывающей истории в карманный дневник. Но, повзрослев, я забросила эти мечты. Вот только оказалось, что на самом деле я их не забросила, а просто забыла, и они опали на дно моей души сухими листьями. А потом мне в руки попали «Десять тысяч дверей», и листья снова поднялись в воздух в вихре несбыточных грез.

Джейн ничего не сказала.

Впрочем, что тут скажешь? Мы обе знали, как маловероятно, что я когда-нибудь покину особняк Локка. Сироткам с кожей странного цвета трудно выжить без денег и перспектив, даже если они «совершенно уникальные экземпляры». Теперь, когда моего отца не стало, мистер Локк был моим единственным прибежищем и опорой. Возможно, он сжалится надо мной и наймет секретаршей или машинисткой в свою фирму, где я постепенно превращусь в тусклую серую мышь, буду носить очки с толстыми стеклами, а мои руки будут вечно запачканы чернилами. Может, он позволит мне и дальше жить в моей бесцветной комнатке, пока я не постарею и не истаю, став призраком особняка, пугающим гостей.

Через какое-то время я услышала шелест – это Джейн продолжила переворачивать страницы «Тома Свифта среди добытчиков алмазов». Я снова уставилась в небо и попыталась не думать о приключениях, которых у меня никогда не будет; об отце, которого я никогда больше не увижу; и о холодной темноте, которая все еще окутывала меня, делая летнее солнце бледным и бесцветным. Я постаралась не думать вообще ни о чем.

Не знаю, была ли на свете семнадцатилетняя девушка, которой бы сильнее, чем мне, не хотелось идти на роскошную вечеринку.

Я простояла у входа в гостиную несколько минут, а может, и целую вечность, уговаривая себя повернуть за угол, где меня ждет химическое облако из запахов помады для волос и парфюма. Прислуга с сияющими подносами кружила среди гостей, предлагая им бокалы шампанского и аппетитные с виду канапе. Мне ничего не предлагали, только обходили, как вазу, оставленную кем-то посреди дороги, или неудачно поставленную лампу.

Я глубоко вдохнула, вытерла потную ладонь о шерсть Бада и проскользнула в гостиную.

Не стану драматизировать, утверждая, что все присутствующие замерли и в комнате установилась тишина, как происходило в моих любимых книгах, когда в зал входила принцесса. Но все же мне показалось, будто вместе со мной в гостиную ворвался ветерок, заставивший окружающих слегка притихнуть, оборвав разговор на полуслове, повернуться ко мне с приподнятыми бровями и покривить губы.

Может, они уставились на Бада, который с напряженным и угрюмым видом стоял рядом со мной. По-хорошему, ему до скончания века запретили появляться на общественных мероприятиях, но я была почти уверена: Локк не станет устраивать скандал при свидетелях, да и Бад вряд ли искусает кого-нибудь так сильно, чтобы потребовались швы. В любом случае я сомневалась, что нашла бы в себе силы выйти из комнаты без него.

Или, может, они смотрели на меня саму. Все они видели меня и раньше, вечно таскающуюся хвостиком за Локком на каждом собрании Общества и рождественских банкетах. Иногда меня не замечали, иногда со мной сюсюкали. «Что за чудесное платьице у вас, мисс Январри! – щебетали они тоном, который присущ исключительно богатым банкирским женам. – О, ну разве не прелесть! Так где, говорите, вы ее нашли, Корнелиус? На Занзибаре?» Но тогда я была маленькой девочкой – безобидным «пограничным явлением», которое наряжали в кукольные платья и приучали всегда отвечать вежливо.

Теперь я уже не была маленькой, и очарование рассеялось. За зиму я претерпела все эти загадочные магические преобразования, которые резко превращают детей в неловких взрослых: стала выше, растеряла мягкость и доверие к людям. Мое лицо в зеркалах с золотыми рамами казалось мне пустым и чужим.

И еще теперь на мне были подарки мистера Локка: длинные шелковые перчатки, розоватый жемчуг в несколько рядов и шифоновое платье с драпировкой, в котором сочетались цвет слоновой кости и розовый и которое было столь очевидно дорогим, что некоторые женщины потрясенно смотрели на меня, мысленно подсчитывая вероятную стоимость наряда. К тому же на этот раз я покорно вступила в схватку со своими волосами, которые приручались лишь с помощью горячей расчески в сочетании с «Великолепным бальзамом мадам Уолкер». У меня до сих пор пощипывало кожу головы.

Постепенно разговоры вновь ожили, хоть и с некоторой неловкостью. Ко мне решительно поворачивались спиной, кружевные веера раскрывались, как щиты, призванные защитить их обладательниц от меня, словно от опасного чужака. Мы с Бадом обошли их и, заняв место в нашем обычном углу, стали напоминать странные разномастные манекены. Гости любезно игнорировали нас, так что я смогла спокойно прислониться к стене, оттягивая слишком плотно застегнутые пуговицы платья и наблюдая за блестящей толпой.

Празднество, как всегда, впечатляло. Слуги до блеска отчистили все лампы и подсвечники, так что вся комната наполнилась золотым светом, исходящим из ниоткуда, а паркет до того натерли воском, что он начал представлять нешуточную угрозу для жизни. В огромных глазурованных вазах красовались пионы, а узкое пространство между двумя ассирийскими статуями занимал небольшой оркестр. Все псевдоаристократы Новой Англии красовались и сверкали друг перед другом, многократно отраженные в мерцающей глади зеркал.

В толпе были и мои ровесницы. Их щеки розовели, на головах покачивались идеальные шелковистые локоны, а взгляды с надеждой метались по залу (перед ежегодной вечеринкой местная газета обязательно публиковала список самых завидных холостяков и предполагаемый размер их состояния в рубрике светской хроники). Я представила, как эти девушки много недель строят планы и придумывают разные ухищрения, ездят с матерями по магазинам в поисках подходящего платья, несколько раз меняют прическу, сидя перед зеркалом. И вот они здесь, в сиянии своих надежд и привилегий, и варианты прекрасного будущего проплывают перед ними в золоченом строю.

Я их ненавидела. Точнее, ненавидела бы, если бы бесформенная тьма не окутывала меня, приглушая ненависть до тусклой неприязни.

Над толпой пронеслось звонкое «дзинь-дзинь-дзинь», и все разом повернули головы, как красиво причесанные марионетки. Мистер Локк стоял под самой большой люстрой и стучал десертной ложечкой по своему кубку, требуя внимания. Не то чтобы это было необходимо: на него и так всегда смотрели и слушали его, будто он генерировал собственное магнитное поле.

Оркестр умолк посреди менуэта. Локк вскинул руки в добродушном приветственном жесте.

– Дамы, господа, достопочтенные члены Общества, позвольте мне для начала поблагодарить вас за то, что вы пришли и выпили все мое лучшее шампанское. – Раздался смех, подгоняемый золотистыми пузырьками. – Разумеется, мы собрались здесь, чтобы отметить сорок восьмой день рождения Археологического общества Новой Англии, маленькой группы ученых-любителей, которые – уж простите мне эти самонадеянные слова – делают все, чтобы внести свой вклад в благородное дело развития человеческого знания. – Покорный всплеск аплодисментов. – Но у нас есть и другой, гораздо более значительный повод для праздника: прогресс самого человечества. Поскольку, вне всякого сомнения, собравшиеся здесь люди являются одновременно свидетелями и распорядителями новой эры мира и благосостояния от полюса до полюса. Каждый год мы видим, как идут на спад войны и конфликты, растет производство и процветает порядочность, а цивилизованные правительства берут под свое крыло тех, кому повезло меньше других.

Я слышала все это так много раз, что могла бы произнести остаток этой речи: как труд и самоотверженность таких людей, как они, – богатых, могущественных и белых – улучшили условия жизни всего человечества; как девятнадцатый век был полон хаоса и беспорядка и как двадцатый обещал порядок и стабильность; как смуту искоренят повсеместно – и в нашей стране, и за ее пределами; как дикарям несут свет цивилизации.

Однажды, будучи еще маленькой, я сказала отцу: «Смотри, чтобы дикари на тебя не напали». Он как раз собирался уезжать. В руке у него был потертый саквояж, на ссутуленных плечах висело бесформенное бурое пальто. Отец ответил мне короткой полуулыбкой. «Со мной ничего не случится, – сказал он, – да и нет на самом деле никаких дикарей». Я могла бы возразить, что мистер Локк и несколько тонн приключенческой литературы с ним не согласятся, но промолчала. Он погладил меня по щеке костяшками пальцев и исчез. Уже в который раз.

«А теперь он исчез навсегда». Я закрыла глаза и почувствовала, как холодная темнота еще плотнее обхватывает меня.

В это мгновение я вздрогнула, услышав свое имя.

– …Взять хотя бы мою мисс Январри – вот вам доказательство! – прогремел бодрый голос мистера Локка.

Я резко распахнула веки.

– Она попала в этот дом крошечным свертком, без матери, без гроша за душой; бедная сирота загадочного происхождения. А теперь – только посмотрите на нее!

Они и так уже смотрели. По толпе прокатилась рябь, и лица цвета слоновой кости обратились на меня. Их взгляды, словно пальцы, ощупывали каждый шов и каждую жемчужину. На что он предлагает им посмотреть? У меня по-прежнему не было ни матери, ни гроша за душой. А теперь еще и отца.

Я вжалась спиной в деревянную обшивку стены, мечтая, чтобы все поскорее закончилось, чтобы мистер Локк договорил свою речь, оркестр снова заиграл и все забыли обо мне.

Локк повелительным жестом поманил меня к себе.

– Не стесняйся, девочка моя.

Я не двинулась с места. Мои глаза широко распахнулись от ужаса, а сердце выбивало бешеный ритм: о нет, о нет, о нет. Я представила, как бегу прочь, расталкивая гостей, и вырываюсь на лужайку перед домом.

Но потом я взглянула в сияющее от гордости лицо мистера Локка. Вспомнила тепло его крепких объятий, доброжелательный рокот его голоса, подарки, которые он молча оставлял для меня в Зале фараонов на протяжении стольких лет.

Я сглотнула, оттолкнулась от стены и на ставших вдруг тяжелыми и негнущимися ногах пошла сквозь толпу. Шепот следовал за мной по пятам. Когти Бада чересчур громко клацали по начищенному полу.

Стоило мне приблизиться, и мистер Локк положил руку мне на плечо и прижал меня к своему боку.

– Вот, полюбуйтесь! Образец благовоспитанности. Доказательство силы положительного влияния. – Он ободряюще тряхнул меня за плечи.

Правда ли, что женщины могут упасть в обморок, или это выдумки из низкосортных викторианских романов и вечерних пятничных кинопоказов? Или, может, дамы просто специально подстраивали свой обморок, чтобы хоть ненадолго отложить необходимость слышать, видеть и чувствовать. Я их прекрасно понимала.

– …довольно об этом. Спасибо всем, что потерпели мой стариковский оптимизм и энтузиазм, но, как я слышал, мы собрались здесь, чтобы повеселиться.

Он поднял бокал – свою любимую чашу из полупрозрачного зеленого нефрита. Может, ее привез мой отец? Украл из какой-нибудь гробницы или храма, засыпал опилками и отправил через весь земной шар, чтобы теперь ее сжимала эта квадратная белая рука?

– За мир и благосостояние. За будущее, которое мы построим!

Я осмелилась поднять взгляд на окружавшие нас бледные потные лица. Бокалы сверкали, точно призмы, пропускающие через себя свет люстры, а гул аплодисментов накатил на меня и разбился, как морская волна о берег.

Мистер Локк убрал руку с моего плеча и произнес намного тише:

– Вот умница. Я попрошу тебя явиться к нам в восточную курильную комнату в половине одиннадцатого. Хочу вручить тебе подарок в честь дня рождения. – На слове «нам» он лениво повел пальцем, изображая круг, и я поняла, что вокруг него, словно мотыльки, переодетые в костюмы, собрались члены Общества. В их числе был и мистер Хавермайер, который смотрел на меня, положив руки в кожаных перчатках на трость. На его лице я увидела вежливое выражение отвращения. Ладонью я почувствовала, как шерсть на загривке у Бада встает дыбом. Он издал тихое низкое рычание, напоминавшее глубокое подводное землетрясение.

Я развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги. Я хотела вернуться в наш безопасный укромный уголок, но никак не могла найти его. Толпа клубилась в беспорядочном головокружительном вихре, лица людей скалились на меня, их улыбки казались слишком широкими. Что-то изменилось. Речь Локка вытащила меня в центр внимания, как медлительного слона, которого загоняют на арену цирка. Меня коснулись чьи-то пальцы в перчатках, раздался искристый, заливистый смех. Кто-то потянул меня за обожженные пришпиленные к голове волосы.

Мужской голос прямо над моим ухом:

– Мисс Январри, верно?

Надо мной нависло белое до синевы лицо. Светлые волосы были гладко прилизаны, на рукавах сверкали золотые запонки.

– Что это за имя такое – Январри?

– Мое, – процедила я.

Однажды я спросила отца, почему меня назвали в честь месяца – тем более такого мертвого, промерзшего месяца, как будто на свете не нашлось более обычного имени. «Это хорошее имя», – ответил отец. Я продолжила настаивать, и он добавил: «Твоей маме оно нравилось. Нравился его смысл».

(Только смысла в нем можно даже не искать. Вот что написано в словаре Вебстера: «Январь – первый месяц года, содержит тридцать один день, от лат. Januarius, фр. Janus, в честь древнеримского божества». Как познавательно.)

– Ну-ну, зачем так грубо? Прогуляетесь со мной на улицу? – ухмыльнулся мальчишка.

Я не слишком-то много общалась со своими ровесниками, но прочитала достаточно школьных рассказов, чтобы знать: джентльменам не положено гулять наедине с юными леди жаркими летними ночами. С другой стороны, я ведь и не леди, верно?

– Нет, спасибо, – ответила я.

Он ошеломленно уставился на меня. Это было выражение лица мужчины, который, вероятно, слышал о существовании слова «нет», но сам никогда его не встречал.

Потом он наклонился ближе, протягивая влажную руку к моему локтю.

– Ну же, идем…

Между нами вдруг возник серебряный поднос с шампанским. Низкий голос недоброжелательно произнес:

– Позвольте предложить вам напиток, сэр.

Это был Сэмюэль Заппиа, одетый в аккуратную форму нанятого официанта.

За прошедшие два года мы с ним почти не виделись – главным образом потому, что красная повозка «Продуктовой лавки Заппиа» сменилась скромным черным грузовичком с закрытой кабиной, и я больше не могла махать Сэмюэлю из окна кабинета. Пару раз мы с мистером Локком проезжали мимо лавки, и я лишь краем глаза видела Сэмюэля у задней двери, выгружающего мешки с мукой из грузовика и глядящего в сторону озера с отсутствующим, мечтательным видом. Продолжал ли он выписывать «Сокровищницу историй» или давно забросил свои детские фантазии?

Теперь я увидела его ясно и четко, как будто линза фотокамеры наконец сфокусировалась на нем. Его кожа по-прежнему была этого золотисто-смуглого цвета, который по какой-то неведомой причине называют оливковым; глаза оставались все такими же черными и блестящими, как отшлифованный сланец.

Сейчас немигающий взгляд этих глаз был устремлен прямо на светловолосого юношу. Брови приподнялись, неискренне изображая вежливый вопрос. В этом взгляде читалось нечто пугающее и настолько непокорное, что юноша отшатнулся. Он возмущенно уставился на Сэмюэля, изображая из себя оскорбленного аристократа. Обычно это заставляло слуг мгновенно рассыпаться в извинениях.

Но Сэмюэль не пошевелился. Его глаза азартно заблестели, как будто он даже надеялся, что юноша попытается отчитать его. Я невольно обратила внимание на то, как накрахмаленный сюртук обтягивает плечи Сэмюэля, каким жилистым кажется его запястье, удерживающее тяжелый поднос. Рядом с ним светловолосый джентльмен выглядел бледным и хлипким, как тесто, которое еще не поднялось. Он отвернулся, скривив тонкие губы, и ретировался под защиту своих товарищей.

Сэмюэль плавно повернулся ко мне, приподнимая сияющий золотом бокал.

– Тогда, может, именинница выпьет? – Выражение его лица ничего не выдавало.

«Он не забыл про мой день рождения». Платье вдруг показалось мне колючим и жарким.

– Спасибо. Э-эм, за то, что выручил меня.

– О, я вовсе не вас выручал, мисс Сколлер. Я спасал этого беднягу от опасного зверя. – Он кивком указал на Бада, который все еще следил за джентльменом, оскалив зубы и ощетинившись.

– А.

Молчание. Мне хотелось оказаться за тысячу миль отсюда. Превратиться в желтоволосую девочку по имени Анна или Элизабет, которая смеется, как заводная птичка, и всегда знает, что сказать.

В уголках глаз Сэмюэля появились веселые морщинки. Он сложил мои пальцы вокруг ножки бокала. Его руки были сухими и по-летнему теплыми.

– Возможно, это поможет, – сказал он и снова скрылся в толпе.

Я проглотила шампанское так быстро, что пузырьки зашипели где-то в носу. Пробираясь через гостиную, я совершила налеты на еще несколько подносов, и к тому моменту, как я добралась до курильной комнаты, мне пришлось очень внимательно следить за тем, куда я ставлю ноги. Я старалась не замечать, как цвета растекаются и расплескиваются по краю моего поля зрения. Моя черная вуаль – то самое невидимое холодное Нечто, обвивавшее меня весь день, – начала мерцать и искажаться.

Я глубоко вздохнула, остановившись у двери.

– Готов, Бад?

Пес тоже вздохнул по-собачьи.

Мне сразу бросилось в глаза то, что комната как будто стала меньше с тех пор, как я в последний раз в нее заходила. С другой стороны, я ни разу не видела, как в нее набивается больше десятка человек, коронованных синеватым дымом и ведущих беседы низкими рокочущими голосами. Я тут же поняла, что попала на одно из тех крайне важных закрытых собраний, на которые меня никогда не пускали; тех ночных встреч за выпивкой, на которых принимались важные решения. Казалось бы, это должно было мне польстить, однако я почему-то почувствовала горький привкус во рту.

Бад чихнул от сигарного дыма и запаха кожаной обивки, и мистер Локк повернулся к нам.

– Ты пришла, моя девочка. Проходи, присаживайся. – Он указал на кресло с высокой спинкой, стоящее в центре комнаты, вокруг которого расположились члены Общества, будто позируя для группового портрета. Здесь был и Хавермайер, и похожий на хорька Илвейн, и другие, кого я запомнила с прошлых вечеринок и посещений: дама с алыми губами и черной лентой на шее; моложавый господин с жадной ухмылкой; седовласый господин с длинными крючковатыми ногтями. Во всех этих людях было что-то таинственное. Они напоминали хищников, крадущихся в высокой траве.

Я села на краешек кресла, чувствуя себя загнанной добычей.

Рука мистера Локка уже во второй раз за этот вечер легла мне на плечо.

– Мы пригласили тебя сюда, чтобы сделать небольшое объявление. После длительного обдумывания и обсуждения мы с коллегами решили, что хотим предложить нечто редкое и престижное. Это весьма необычно, но мы решили, что твое… м-м… уникальное положение дает нам такое право. Январри, – театральная пауза, – мы предлагаем тебе официально вступить в наше Общество.

Я моргнула и уставилась на него. Так вот, значит, что за подарок? Может, я должна была обрадоваться. Может, мистер Локк знал, что в детстве я мечтала вступить в его дурацкое Общество и носиться по всему свету в поисках приключений и редких артефактов особой ценности. Интересно, хотел ли мой отец стать членом Общества?

Горький привкус вернулся, а с ним появилось еще какое-то чувство. Оно жгло язык, как тлеющий уголек. Я заставила себя проглотить его.

– Спасибо, сэр.

Мистер Локк дважды похлопал меня ладонью по плечу в качестве поздравления и пустился в очередную речь о том, что мне предстоит официальная процедура вступления в Общество, что есть особые ритуалы, что нужно будет принести присягу в присутствии Основателя (как раздулась от гордости эта заглавная «О»!), но я уже не слушала. Жгучее чувство во рту все усиливалось, щипало язык, и моя невидимая вуаль осыпалась вокруг пеплом и золой. Со всех сторон меня обдавало пульсирующим жаром.

– Спасибо, – перебила я его ровным невыразительным голосом, в изумлении слушая себя словно со стороны. – Но, боюсь, я вынуждена отклонить приглашение.

Тишина.

«Будь хорошей девочкой, знай свое место», – шипел у меня в голове голос, у которого были серебряные глаза, но алкоголь в крови заглушал его.

– Да с чего бы мне вступать в ваше Общество? Кучка капризных старых аристократов, которые платят более смелым и достойным людям, чтобы те мотались по всему свету и крали для вас разные вещицы. А если один из них исчезнет, вы даже не попытаетесь сделать вид, что скорбите о нем. Вы спокойно живете дальше… Как будто ничего… Как будто он ничего не значил… – Я осеклась, тяжело дыша.

Ты не замечаешь, как много звуков издает сам дом – тиканье напольных часов, вздохи летнего ветерка, который касается окон, скрип половиц под сотнями пар дорогой обуви, – пока однажды комната не погрузится в молчание, потому что ты шокировала всех своими словами. Я сжала ошейник Бада, как будто это его нужно было усмирить.

Рука мистера Локка стиснула мое плечо, а его великодушная улыбка стала вымученной и болезненной.

– Извинись, – выдохнул он.

Я сцепила зубы. Маленькая частичка меня – хорошая девочка мистера Локка – та, что никогда не жаловалась, знала свое место и улыбалась, улыбалась, улыбалась, – хотела кинуться ему в ноги и умолять о прощении. Но вся остальная предпочла бы умереть, но не извиниться.

Локк встретился со мной взглядом. Холодные стальные глаза прижались к моему лицу, как замерзшие руки…

– Извините, – выплюнула я. Один из членов Общества издал презрительный смешок.

Мистер Локк с трудом разжал зубы.

– Январри. Археологическое общество – это очень старое, могущественное и престижное…

– О да, очень престижное, – огрызнулась я. – Слишком престижное для того, чтобы принять людей вроде моего отца, сколько бы хлама он вам ни притащил, сколько бы денег вы ни заработали, распродавая все это на тайных аукционах. Значит, моя кожа достаточно светлая, чтобы меня приняли? Где-нибудь есть таблица, чтобы свериться? – Я оскалилась. – Может, когда я умру, кто-нибудь из вас заберет мой череп в свою коллекцию в качестве отсутствующего звена.

На этот раз тишина была абсолютной. Оскорбленно молчали даже напольные часы.

– Похоже, вы вырастили маленькую бунтарку, Корнелиус. – Это был мистер Хавермайер. Он смотрел на меня со злобной улыбкой и крутил незажженную сигару пальцами в перчатке. – Мы ведь вас предупреждали.

Я услышала, как мистер Локк вдохнул – я не знала, планирует ли он защищать меня или ругать, но мне было уже все равно. Мне надоело это, надоели они все, надоело быть хорошей девочкой, знать свое место и благодарить их за каждую кроху, которую мне бросали.

Я встала, чувствуя, как в голове тошнотворно искрится шампанское.

– Спасибо вам, господа, за подарок ко дню рождения. – С этими словами я развернулась и вышла через двери из темного мореного дерева. Бад последовал за мной.

Толпа успела стать еще более взмокшей, шумной и пьяной. Я словно застряла в картине Тулуз-Лотрека: зеленоватые лица с жуткими выражениями кружили возле меня. Мне хотелось, чтобы Бад накинулся на них во всем великолепии своих острых зубов и бронзовой шерсти. Мне хотелось кричать, пока не охрипну.

Мне хотелось нарисовать в воздухе дверь, которая ведет куда-нибудь в другое место, и пройти через нее.

Серебряный поднос вновь материализовался рядом со мной. Теплый шепот коснулся моей шеи.

– На улице, у западного крыла. Через пять минут.

Поднос исчез. Я проводила взглядом Сэмюэля, который снова растворился в галдящей толпе.

Когда мы с Бадом выскользнули через дверь западного крыла, словно беглецы, покидающие адский бал безумных эльфов, Сэмюэль ждал нас в одиночестве. Он стоял, прислонившись к кирпичной кладке особняка, еще не растерявшей летнее тепло, и спрятав руки в карманы. Его аккуратный костюм официанта выглядел так, будто в нем совершили побег из-под стражи: галстук ослаблен и помят, пуговицы на рукавах расстегнуты, сюртук куда-то пропал.

– О. Я сомневался, что ты придешь. – Его улыбка наконец осветила все лицо, а не только глаза.

– Да.

На улице молчать было как-то проще. Я слушала фырканье Бада, который вынюхивал какого-то невезучего зверька под живой изгородью; потом Сэмюэль чиркнул спичкой и раскурил грубо скрученную сигарету. Огоньки-близнецы вспыхнули у него в глазах.

Он втянул воздух и выдохнул жемчужное облако.

– Послушай, я… Мы слышали, что случилось. С мистером Сколлером. Мне так…

Сейчас Сэмюэль скажет, как ему жаль, как все это трагично и внезапно и так далее, и я вдруг осознала с пугающей ясностью, что не вынесу этого. Безумная ярость, с которой я сбежала с заседания Общества, остыла и скисла, и я осталась совсем одна.

Я резко перебила его, махнув рукой в сторону Бада:

– Почему ты мне его подарил? Ты так и не объяснил. – Мой голос прозвучал слишком громко и фальшиво, как у плохой актрисы в провинциальном театре.

Сэмюэль вскинул брови, посмотрел на Бада, который жевал что-то размером с мышь, и пожал одним плечом.

– Потому что тебе было одиноко. – Он затушил сигарету о ближайший кирпич и добавил: – И еще мне не нравится, когда кто-то остается один против всех. Мистер Локк, эта старая немка, ух. Тебе нужен был кто-то, кто будет на твоей стороне… Прямо как Маленький Джон для Робина Гуда, а?

Его глаза сверкнули. Я вечно отдавала ему роль Маленького Джона, когда мы играли в Шервудский лес, но при необходимости заставляла его изображать Алана-э-Дейла или брата Тука. Сэмюэль указал на Бада, который издавал неприятные звуки, пытаясь отрыгнуть застрявшие в горле мышиные косточки.

– Этот пес – уж он-то точно на твоей стороне.

Такая непринужденная, бесхитростная доброта. Я невольно потянулась к нему, как заблудившийся в море корабль тянется к маяку.

Сэмюэль все еще смотрел на Бада.

– Ты в последнее время часто плаваешь?

Я моргнула.

– Нет.

В детстве мы с ним часами плескались в озере, но я уже много лет не заходила в воду. С возрастом я как-то незаметно лишилась этого развлечения.

Я успела поймать изогнутый краешек его полуулыбки.

– Ага, так значит, ты растеряла хватку. Ставлю четвертак, что теперь я бы тебя сделал.

В наших соревнованиях он всегда проигрывал – должно быть, потому что помогал родителям в лавке и не мог, в отличие от меня, тратить бесконечные летние дни на тренировки.

– Леди не бьются об заклад, – чопорно заявила я. – Но если бы я все же согласилась, то стала бы на четвертак богаче.

Сэмюэль рассмеялся – с детства не слышала этого мальчишеского безудержного хохота, – а я не задумываясь ответила ему улыбкой. А потом мы вдруг оказались ближе друг к другу, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть в его лицо. Я почувствовала запах табака, смешанный с по том и еще чем-то теплым и зеленым, как свежескошенная трава.

Я вдруг вспомнила «Десять тысяч дверей» – как Аделаида поцеловала своего призрака под осенними звездами, ни секунды не сомневаясь. Хотела бы я быть такой же: дикой и бесстрашной, достаточно смелой, чтобы украсть поцелуй.

«Будь хорошей девочкой».

…Да к черту это все!

Эта мысль кружила голову и опьяняла. За этот вечер я нарушила столько правил, разбила их, оставив за спиной сверкающие осколки. Что изменится, если я нарушу еще одно?

Но я представила лицо мистера Локка в то мгновение, когда я вылетела из курильной комнаты – сжатые в гневе губы, разочарование в ледяных серых глазах, – и у меня внутри похолодело. Отца больше не было, и у меня не осталось никого, кроме мистера Локка.

Я опустила взгляд и отступила на шаг, вздрогнув от ночной прохлады. Кажется, Сэмюэль вздохнул.

Мы немного помолчали, пока я заново училась дышать. Затем Сэмюэль непринужденно спросил:

– Если бы ты сейчас могла оказаться где угодно, где бы ты хотела быть?

– Где угодно. В другом мире. – Сказав это, я подумала о синей Двери и запахе моря. Я не вспоминала о них много лет, но история Аделаиды подняла это воспоминание на поверхность.

Сэмюэль не стал смеяться надо мной.

– У моей семьи есть домик на северной оконечности озера Шамплейн. Раньше мы уезжали туда каждое лето на целую неделю, но отца стало подводить здоровье, да и лавка… Мы уже много лет там не были. – Я представила Сэмюэля, которого раньше знала – маленького, жилистого и такого загорелого, что он, казалось, сам излучал впитанный его кожей свет. – Домик не слишком большой и совсем не роскошный – просто хижина из сосновых досок, над которой торчит ржавая печная труба. Но зато это очень уединенное место. Дом стоит на краю собственного островка, и, когда выглядываешь в окно, не видно ничего, кроме озерной воды, неба и сосен. Когда мне все это надоедает, – он широко повел рукой, словно пытался показать не только на особняк Локка, но и на все, что было внутри: на каждую бутылку импортного вина, на все украденные сокровища и на щебечущих жен банкиров, которые берут бокал с его подноса, но не видят самого Сэмюэля, – я представляю себе наш домик. Вдали от всех этих галстуков-бабочек и костюмов, от богачей, бедняков и пропасти между ними. Вот куда я бы отправился, если бы мог. – Он улыбнулся. – В другой мир.

Я больше не сомневалась, что он по-прежнему читает рассказы из газет и приключенческие романы, по-прежнему не сводит глаз с далекого горизонта.

Это такое невероятное чувство – случайно найти того, чьи желания так похоже на твои. Как будто протягиваешь руку к отражению в зеркале, но внезапно касаешься чужих теплых пальцев. Если тебе, читатель, повезет найти эту волшебную, пугающую симметрию, надеюсь, тебе хватит смелости вцепиться в нее обеими руками и не отпускать.

Мне не хватило. Тогда – не хватило.

– Уже поздно. Пойду в дом, – объявила я, и рез кость этих слов стерла чудесный защитный круг, который мы начертили вокруг себя, будто ботинок, смазавший меловую линию. Сэмюэль напрягся. Я не нашла в себе сил посмотреть ему в лицо – что бы я увидела, сожаление или упрек, желание или отчаяние, подобное моему? – и просто подозвала Бада свистом, отворачиваясь.

В дверях я помедлила.

– Спокойной ночи, Сэмюэль, – прошептала я и шагнула в дом.

В комнате было темно. Лунный свет бледной линией обрисовывал платье цвета слоновой кости, кучей валявшееся на полу, волосы Джейн на подушке, изогнутую спину Бада у меня под боком.

Я лежала в кровати, чувствуя, что шампанское отступает, как прилив, оставляя меня на берегу, словно какое-нибудь несчастное морское существо. С уходом шампанского Нечто – тяжелое, черное, удушливое – вновь заняло свое место, как будто весь вечер дожидалось, пока мы останемся наедине. Скользкое, оно обвилось вокруг моей шеи, набилось в ноздри, скопилось в горле. Оно шептало мне на ухо, рассказывая истории о потерях, одиночестве и маленьких сиротках.

«Жила-была девочка по имени Январри, у которой не было ни матери, ни отца».

Тяжесть особняка Локка, красного кирпича, медной кровли и всех бесценных, тайных, похищенных сокровищ давила на меня. Что останется от меня через двадцать – тридцать лет под таким прессом?

Мне хотелось выскочить из комнаты и бежать, бежать, пока я не вырвусь из этой грустной и уродливой сказки. Есть лишь один способ сбежать из собственной истории: окунуться в чужую. Я достала книгу в кожаном переплете из-под матраса и вдохнула аромат чернил и приключений.

Через нее я вошла в другой мир.

Глава вторая,

в которой мисс Ларсон обнаруживает новые двери, а затем ее след теряется

Своевременная смерть. Бесовки из Сент-Урса. Голодные годы и их завершение.

Мама Ларсон скончалась в холодном марте 1885 года, через неделю после того, как ранние нарциссы погибли из-за заморозков, и через восемь дней после того, как ее внучке исполнилось девятнадцать. Для тетушек Ларсон смерть их матери была катастрофой того же масштаба, что падение великой империи или разрушение горного хребта; трагедией, которую почти невозможно осмыслить. На какое-то время дом погрузился в беспорядочный и бессмысленный траур.

Скорбь заставляет замкнуться в себе, поэтому неудивительно, что женщины семейства Ларсонов не обращали особенного внимания на Аделаиду Ли. Ади была даже благодарна, ведь если бы тетушки и впрямь присмотрелись к ней, то не нашли бы на ее лице следов отчаяния и печали.

Стоя в шерстяном платье, все еще пахнущем кампешевой краской, у смертного одра бабушки, Ади чувствовала себя зеленым ростком, который наблюдает, как одно из старейших лесных деревьев валится на землю во всем своем великолепии. Ее охватил трепет и даже страх. Но, когда из груди Мамы Ларсон вырвался последний вздох, Ади осознала простую истину, доступную даже молодому ростку: теперь, когда старого дерева не стало, между кронами появился просвет.

Ади начала подозревать, что впервые в жизни обрела свободу.

Не то чтобы за прошедшие годы ей совсем не давали свободы. На самом деле, в сравнении с другими девушками тех времен, она жила без забот и ограничений. Ей позволяли носить холщовые штаны и мужской картуз – главным образом потому, что тетушки больше не могли смотреть на ее вечно перепачканные юбки; ее не вынуждали искать себе завидного жениха, ведь тетушки и сами были невысокого мнения о мужчинах; ее не заставляли ходить в школу или искать работу; и хотя тетушки не одобряли ее привычки бродить невесть где, они уже давно смирились с таким положением дел.

Но Ади все равно чувствовала, как на шею давит невидимый ошейник, а поводок тянет ее обратно к ферме Ларсонов. Бывало, она исчезала на два дня, или четыре, или даже шесть, садилась на поезда, идущие на север, спала в чужих табачных сараях, но в конце концов все равно возвращалась домой. Мама Ларсон вопила что-то про падших женщин, тетушки поджимали губы, а сама Ади отправлялась спать с тоской, и ей снились двери.

За эти годы поводок растянулся и истрепался, и наконец от него осталась одна тонкая ниточка любви и верности семье. После смерти Мамы Ларсон и эта ниточка лопнула.

Как бывает со всеми существами, которые долго сидели в клетке, а также с полудомашними девушками, Ади не сразу осознала, что может уехать. Она поприсутствовала на похоронах бабушки, чьим последним пристанищем стал неровный, заросший плющом участок земли в дальнем уголке фермы, и заплатила мистеру Туллсену за памятник из белого камня с гравировкой: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ АДА ЛАРСОН, 1813–1885, ГОРЯЧО ЛЮБИМАЯ МАТЬ», а через три недели проснулась с бешено бьющимся сердцем, которое выстукивало походный марш. Стояло яркое весеннее утро, полное возможностей. Большинству путешественников прекрасно известна такая погода – когда теплый ветер дует на запад, но земля еще холодит ступни, когда бутоны начинают распускаться и наполнять воздух тайным весенним безумием, – и они понимают: этот день отлично подходит для того, чтобы покинуть дом.

Что Ади и сделала.

В то утро каждой из тетушек достался поцелуй в щеку – по порядку, от старшей к младшей. И если в этих поцелуях было больше искренности, чем обычно, а в глазах племянницы сверкал лихорадочный огонь, они ничего не заметили. Одна только тетя Лиззи оторвала взгляд от вареного яйца и посмотрела на Ади.

– Куда ты, дитя мое?

– В город, – ровным тоном ответила та.

Тетя Лиззи задержала на ней взгляд на несколько долгих секунд, как будто прочитала намерения племянницы в линии ссутуленных плеч, в изгибе улыбки.

– Что ж, – вздохнула она наконец, – мы будем здесь, когда ты вернешься.

Тогда Ади услышала ее лишь краем уха, вылетая в дверь кухни, как выпущенная на свободу пташка. Но потом она не раз возвращалась к этим словам, перекатывая их в памяти, как ручей перекатывает камешки, пока они не станут гладкими.

Для начала Ади отправилась в покосившийся сарай и откопала молоток, набила карман гвоздями с квадратными шляпками, взяла кисть из конского волоса и ржавую жестяную банку с краской под названием «Берлинская лазурь».

Все это она отнесла на старый сенокос. Время почти не оставило следа на этом поле. Какое-то время там выращивал и косил траву кто-то из зажиточных соседей, но вскоре его вновь забросили. Несколько раз приезжали землемеры, когда судоходная компания искала место для постройки своей конторы поближе к реке, но землю, лежавшую в низине, сочли неподходящей. Теперь здесь остались только колючая проволока и жестяная табличка, запрещавшая пересекать границу частной собственности. Ади пригнулась и прошла под проволокой, не останавливаясь ни на секунду.

Обломки старого дома так и не убрали. Они продолжали гнить, зарастая жимолостью и лаконосом. Ади опустилась на колени перед горой дерева. Все ее мысли ушли в глубину сознания, будто подземные реки. Она порылась в куче, выбирая еще не съеденные гнилью доски, скобы и петли. Жизнь на ферме без дядей и братьев худо-бедно научила ее плотницкому делу, поэтому примерно за час ей удалось собрать раму и кое-как сколотить дверь. Она вбила раму в землю, повесила на нее самодельную дверь, и та заскрипела на речном ветру.

Только покрасив дверь в глубокий бархатный цвет моря в завершение работы, Ади наконец осознала, что делает. Она уезжала – возможно, на долгие годы – и таким образом хотела оставить что-то после себя. Нечто вроде монумента или мемориала, как надгробие на могиле Мамы Ларсон. Памятник ее воспоминанию о мальчике-призраке и старом доме. И еще в глубине души она надеялась – самую чуточку, – что однажды эта дверь вновь откроется и приведет в другое место. Насколько я могу судить по своему опыту, это была пустая надежда. Двери, которые кто-то закрыл, больше не открываются.

Ади побросала инструменты и прошла несколько миль до города. Она спрятала волосы под картуз, такой бесформенный и заношенный, что он лежал у нее на голове, как спящий зверек, и отправилась в порт ждать подходящий пароход. Казалось, Ади не строила никаких планов, а просто плыла по течению, подхваченная великой и безумной силой и влекомая к неведомым морям. Она не стала сопротивляться и позволила водам сомкнуться у нее над головой.

Потребовалось целых два дня ожидания и уговоров – и вот Ади наконец нашла судно, чей отчаянный капитан согласился взять ее матросом. Проблемой для других капитанов стал отнюдь не ее пол – забрызганные краской штаны и мешковатая хлопковая рубашка отлично маскировали фигуру, а веснушчатое квадратное лицо казалось скорее мужественным, чем по-женски красивым.

(По крайней мере, такой ее бы можно было увидеть на дагеротипе, если бы ей случилось позировать фотографу. Но фотографии, как и зеркала, имеют обыкновение лгать. На самом деле Аделаида была самым красивым существом из тех, что я видел в этом мире и во всех других, если понимать красоту как некий огонь в сердце, яростный, живой, воспламеняющий все, к чему он прикасается.)

И все же, встретившись с ней взглядом, мудрые капитаны медлили. Что-то в ее глазах выдавало одиночество и бесстрашие, как у человека, потерявшего надежду на будущее. По чистой случайности «Королевой Юга» командовал неопытный капитан, который имел несчастье нанять трех пьяниц и вора и теперь так спешил найти им замену, что взял Ади в команду, не спросив ничего, кроме имени и места, куда она направлялась. В бортовом журнале записано: «Ларсон. Другое место».

Ноги Ади ступили на чисто вымытую палубу парохода, возившего грузы по Миссисипи. Именно на этом месте нам придется сделать паузу. До этих пор жизнь мисс Ларсон можно назвать необычной, но едва ли таинственной или непостижимой, поэтому я мог играть роль историка, собирая сведения из интервью и материальных свидетельств, чтобы составить вполне сносный рассказ о взрослении девочки. Но с этого момента история Ади становится намного более масштабной, странной и безумной. Эта девушка шагнула за грань сказок и фольклора, незаметно проскользнула сквозь трещины истории, как дым, который просачивается сквозь кроны деревьев. Ни один ученый, каким бы умным и старательным он ни был, не может перенести дым на страницу и запечатлеть нечто из области мифов.

Сама Ади отказалась пускаться в подробности, раскрыв лишь немногие даты и события, поэтому, начиная с этого момента, следующие несколько лет ее жизни будут представлены в виде отрывочных сведений.

Таким образом, нам ничего неизвестно о месяцах, которые она провела на борту «Королевы Юга». Мы не знаем, была ли работа ей по душе, привязалась ли к ней команда или побаивалась ее и насколько ее впечатлили грязные городишки, видневшиеся на берегах реки. Мы не знаем, доводилось ли ей стоять на палубе, подставив лицо южному ветру, и радоваться избавлению от тесного мирка своего детства. Однако позднее ее видели на борту совсем другого корабля совсем в другом месте, смотрящей на горизонт такими глазами, будто сама ее душа раскрылась и тянулась к нему навстречу.

Нам неизвестно также, где она впервые услышала легенду о бесовке, но вполне вероятно, что это произошло во времена ее работы на речных судах. В моей исследовательской практике почти всегда оказывалось, что истории путешествуют по рекам вслед за кораблями, как серебристые русалки, плывущие за кормой. В то время в их числе, видимо, оказалась и легенда о бесовке. Может, эта история напомнила Ади о доме с привидениями на заросшем сенокосе и пробудила запылившиеся обещания, данные самой себе в пятнадцать лет. А может, ее просто впечатлила страшилка.

Мы можем с уверенностью утверждать лишь одно: теплой весной 1886 года Аделаида Ларсон вошла в особняк Сент-Урс в Новом Орлеане, районе Алжир, и вышла оттуда лишь через шестнадцать дней.

Здесь нам придется положиться на свидетельства двух местных жителей, которые говорили с Ади перед тем, как она вошла в особняк. Хотя прошло много лет, прежде чем мне удалось отыскать этих жителей и записать их воспоминания, мистер и миссис Винсент Леблан настаивали, что пересказывают события совершенно точно, поскольку сами обстоятельства были крайне необычными. Они прогуливались по Гомер-стрит в десять часов вечера, возвращаясь с танцев в хорошем настроении (миссис Леблан настаивала на том, что они шли с вечерней мессы; мистер Леблан не сильно возражал). К ним подошла молодая женщина.

– Она… Должна заметить, это была весьма странная девушка. Довольно неопрятная, одетая, как грузчик, в холщовые штаны.

Хорошее воспитание не позволило миссис Леблан дополнить описание другими подробностями, но мы можем предположить, что девушка также была очень молодой, белой, как мука, и бродила ночью одна по незнакомому городу.

Мистер Леблан примирительно пожал плечами.

– Ну, кто знает, Мэри. Она как будто заблудилась. – Тут он пояснил: – Не как ребенок, который потерял родителей. Она совсем не волновалась при этом. Я бы сказал, что она специально заблудилась.

Девушка задала им несколько вопросов: здесь ли проходит Эльмира-авеню? Далеко ли до усадьбы «Фортуна»? Высокий ли там забор и есть ли рядом собаки средних или крупных размеров? И наконец:

– Вы слышали историю о Джоне и бесовке?

Пожалуй, любой понял бы человека, который, будучи в своем уме, обошел бы эту женщину по широкой дуге, встревоженно оборачиваясь, дабы убедиться, что та его не преследует. Но Мэри Леблан отличалась отчаянной участливостью, заставляющей людей давать деньги незнакомцам и приглашать нищих к себе на ужин.

– Эльмира проходит западнее, через квартал отсюда, мисс, – ответила она странной девушке.

– Ха. Ну, скажу я вам, в этом городе явно не хватает указателей.

– Да, мисс.

Судя по этому пересказу, Мэри и Винсент Леблан через слово вставляли «мисс» и «прошу прощения». Вероятно, даже ужасно странная белая женщина все же оставалась белой. Или, может, они опасались, что это сказочное испытание, в котором нищенка в итоге превращается в ведьму и наказывает тебя за дурные манеры.

– И там действительно стоит этот дом? «Фортуна», или как его там?

Лебланы переглянулись.

– Нет, мисс, я никогда о нем не слышала.

– Черт, – сказала белокожая девушка и сплюнула на брусчатку с плохо осознаваемым драматизмом, присущим многим девятнадцатилетним.

Потом Мэри Леблан спросила:

– Может, вы про… На Эльмира-авеню стоит Сент-Урс. – Винсент вставил, что в этот момент сжал ее руку, стараясь таким образом подать предупреждающий сигнал. – Это усадебный дом. Сколько себя помню, он стоял пустым.

– Возможно. – Девушка смотрела на нее по-кошачьи острым взглядом.

Мэри невольно перешла на полушепот.

– Просто, ну, вы упомянули эту историю, а я часто слышала… Это просто сказки, вы не подумайте, образованный человек в них верить не станет… Но я слышала, что в Сент-Урсе жил Джон Престер. И именно там он повстречал бесовку[6], мисс.

Улыбка Чеширского Кота, жадная и зубастая, расползлась на лице девушки.

– Неужели? Меня зовут Ади Ларсон. Можно я отниму у вас еще несколько минут, мисс?

Она попросила рассказать всю историю целиком в том виде, в котором они ее знали: про молодого красавца Джона, который каждое утро просыпался седым и усталым, помня путаные сны о звездном небе и диких скачках. Ади спросила, бывает ли кто-нибудь в Сент-Урсе (да, иногда мальчишки залезают туда на спор). Поинтересовалась, возвращаются ли они после этого (разумеется! Ну, разве что… Ходят слухи. О мальчишках, которые оставались там на ночь и возвращались лишь через год и один день. О мальчишках, которые прятались в кладовых и начинали грезить о дальних странах).

– И последний вопрос, друзья мои: как эта самая бесовка вообще попала в дом? Как она нашла беднягу Джона?

Лебланы переглянулись. Даже добросердечие Мэри пошатнулось перед странностью этой молодой женщины. И дело было не только в необычности ситуации: девушка в рабочей одежде бродит по улицам ночью; просто ее лицо будто светилось собственным светом, как газовая лампа, и сама она казалась одновременно охотницей и дичью, убегающей от чего-то и стремящейся к чему-то.

Но немногие способны оставить историю незаконченной. Это все равно что не закрепить последнюю нить на готовом изделии.

– Так же, как все бесовки попадают в дома, мисс. Находят щель, дыру или незапертую дверь.

Девушка ответила паре блаженной улыбкой, отвесила поклон и пошагала на запад.

В следующий раз ее увидели только через шестнадцать дней: мальчишки катили по улице обручи и вдруг заметили, как из Сент-Урса выходит белокожая женщина. Они описали ее внешний вид как «ведьминский»: ее простая одежда висела лохмотьями, дополненная странным плащом из блестящих черных перьев. Глаза покраснели, как от ветра, а улыбка, обращенная к ночному небу, была озорной, как будто она успела сдружиться со звездами.

Когда мальчишки начали расспрашивать ее о случившемся, девушка не смогла дать никакого объяснения, кроме бессвязных описаний высоких горных пиков, темных сосен и огней в небе, которые выглядели как розовый шелк, развешенный на звездах.

Когда я сам попытался спросить у нее, что она увидела за дверью – ведь была же там дверь, – она лишь рассмеялась.

– Бесовок, разумеется, что же еще? – Когда я нахмурился, Ади добавила, чтобы успокоить меня: – Послушай, не всякую историю следует рассказывать. Иногда пересказ похож на воровство. Ты отнимаешь у истории тайну. Оставь ты этих ведьм в покое.

Тогда я не понял, о чем она. Будучи ученым, я жаждал раскрывать тайны и истолковывать их, превращая незнание в знание. Но в случае с Сент-Урсом моим планам не суждено было осуществиться. Я прошел по ее следу до Эльмира-авеню и обнаружил белый особняк, утопающий в сладком гниении цветов магнолии, величественный и полузабытый. Я рассчитывал вернуться туда вечером для дальнейшего изучения, но в ту ночь случился Великий Алжирский пожар 1895 года. К полуночи небо стало золотисто-оранжевым, а к рассвету от всего квартала, включая особняк Сент-Урс, остался лишь покрытой сажей скелет.

Запомним этот пожар. Запомним, что он начался по неясной причине, и ни шланги, ни ведра с водой не могли его унять, пока последний дюйм величественной развалины Сент-Урса не обратился в пепел.

И все же я делаю запись об этих событиях, поскольку Сент-Урс был первой дверью, которую я нашел в этом мире, и второй дверью, которую нашла мисс Ларсон. Всякое обнаружение двери ведет к переменам.

Позднее Ади назовет период с 1885 по 1892 «голодными годами». На вопрос о том, что это был за голод, она рассмеялась и ответила: «Такой же, как у тебя, я полагаю. Мне хотелось дверей, ведущих в никуда. Или куда-нибудь». Изголодавшись, Ади бродила по земле, прочесывала ее, искала двери.

И находила[7]. Она обнаруживала их в заброшенных церквях и покрытых солью пещерах, на кладбищах и за трепещущими на ветру шторками на заморских рынках. Она нашла так много дверей, что ее представление о мире стало полупрозрачным и полным дыр, как карта, изъеденная мышами. В свое время я прошел по ее стопам и нашел все двери, какие смог. Но двери по сути своей являются отверстиями, проходами, пустотами. Как оказалось, довольно сложно зафиксировать точную геометрию пустоты. Мои записи полны тупиков, сомнений и смутных слухов, и даже самые подробные мои отчеты пестрят нерешенными вопросами, которые парят на полях, как серые ангелы.

Взять, например, дверь на реке Платт. След Ади, переливающийся всеми цветами радуги, повел меня обратно, вверх по Миссисипи и на запад, и в конечном итоге привел к мужчине по имени Фрэнк К. Тру. Когда я разговаривал с мистером Тру в 1900 году, он работал конным акробатом в Большом американском цирке, Всемирном музее, «Караване», «Ипподроме», «Зверинце» и «Собрании живых диких животных У. Дж. Тейлора».

Фрэнк был темноволосым мужчиной с пронзительным взглядом. Его обаяние и талант мгновенно делали его заметным, несмотря на небольшой рост. Когда я упомянул Ади, улыбка артиста стала мечтательно-печальной.

– Да. Разумеется, я ее помню. А что? Вы ей муж или кто?

Убедившись, что я не ревнивый любовник, который пришел мстить за давнюю обиду, он со вздохом откинулся на спинку своего походного стула и рассказал мне об их встрече жарким летом 1888 года.

Впервые он увидел ее среди зрителей на «Выставке Скалистых гор и Прерий доктора Карвера», где выступал в представлении, посвященном Дикому Западу, изображая настоящего индейца Великих равнин за доллар в день. Она сразу выделялась – сидела в гордом одиночестве на деревянной скамье, лохматая и грязная, одетая, словно мусорщица, в огромные ботинки и мужскую рубашку. Ади с интересом посмотрела кровавую постановку «Последней битвы Кастера», подбадривала артистов криками во время показательной ловли мустанга с помощью лассо (хотя «мустанг» на самом деле был толстеньким пони, таким же диким, как домашний кот) и свистнула, когда Фрэнк победил в индейских скачках. Он подмигнул ей. Она подмигнула в ответ.

Следующим вечером, когда «Выставка Скалистых гор и Прерий доктора Карвера» выехала из Чикаго, Ади и Фрэнк вместе сидели в его тесном купе в вагоне артистов. Так и вышло, что Ади совершила грехопадение, которого так боялись ее тетушки и бабка, и заодно сделала замечательное открытие: падшие женщины пользуются особой свободой[8]. Несомненно, за такую свободу пришлось заплатить – некоторые женщины из труппы отказывались разговаривать с ней за обедом, а мужчины делали неправильные выводы о ее доступности, – но в целом Ади увидела: ее горизонты не сузились, а расширились. Она была окружена множеством мужчин и женщин, которые по той или иной причине оказались на дне: из-за пьянства, пороков, страсти или просто цвета кожи. Это было все равно что найти дверь в собственном мире.

Фрэнк рассказывает о нескольких неделях счастья, на протяжении которых они катались по восточным штатам в сине-белых вагонах «Выставки Скалистых гор и Прерий доктора Карвера», но потом Ади начало охватывать какое-то беспокойство. Фрэнк рассказывал ей разные истории, чтобы отвлечь.

– Вот, к примеру, говорю ей, Красное облако – я тебе о нем не рассказывал? Клянусь, я в жизни не встречал женщины, которая бы так же, как она, обожала хорошие истории.

И Фрэнк поведал Ади о благородном вожде племени лакота, который задал жару американской армии и гарнизонам на реке Паудер. Фрэнк рассказал, что у вождя была сверхъестественная способность – он умел предсказывать исход битв, используя горсть резных костей.

– Он никому не говорил, откуда взялись эти кости, но ходили слухи, будто в детстве он исчез на год и вернулся с мешочком костей из какого-то другого места.

– Где же он пропадал? – спросила Ади, и, по словам Фрэнка, глаза ее округлились и потемнели, став похожими на молодые луны.

– Где-то в верховьях реки Норт-Платт, наверное. Где бы он ни побывал, может, туда он и вернулся, когда на хребте Блэк-Хиллс обнаружили золото и договор был нарушен. Полагаю, это разбило ему сердце.

Ади исчезла еще до рассвета. Она оставила записку, которую мистер Тру до сих пор хранит, но показать не пожелал, и огромные ботинки, которые все равно лучше подходили Фрэнку. С тех пор мистер Тру никогда ее не видел и не получал от нее вестей.

Если и была какая-то дверь на реке Норт-Платт в штате Небраска, мне ее найти не удалось. Городок, когда я прибыл в него, оказался ужасно бедным, истерзанным ветрами и злым. Старик в грязном баре сразу же заявил: мне лучше уйти и не возвращаться, потому что если и есть такое место, о котором я говорю, то мне оно не принадлежит, а племя оглала лакота и так уже поплатилось за то, что открывало свои секреты чужакам. Я покинул город на следующее же утро.

Это была всего лишь одна из нескольких десятков дверей, которые Ади нашла за свои «голодные годы». Ниже привожу частичный список дверей, существование которых автору удалось подтвердить.

В 1889 году Ади находилась на острове Принца Эдуарда и работала на картофельной ферме какого-то старика, одновременно разыскивая следы «шелковых историй» – вероятно, она имела в виду мифы о шелки. Фермер рассказал ей о давно умершем соседе, который обнаружил девушку возле морских пещер. У нее были странные, широко расставленные глаза, черные и блестящие, и она ни слова не говорила по-человечески. Следующие несколько дней Ади потратила на исследование пещер и однажды просто не вернулась под вечер. Несчастный фермер был уверен, что она утонула, пока через восемь дней она не появилась, пропахшая холодными, неизведанными океанами.

В 1890 году Ади работала на пароходе, который кружил возле Багам, как пьяная чайка, и, судя по всему, услышала рассказы о восстании Туссена-Лувертюра и о том, как его войска умели волшебным образом сливаться с горами и исчезать. Торговые в пути в те времена обходили Гаити стороной, как если бы там свирепствовала чума, поэтому Ади сбежала с парохода и подкупила рыбака, чтобы тот доставил ее из Мэттью-Тауна к неровным берегам Гаити.

После нескольких недель скитаний по скользким от грязи лесозаготовочным тропам в горах она нашла дверь Туссена. Это был длинный туннель, весь в узловатых корнях акаций. Ади не рассказывала, что именно обнаружила по ту сторону двери, и мы, скорее всего, уже никогда этого не узнаем: несколько лет спустя землю выкупили, деревья вырубили и превратили ее в сахарную плантацию.

В том же году она, следуя за историями о чудовищах с ледяными глазами, чей взгляд мог обратить человека в камень, добралась до маленькой, всеми забытой церкви в Греции. Там Ади нашла дверь (черную, покрытую морозными узорами) и прошла через нее. По другую сторону она обнаружила истерзанный ветрами и мучительно холодный мир, из которого с радостью убралась бы как можно скорее, вот только на нее тут же набросилась шайка диких бледнокожих людей, одетых в шкуры животных. Как она рассказала позднее, они отобрали у нее все «до исподнего», какое-то время кричали на нее, а потом отвели к женщине, которая была их вождем. Та уже не кричала, только уставилась на Ади и начала что-то шептать.

– Бог мне свидетель, я почти понимала ее. Она говорила, что я должна присоединиться к их племени, сражаться с их врагами, пополнять их казну и все в таком духе. Клянусь, я чуть не поддалась. Было что-то в этих глазах, таких светлых, холодных и могущественных. Но в итоге я отказалась.

Ади не стала уточнять, каковы были последствия ее отказа, но в Греции местные жители сообщили, что видели американку, которая бродила по улицам с диким взглядом, одетая в одну меховую накидку, слегка обмороженная и вооруженная довольно пугающим на вид копьем. (Мой собственный опыт прохождения через эту дверь я перескажу позднее.)

В 1891 году Ади обнаружила украшенную изразцами арку в тенистом уголке Гранд-базара в Стамбуле и вернулась с золотыми дисками, утверждая, что это драконья чешуя. Она посетила Сантьяго и Фолклендские острова, переболела малярией в Леопольдвилле и несколько месяцев пропадала в северо-восточном уголке штата Мэн. Пыль других миров осела на ее коже, как десять тысяч видов парфюма. Позади она оставляла целые созвездия мужчин, вспоминавших ее со светлой грустью, и невероятные истории.

Ади нигде не задерживалась надолго. Большинство тех, кто с ней встречался, называли ее странницей, влекомой из одного места в другое с той же неведомой силой, которая заставляет ласточек улетать на юг, но мне кажется, она больше напоминала рыцаря в поисках чего-то. Полагаю, Ади искала одну конкретную дверь, которая приведет в один конкретный мир.

В 1893 году, снежной весной в высокогорье – ей тогда исполнилось двадцать семь – она ее нашла.

Эта история путешествовала, как и свойственно историям, перебираясь из уст в уста вдоль железных и грунтовых дорог, словно инфекция по венам. К февралю 1893 года она доползла до Тафта, штат Техас, и проникла в стены хлопковой мельницы, где работала Ади Ларсон. Работавшие с ней люди припоминают необычный случай за обедом. Они собрались за мельницей со своими жестяными ведерками, вдыхая липкий от масла дым и гнилой запах выжатых хлопковых семян, и слушали Далтона Грея, который пересказывал сплетни, услышанные в баре. Он сообщил им о двух звероловах на севере, которые спустились со Скалистых гор и рассказывали бредни, клянясь жизнью, что обнаружили океан на вершине горы Сильверхилс.

Работники расхохотались, но внезапно сквозь их смех, словно нож, воткнувшийся в дерево, прорезался голос Ади:

– В каком смысле – обнаружили океан?

Далтон Грей пожал плечами.

– А мне почем знать? По словам Джина, они заблудились, нашли старую каменную церковь, что стояла там со времен добычи серебра, и прожили там неделю – другую. Говорят, церковь с виду совсем обычная, вот только задняя дверь выходит к океану!

Снова поднялся смех, но вскоре стих; Ади Ларсон мгновенно собрала свой недоеденный обед и отправилась на северо-запад, через двор мельницы и прямо к Железной дороге Восточного Техаса и Залива.

Я не смог проследить путь Ади из Техаса в Колорадо. Месяц спустя она просто появляется в городке Альма, словно всплывший ныряльщик, и начинает спрашивать о сапогах, мехах и снаряжении, которое ей понадобится, чтобы пережить холодную арктическую весну на Передовом хребте. Местный лавочник вспоминает, как смотрел ей вслед с раздражением и жалостью, уверенный, что летом они найдут ее оттаивающий труп на какой-нибудь горной тропе.

Однако Ади вернулась с горы Сильверхилс всего десять дней спустя с обветренными щеками и широкой улыбкой, которая напомнила лавочнику шахтеров, нашедших золотую жилу. Она спросила у него, где здесь можно найти лесопилку.

Тот ответил, но потом добавил:

– Простите, мэм, но для чего вам древесина?

– О, – рассмеялась Ади (лавочник позднее скажет, что это был хохот абсолютно сумасшедшего человека). – Мне нужно построить лодку.

Молодая женщина, которая, не обладая особыми навыками столяра, строила парусную лодку настолько высоко в Скалистых горах, что даже воздух там разреженный, неизбежно привлекла внимание. У подножия горы Сильверхилс Ади разбила лагерь, выглядевший, по словам одного репортера, «как временный поселок, над которым пронесся смерч». Сосновые доски, с огромным трудом согнутые в дуги, были разбросаны по мерзлой земле. Одолженные кем-то инструменты валялись кучами, как обычно бросает вещи человек, который не планирует пользоваться ими больше одного раза. Сама Ади восседала над этим хаосом в пропахшей дымом медвежьей шкуре и беззаботно сыпала ругательствами, продолжая работу.

К апрелю лодка приняла узнаваемую форму: узкие, пахнущие смолой ребра судна лежали посреди лагеря, как грудная клетка какого-то несчастного морского существа, которое Господь забыл наделить кожей или чешуей.

Почти сразу после этого появились первые газетчики, и в «Вестнике Лэдвилла», в размытой боковой колонке, вышел первый печатный репортаж с примитивным заголовком «ЖЕНЩИНА СТРОИТ ЛОДКУ, МЕСТНЫЕ ЖИТЕЛИ ОЗАДАЧЕНЫ». Статья породила много шуток и пересудов, и история скакала из газеты в газету, многократно перепечатанная, пока не встретилась с рассказом о звероловах, нашедших океан. Уже спустя месяц с небольшим, когда Ади и ее лодка исчезли из Альмы, история добралась даже до «Нью-Йорк Таймс», где вышла под гораздо более броским заголовком: «ЛЕДИ НОЙ ИЗ СКАЛИСТЫХ ГОР: СУМАСШЕДШАЯ ИЗ КОЛОРАДО ГОТОВИТ^ СЯ К ПОТОПУ».

Я бы отдал что угодно – все слова до последнего в Начертанном, звезды всех миров, собственные руки, – лишь бы отменить эту проклятую статью.

Ади не видела ни одной из статей о себе, насколько мне известно. Она просто продолжала строительство лодки, подгоняя доски одну к другой, чтобы собрать корпус, советуясь с местным кровельщиком, который, хоть и был озадачен, все же поделился с ней рецептом смеси из еловой смолы и жира для замазывания стыков между досками. Холщовый парус, сшитый кое-как и приведший бы в ужас любую из тетушек Ади, свисал с невысокой мачты. Однако к концу месяца Ади была убеждена, что это самое великолепное и подходящее для мореходства судно в целом свете – или, по крайней мере, на высоте десяти тысяч футов над уровнем моря. На носу лодки она выжгла угольком название. Неровные линии гласили: «Ключ».

В тот вечер она пришла в город и потратила последние деньги, заработанные на хлопковой мельнице, купив копченый окорок, бобовые консервы, три больших фляги и компас, а также наняв двух молодых парней, которым она на ломаном испанском пояснила, что ей нужно отнести лодку на гору. Прошли годы, прежде чем я нашел одного из этих ребят, некоего мистера Лусио Мартинеса, и он с горечью и усталостью признался, что жалеет о своем участии в этой затее. Больше половины десятилетия Мартинес провел, окруженный облаком беспочвенных подозрений, потому что они с другом были последними, кто видел безумную белую женщину и ее лодку перед исчезновением. Местный шериф даже допросил его через год или два после этого события, настаивая, чтобы мистер Мартинес нарисовал ему подробную карту и указал место, где Аделаиду видели в последний раз.

Ади не могла знать, какие беды свалятся на голову несчастного мистера Мартинеса после того, как они расстались на вершине горы Сильверхилс, и я сомневаюсь, что ее бы это волновало. Ее вел эгоизм рыцаря, который как никогда близок к своей цели, и она не могла свернуть с пути, как стрелка компаса не может вдруг взять и показать на юг.

Она дождалась, пока Лусио с другом спустятся по склону, а полумесяц посеребрит сосны мягким светом. Тогда она протащила свое косое суденышко вдоль оленьей тропы к невысокой каменной постройке, которая когда-то была шахтерской церковью – а может, и чем-то более древним и святым.

Дверь выглядела так же, как несколько недель назад, когда Ади впервые обнаружила ее. Одну из каменных стен почти полностью занимал проем, обрамленный потемневшим от времени деревом. Грубая дыра в досках двери служила ручкой, и Ади готова была поклясться, что сквозь это отверстие уже проникал ласковый ветерок, несущий аромат соли, сосновой смолы и длинных солнечных дней.

Казалось бы, она не могла знать этот запах и все же почему-то знала. Так пахла кожа мальчика-призрака, когда они с Ади поцеловались в поле на исходе лета. Это был запах другого места.

Она открыла дверь и столкнула лодку в незнакомое море иного мира.

4

Открытая дверь

Когда я открыла глаза, мне показалось, что за ночь кто-то успел вытащить их из глазниц, повалять в песке и кое-как вставить обратно. Губы склеились, во рту чувствовался кислый привкус, а голова как будто усохла на несколько размеров. В течение несколько секунд, забыв о полудюжине бокалов шампанского, выпитых вечером, я считала, что во всем виновата книга. Как будто история могла забродить в жилах, как вино, и опьянить меня.

Если бы существовала история, способная на такое, это была бы именно она. Я определенно читала книги и получше, где было больше приключений и поцелуев и меньше длинных рассуждений, но ни одна из них не оставляла у меня хрупкого и невероятного подозрения, будто все написанное в ней может оказаться правдой. Будто в тенистых уголках и впрямь прячутся Двери, которые ждут, чтобы их открыли. Будто женщина может, как змея, сбросить с себя детскую кожу и нырнуть в клокочущую неизвестность.

Мне с трудом верилось, что мистер Локк мог подарить мне книгу, полную таких фантазий, даже если ему было ужасно меня жаль. Но как же в таком случае она оказалась в моем сундучке в Зале фараонов?

Однако под тяжестью страшного Нечто, по-прежнему сидевшего у меня на груди, вся эта загадка казалась мне несущественной и далекой. Я начала понимать, что теперь это навсегда, что эта мерзость прилипнет ко мне, как вторая кожа, и будет отравлять все, чего я касаюсь.

Я почувствовала, как Бад тычется мне в руку влажным носом – он делал так, будучи еще щенком. Стояла ужасная жара – июльское солнце уже растекалось по половицам и раскаляло медную кровлю, – но я все равно обняла Бада и уткнулась лицом в его шерсть. Так мы и лежали, покрываясь по том, пока солнце поднималось по небу, а особняк Локка поскрипывал вокруг нас и что-то бормотал.

Я уже начала проваливаться в вымученный сон, вызванный перегревом, когда дверь отворилась.

Я почуяла запах кофе и услышала знакомые решительные шаги. Какое-то скрытое напряжение, сжимавшее мое нутро, ослабло, и я вздохнула с облегчением: она еще здесь.

Джейн была полностью одета и настолько бодра, что я поняла: она проснулась уже давно и намеренно не будила меня так долго, как только позволяли приличия. Она поставила две чашки, от которых поднимался пар, на книжную полку, подтащила хлипкий стул к моей кровати и села, скрестив руки на груди.

– Доброе утро, Январри. – Ее голос звучал почти строго, как-то по-деловому. Возможно, об отце, которого никогда нет рядом, не положено скорбеть больше одного дня. А возможно, она злится, что я так долго сплю и присваиваю нашу общую комнату. – Я слышала от прислуги на кухне, что вечеринка прошла… м-м… интересно.

Я издала стон, всем своим видом показывая: я не хочу об этом говорить.

– Ты действительно напилась, накричала на мистера Локка и ушла из курильной комнаты, хлопнув дверью? А потом – если мои информаторы ничего не напутали – ускользнула куда-то с мальчишкой Заппиа?

Я снова застонала, уже громче. Джейн лишь приподняла бровь. Я спрятала лицо в сгибе локтя, разглядывая рыжеватые отсветы под веками, и выдавила:

– Да.

Она расхохоталась так громко, что даже Бад вздрогнул.

– Значит, не все еще потеряно. Временами мне кажется, что ты слишком робкий мышонок для того, чтобы чего-то добиться в этом мире, но, возможно, я ошибаюсь. – Она помедлила, посерьезнев. – Когда я впервые встретилась с твоим отцом, он сказал мне, что ты упрямый ребенок, похожий на дикого звереныша. Я надеюсь, так и есть. Тебе это пригодится.

Я хотела спросить, как часто отец обо мне вспоминал, какие именно слова говорил и не упоминал ли, что собирается однажды взять меня с собой. Но слова застряли в горле. Я сглотнула.

– Для чего?

Строгое, почти раздраженное выражение вновь вернулось на ее лицо.

– Все это не может продолжаться до бесконечности. Перемены неизбежны.

Ага. Значит, это конец. Сейчас она скажет мне, что скоро уедет, вернется домой, в горы Британской Восточной Африки, и бросит меня одну в этой серой комнатке. Я попыталась задавить панику, которая уже принялась царапать мне грудь.

– Я понимаю. Ты уезжаешь. – Я надеялась, что мой голос прозвучал спокойно и по-взрослому, что она не заметила, как мои руки сжали простыню. – Ведь… Ведь папа умер.

– Исчез, – поправила она.

– Прошу прощения?

– Твой отец не умер, он исчез.

Я покачала головой, приподнявшись на локте.

– Мистер Локк сказал…

Джейн скривила губы и отмахнулась, будто от мошки.

– Локк не Господь Бог, Январри.

«А я вот не уверена». Я не стала отвечать, но на лице у меня отразилось выражение ослиного упрямства.

Джейн вздохнула, но ее голос снова смягчился. В нем сквозила какая-то неуверенность.

– У меня есть основания полагать… Твой отец дал мне кое-какие гарантии… в общем, я пока не ставлю крест на Джулиане. Может, и тебе не стоит.

Черное Нечто обвило меня еще теснее, превращаясь в невидимую раковину моллюска, призванную защитить меня от этих слов, пронизанных надеждой и в то же время жестоких. Я прикрыла глаза и откатилась подальше от нее.

– Спасибо, мне не хочется кофе.

Резкий вдох. Я ее обидела? Ну и хорошо. Может, так она уйдет, не притворяясь, что будет скучать по мне, и не обещая писать почаще.

Но потом Джейн прошипела:

– Что это?

Я почувствовала, как ее рука отодвигает одеяло у меня за спиной и вытаскивает из-под меня что-то небольшое и квадратное.

Я привстала и увидела, как она сжимает в руках «Десять тысяч дверей». Кончики ее пальцев побелели от напряжения.

– Это мое, если по…

– Откуда ты взяла ее? – Ее голос звучал абсолютно ровно, но в нем все равно слышалась странная торопливая настойчивость.

– Это подарок, – начала оправдываться я. – Наверное.

Но Джейн уже не слушала. Она принялась листать книгу. Ее руки подрагивали, а взгляд метался по строчкам, как будто в них было скрыто жизненно важное послание, адресованное лично ей. Я испытала приступ странной, необъяснимой ревности.

– Там сказано что-нибудь про ириму? Про женщин-леопардов? Он нашел…

Раздался резкий стук в дверь. Бад встал, оскалив один белый клык.

– Мисс Джейн? Мистер Локк желает поговорить с вами наедине, если вы не возражаете. – Это был мистер Стерлинг. Его голос звучал привычно – будто с нами разговаривала ходячая печатная машинка.

Мы с Джейн уставились друг на друга. За два года, что она прожила в этом доме, мистер Локк ни разу не разговаривал с ней наедине, да и в присутствии других за все время сказал ей не больше десятка слов. Он воспринимал ее как неприятную неизбежность вроде уродливой вазы, которую нельзя выкинуть, потому что это подарок от друга.

Я увидела, как Джейн сглотнула, сдерживая какое-то чувство, из-за которого ее ладони оставили темные влажные отпечатки на кожаной обложке книги.

– Благодарю вас, мистер Стерлинг, я сейчас приду.

По ту сторону двери раздалось отточенное секретарское покашливание.

– Прямо сейчас, если не возражаете.

Джейн прикрыла глаза, раздраженно стиснув челюсти.

– Да, сэр, – отозвалась она, потом поднялась, спрятала книгу в карман юбки и ощупала ее ладонью, как будто хотела еще раз убедиться в ее существовании. Затем она намного тише прошипела: – Поговорим, когда я вернусь.

Нужно было вцепиться в ее подол и потребовать объяснений. Нужно было сказать мистеру Стерлингу, чтобы он заткнулся, и с удовольствием послушать его потрясенное молчание.

Но я ничего такого не сделала.

Джейн вышла в коридор, и все вновь стихло и замерло. Только пылинки кружились в воздухе, потревоженные ее уходом. Бад спрыгнул на пол, потянулся и отряхнулся. К пылинкам добавились бронзовые волоски, сверкающие в лучах солнца.

Я снова упала на матрас. Где-то под окном щелкали ножницы садовника. Вдалеке гудел мотор автомобиля, проезжавшего мимо кованых ворот. Мое сердце слишком быстро колотилось о грудную клетку, как будто кто-то в панике стучался в запертую дверь.

Мистер Локк сказал мне, что мой отец мертв. «Смирись», – велел он, и я смирилась. Но что, если…

Все мое тело охватила неприятная усталость. Сколько лет я потратила, дожидаясь отца, веря, что он вернется завтра или послезавтра? Спешила забрать почту, ожидая увидеть его ровный почерк в куче конвертов? Боялась надеяться, но все равно надеялась, что наступит день, когда он придет ко мне и скажет: «Январри, время пришло» – и я отправлюсь вместе с ним в сияющую неизвестность?

Лучше уж я обойдусь без этого последнего и величайшего разочарования.

Жаль, Джейн не оставила мне книгу. Мне хотелось вновь сбежать в историю о том, как Ади искала своего мальчика-призрака. Она столько лет шла за тоненькой, непрочной нитью надежды. Интересно, как бы эта девушка поступила на моем месте?

«Я бы постаралась выяснить все сама», – ответил мне ровный голос, говоривший с южным акцентом. Наверное, так разговаривала бы Ади, будь она живым человеком, а не персонажем из книги. Этот голос звенел у меня в голове отчетливо и громко, как будто я слышала его раньше: «Я бы нашла его».

Я лежала, не шевелясь, чувствуя, как по телу расползается дрожь, как от внезапной лихорадки.

Но более взрослый, отрезвляющий голос напомнил мне, что «Десять тысяч дверей» – это всего лишь роман, а романы не лучшие советчики. В них никого не интересуют рациональные доводы; они предлагают читателям трагедию и напряжение, хаос и пренебрежение к правилам, безумие и душевные муки, завлекая тебя в эту пучину с коварством дудочника, который заманивает крыс в реку.

Мудрее было бы остаться здесь, вымолить у мистера Локка прощение за вчерашнюю выходку и спрятать свои детские мечты подальше под замок. Забыть, как голос отца тихо и искренне произносит: «Обещаю».

«Ты так и не вернулся за мной. Ты не спас меня».

Но, возможно, если бы только мне хватило храбрости, своеволия и опрометчивости, если бы я послушала этот ровный, бесстрашный голос, звучавший у меня в сердце, такой странный и знакомый… Возможно, я сумела бы спасти нас обоих.

Я не ожидала никого встретить на пути к выходу. А зря – несколько членов Общества оставались у мистера Локка в качестве почетных гостей, ночуя в роскошных спальнях второго этажа, а дом кишел слугами, которые приводили его в порядок после вечеринки. Однако Побег из Дома должен следовать древнему традиционному сценарию: предполагалось, что мы с Бадом выскользнем из парадной двери и пройдем по подъездной дороге, как два призрака. Позже Локк, возможно, ворвется в мою комнату и обнаружит записку, в которой я не выдам никаких сведений, зато извинюсь и поблагодарю его за все эти годы, за щедрость и доброту. Он прочитает ее и тихо выругается. Может, даже бросит взгляд в окно, но будет уже слишком поздно.

Вот только мистер Локк стоял в фойе. Как и мистер Хавермайер.

– …всего лишь дитя, Теодор. День – другой, и я решу этот вопрос. – Локк стоял ко мне спиной, уверенно размахивая одной рукой, как банкир, который пытается успокоить встревоженного клиента, второй же подавая Хавермайеру плащ. Тот потянулся к плащу, всем своим видом выражая сомнение, но потом увидел меня на лестнице.

– А, вот и ваша драгоценная бунтарка, Корнелиус. – Улыбку Хавермайера сложно было назвать таковой, хотя его губы изогнулись, обнажив зубы. Локк обернулся. Я увидела, как выражение холодного неодобрения на его лице сменяется замешательством. У него даже рот слегка приоткрылся.

Под этим нахмуренным взглядом, будто говорившим, мол, это еще что за глупости, я почувствовала, как теряю решимость. Внезапная головокружительная уверенность, которая вела меня до этих пор (это она заставила меня одеться в самую прочную одежду, набить холщовую сумку чем попало, написать две записки и художественно их разложить), теперь пошатнулась. Я вдруг почувствовала себя ребенком, который заявляет, что сбегает из дома. И только сейчас осознала: я взяла с собой около десятка книг, но ни одной запасной пары носков.

Локк открыл рот и вдохнул, готовясь обрушить на меня поток нравоучений, но я вдруг осознала еще кое-что. Если он стоял здесь с Хавермайером, значит, его разговор с Джейн был окончен, однако она так и не вернулась.

– Где Джейн? – перебила я. Она должна была вернуться в нашу комнату и найти записку, вложенную в «Тома Свифта и его воздушный корабль». А потом Джейн нагнала бы меня в Бостоне, мы бы купили билеты на пароход и отправились в приключение. Если она не против – мой хитрый план избавлял меня необходимости спрашивать у нее напрямую и, таким образом, от опасности услышать «нет».

Лицо Локка побелело от раздражения.

– Возвращайся к себе, девочка. Я с тобой позже разберусь. И вообще, ты наказана и будешь сидеть в своей комнате, пока я не сочту…

– Где Джейн?

Хавермайер, наблюдая за мной, протянул:

– Утешительно знать, что вы грубите не только спьяну, мисс Сколлер.

Локк не обратил на него внимания.

– Январри. Иди наверх. Живо. – Его голос стал тихим и настойчивым. Я не стала смотреть ему в лицо, но все равно почувствовала его взгляд, который вцепился в меня, словно подталкивая обратно. – Возвращайся к себе в комнату…

Но я устала слушать мистера Локка, устала от тяжести его воли, которая давила на меня снова и снова, устала помнить свое место.

– Нет, – произнесла я дрожащим шепотом. Я сглотнула, касаясь шерсти Бада, его бронзового тепла. – Нет. Я ухожу.

Я чуть наклонила голову, расправив плечи, будто сопротивляясь сильному ветру, и поволокла свою тяжелую сумку вниз по лестнице и через фойе. Я держала спину совершенно прямо.

Мы почти прошли мимо них. Латунная ручка двери была уже совсем близко, когда Хавермайер вдруг рассмеялся. Омерзительный высокий звук, похожий на шипение. Я ладонью почувствовала, как шерсть на загривке у Бада встает дыбом, и сжала его ошейник.

– И куда же собралось это чудо? – спросил Хавермайер. Он поднял трость и насмешливо ткнул ею в мою холщовую сумку.

– Я поеду искать отца. – Врать я тоже устала.

Улыбка Хавермайера стала приторной. Что-то неподобающее – предвкушение? восторг? – загорелось в его глазах, когда он наклонился ко мне и поддел пальцем в перчатке мой подбородок, заставляя меня приподнять голову.

– Вы хотели сказать, покойного отца.

Лучше бы я сразу отпустила Бада, чтобы он превратил Хавермайера в кровавую бахрому. Или дала мерзавцу пощечину, или промолчала, или кинулась к двери.

Что угодно, только не то, что я сделала.

– Может, так и есть. Или нет. Может, он просто заблудился и до сих пор бродит где-то там. Или он нашел Дверь, провалился в нее и попал в другой мир, в лучший мир, где нет таких, как вы. – Ответ получился жалким, если не сказать бредовым. Я уже ждала, что мистер Локк вздохнет, а Хавермайер снова издаст шипение, которым он обозначал смех.

Однако вместо этого они оба застыли на месте. Это была такая неподвижность, от которой волоски на коже встают дыбом, а в голову лезут мысли о волках и змеях в высокой траве. Такая неподвижность сразу дает тебе понять, что ты совершил какую-то ужасную ошибку, хоть и не понимаешь пока, какую именно.

Мистер Хавермайер выпрямился, отпустив мой подбородок и разминая руки в перчатках, как будто его пальцы устали от бездействия.

– Корнелиус. Мне казалось, мы условились, что некоторые сведения не следует раскрывать лицам, не входящим в Общество. Должен признаться, я считал данное правило краеугольным для нашей организации, поскольку оно установлено самим Основателем.

Уже во второй раз за это утро мне показалось, что разговор ведется на незнакомом мне языке.

– Я ей ни черта не говорил. – Голос Локка прозвучал резко, но в нем послышались необычные полузадушенные нотки, которые я бы назвала страхом, если бы хоть раз в жизни видела его напуганным.

У Хавермайера начали раздуваться ноздри.

– Да неужели, – выдохнул он. – Люк! Эванс!

В ответ на его крик по лестнице спустились двое мускулистых мужчин, которые несли в руках наскоро упакованный багаж.

– Мистер Хавермайер, сэр, – отозвались они, тяжело дыша.

– Сопроводите девчонку в ее комнату и заприте, ясно вам? И поосторожнее с псиной.

Я всегда ненавидела эти моменты в книгах, когда герой застывает от страха. «Очнись! – хочется закричать мне. – Сделай же что-нибудь!» Когда я вспоминаю, как стояла у двери с этой дурацкой сумкой на плече, все еще касаясь ошейника Бада ослабевшими пальцами, мне хочется закричать самой себе: «Сделай же что-нибудь!»

Но я была хорошей девочкой и ничего не сделала. Я не сказала ни слова, когда Хавермайер постучал тростью по полу, поторапливая своих слуг, когда Локк начал возмущаться, когда крепкие пальцы сжали мои руки повыше локтей.

Когда Бад взвился, бесстрашный и рычащий, и один из слуг набросил тяжелый плащ на голову псу и придавил его к полу.

Меня наполовину провели, наполовину протащили вверх по лестнице и затолкали в комнату. В замке что-то перекатилось и щелкнуло, как смазанный курок револьвера мистера Локка.

Я хранила абсолютное молчание, пока не услышала яростный лай, ругань, потом звук ударов ботинка о тело, а потом жуткую тишину. И все. Было уже поздно.

Пусть это послужит читателю уроком: если слишком долго ведешь себя хорошо и не смеешь возразить, за это придется расплачиваться. Рано или поздно придется.

«Бад… Бад… Бад-Бад-Бад…» Я начала скрестись в дверь, выкручивая ручку, пока не захрустели пальцы. Голоса мужчин поднимались по лестничным пролетам и проникали под дверь, но я толком ничего не слышала – мне мешали гремящие дверные петли и кошмарные стоны, доносившиеся непонятно откуда. Только услышав раздраженный голос Хавермайера на лестничной площадке – «Да заткните же ее кто-нибудь!» – я поняла, что сама издаю этот звук.

Я умолкла. Хавермайер крикнул куда-то вниз:

– Унеси это отсюда и приберись, Эванс!

После этого я не слышала уже ничего, кроме шума собственной крови в ушах и тихих звуков своей нарастающей истерики.

Мне снова было семь, и Вильда только что повернула ключ в чугунном замке, оставив меня одну в заточении. Я вспомнила, как стены сжимали меня между собой, словно засушенное растение в гербарии, вспомнила тошнотворно сладкий привкус сиропа в серебряной ложечке, запах моего собственного страха. Я думала, что забыла, но воспоминания оказались отчетливыми, как фотографии. Может, равнодушно предположила я, они всегда были со мной, прятались где-то за пределами поля зрения и нашептывали мне свои страхи. Может, каждую хорошую девочку однажды хорошо припугнули.

Возня, ругань в одной из гостиных первого этажа. Бад.

У меня подкосились ноги, и я сползла по двери с мыслью: «Так вот каково это – остаться одной». Раньше я думала, что знакома с одиночеством, но теперь у меня отняли и Джейн, и Бада, и мне грозило обратиться в пыль и ветошь в этой убогой серой комнатке – никто в целом свете даже не вспомнит обо мне.

Черное Нечто вновь опустилось мне на плечи и обняло меня черными, как угольный дым, крылами. Ни матери, ни отца… Ни единого друга.

Я была виновата сама. Зря я думала, что могу просто сбежать, набравшись храбрости и шагнув в бескрайнюю неизвестность, словно герой, который отправляется совершать подвиги. Зря я думала, что могу изменить правила – хотя бы чуть-чуть – и вписать себя в более красивую и великую историю.

Но правила придумывали Локки и Хавермайеры – обеспеченные люди, которые устраивали тайные собрания в курильных комнатах и подтягивали к себе все богатства этого мира, словно пауки, сидящие в дорогих костюмах в центре золотой паутины. Влиятельные люди, о которых нельзя забыть, заперев их в крошечной комнатке. Я же в лучшем случае могла надеяться на скромную жизнь в их великодушной тени. Пограничное явление, которое не любят и не ненавидят, позволяя суетиться где-то в стороне, если только оно не начинает мешаться под ногами.

Я закрыла глаза руками, надавив на веки. Мне хотелось произнести заклинание, которое распустило бы пряжу последних трех дней, и вернуться к тому моменту, когда я, невинная и озадаченная, стояла в Зале фараонов и протягивала руку к синему сундучку. Мне хотелось снова провалиться в «Десять тысяч дверей», окунуться в невероятные приключения Ади. Но книгу забрала Джейн и сама исчезла.

Мне хотелось найти Дверь и написать себе побег через нее.

Но это было невозможно.

Хотя… Ведь была же эта книга, которая казалась эхом моих собственных воспоминаний. Книга, в которую Джейн впилась потемневшим взглядом, торопливо перелистывая страницы. И Локк с Хавермайером, которые застыли от малейшего упоминания о Дверях. Что, если…

Я остановилась на краю незримого обрыва, с трудом удерживая себя от падения в бурлящий, бушующий океан. Я встала и медленно подошла к комоду. Моя шкатулка представляла собой коробку для шитья, которую я поставила на торец и набивала всякими сокровищами, накопленными мною за семнадцать лет жизни: перьями и камушками, безделушками из Зала фараонов, отцовскими письмами – их я разворачивала и сворачивала столько раз, что на сгибах бумага стала полупрозрачной. Я провела пальцем по обивке и нащупала прохладный краешек монеты.

Серебряная королева улыбнулась мне своей нездешней улыбкой, точно так же, как когда мне было семь. Я взвесила монету на ладони: тяжелая, настоящая. Меня охватило резкое головокружительное чувство, как будто огромная морская птица пролетела прямо сквозь меня, распространяя вокруг аромат соли и кедровой сосны и свет такого знакомого, но в то же время незнакомого солнца другого мира.

Я сделала вдох. Потом второй. Безумие. Но мой отец был мертв, я сама – заперта в комнате, а Баду нужна была моя помощь, и не оставалось никакого выхода, кроме самого безумного.

Я спрыгнула с незримого обрыва и упала в темные воды, где неправда становилась правдой, где невозможное проплывало мимо меня, сверкая плавниками; где я могла поверить во что угодно.

А вслед за верой пришло внезапное спокойствие. Я спрятала монетку в юбку и подошла к письменному столу у окна. Я нашла обрывок не до конца исписанной бумаги и положила перед собой. Помедлив, собрав по крупицам всю свою пьянящую уверенность, я взяла перо и написала:

Дверь открывается.

Все случилось так же, как в тот раз, когда я была семилетним ребенком, верившим в волшебство. Кончик пера вывел точку, и окружавшая меня Вселенная выдохнула, расправляя плечи. Свет, проникавший в окно, слегка померк, приглушенный послеполуденными облаками, и как будто вдруг стал более золотистым.

У меня за спиной скрипнула, открываясь, дверь комнаты.

Будоражащее, радостное чувство безумия едва не поглотило меня, а вслед за ним пришла болезненная усталость, липкая, головокружительная темнота на дне глазниц. Но у меня не было времени. «Бад».

Я побежала на дрожащих ногах, проскочила мимо нескольких перепуганных гостей, пролетела вдоль витрин с латунными табличками и помчалась вниз по лестнице.

В фойе разворачивалась уже другая сцена: Хавермайер ушел, оставив парадную дверь открытой, а один из его здоровенных слуг стоял перед мистером Локком, который что-то говорил ему негромко и отрывисто. Тот кивал, вытирая руки белым полотенцем и оставляя на ткани следы цвета ржавчины. Кровь.

– Бад! – Я хотела прокричать это слово, но у меня в груди все сжалось, и в легких не осталось воздуха.

Оба резко повернулись ко мне.

– Что вы с ним сделали? – Теперь мой голос понизился почти до шепота.

Мне не ответили. Слуга Хавермайера встревоженно уставился на меня, часто моргая, как человек, который не верит собственным глазам.

– Я запер ее, сэр, клянусь, как и велел мистер Хавермайер… Как же она…

– Помолчи, – зашипел Локк, и слуга тут же закрыл рот. – Вон отсюда, живо.

Тот выскочил за дверь и поспешил к своему хозяину, испуганно оглядываясь на меня.

Локк повернулся ко мне и вскинул руки – то ли раздраженно, то ли примирительно. Мне было все равно.

– Где Бад? – Мне все еще не хватало воздуха, как будто грудную клетку сдавил огромный кулак. – Что они с ним сделали? Как вы могли такое допустить?

– Сядь, дитя мое.

– Черта с два! – Я никогда в жизни никому так не грубила, но теперь у меня тряслись руки и ноги и внутри нарастало что-то жгучее. – Где он? И Джейн. Мне нужна Джейн… Отпустите меня…

Мистер Локк успел подойти к лестнице и теперь схватил меня за подбородок, сдавливая его пальцами. Он заставил меня запрокинуть лицо и посмотреть ему в глаза.

– Сядь. Живо.

Мои ноги дрогнули и подломились. Локк поймал меня за руку, затащил в ближайшую комнату – это был Зал сафари, увешанный чучелами антилопьих голов и масками из темного тропического дерева, – и толкнул в кресло. Я вцепилась в подлокотники; голова шла кругом, меня до сих пор не отпускала тошнотворная усталость.

Локк подтащил стул, сминая ковер его ножками, и сел прямо передо мной, так близко, что его колени упирались в мои. Он откинулся на спинку с притворным спокойствием.

– Я, знаешь ли, вложил в тебя много сил, – сказал Локк как бы между прочим. – Столько лет заботился о тебе, пылинки сдувал, защищал… Из всех экспонатов моей коллекции тобой я дорожил больше всего. – Он с досадой стиснул кулак. – Но ты все равно упрямо суешься туда, где опасно.

– Мистер Локк, прошу вас, Бад…

Он наклонился вперед и посмотрел на меня своими ледяными глазами, обхватив подлокотники моего кресла.

– Неужели так трудно помнить свое место? – На последних трех словах его голос зазвучал низко и гортанно, с каким-то незнакомым акцентом. Я вздрогнула. Локк отстранился и тяжело вздохнул.

– Скажи мне: как ты выбралась из комнаты? И как, во имя всех богов, ты узнала об отклонениях?

Он что, имеет в виду… Двери?

Впервые с того мгновения, когда я услышала эти ужасные звуки ударов ботинка о плоть, Бад совершенно вылетел у меня из головы. Но на его место почему-то ничего не приходило, кроме запоздалого осознания, что мистер Локк точно не дарил мне «Десять тысяч дверей».

– Не от отца – тут, я думаю, сомнений нет. На этих бестолковых открыточках едва хватало места для марок. – Локк фыркнул. – Эта чертова африканка тебе рассказала?

Я непонимающе заморгала.

– Джейн?

– Ага, значит, она имеет к этому какое-то отношение! Я так и подозревал. Чуть позже мы ее разыщем.

– Разыщете?.. Где она?

– Сегодня утром она была уволена. В ее услугах, в чем бы они ни заключались, больше нет необходимости.

– Вы не можете! Ее нанял мой отец. Вы не можете просто от нее избавиться. – Как будто это что-то меняло. Как будто я могла вернуть Джейн, выискав какую-то формальную лазейку.

– Боюсь, твой отец больше не может оставаться ее работодателем. Мертвецы обычно на это неспособны. Но главная проблема сейчас не в этом. – В какой-то момент этого разговора Локк успел растерять весь свой гнев и теперь говорил отрывисто, холодно и бесстрастно; таким тоном он мог бы вести заседание совета директоров или диктовать указания мистеру Стерлингу. – На самом деле, уже не имеет значения, каким образом ты получила эти сведения. Важно лишь то, что ты узнала слишком много и совершенно независимо от меня, да к тому же имела глупость продемонстрировать это знание одному из самых, м-м, неблагоразумных членов Общества. – Он вздохнул и пожал плечами – мол, тут уже ничего не поделаешь. – Теодор привык рубить с плеча, и, боюсь, твой фокус с запертой дверью заинтересует его еще больше. Что ж, он молод и неосмотрителен.

«Да он же старше вас», – подумала я. Наверное, так чувствовала себя Алиса, проваливаясь в кроличью нору.

– Следовательно, мне нужно найти способ спрятать и уберечь тебя. Я уже навел кое-какие справки.

Мне казалось, что я лечу куда-то вниз.

– Какие справки?

– Позвонил друзьям, клиентам, все в таком духе. – Локк повел своей квадратной рукой. – Я нашел для тебя место. Говорят, там все очень профессионально, современно и комфортно – совсем не так, как в этих викторианских подземельях, куда раньше запирали людей. У Брэттлборо прекрасная репутация. – Он кивнул мне так, будто я должна была обрадоваться.

– Брэттлборо? Погодите… – У меня в груди все сжалось. – Лечебница Брэттлборо? Психбольница? – Я слышала, как гости Локка шепотом произносили это название. Туда богатые люди отправляли свихнувшихся бездетных тетушек и неугодных дочерей. – Но я не сумасшедшая! Меня не возьмут!

На лице Локка отразилось что-то похожее на жалость.

– Дорогая моя, неужели ты до сих пор не усвоила, что деньги решают все? К тому же, насколько им известно, ты сирота-полукровка, которая узнала о смерти отца и начала нести бред о волшебных дверях. Должен признать, из-за цвета кожи они не хотели соглашаться, но я был убедителен, так что не беспокойся: тебя возьмут.

Эта сцена пронеслась у меня в голове, будто в кино. Фразы мистера Локка мелькали, словно карточки с титрами: «Твой отец мертв, Январри!» Потом дерганная видеозапись девочки, которая рыдает и бредит. «Она сошла с ума, бедняжка!» Затем черный трамвай проезжает под каменной аркой с надписью «ЛЕЧЕБНИЦА», на фоне сверкает молния, а в следующем кадре героиня лежит, пристегнутая к кровати ремнями, и смотрит в стену пустым взглядом. О нет.

Мистер Локк снова заговорил.

– Это всего на несколько месяцев, может, на год. Мне нужно время, чтобы провести беседу с Обществом, позволить разумным доводам возыметь действие. Убедить всех в твоей покорности. – Он улыбнулся, и даже сквозь пелену нарастающего ужаса я увидела в этой улыбке доброту, даже своего рода извинение. – Хотел бы я, чтобы все было иначе, но я не знаю другого способа защитить тебя.

Я тяжело дышала, дрожа всем телом.

– Вы не можете. Вы не станете.

– Неужели ты думала, что можно вечно плескаться где-то на краю? Слегка помочить ножки в этих водах? Это очень серьезные вещи, Январри, я пытался тебя предупредить. Мы восстанавливаем естественный миропорядок, вершим судьбы миров. Возможно, однажды ты еще сумеешь нам помочь. – Он снова протянул руку к моему лицу, и я отшатнулась. Он провел пальцем по моей щеке – так, словно с жадностью поглаживал хрупкий фарфор. – Звучит жестоко, я понимаю, но поверь, я не лгу, когда говорю, что делаю это ради твоего же блага.

Я встретилась с ним взглядом, и меня охватило странное детское желание довериться ему, спрятаться под свой панцирь, чтобы мир продолжил проноситься мимо, не касаясь меня, как раньше, но…

Бад.

Я пыталась сбежать. Правда. Но мои ноги слишком ослабли и не слушались, и Локк поймал меня за талию раньше, чем я успела выскочить из гостиной.

Я царапалась и брызгала слюной. Он дотащил меня до гардеробной и закинул внутрь, как повар, который бросает половинку говяжьей туши в ледник. Дверца захлопнулась, и я осталась в темноте наедине с затхлым, густым запахом давно не ношенных меховых пальто и звуком собственного дыхания.

– Мистер Локк? – Мой голос сделался совсем высоким и дрожал. – Мистер Локк, пожалуйста, простите… – Я лепетала что-то, потом умоляла, потом плакала. Дверь не открылась.

Хорошей героине положено молча сидеть в темнице, составляя дерзкий план побега, ненавидя своих врагов и пылая праведным гневом. Вместо этого я с заплаканными глазами и дрожащими руками молила о пощаде.

Легко ненавидеть кого-нибудь в книге. Я, будучи заядлым читателем, прекрасно знаю, как любой персонаж по мановению писательского пера может превратиться в Мерзавца (не зря острые углы заглавной «М» напоминают кинжалы или клыки). Но в жизни все не так. Мистер Локк по-прежнему оставался мистером Локком – человеком, который взял меня под крыло, когда моему родному отцу было не до меня. Я сама не хотела его ненавидеть; я просто мечтала отменить последние пару – тройку часов.

Не знаю, сколько я просидела в гардеробной. В такие моменты восприятие времени становится ненадежным и непостоянным.

Наконец раздался настойчивый стук в дверь, а затем голос мистера Локка:

– Проходите, проходите, господа. Слава богу, вы приехали. – Возня, шаги, скрип дверных петель. – Она сейчас немного агрессивна. Уверены, что справитесь с ней?

Другой голос ответил, что это не вызовет затруднений. Он и его персонал имеют большой опыт в таких вопросах. Возможно, мистер Локк пожелает выйти в другую комнату, чтобы избежать лишних потрясений?

– Нет, нет. Я хочу присутствовать.

Снова шаги обутых в ботинки ног. Шурх, щелк, дверца гардеробной открылась, и в проеме, обрамленные вечерним солнцем, возникли три мужских силуэта. Грубые руки в перчатках схватили меня за плечи и выволокли в коридор. Ноги меня совсем не слушались.

– Мистер Локк, прошу вас, я ничего не знаю, я не хотела, не отдавайте меня им…

Влажная тряпочка с медово-сладким запахом зажала мне нос и рот. Я закричала, но приторный запах продолжил расползаться, пока мои глаза и тело не погрузились в глухую сахарную темноту.

В последний момент я испытала смутное облегчение: по крайней мере, в темноте я уже не видела жалости в глазах мистера Локка.

Первое, что замечаешь в таком месте, – это запах. Ты еще не успел проснуться, а запах уже проникает в темноту под веками: крахмал, нашатырь, щелок и еще что-то, похожее на панику, которую десятилетиями перегоняли и настаивали в больничных стенах. И еще ты чувствуешь собственный запах, сальный и душный, как у мяса, которое на долгий срок забыли на столе.

Поэтому когда я открыла глаза – это было непросто, примерно как разделить две карамельки, слипшиеся в кармане, – то не удивилась, обнаружив себя в незнакомой комнате с серо-зелеными стенами. Все привычные атрибуты спальни отсутствовали: здесь были только гладкий, чисто вымытый пол и два узких окна, дававших мало света. Солнечные лучи, проникавшие сквозь них, казались приглушенными.

Ни одна мышца в моем теле не слушалась, как будто все они отделились от костей, а в голове стучало. Отчаянно хотелось пить. Но по-настоящему я испугалась лишь тогда, когда попыталась ощупать талию, чтобы проверить, на месте ли монетка, и не смогла: мои запястья удерживали мягкие шерстяные манжеты.

Страх, разумеется, ничем мне не помог, только заставил еще сильнее вспотеть.

Несколько часов я пролежала наедине с собственным страхом, пульсом, стучащим в голове, и пересохшим горлом, думая о судьбе Бада, Джейн и моего отца и о том, как сильно я скучаю по пыльному, выдержанному аромату особняка Локка. И как ужасно и неправильно все обернулось. К тому времени, когда медсестры наконец явились, ожидание меня измучило.

Медсестры были прямые, как жерди, с огрубевшими от щелока руками и ласковыми голосами.

– Ну-ка давай привстанем и покушаем. Будь хорошей девочкой, – велели они, и я послушалась. Съела какую-то безвкусную массу, которая, видимо, когда-то была овсянкой, выпила три стакана воды, по приказу медсестер помочилась в открытую металлическую емкость и даже не сопротивлялась, когда мне велели лечь обратно и застегнули манжеты на руках.

Единственная моя попытка сопротивления (такая маленькая и жалкая) заключалась в том, что я незаметно вытащила из-за пояса монетку, круглую и горячую, и спрятала в ладони. Мне удалось пережить ночь, сжимая ее и грезя о королеве с серебряным лицом, чей корабль рассекает волны далеких морей, не зная преград.

На следующее утро я ждала, что ко мне вот-вот явится легион мрачных докторов, которые будут делать мне уколы и бить, – о таком всегда рассказывали в сенсационных газетных статьях о заведениях для душевнобольных. Еще много часов я пролежала, разглядывая тусклые солнечные блики, перемещавшиеся по полу, прежде чем вспомнила урок, усвоенный еще в детстве: чтобы сломить человека, не нужно ни боли, ни страданий; достаточно времени.

Времени, которое сидит у тебя на груди, словно дракон, покрытый черной чешуей, пока минуты щелкают, как когти по полу, а часы пролетают мимо, взмахивая демоническими крылами.

Медсестры приходили еще дважды, чтобы повторить свои ритуалы. Я покорно выполняла все, поэтому они сюсюкали со мной. Когда я, заикаясь, попросила встречи с доктором, потому что произошла ужасная ошибка и я на самом деле никакая не сумасшедшая, одна из них даже захихикала.

– Он ужасно занят, милая. По расписанию тебя должны осмотреть завтра или, по крайней мере, на этой неделе. – Потом она погладила меня по голове – со взрослым человеком никто бы себе такого не позволил – и добавила: – Но ты очень хорошо себя вела, поэтому на ночь мы не будем пристегивать тебе руки.

От того, как она это сказала – словно я должна быть благодарна за то, что меня не связывают и я могу пользоваться простым человеческим правом шевелить руками и трогать ими что-то кроме накрахмаленных до хруста простыней, – у меня внутри начал разгораться уголек ярости. Я понимала: если дать ему волю, он превратится в пожар, бушующее пламя, которое заставит меня разорвать простыни и швырнуть овсянку в стену, сверкая побелевшими от гнева глазами. После этого никто не поверит, что я в своем уме. Поэтому я растоптала уголек.

Они ушли, а я стояла у окна, прижавшись лбом к нагретому летним солнцем стеклу, пока от усталости не заболели ноги. Тогда я снова легла.

Часы-драконы преследовали меня. Они становились все больше по мере того, как солнце заходило, а тени сгущались.

Боюсь, в эту вторую ночь я бы разлетелась на осколки и уже не смогла бы вновь обрести себя, если бы вдруг не услышала неровный, полузнакомый стук в окно. У меня перехватило дыхание.

Я выбралась из кровати и с трудом справилась с тугой защелкой, чувствуя, как по мышцам рук растекается слабость. Рама приоткрылась на жалкие пару дюймов, но этого хватило, чтобы в комнату проник сладкий аромат летней ночи. И чтобы я услышала знакомый голос, доносящийся снизу:

– Январри? Это ты?

Сэмюэль. На мгновение я почувствовала себя Рапунцель, наконец дождавшейся принца, который спасет ее из башни. Правда, я не смогла бы выбраться через такое узкое окно, даже если бы мои волосы были длинными и золотыми, а не вьющимися и спутанными. Но все же.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела я ему. С расстояния в несколько этажей над землей я могла разглядеть лишь темную фигуру, держащую что-то в руках.

– Меня прислала Джейн, она просила передать, что пыталась увидеться с тобой, но не смогла…

– Но откуда ты узнал, какое окно мое?

Фигура внизу пожала одним плечом.

– Я ждал. Наблюдал. Пока не увидел тебя.

Я не ответила, представляя, как он прятался за живой изгородью, уставившись на мою тюрьму, и часами выжидал, пока не заметил мое лицо в окне. По груди пробежала странная дрожь. Как показывал мой опыт, люди, которых больше всего любишь, надолго не задерживаются. Они всегда отворачиваются, бросают тебя и не возвращаются за тобой. Но Сэмюэль дождался.

Он снова заговорил:

– Послушай, Джейн говорит, очень важно передать тебе…

Сэмюэль умолк. Мы оба увидели, как в окнах первого этажа замелькал желтый свет и раздались приглушенные шаги. Кто-то шел на шум.

– Лови!

Я поймала. Это был камешек с привязанной к нему бечевкой.

– Тяни! Скорее! – С этими словами он исчез, затерялся в окружающем ландшафте как раз в то мгновение, когда дверь лечебницы открылась. Я втянула веревку в палату паническими рывками и закрыла окно. Потом сползла по стене, тяжело дыша, как будто это мне, а не Сэмюэлю пришлось убегать от преследователей в ночную темноту.

К концу веревки было привязано что-то маленькое и прямоугольное: книга. Нет, не просто книга. Даже в темноте я отчетливо видела полустертые буквы, улыбающиеся мне, будто золотые зубы, мерцающие во мраке: «ДЕСЯТЬ ТЫ ВЕРЕЙ». Сколько лет прошло с тех пор, как Сэмюэль в последний раз тайком проносил для меня истории. Может, он опять загнул уголки любимых страниц. Голова шла кругом.

У меня было столько вопросов: почему эта книга знакома Джейн? Почему она захотела передать мне ее? И как долго Сэмюэль готов ждать меня, если я застряну здесь навечно? Но я не стала об этом задумываться. Книги – это Двери, а мне нужно было сбежать.

Я выползла на середину палаты, на желтый квадратик света, который проникал из коридора, и начала читать.

Глава третья,

в которой подробнее рассказано о дверях, мирах и словах

Другие миры и гибкость законов природы. Город Нин. Взгляд на знакомую дверь с другой стороны. Призрак в море.

Пусть это и бессердечно, но на этом этапе повествования нам придется покинуть мисс Аделаиду Ларсон. Мы оставляем ее в то мгновение, когда она идет на «Ключе» через незнакомый океан и соленый ветер треплет ее перепачканные смолой волосы, наполняя сердце сияющей уверенностью.

Мы покидаем ее не без причины: пришла пора глубже вникнуть в саму природу дверей. Уверяю тебя, читатель, я откладывал разъяснения не ради того, чтобы произвести впечатление, а просто потому, что для начала мне нужно было завоевать твое доверие. Надеюсь, теперь ты мне поверишь.

Начнем с первого положения этой работы: двери представляют собой междумировые порталы, существующие только в точках особого, не поддающегося определению резонанса. Под «не поддающимся определению резонансом» я понимаю пространство между мирами – бескрайнюю черноту, ждущую на пороге каждой двери, ужасно опасную для всего, что идет через нее. Такое ощущение, что границы самого путешественника расплываются, когда на них не давит другая материя, и его сущность рискует утечь в пустоту. Литература и мифы изобилуют рассказами о тех, кто шагнул в пустоту, но так и не появился с другой стороны двери[9]. Следовательно, наиболее вероятным мне представляется, что двери изначально возникали в тех местах, где темнота истончается и представляет меньше опасности для жизни: в точках пересечения, на естественных перекрестках.

Какова природа этих других миров? Как мы выяснили в предыдущих главах, они бесконечно разнообразны и изменчивы и зачастую не вписываются в условности нашего исходного мира, которые мы в своем высокомерии называем физическими законами Вселенной. Существуют места, где у мужчин и женщин есть крылья, а кожа красная, и места, где вообще нет ни мужчин, ни женщин, просто люди, представляющие собой нечто среднее. Есть миры, где континенты расположены на спинах гигантских черепах, которые плавают по пресноводным океанам, где змеи говорят загадками, где граница между живыми и мертвыми настолько размыта, что уже не имеет значения. Я видел деревни, где людям удалось приручить огонь, и теперь он смиренно следует за ними по пятам, как послушная собака; видел города со стеклянными шпилями, такими высокими, что вокруг их спиральных вершин собираются облака. (Если ты задаешься вопросом, почему другие миры, в отличие от Земли, переполнены магией, задумайся, насколько волшебным может показаться твой мир с другой точки зрения. Для морских жителей твоя способность дышать воздухом кажется поразительной; жителям мира копьеносцев машины твоего мира кажутся демонами, которых приручили, чтобы они служили человеку; в мире льда и облаков лето само по себе кажется чудом.)

Мое второе положение звучит так: существование порталов обусловливает непостоянную по объему, но существенную степень утечки. Но что именно просачивается сквозь двери? И какова дальнейшая судьба этих явлений? В первую очередь это люди, которые приносят с собой таланты и умения, характерные для их родного мира. Некоторых из них, я полагаю, ждал печальный конец (их могли запереть в психбольнице, сжечь на костре, обезглавить, изгнать и так далее), другие же сумели с пользой применить свои сверхъестественные способности и тайные знания. Они обрели власть, накопили богатства, повлияли на судьбы народов и миров – короче говоря, принесли перемены.

Через двери могут проникать и предметы, заброшенные в иные миры странными ветрами и пенными волнами, пронесенные и оставленные неосторожными путешественниками, иногда даже похищенные. Некоторые из них потерялись, остались без внимания или были забыты – книги на неизвестных языках, одежда странных фасонов, устройства, бесполезные за пределами родного мира, – другие же оставили после себя истории. Легенды о волшебных лампах и зачарованных зеркалах, о золотом руне и фонтанах молодости, о доспехах из драконьей чешуи и метлах из лунного света.

Я потратил большую часть своей жизни, составляя описания этих миров и их богатств, выискивая призрачные следы, которые они оставляют в романах и поэмах, мемуарах и трактатах, сказках и песнях, которые поют на сотнях языков. И все же, думаю, я бесконечно далек от того, чтобы обнаружить все из них или хотя бы существенную их часть. Я все больше убеждаюсь, что это невыполнимая задача, хотя в годы юности я наивно ставил перед собой такую цель.

Однажды я признался в этом одной мудрой женщине, которую встретил в другом мире – в чудесном мире, полном деревьев, настолько огромных, что, казалось, на их ветвях можно отыскать целые планеты, – обнаруженном мной неподалеку от побережья Финляндии зимой 1902 года. Это была внушительного вида дама лет пятидесяти, обладавшая невероятным умом, остроту которого не могли скрыть ни языковые барьеры, ни несколько выпитых фляжек вина. Я сказал ей, что хочу найти все двери, ведущие во все существующие миры. Она рассмеялась и ответила: «Их десять тысяч, глупец».

Позже я узнал, что у ее народа нет названий для чисел больше десяти тысяч. Сказать, что существует десять тысяч каких-то предметов, – это все равно что объявить: считать их бессмысленно, поскольку их количество бесконечно. Сейчас я полагаю, эта женщина совершенно правильно оценила число миров во вселенной, а мои цели были всего лишь стремлениями отчаянного юнца.

Однако в данный момент нас не интересуют все десять тысяч существующих миров. Нам важен мир, в который Аделаида Ларсон вошла под парусом в 1893 году. Возможно, это не самый фантастический и прекрасный из всех возможных миров, но именно его я стремлюсь увидеть больше, чем какой-либо другой. Это мир, который я ищу без малого два десятилетия.

Когда автор знакомит читателя с новым персонажем, он часто начинает с одежды и черт его лица. Следовательно, описывая новый мир, будет вежливо начать с географии. Это мир бескрайних океанов и бесчисленных крошечных островов. Его атлас показался бы тебе подозрительно неуравновешенным, как будто нерадивый художник по ошибке закрасил большую его часть синим цветом.

Так случилось, что Аделаида Ларсон попала почти в самый центр этого мира. Море, чьи воды рассекала ее лодка, за многие века сменило несколько имен, но в этот период его чаще всего называли Амариканским.

Представляя нового персонажа, необходимо также назвать его имя, но выяснить имя мира не так просто, как можно себе представить. Взять хотя бы Землю, которая имеет множество имен на разных языках: Эрде, Мидгард, Теллус, Ард, Ува. Было бы нелепо со стороны исследователя явиться в мир и дать всей планете одно название. Миры слишком сложны и собраны из множества прекрасных осколков. Но ради удобства я буду использовать вольный перевод одного из имен, которые носит этот мир: Начертанный.

Чтобы это название не звучало слишком странно, поясню: в Начертанном написанные слова обладают особой силой.

Я говорю не о способности слов отзываться в душах людей, рассказывать истории и говорить правду; такой силой слова наделены во всех мирах. Я хочу сказать, что в Начертанном слова способны подниматься из своей бумажно-чернильной колыбели и влиять на реальность. Предложения могут менять погоду, стихи – рушить стены. Истории могут изменить мир.

Разумеется, не всякое слово обладает такой силой – иначе какой бы начался хаос! – а только особенные слова, написанные особенными людьми, обладающими врожденным талантом и посвятившими много лет освоению этого искусства. Но и тогда не стоит ждать от них волшебства в духе феи-крестной. Даже величайший словотворец не может просто написать предложение о летающих повозках и ждать, что из-за горизонта вот-вот появится плод его фантазии, или словами оживить мертвых, или еще каким-либо образом изменить суть основополагающих законов своего мира. Но он может потратить много недель, чтобы создать историю, которая повысит вероятность дождя в конкретное воскресенье, или, к примеру, сочинить строфу, которая немного укрепит городские стены, позволив противостоять захватчикам, или отвести одинокий неосторожный корабль от невидимых рифов. Есть полузабытые истории, слишком смутные и невероятные, чтобы их можно было назвать легендами, о более могущественном волшебстве: о мастерах пера, которые обращали вспять прилив и заставляли море расступиться, могли сровнять Город с землей и призвать с небес драконов. Но эти сказки слишком фантастичны, чтобы воспринимать их всерьез.

Словесная магия имеет свою цену, как и любая власть. Слова черпают жизненную силу от самого мастера. Следовательно, их сила ограничена силами человека. Акты словесной магии оставляют словотворца ослабленным и истощенным, и чем амбициознее цель, чем значительнее магия вмешивается в ткань мироздания, тем выше цена. Большинству современных словотворцев не хватает силы воли браться за опасную работу, так что обычно им грозит разве что легкое кровотечение из носа или, в крайнем случае, недомогание, которое заставит провести денек в постели. Но наиболее одаренные представители многие годы учатся и тренируются, совершенствуя самоконтроль и равновесие, чтобы случайно не отдать всю свою жизненную силу.

Людей, обладающих этим талантом, на разных островах называют по-разному, но большинство из нас полагают, что для этого нужно от рождения обладать неким качеством, научить которому невозможно ни при каких условиях. Конкретная природа этого качества является предметом споров в рядах ученых и жрецов. Некоторые утверждают, что оно связано с уверенностью в себе, широтой воображения или несгибаемостью их воли (ибо словотворцы славятся своей строптивостью)[10]. Нет также и единого мнения насчет того, что следует делать с такими людьми и как лучше ограничить хаос, который они неизбежно создают. Есть острова, чьи религии провозглашают мастеров слова посланниками божьей воли и предписывают относиться к ним как к святым. На юге есть поселения, которые, напротив, заставляют словотворцев селиться подальше от остальных, чтобы те не заражали обычных людей своими необузданными фантазиями. Но такие крайности встречаются редко; большинство Городов находят для словотворцев какую-нибудь полезную и достойную работу, и все спокойно живут дальше.

Так обстояли дела на островах, окружавших Амариканское море. Талантливых мастеров письма чаще всего брали на работу в университеты. Они должны были трудиться на благо общества, а к их имени добавлялось прозвище Словотворец.

Можно найти, как сказала бы моя старая знакомая, еще десять тысяч различий между этим миром и твоим. Большинство из них слишком мелкие, чтобы заострять на них внимание. Я мог бы описать запах моря и солнца, которым пропитан каждый камень на каждой улице, или рассказать, как специальные люди весь день наблюдают за приливом с башни и выкрикивают время для горожан. Я мог бы поведать о кораблях самой разной формы, бороздящих моря под парусами, на которых вышиты слова, призывающие удачу и попутный ветер. Я мог бы рассказать о татуировках, которыми украшены руки супругов, и о рядовых словотворцах, которые наносят слова на кожу, используя чернила моллюсков.

Но в конечном итоге подобное антропологическое описание фактов и обычаев неспособно как следует передать суть мира. Вместо этого я расскажу об одном конкретном острове, об одном конкретном Городе и о мальчике, в котором не было бы ничего примечательного, если бы однажды он не наткнулся на дверь, которая привела его на выжженные солнцем поля иного мира.

Если подойти к Городу Нин ранним вечером, как в итоге это сделала Аделаида, то сначала он может показаться каким-то горбатым существом, свернувшимся вокруг каменного выступа. По мере приближения существо начинает распадаться на цепочки зданий, напоминающих побелевшие позвонки. Извилистые улицы ветвятся между зданий, словно вены, и в конце концов можно разглядеть на них фигуры пешеходов: детей, которые гоняют по аллеям кошек; мужчин и женщин в белых одеждах и с серьезными лицами; лавочников, которые волокут корзины, возвращаясь с людного побережья. Некоторые из них ненадолго останавливаются, чтобы полюбоваться морем, которое в вечернем свете кажется медовым.

Можно подумать, что Город представляет собой небольшой, пропитанный морем райский уголок. В целом это впечатление мне кажется вполне верным, хотя, признаюсь, мне сложно сохранять объективность в этом отношении.

Город Нин был, несомненно, мирным местом, не самым великим, но и не самым бедным из островных Городов, расположенных по краям Амариканского моря. Он славился словотворчеством и честной торговлей, а также заслужил некоторую известность в качестве центра научных изысканий. Эти изыскания корнями уходили в огромные подземные архивы Города, где хранились одни из самых древних и полных коллекций в Амариканском регионе. Если тебе доведется попасть на этот остров, советую посетить архивы и побродить по бесконечным подземным коридорам, где собраны свитки, книги и страницы, написанные на всех языках, когда-либо обнаруженных в мире.

Разумеется, Город Нин страдал всеми недугами, свойственными большим человеческим городам. Бедность и вражда, преступления и наказания, болезни и засухи – я еще не встречал мира, который был бы полностью свободен от этих явлений. Но ни одна из этих бед не омрачала детство Йуля Яна, мальчика с мечтательным взглядом, который вырос на восточной окраине Города в видавшей виды квартирке прямо над татуировочной мастерской, принадлежавшей его матери.

У Йуля были заботливые родители, которые не избаловали его лишь потому, что имели слишком много отпрысков. Кроме него в семье насчитывалось еще шестеро детей. Как и положено братьям и сестрам всех миров, они приходились друг другу одновременно лучшими друзьями и злейшими врагами. Спал Йуль на узкой кроватке, украшенной жестяными звездочками, свисавшими с потолка и наполнявшими его сны сияющими небесными телами и сказочными землями. Также у него были сборник «Сказаний Амариканского моря» Вар Рассказчицы, подаренный любимой тетушкой, и вредный кот, который любил дремать на нагретом солнцем подоконнике, пока Йуль читал[11]. Такая жизнь отлично подходила для грез и раздумий, а эти занятия он любил больше всего.

После обеда Йуль вместе с братьями и сестрами помогал отцу чинить его маленькое рыбацкое суденышко или сидел в мастерской у матери, переписывая разными шрифтами благословения и молитвы, смешивая чернила и чистя инструменты. Мастерская нравилась мальчику больше, чем возня с лодкой. Особенно он любил длинные вечера, когда мать позволяла ему наблюдать, как она покрывает кожу посетителей мелким шрифтом и на словах выступают капельки крови. Словотворчество его матери не обладало такой уж большой силой, но ее таланта вполне хватало, чтобы клиенты соглашались заплатить побольше за работу Тильсы Чернильщицы – ее благословения иногда сбывались.

Изначально мать рассчитывала обучить Йуля своему искусству, однако вскоре стало ясно, что у него нет ни малейшей искорки словотворческого таланта. Может, она бы все равно взялась его учить, но и для ремесла татуировщика у него не хватало терпения. Он любил только сами слова, их звучание, форму и поразительную текучесть, поэтому гораздо больше его влекло к ученым в длинных белых одеждах.

Каждый ребенок Города Нин получал образование на протяжении нескольких лет. Заключалось это образование в том, что раз в неделю дети собирались во дворе университета и слушали молодых ученых, которые читали им лекции о буквах, цифрах и расположении всех ста восемнадцати обитаемых островов Амариканского моря. Большинство детей удирали с этих занятий, как только им позволяли родители. Йуль был не таков. Он часто оставался после уроков, чтобы задать вопросы, и даже умудрялся выпросить у учителей пару лишних книг. Один из них, терпеливый молодой человек по имени Риллинг Ученый, давал ему книги на разных языках, и их Йуль ценил больше всего на свете. Ему нравились раскатистое звучание новых слогов и необычность историй, которые они приносили с собой, словно сокровища затонувших кораблей, выброшенные на берег волнами.

К девяти годам Йуль овладел тремя языками, причем один из них существовал лишь в архивах университета, а к одиннадцати – это традиционный возраст для принятия важных решений – даже мать смирилась с тем, что ему суждено стать ученым. Она купила на рынке в гавани длинные отрезы некрашеной материи и лишь едва заметно вздохнула, заворачивая темнокожую фигурку сына в ткань, как принято среди ученых. Мгновение – и он уже вылетел за дверь белым вихрем, сжимая в руках стопку книг.

Его первые годы в университете прошли в состоянии мечтательной полугениальности, которое вызывало у его преподавателей досаду, но в то же время и восхищение. Он продолжил изучать языки с легкостью, словно черпал воду из колодца, но, похоже, не желал прикладывать достаточно усилий, чтобы освоить их в совершенстве. Он проводил бесчисленные часы в архиве, переворачивая страницы манускриптов тонкой деревянной лопаткой, но мог пропустить обязательную лекцию, потому что наткнулся на интересную заметку о русалках в журнале морехода или обнаружил ветхую карту с пометками на незнакомом языке. Он поглощал книги с такой жадностью, будто нуждался в них не меньше, чем в хлебе и воде, но чаще всего это были не те книги, что ему задавали прочитать.

Наиболее доброжелательно настроенные преподаватели настаивали: это вопрос времени и зрелости – рано или поздно юный Йуль Ян найдет постоянную тему для исследований и посвятит себя ей. Тогда он сможет выбрать наставника и начнет вносить вклад в научное знание, которое делает Университет Города Нин таким престижным. Другие же преподаватели, видя, как Йуль за завтраком подпирает сборник легенд кувшином и перелистывает страницы с мечтательным выражением лица, уже не были в этом так уверены.

И в самом деле, с приближением его пятнадцатого дня рождения даже самые оптимистичные ученые начали беспокоиться. Судя по всему, Йуль не спешил сужать сферу своих интересов и предлагать план исследования, а приближающиеся экзамены, похоже, совсем его не волновали. В случае успешного прохождения испытаний его бы официально провозгласили Йулем Яном Ученым, и он начал бы строить карьеру в университете. В случае провала его бы вежливо попросили поискать себе какое-нибудь другое, менее сложное ремесло.

Оглядываясь назад, можно предположить, что такое бесцельное поглощение сведений на самом деле являлось своего рода путешествием, поиском чего-то бесформенного и безымянного, что маячило где-то за краем поля зрения. Может, так и было. Возможно, они с Аделаидой провели детство примерно одинаково, ощупывая границы своего мира в поисках иных миров.

Но серьезных ученых не интересует беспорядочная погоня неизвестно за чем. Поэтому Йуль получил приглашение в кабинет главы университета на «серьезный разговор о его будущем». Он явился с опозданием на час, зажав пальцем недочитанную страницу в «Исследовании мифов и легенд островов Северного моря», с отсутствующим взглядом и озадаченным выражением на лице.

– Вы меня вызывали, господин?

У главного ученого было морщинистое серьезное лицо, как у большинства ученых, а по обеим его рукам, как и подобает почтенному человеку, вились татуировки, сообщавшие о его браке с Кенной Торговкой, преданности науке и двадцати годах достойной службы на благо Города. Седые волосы обрамляли его голову белым полумесяцем, как будто жар его мысли был столь велик, что напрочь выжег всю макушку. Он озабоченно смотрел на Йуля.

– Садись, юный Йуль, садись. Я бы хотел обсудить твое будущее в нашем университете. – Взгляд ученого упал на книгу, которую юноша сжимал в руках. – Скажу прямо: нас очень тревожат твоя недисциплинированность и недостаток сосредоточенности. Если ты не определишься с направлением исследований, нам придется предложить тебе другие занятия.

Йуль склонил голову набок, будто кот, который с любопытством смотрит на предложенное ему незнакомое угощение.

– Другие занятия?

– Сферы, которые больше подходят твоему темпераменту, – ответил глава университета.

Йуль немного помолчал, но так и не смог представить ничего, что подходило бы его темпераменту больше, чем солнечные вечера, проведенные под оливой за чтением книг на давно забытых языках.

– Что вы имеете в виду?

Ученый, который, вероятно, ожидал услышать жалобные мольбы, а не столкнуться с вежливым непониманием, сжал губы в тонкую коричневую линию.

– Я имею в виду, что тебе придется учиться в другом месте. Твоя мать, полагаю, не откажется обучить тебя искусству татуировки, или ты можешь наняться переписчиком к одному из словотворцев на восточной стороне, или даже служить счетоводом у торговца. Если хочешь, я мог бы переговорить с женой.

Только теперь на лице Йуля отразился ожидаемый ужас. Глава университета смягчился.

– Ну-ну, мой дорогой, до этого пока не дошло. Просто потрать следующую неделю на размышления, обдумай свои перспективы. И, если хочешь остаться здесь и сдавать экзамены… найди свой путь.

С этими словами юношу отпустили из кабинета. Ноги сами понесли его за пределы прохладных каменных залов, через дворы и извилистые улицы, в холмы за Городом. Солнце напекало ему шею, а Йуль все брел без определенной цели, просто двигался вперед, убегая от выбора, который поставил перед ним глава университета.

Для любого другого мальчика, стремящегося попасть в ряды ученых, это был бы простой выбор: либо он предлагает тему исследования в сфере Амариканской истории, древних языков или религиозной философии, либо прощается со своими надеждами и выбирает жизнь простого переписчика. Но Йулю оба этих пути казались невыразимо безрадостными. В обоих случаях от него требовалось сузить свои безграничные горизонты и отказаться от грез. При мысли о любом из этих исходов его грудь болезненно сжималась, как будто две огромные руки давили на ребра с разных сторон.

Тогда он не мог этого знать, но примерно так же чувствовала себя Ади в те дни, когда убегала на заброшенный сенокос, чтобы побыть наедине с гудками речных судов и бескрайним небом. Вот только Ади выросла, постоянно сталкиваясь с жесткими ограничениями, и давно уже привыкла сопротивляться им. Бедный мечтатель Йуль до этого дня просто не знал, что такие ограничения существуют.

Он отвернулся от этого нового открытия и побрел прочь мимо грязных ферм на склонах холмов, по грунтовым дорогам и звериным тропам наверх, к скалистым обрывам. В итоге он забрался туда, где даже звериные тропы растворялись среди корявых серых камней, а ветер доносил далекий аромат дерева, пропитанного солью. Йуль никогда не видел Город с такой высоты. Ему понравился вид: дома далеко внизу казались просто горсткой белых квадратиков, окруженных бескрайним морем.

Кожу щипало от высохшей на ветру испарины, камни оставили ссадины на ладонях. Он знал, что пора поворачивать обратно, но ноги продолжали нести его вперед и вверх, пока, поднявшись над очередным уступом, он не увидел ее – арку.

Она была завешена тонкой серой шторкой, развевавшейся на ветру, будто юбки колдуньи. Из-за шторки доносился запах речной воды, грязи и солнца, совсем не похожий на ароматы Города Нин.

Едва увидев арку, Йуль уже не мог оторвать от нее взгляда. Казалось, она манила его, словно протянутая рука. Он пошел к ней с какой-то безумной надеждой, переполнявшей все его существо, – невозможной, необъяснимой надеждой на нечто прекрасное и невероятное по другую сторону этой занавеси.

Йуль отодвинул шторку и не увидел ничего, кроме камня и спутанных трав. Он шагнул в арку и очутился в огромной всепоглощающей темноте.

Она давила на него, облепив, точно деготь, стремясь задушить своей необъятностью, пока его ладони вдруг не коснулись дерева. Йуль толкнул его со всей силой отчаяния и еще не угасшей надежды, почувствовал, как доска взрывает землю, которую не тревожили много лет, а потом дверь открылась, и он оказался среди выжженных солнцем трав под небом, похожим на скорлупку. Йуль успел простоять в поле всего несколько секунд, разинув рот и дыша странным воздухом иного мира, когда ему навстречу вышла она – девушка цвета молока и пшеницы с медом.

Я не стану заново пересказывать их первую встречу. Тебе, мой читатель, уже известно, как юноша и девушка сидели в поле, несмотря на прохладу подступающей осени, и рассказывали друг другу невероятные истины о своем «другом месте». Как они разговаривали на давно вымершем языке, оставшемся лишь в нескольких древних текстах, которые хранились в архивах Города и которые Йуль изучил просто ради того, чтобы попробовать на вкус новые незнакомые звуки. Как эта встреча двух людей больше напоминала столкновение двух планет, как будто оба они сорвались с орбиты и врезались друг в друга. И как они поцеловались, и как вокруг них мерцали светлячки.

И какой скоротечной оказалась их встреча, над которой уже навис рок.

Следующие три дня Йуль провел в состоянии изумления и восторга. Ученые начали опасаться, что он повредился умом, ударившись где-нибудь головой. Мать и отец, лучше знакомые с недугами юных мальчишек, подозревали, что он влюбился. Сам же Йуль ничего не объяснял, лишь блаженно улыбался и фальшиво мурлыкал себе под нос старинные баллады о знаменитых влюбленных и кораблях в море.

Он вернулся к арке с занавесью на третий день точно так же, как Ади по другую сторону бесконечной темноты вернулась к старому дому на сенокосе. Мы уже знаем, что его ожидало: жестокое разочарование. Вместо волшебной двери, ведущей в неведомую страну, Йуль обнаружил лишь гору камней на вершине холма и серую ткань, которая безжизненно болталась, как шкура какого-то мертвого существа. И сколько бы он ни сыпал проклятиями, дверь никуда не вела.

В итоге Йуль просто сел на землю и стал ждать, надеясь, что девушка сама придет к нему. Она не пришла. Легко представить этих двоих – Ади, которая ждет на заросшем поле в сгущающихся сумерках и чувствует, как надежда у нее в груди угасает, словно огарок свечи; Йуля, который сидит на вершине холма, обхватив колени тонкими руками, – словно одинаковые фигурки по обе стороны зеркала. Вот только вместо прохладного стекла их разделяла бесконечная пустота между мирами.

Созвездия выползли из-за горизонта. Йуль смотрел на них, читая знакомые слова, написанные звездным светом: Небесные корабли, Благословения лета, Скромность ученого. Они проплывали над ним, словно страницы из огромной книги, знакомой ему не хуже собственного имени. Он подумал о девочке, которая ждет его где-то там, в своей собственной темноте. Интересно, что говорят ей звезды?

Йуль встал. Он потер пальцем серебряную монету, которую принес, чтобы показать Ади в качестве доказательства существования его мира, а потом бросил ее на землю. Он сам не понимал зачем – то ли в качестве подношения неведомым богам, то ли просто желая избавиться от нее. Так или иначе, ему не хотелось больше носить ее с собой, чувствовать на себе проницательный серебряный взгляд Основательницы Города[12]. Затем он ушел и больше никогда не возвращался к арке.

Но двери, как нам уже известно, – это перемены.

Поэтому Йуль, вернувшийся от арки в ту ночь, несколько отличался от Йуля, обнаружившего ее три дня назад. Теперь рядом с сердцем в его груди билось еще что-то, как будто в ней ожил какой-то новый орган. Он стучал настойчиво и неистово – Йуль не мог этого не заметить, несмотря на охватившую его тоску. Он обдумал все это, лежа в своей узкой постели и слушая тихое ворчание братьев и сестер, разбуженных его возвращением. В этом новом ритме не было отчаяния, чувства потери или одиночества. Скорее, он напоминал ощущение, которое Йуль порой испытывал в архивах, когда натыкался на кусочек древнего пергамента и слова затягивали его все глубже, пока он не терялся в запутанных тропах историй. Но даже это чувство не могло сравниться с пульсирующим нетерпением, переполнявшим его сейчас. Йуль заснул, опасаясь, что какая-нибудь болезнь вызвала шумы у него в сердце.

На следующее утро он понял: произошло нечто более серьезное – он обрел смысл жизни.

Еще несколько минут он лежал в постели, размышляя о необъятности вставшей перед ним задачи, а потом поднялся и оделся с такой скоростью, что его родные успели увидеть лишь краешек белых одежд, прежде чем он скрылся за дверью. Йуль отправился прямиком в кабинет главы университета и попросил разрешения сдать экзамен немедленно. Тот напомнил ему, что кандидаты должны представить подготовленный и подробный план будущего исследования, чтобы убедить коллег в серьезности своих намерений, трудолюбии и способности к науке. Он предложил Йулю потратить какое-то время на составление библиографии и подбор источников, может, даже посоветоваться с более опытными учеными.

Йуль нетерпеливо вздохнул.

– Ладно, тогда через три дня. Такой срок вас устроит?

Глава университета дал согласие, хотя, судя по выражению его лица, он ждал провала и позора.

На этот счет, как и в некоторых других вопросах, главный ученый ошибался. Йуль, который явился на экзамен через три дня, совсем не походил на того мальчика, которого все они знали и который вызывал у них столько опасений. Прежняя мечтательность и пелена задумчивости растаяли, словно туман над морем под лучами солнца. Перед учеными предстал серьезный юноша, излучавший яростную, непоколебимую целеустремленность. Предлагаемое им исследование отличалось ясностью и смелостью и требовало знания множества языков, знакомства с десятками дисциплин и многих лет, проведенных за изучением древних сказаний и обрывков легенд. После представления планов исследования положено было высказывать критику и возражения, однако на этот раз все молчали.

В конце концов заговорил глава университета.

– Что ж, Йуль. Я не вижу в твоем плане никаких недостатков, кроме того, что на это исследование уйдет полжизни. У меня лишь один вопрос: каков источник твоей внезапной… уверенности? Что заставило тебя выбрать этот путь?

Йуль Ян почувствовал странную дрожь в груди, как будто сквозь его ребра была продета красная нить и сейчас кто-то за нее дернул. На мгновение ему в голову пришла абсурдная идея сказать правду: он намеревается выследить оставленные словами муравьиные тропки, ведущие в иные миры, чтобы найти поле с оранжевой выжженной травой и девушку цвета молока и пшеницы.

Но вместо этого он ответил:

– Истинной науке не нужны ни источник, ни конечная цель, господин главный ученый. Поиск нового знания сам по себе является достаточной причиной.

Именно такие красивые и ни к чему не обязывающие ответы нравятся ученым больше всего. От этих слов все они расцвели и принялись ворковать над Йулем, как довольные голуби, ставя под его планом свои подписи с дополнительными затейливыми росчерками. Один только главный ученый помедлил, прежде чем подписать, взглянув на Йуля с таким выражением, с каким рыбак смотрит на темнеющий горизонт. Но и он в итоге склонился над бумагами.

В тот день Йуль вышел из зала с официальным благословением на труды и новым именем. И то и другое мать нанесла в виде извилистых татуировок на его левое запястье. На следующий день, когда эти слова еще жгли и пощипывали кожу, он уже поднялся по белокаменным ступеням, ведущим в его любимую читальную комнату. Йуль сел за стол из желтого дерева, из-за которого открывался вид на море, и открыл первую сладко пахнущую страницу своей записной книжки. Необычно ровным для него почерком он написал: «Заметки и изыскание, том 1. Сравнительное исследование проходов, порталов и дверей в мировой мифологии, составленное Йулем Яном Ученым, 6908».

Название, как можно заметить, с тех пор было пересмотрено.

Значительную часть следующих двенадцати лет Йуль Ян Ученый провел за этим самым столом, то делая записи, то читая, окруженный такими огромными стопками книг, что его кабинет начал напоминать бумажный макет города. Он читал сборники народных сказок и воспоминания давно ушедших первооткрывателей, путевые журналы и священные тексты забытых религий. Он читал тексты на всех языках Амариканского моря и на тех, которым случилось просочиться в трещины между мирами за прошедшие несколько веков. Он читал до тех пор, пока не выяснилось, что непрочитанного почти не осталось. И тогда, как Йуль мимоходом объявил коллегам, «пришла пора выйти в поле». Те решили, будто под этим выражением он понимает посещение экзотических архивов в других Городах, и пожелали ему удачи.

Они и предположить не могли, что Йуль набьет заплечную сумку записными книжками и сушеной рыбой, купит себе места на нескольких торговых и почтовых судах и отправится в глушь, на дальние острова, с целеустремленностью охотничьей собаки, взявшей след дикого зверя. Вот только след, по которому он шел, представлял собой невидимые мерцающие тропы, оставленные историями и мифами, и охотился он не на зверей, а на двери.

Со временем ему удалось найти несколько из них. Ни одна не вела в пахнущий хвоей мир, населенный людьми с кожей цвета хлопка, но Йуль не сдавался. Его поддерживала незамутненная уверенность, свойственная лишь очень молодым людям, еще не познавшим горечь неудач, не почувствовавшим, как годы утекают, словно вода из горсти. Тогда ему казалось, что успех неизбежен.

(Разумеется, теперь я понимаю, что это не так.)

Йуль часто представлял эту сцену. Может, он найдет ее дом после многих недель пути. Оторвавшись от работы, она увидит, как он приближается к ней, и на ее лице вспыхнет знакомая дикарская улыбка. Может, они встретятся на том же поле и побегут друг к другу по свежей весенней траве. Может, он обнаружит ее в далеком городе, которого и представить не способен, или их встреча произойдет во время бушующей грозы, или она будет ждать его на берегу безымянного острова.

С безосновательной самоуверенностью, которой часто страдают юноши, Йуль ни на секунду не задумался – Аделаида, возможно, не станет его дожидаться. Он и представить себе не мог, что она, не имея под рукой ни книг, ни хроник, проведет почти целое десятилетие, перемещаясь из одного мира в другой с инстинктивной легкостью чайки, которая перелетает с корабля на корабль. И уж точно он не предполагал, что она построит себе хлипкое суденышко где-то в горах и выйдет на нем в лазурные воды Амариканского моря.

Это было настолько абсурдно, что Йуль сперва даже не поверил, услышав странные слухи в гавани Города Пламм. Они, как свойственно слухам, дошли до него в обрывках шуток и болтовни, которые постепенно складываются в историю. Чаще всего в них повторялись следующие подробности: у восточного побережья Города Пламм заметили странное судно с пугающе белым парусом. Несколько то ли рыбачек, то ли торговок пытались подойти ближе, чтобы полюбопытствовать, что за сумасшедший вышел в море, не удосужившись вышить благословения на парусе, но все они быстро сворачивали обратно. Лодкой, по их словам, управляла женщина, белая, как бумага. Наверное, призрак или какое-нибудь бледное подводное создание, выбравшееся на поверхность.

Йуль покачал головой, услышав суеверные пересуды о русалках, и вернулся в свою съемную комнату в Пламме. Он прибыл сюда исследовать местные легенды об огненных ящерах, которые живут в жерлах вулканов и выбираются оттуда лишь раз в сто тринадцать лет. Весь вечер Йуль разбирал свои записи. Лишь когда он улегся на узкую койку и начал постепенно погружаться в сон, ему пришло в голову поинтересоваться, какого цвета волосы были у призрака.

Рано утром Йуль вернулся в гавань, и ему пришлось опросить не одного перепуганного торговца, прежде чем удалось добиться внятного ответа.

– Да белые, как она сама! – испуганным тоном заверил его какой-то матрос. – Ну или, может, скорее как солома. Желтоватые.

Йуль тяжело сглотнул.

– Она не сюда направляется? Не в Пламм?

Тут моряк уже ничего не мог сказать наверняка – разве можно угадать желания морских ведьм и привидений?

– Но она выйдет прямиком к восточным пляжам, если продолжит идти тем же курсом. Тогда посмотрим, кто из нас выдумывает, да, Эдон? – На этом матрос оборвал разговор, чтобы толкнуть локтем в бок своего сомневающегося товарища по команде, и тут же ввязался в спор о том, носят ли русалки одежду.

Йуль остался стоять на причале, чувствуя, что мир вдруг пошатнулся. Казалось, он вновь стал мальчишкой, который протягивает еще не татуированные руки к тонкой занавеси.

Йуль бросился бежать. Он не знал, как дойти до восточных пляжей – пустого каменистого отрезка берега, куда ходили одни только коллекционеры всякого хлама и особо романтичные поэты, – но несколько вопросов, заданных на бегу, позволили ему добраться до нужного места и сесть на берегу задолго до полудня. Он поджал колени к груди и уставился на волны с золотистыми шапочками пены, высматривая тонкую белую линию паруса на горизонте.

Она не появилась ни в этот день, ни на следующий. Йуль возвращался на берег каждое утро и просиживал до сумерек. Его разум, который столько лет провел в нетерпеливом стремлении к цели, казалось, наконец успокоился и свернулся в клубочек, как кот, который улегся поспать. Он ждал.

На третий день над волнами показался совершенно белый парус, наполненный ветром. Йуль не сводил взгляда с приближающейся лодки, неловкой, угловатой, пока глаза не заболели от соли и солнца. Одинокая фигурка стояла на борту лицом к острову, гордо расправив плечи, словно бросая вызов, а соломенные волосы развевались на ветру. Йуль почувствовал, как его охватывает истерическое желание пуститься в пляс, закричать или упасть в обморок, но вместо этого он просто встал и вскинул руку в воздух.

Она увидела его. Ее сковала странная неподвижность, несмотря на покачивание лодки под ногами. Потом она рассмеялась – это был безудержный громкий хохот, который покатился над водой прямо к Йулю, напоминая летний гром, – и, скинув с себя несколько слоев грязной одежды, без тени сомнения бросилась в неглубокие волны рядом с лодкой. Всего на полсекунды Йуль задумался о том, за какой сумасшедшей он гонялся двенадцать лет, и засомневался, что сможет ей соответствовать, а потом сам кинулся в воду и побежал к ней навстречу, смеясь и волоча свои белые одежды по воде.

Вот так поздней весной 1893 года в вашем мире и 6920 года по летоисчислению Начертанного Йуль Ян Ученый и Аделаида Ли Ларсон нашли друг друга в полуденных приливных водах у берегов Города Пламм и с тех пор больше не желали разлучаться.

5

Закрытая дверь

Мне снились золото и синева.

Я парила над неведомым океаном, следуя за лодкой с белым парусом. На носу стояла размытая фигура с развевающимися волосами. Черты ее лица были смутными и нечеткими, но было что-то знакомое в ее силуэте, что-то настолько цельное, дикое и настоящее, и мое спящее сердце разрывалось на части.

Я проснулась от того, что по щекам потекли слезы. Я лежала на полу комнаты, замерзшая, с затекшими руками и ногами, а в мою щеку больно врезался уголок «Десяти тысяч дверей». Но мне было все равно.

Монета. Серебряная монета, которую я нашла в детстве, наполовину зарытую в пыль чужого мира, монета, которая сейчас грела мне ладонь… Она была настоящая. Такая же настоящая, как прохладный кафель под моими коленями, как слезы, остывающие у меня на щеках. Я сжала ее и почувствовала запах моря.

А раз монета настоящая… То и все остальное правда. Город Нин и его бесконечные архивы, Аделаида и ее приключения в сотне других мест, истинная любовь. Двери. Словотворчество?

Я почувствовала дрожь привычного сомнения, в голове эхом пронесся голос Локка, презрительно фыркающего: «Глупые выдумки». Но я уже сделала выбор, я поверила, и мне удалось открыть запертую дверь с помощью написанных слов. Как бы там ни было, эта история – эта невероятная, невозможная фантазия о Дверях, словах и иных мирах – оказалась правдой. И я каким-то образом имела к ней отношение. А также мистер Локк, Общество, Джейн и, возможно, даже мой бедный исчезнувший отец.

Мне показалось, я читаю детектив, в котором не хватает каждой четвертой строчки.

Единственное, что можно сделать, когда по пояс увяз в загадочном сюжете, – это продолжать читать.

Я схватила книгу и начала листать страницы в поисках нужного места, но потом замерла, увидев тонкий листок, вложенный между последних страниц. На вощеной оборотной стороне чека продуктовой лавки Заппиа было всего два слова:

ДЕРЖИСЬ ЯНВАРРИ.

Все буквы были заглавные, старательно выведенные, как обычно пишут, когда не привыкли держать перо в руках. Я вспомнила, как Сэмюэль рассказывал мне о своем домике на северной оконечности озера и как его смуглые руки двигались в темноте, а сигарета разбрасывала искры, будто хвост кометы в ночном небе.

О, Сэмюэль.

Если бы я не задумалась о его руках, сжимая записку, я бы, возможно, услышала шаги медсестер до того, как замок щелкнул, дверь открылась и они застыли на пороге, как две горгульи в накрахмаленных фартуках. Их взгляды пробежались по палате – пустая кровать, открытая задвижка на оконной раме, пациентка на полу в задранной ночнушке – и остановились на книге. Обе настолько синхронно двинулись ко мне, что, наверное, это была какая-то прописанная в уставе процедура. Скажем, «Процедура 4Б: действия в ситуации, когда пациентка встала с постели, а в ее руках обнаружены посторонние предметы».

Их пальцы вцепились в мои плечи, как когти гарпий. Я застыла – нужно оставаться спокойной, производить впечатление здоровой, вести себя хорошо, – но одна из них подняла книгу с пола, и я кинулась к ней. Мне тут же начали скручивать руки за спиной, и я принялась брыкаться, выть и брызгать слюной, сопротивляясь с яростью, свойственной лишь детям – и сумасшедшим.

Они были старше и сильнее и проявили удручающую ловкость, так что вскоре мои руки оказались прижаты к бокам, а ноги, спотыкаясь, шагали по коридору.

– Думаю, надо сразу к врачу, – произнесла одна из медсестер, тяжело дыша. Вторая кивнула.

Я успела мельком увидеть свое отражение в стеклянных окошках дверей, которые мы проходили: темный призрак, одетый в белый хлопок, со спутанными волосами и безумными глазами, в сопровождении двух женщин с прямой осанкой и в накрахмаленной форме, похожих то ли на ангелов, то ли на демонов.

Меня отвели на два этажа ниже к кабинету, на стеклянной двери которого золотыми буквами было написано: «Доктор Стивен Дж. Палмер, главный врач». Я увидела некую мрачную, ужасную иронию в том, что хорошее поведение и вежливые вопросы не помогли мне попасть сюда, но стоило мне начать выть и брыкаться, как я тут же оказалась возле кабинета врача. Может, мне следует почаще выть. Может, пора снова превратиться в строптивого ребенка, которым я была в семь лет.

В кабинете доктора Палмера стены были отделаны деревом, а стулья обиты кожей. Повсюду лежали старинные инструменты и висели в золотых рамках дипломы на латыни. Сам доктор, уже немолодой, равнодушно смотрел на всех сквозь маленькие очки в полуободковой оправе, примостившиеся на кончике его носа, как хорошо воспитанная проволочная птичка. Запах нашатыря и страха, пронизывавший лечебницу, здесь совсем не ощущался.

Меня это возмутило. Почему ему не приходится каждый день дышать этой вонью?

Медсестры усадили меня на стул и встали за спиной, угрожающе нависая. Одна из них вручила мою книжку доктору Палмеру. У него на столе она сразу стала маленькой и потрепанной, совсем не волшебной.

– Думаю, мисс Январри теперь будет хорошо себя вести. Правда, милая? – В голосе доктора слышалась непоколебимая уверенность, свойственная сенаторам и коммивояжерам – и мистеру Локку.

– Да, сэр, – прошептала я.

Горгульи-медсестры ушли.

Доктор Палмер пошуршал папками и бумагами на столе, потом взял перьевую ручку – тяжелая и уродливая, при необходимости она вполне могла сойти за скалку, – и я застыла на месте. Мне ведь однажды уже удалось открыть дверь словами, верно?

– Итак. Книга. – Доктор постучал по обложке костяшками пальцев. – Как ты пронесла ее в палату?

– Я не проносила. Она попала ко мне через окно.

Большинство людей не в состоянии отличить правду от лепета сумасшедшего. Советую попробовать, чтобы убедиться в этом.

Доктор Палмер коротко улыбнулся, глядя на меня с жалостью.

– А, понятно. Что ж, по словам мистера Локка, резкое ухудшение твоего состояния связано с твоим отцом. Не хочешь рассказать мне о нем?

– Нет. – Я хотела забрать книгу. Хотела, чтобы меня перестали связывать и выпустили на волю, хотела найти своего пса, подругу и отца. Я хотела выхватить эту чертову ручку.

Доктор снова выдавил жалостливую улыбку.

– Он был каким-то иностранцем, верно? То ли аборигеном, то ли негром?

Я с тоской представила, как приятно было бы плюнуть ему в лицо, забрызгав эти аккуратные очки слюной.

– Да, сэр. – Я постаралась снова изобразить из себя хорошую девочку, натянуть на лицо выражение кротости и послушания, с которым столько лет спокойно жила в особняке Локка. Получилось зажато и неубедительно. – Мой отец работал… работает на мистера Локка. Он археолог и путешественник. Его часто нет дома.

– Ясно. И недавно он скончался.

Я вспомнила, как Джейн сказала мне, что Локк не Господь Бог и что она пока не будет ставить крест на моем отце. О, папа, я тоже не готова поставить на тебе крест.

– Да, сэр. Прошу вас, скажите… – Я сглотнула, пытаясь привести в порядок свою маску хорошей девочки. – Когда мне можно будет вернуться домой?

Домой. Заглавная «Д» напоминает покатую крышу дома. Когда я произнесла это слово, то имела в виду особняк Локка с его знакомыми лабиринтами коридоров, потайными чердаками и теплыми стенами из красного кирпича. Но после всего, что случилось, я вряд ли могла рассчитывать туда вернуться.

Доктор Палмер снова принялся шуршать папками, не глядя на меня. Интересно, на какой срок мистер Локк оплатил мое пребывание здесь, независимо от моего душевного здоровья?

– Пока неясно, но я бы на твоем месте не торопился. Почему бы тебе не остаться здесь на несколько месяцев? Восстановить силы, так сказать.

Я могла перечислить не меньше тридцати причин, почему мне не хочется просидеть несколько месяцев в психиатрической лечебнице, но вместо этого сказала только:

– Да, сэр. А можно… Скажите, можно мне забрать книгу? И не могли бы вы дать мне листок бумаги и перо? Мне… легче, когда я пишу. – Я изобразила робкую улыбку.

– О, пока нет. Обсудим это через неделю, не раньше, если будешь хорошо себя вести. Миссис Джейкобс, миссис Рейнольдс, будьте добры…

Дверь у меня за спиной открылась, и раздались резкие шаги медсестер. Через неделю?!

Я кинулась к столу и потянулась к гладкому корпусу ручки. Вырвав ее из руки доктора, я повернулась и тут же врезалась в медсестер. Они схватили меня, и все было кончено. Рука в накрахмаленном рукаве бесцеремонно обхватила меня за горло, а чьи-то неумолимые пальцы вырвали у меня ручку.

– Нет, прошу вас, вы не понимаете… – Я принялась царапаться. Мои босые ноги скользили по полу.

– Эфир, пожалуй, и дозу бромида. Благодарю вас, дамы.

В последнее мгновение я успела увидеть, как доктор Палмер аккуратно спрятал ручку в карман и убрал книгу в ящик стола.

Я шипела, плакала и кричала, пока меня тащили по коридорам. Я тряслась от ненависти и необходимости сделать хоть что-нибудь. Через окошки в дверях на меня смотрели чужие лица, пустые и бледные, как луна. Удивительно, как быстро можно превратиться из воспитанной леди в сумасшедшую; казалось, это дикое, безудержное существо многие годы таилось внутри меня, выжидало и било хвостом в нетерпении.

Но на свете не зря есть специальные места для содержания озверевших женщин. Меня повалили на кровать, застегнули манжеты на руках и ногах и прижали что-то холодное, липкое и влажное к моему рту. Я задержала дыхание, насколько хватило сил, но в итоге все равно провалилась в темноту, черную, как деготь.

Я не хочу в подробностях рассказывать о следующих нескольких днях, поэтому не буду.

Это были скучные, серые и длинные дни. Я просыпалась в разное время суток, чувствуя во рту тошнотворный привкус лекарств. По ночам мне снилось, будто я задыхаюсь, но не могу пошевелиться. Кажется, я разговаривала с кем-то – с медсестрами, другими пациентками, – но единственной, чье присутствие я ощущала в полной мере, была серебряная королева на монете. И ненавистные хищники-часы.

Я пыталась спрятаться от времени, заснув. Я лежала неподвижно, закрыв глаза, чтобы не видеть унылого однообразия своей палаты, и старалась расслабить все тело. Иногда у меня получалось, или, по крайней мере, я добивалась того, что какой-то отрезок времени становился еще более скучным и серым, но чаще всего у меня ничего не выходило. Чаще всего я просто лежала, уставившись на розовые вены, пронизывающие веки, и слушала, как в ушах шумит кровь.

Раз в несколько часов приходили медсестры или санитарки с расписаниями в руках. Они отстегивали меня от кровати и заставляли двигаться. Меня кормили под пристальным наблюдением, переодевали в белые накрахмаленные рубашки, мыли в жестяных корытах. Я дрожала рядом с другими женщинами, бледными, как рыбы, обнаженными и лишенными всякой таинственности. Всех нас эта процедура превращала в некрасивое подобие улиток, которых выковыряли из раковин. Я бросала на них взгляды украдкой – дергающихся, плачущих или безмолвных, как могильные камни, – и мне хотелось закричать: «Я не такая, я не сумасшедшая, мне здесь не место!» Но потом я подумала: «Может, поначалу они тоже такими не были».

Время исказилось. Часы-драконы хищно кружили возле меня. Во сне я слышала, как чешуйки у них на животах царапают кафель. Иногда они забирались ко мне в кровать и растягивались рядом, как когда-то делал Бад, и тогда я просыпалась с мокрыми щеками, терзаемая одиночеством.

Иногда меня охватывал праведный гнев. Как мистер Локк мог так со мной поступить? Почему я не сумела защитить Бада? Как отец мог бросить меня здесь совсем одну? Но рано или поздно ярость выгорает, оставляя после себя лишь пепел – однообразный пейзаж, нарисованный серым углем.

А потом, на пятый или шестой (или, может, седьмой?) день моего заточения чей-то голос произнес:

– К вам посетитель, мисс Сколлер. Вас пришел навестить дядя.

Я лежала, крепко сомкнув веки, надеясь, что, если я буду достаточно долго притворяться спящей, мое тело согласится мне подыграть. Щелкнул язычок двери, ножки стула проскрипели по полу. Затем раздался уже новый голос:

– Боже правый, половина одиннадцатого утра. Я бы пошутил про Спящую красавицу, но шутка будет верной только наполовину, не так ли?

Мои веки распахнулись, явив взгляду алебастровую кожу, злые глаза, руки в белых перчатках, похожие на двух пауков, сложенные поверх трости. Хавермайер.

Когда я в последний раз слышала этот голос, он отдавал приказ убрать то, что осталось от моего лучшего друга.

Я дернулась, желая наброситься на него. Забыла о своем отчаянии и слабости, забыла, что пристегнута к кровати. Знала только одно: я хочу сделать ему больно, укусить, расцарапать ногтями лицо…

– Ну-ну, не надо бесноваться. А то мне придется позвать медсестер, но какой от вас толк, если вы начнете пускать слюни, наглотавшись лекарств.

Я зарычала, пытаясь высвободиться. Он издал смешок.

– В особняке Локка вы всегда казались такой послушной, такой воспитанной. А я ведь предупреждал Корнелиуса, чтобы он вам не верил.

Я плюнула в него. Я не плевалась – по крайней мере, намеренно – с самого детства, когда мы с Сэмюэлем устраивали состязания по плевкам на берегу озера. Было утешительно убедиться, что я еще не совсем растеряла меткость.

Хавермайер вытер щеку одним пальцем. Его ирония сменилась раздражением.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, мисс Сколлер. Корнелиус пытается убедить нас, что проблема преувеличена, что вы просто подслушали старших, что вы горюете об отце, что вы не представляете угрозы, и так далее, и тому подобное. Но я не согласен. – Он наклонился ближе. – Как вы узнали о разломах? Кто вам рассказал?

Я оскалила зубы.

– Ясно. А как вы выбрались из комнаты? Эванс был уверен, что запер вас, он не настолько глуп, чтобы лгать мне.

Мои губы искривились в дикой пародии на улыбку. Увидев такое выражение лица, люди обычно думают: «Этот человек не в себе, его надо изолировать». Но мне было все равно.

– Кто знает, может, я прочитала заклинание, мистер Хавермайер. Или, может, я призрак. – Моя улыбка превратилась в оскал. – Я же теперь сумасшедшая, вы не знали?

Он задумчиво склонил голову набок.

– Кстати, если вам интересно, эта ваша злющая псина мертва. Эванс утопил ее в озере. Я бы извинился, но, по-моему, это давно пора было сделать.

Я содрогнулась, как животное, которому отвесили пинок. Мои ребра превратились в осколки, которые вонзились прямо во внутренности. «Бад, Бад, о Бад…»

– Похоже, мне наконец удалось завладеть вашим вниманием. Отлично. Теперь скажите, вы когда-нибудь слышали об упырях? Вампирах? Стригоях? – Эти слова с шипением скатились с его языка. Они почему-то напомнили о поездке в Вену, куда меня взял с собой мистер Локк, когда мне было двенадцать. Стоял февраль, а город, обветренный и старый, был полон теней. – Впрочем, название – это не так уж и важно. Уверен, вы слышали эти истории о существах, которые выбираются из темных северных лесов и высасывают из людей кровь.

Произнося это, он одновременно принялся снимать перчатку с левой руки, потягивая по очереди за каждый палец.

– По большей части это лживые слухи, которые распустили суеверные крестьяне, а потом растиражировали и продали викторианским оборванцам газеты. – Он наконец освободил руку от перчатки. Его пальцы были настолько бледными, что на них проглядывали вены. – Если хотите мое мнение, Стокера следовало бы казнить без суда и следствия.

И тут Хавермайер потянулся ко мне. У меня было, наверное, полсекунды, за которые все волоски на руках встали дыбом, сердце сжалось, и я поняла каким-то звериным чутьем, что нельзя позволить ему прикоснуться ко мне, что нужно звать на помощь… Но поздно.

Холодный палец коснулся моей кожи. Нет, не просто холодный. Это было болезненное, жгучее, пронизывающее до костей отсутствие тепла. Все тепло, хранимое моим телом, устремилось на борьбу с ним, но холод оставался ненасытным. Я пыталась произнести что-то, но губы онемели и не слушались, как будто я долгое время шла по улице при пронизывающем ледяном ветре.

Хавермайер издал что-то похожее на довольный вздох – как человек, который сел погреть руки у камина или смакует первый глоток горячего кофе. Он неохотно отнял палец от моей кожи.

– В сказках всегда есть зерно истины, вы не находите? Полагаю, на этот принцип опирался ваш отец, разъезжая по всему земному шару и выискивая хлам для своего хозяина. – На его щеках вспыхнул нездоровый лихорадочный румянец, а черные глаза блестели. – Итак, моя милая, расскажите мне, откуда вы узнали о разломах.

Мои губы все еще с трудом шевелились, а кровь еле двигалась по венам, словно успела загустеть.

– Я не понимаю, что… Почему…

– Почему нас это так беспокоит? Корнелиус прочитал бы вам лекцию о порядке, процветании, мире и всем таком прочем, но, признаюсь, сам я преследую менее благородные цели. Я просто хочу, чтобы этот мир оставался таким, как есть: удобным, полным беззащитных людей, которых никто не станет искать. Следовательно, я искренне и лично в этом заинтересован. Было бы мудро с вашей стороны рассказать мне все, что вы знаете.

Я посмотрела на его самоуверенную улыбку, на то, как он поглаживал ногти подушечкой большого пальца, и мне стало страшно, как никогда прежде за всю мою жизнь. Я боялась утонуть в море безумия и магии, боялась неосознанно выдать что-то или кого-то, но больше всего боялась, что ко мне снова прикоснутся эти мучительно холодные руки.

Раздался резкий стук в дверь. Ни один из нас не издал ни звука.

Миссис Рейнольдс все равно вошла. Ее туфли назойливо стучали по кафелю.

– Извините, сэр, но ей пора принимать ванну. Время для встреч с родственниками вышло.

С трудом сдерживаемая ярость заставила губы Хавермайера изогнуться, обнажая зубы.

– Мы разговариваем, – прошипел он. Слуги в особняке Локка после такого побежали бы прятаться по углам.

Но это был не особняк Локка. Миссис Рейнольдс прищурилась, поджав губы.

– Прошу прощения, сэр, но строгое соблюдение расписания очень важно для пациентов Брэттлборо. Их легко растревожить, а размеренный и предсказуемый распорядок дня помогает поддерживать спокойствие…

– Ладно. – Хавермайер тяжело втянул воздух носом, потом встряхнул перчатку и натянул обратно на руку. От того, как медленно он это проделал, жест выглядел почти неприлично.

Затем он наклонился ко мне, опираясь на трость.

– Мы еще поговорим в ближайшее время, моя дорогая. Вы свободны завтра вечером? Я бы не хотел, чтобы нас снова прервали.

Я облизнула постепенно теплеющие губы и попыталась притвориться, будто я смелее, чем есть на самом деле.

– Разве… разве вам не нужно приглашение, чтобы войти?

Он рассмеялся.

– О, дорогая моя, не верьте всему, что пишут в бульварной литературе. Вы, люди, вечно пытаетесь придумать всему какие-то причины. Мол, чудовища нападают только на непослушных детей, блудниц и безбожников. На самом же деле все проще: сильные нападают на слабых где и когда им угодно. Так всегда было и будет.

– Сэр. – Медсестра шагнула ближе.

– Ладно, ладно, – отмахнулся от нее Хавермайер. Он сверкнул голодной улыбкой и ушел.

Из коридора еще какое-то время доносился бодрый стук его трости в такт удаляющимся шагам.

Во время мытья я вдруг начала трястись и не могла остановиться. Медсестры принялись суетиться и растирать меня теплыми полотенцами, но дрожь только усиливалась, пока я не упала голой на кафельный пол, обхватив себя за плечи, словно боясь, что они разобьются. Меня отвели обратно в палату.

Миссис Рейнольдс задержалась, чтобы пристегнуть к кровати мои покрытые гусиной кожей запястья. Я поймала ее руку в свои, прежде чем она успела закончить.

– Можно мне… Извините, вы не могли бы отдать мне книжку? Хотя бы на один вечер? Я буду хорошо себя вести. П-пожалуйста. – Хотела бы я сказать, что специально изобразила заикание, что все это было хитрой уловкой, придуманной с целью усыпить их бдительность перед моим побегом. Но я и впрямь тряслась в ужасе и отчаянии и просто хотела спрятаться от воющих в голове мыслей: «Хавермайер – чудовище. В Обществе полно чудовищ. Кто же тогда мистер Локк?» И еще: «Бад мертв».

Я не верила, что она согласится. До сих пор медсестры обращались с нами как с крупными и капризными предметами мебели, которую нужно регулярно кормить и приводить в порядок. Они разговаривали с нами, но всегда в легком несерьезном тоне, примерно так же, как жена фермера может разговаривать с курами. Медсестры кормили нас и купали, руки, прикасавшиеся к нам, больше напоминали грубый камень.

Но миссис Рейнольдс замерла и посмотрела мне в глаза. Казалось, это вышло случайно, как будто она на полсекунды забыла, что я пациентка, и увидела во мне обычную девочку, которая просит дать ей книгу.

Через мгновение ее взгляд метнулся в сторону, как испуганная мышь. Она крепко затянула манжеты, и я почувствовала собственный пульс, отдающийся в кончиках пальцев. Затем медсестра молча вышла из палаты.

Я снова заплакала. Я не могла даже вытереть из-под носа влажную дорожку соплей, не могла уткнуться лицом в подушку или подтянуть колени к груди. Но все равно продолжила плакать, прислушиваясь к шаркающим шагам в коридоре, пока наволочка не стала влажной от стекающих слез, а звуки за дверью не стихли. Электрические лампы зажужжали, прежде чем с треском погаснуть по щелчку выключателя.

В темноте было еще сложнее не думать о мистере Хавермайере. О том, как его белые паучьи пальцы тянутся ко мне из темноты, а синеватая кожа мерцает в лунном свете.

А потом в замочной скважине заскрипел и провернулся ключ, и дверь палаты открылась. Я дернулась, чувствуя, как сжимается сердце. Вот уже у входа в комнату возникает его силуэт в черном костюме, и постукивание трости все ближе…

Но это был не Хавермайер. Это была миссис Рейнольдс, держащая под мышкой «Десять тысяч дверей».

Она торопливо приблизилась к моей постели. В темноте медсестра казалась крадущимся белым пятном. Она положила книгу мне под одеяло и повозилась с манжетами, расстегивая их. Я открыла рот, но миссис Рейнольдс лишь покачала головой, не глядя мне в глаза, и ушла. Замок щелкнул.

Сначала я просто сжала свое сокровище в руках, погладила пальцем полустертое заглавие, вдохнула запах дальних стран и свободы.

Потом я подвинулась в пятно лунного света, открыла книгу и сбежала.

Глава четвертая,

о любви

Любовь пускает корни. Любовь уходит в море. Предсказуемые и в то же время чудесные последствия любви.

Сейчас в рядах интеллектуалов и утонченных особ истинная любовь не в моде. Ее принято считать слащавой сказкой, в которую верят только дети и юные девушки, сродни волшебным палочкам и хрустальным туфелькам[13]. Мне остается лишь пожалеть этих высокообразованных людей, потому что они не распространяли бы такие глупости, если бы им самим довелось испытать любовь.

Жаль, что они не были свидетелями встречи Йуля Яна и Аделаиды Ли в 1893 году. Увидев, как те, по пояс в воде, кинулись друг другу навстречу, как их глаза светились, подобно маякам, ведущим заплутавшие корабли в гавань, никто уже не смог бы отрицать существование любви. Она сияла между ними, как маленькое солнце, излучая тепло и окрашивая их лица в красный и золотой.

Но даже я вынужден признать – в любви далеко не все идет гладко. Когда Йуль и Ади наконец разжали объятия, каждому из них пришлось осознать: он стоит по пояс в море, глядя в глаза совершенному незнакомцу. Что сказать женщине, с которой ты виделся лишь однажды на заброшенном сенокосе в другом мире? Что сказать мальчику-призраку, чьи блестящие карие глаза не давали тебе покоя двенадцать лет? Они оба заговорили одновременно и тут же умолкли, запнувшись.

Потом Ади с жаром выругалась:

– Черт! – И после паузы добавила: – Черт! – Она пригладила волосы и размазала морскую воду по пылающим щекам. – Это правда ты, призрак? Как тебя зовут?

Этот вопрос был вполне естественным, однако после него солнце, сиявшее между ними, несколько померкло. Оба резко осознали, как маловероятно, что люди, не знающие даже имен друг друга, могут друг друга любить.

– Йуль Ян. – Ответ вырвался у него торопливым шепотом.

– Приятно познакомиться, Джулиан. Ты мне не поможешь?

Она махнула рукой в сторону лодки, которая, весело покачиваясь, постепенно уползала на юг. Пришлось еще какое-то время повозиться в воде, подгоняя непослушное судно к берегу, но в итоге им удалось поставить его в бухте, привязав к выступающему камню. Они работали молча, глядя друг на друга, изучая движения чужого тела, чудесную геометрию мускулов и костей, как будто пытаясь разгадать какой-то тайный шифр. Потом они вышли на берег в красных лучах заката, и им снова стало сложно смотреть друг другу в лицо.

– Ты не хочешь… у меня есть где остановиться в Городе. – Йуль подумал о своей тесной комнатушке, снятой на втором этаже в домике прачки, и пожалел, что не может предложить Ади замок или дворец – или хотя бы дорогую уютную спальню с балконом, одну из тех, которые обычно снимают путешествующие торговцы.

Ади кивнула, и они бок о бок зашагали по извилистым улицам Пламма. В узких переулках их руки порой робко соприкасались, но лишь на мгновение. Каждое прикосновение воспламеняло кожу, как чиркнувшая спичка.

Добравшись до дома, Йуль усадил свою гостью на незаправленную койку, а сам принялся метаться по комнате, расчищая пространство, складывая книги в стопки и задвигая пустые флаконы из-под чернил в углы. Ади ничего не сказала. Если бы Йуль знал ее дольше, чем несколько часов, проведенные вместе в далекой юности, он бы понял, что это очень необычное для нее поведение. Аделаида Ли была женщиной, которая не скрывала своих желаний, высказывала их без обиняков и без малейшего стыда и рассчитывала, что мир будет с ними считаться. Но теперь, сидя в захламленной комнатке, пропахшей чернилами и морем, она никак не могла подобрать правильные слова.

Помедлив, Йуль сел рядом с ней.

– Как ты попала сюда? – спросил он.

– Вышла в море через дверь на вершине горы в моем родном мире. Прости, что так долго добиралась, просто дверей в мире оказалось уж очень много. – В ее голос начали возвращаться уверенные нотки.

– Ты искала этот мир? Искала меня?

Ади посмотрела на него, наклонив голову набок.

– Конечно.

Йуль широко улыбнулся. Эта улыбка показалась Ади мальчишеской. Точно так же он улыбнулся ей в поле, когда они условились встретиться через три дня, и его переполнял головокружительный восторг от собственной удачи. Ади вдруг поняла, что нужно сделать.

Она поцеловала его, чувствуя, как радостный изгиб его губ меняет форму под ее губами, а аккуратные руки, привычные к перу и книгам, ложатся ей на плечи. Ади отстранилась, чтобы посмотреть на него – красновато-черная кожа, совсем другая улыбка, мерцающая, словно молодой месяц, серьезные глаза, – а потом рассмеялась и повалила его на кровать.

За окном комнаты Город Пламм погрузился в сладкое вечернее оцепенение, которое охватывает жителей в тихий час между ужином и ночью. За краем города шелестело Амариканское море, омывая просмоленные борта кораблей и скалистые острова, а его соленые ветра проникали через двери под другие небеса, и десять тысяч миров плясали в сумеречном танце. Но впервые в жизни ни Ади, ни Йулю не было дела до этих миров, потому что их личная вселенная сузилась до койки на втором этаже домика прачки в Городе Пламм. Они вышли из комнаты лишь через несколько дней.

Теперь, когда мы убедились, что истинная любовь существует, пришло время рассмотреть ее природу. Сама по себе она не является событием, как уверяют нас поэты; она не случается, она просто есть – и всегда была. Люди не влюбляются, они открывают любовь.

Именно этими археологическими изысканиями занимались Ади и Йуль в те дни, что они провели в домике прачки. Сперва они познавали любовь через странный и чудесный язык тела: через кожу, пахнущую корицей, розоватые следы, оставленные мятыми простынями, дельты вен на тыльной стороне рук. Для Йуля это был совершенно незнакомый язык, Ади же думала, что знала его, но теперь переучивала заново.

Но вскоре пространство между ними начала заполнять обычная речь. Душными вечерами и прохладными ночами они пересказывали друг другу истории длиной в двенадцать лет. Ади начала первой, и ее рассказ оказался волнующей сказкой о путешествиях на поезде звездными ночами и долгих пеших походах, о том, как она уходила и возвращалась, о дверях, которые прятались в сумерках, слегка приоткрытые. Йуль почувствовал, как руки сами тянутся к перу, как будто Ади была ожившим свитком из архивов, который нужно задокументировать, пока он не исчез.

Она закончила рассказом о горе Сильверхилс и о двери в море и рассмеялась, когда Йуль попытался вытянуть из нее подробности, даты и уточнения.

– Такой ерундой можно только испортить хорошую байку. Нет уж, уволь. Тебе не кажется, что пришла твоя очередь делиться своей историей?

Йуль лежал на животе на прохладном каменном полу, запутавшись ногами в простынях и перепачкав руки чернилами.

– Мне кажется, что моя история – это твоя история, – пожал плечами он.

– О чем ты?

– Я о том, что… Тот день в поле изменил меня не меньше, чем тебя. Мы оба всю жизнь гонялись за тайнами дверей по следам легенд и мифов, верно? – Йуль положил голову на руки и посмотрел снизу вверх на койку, где лежала Ади во всем своем золотистом великолепии. – С той только разницей, что я больше времени провел в библиотеках.

Он рассказал ей о своем детстве, полном грез, и юности, полной упорного труда, о своих научных публикациях (в которых он никогда не заявлял о существовании дверей и представлял их как мифологический конструкт, из которого можно почерпнуть много сведений об общественных явлениях) и о своем стремлении раскрыть истинную природу дверей между мирами.

– И что же ты выяснил, Джулиан? – Ему нравилось, как она произносит его имя: такое слитное, непривычное звучание.

– Кое-что выяснил. – Он указал на многотомное «Сравнительное исследование проходов, порталов и дверей в мировой мифологии», которое стопками лежало на столе. – Но этого мало.

Она встала и наклонилась над столом, рассматривая угловатые очертания иностранных слов на страницах. Ее кожа казалась причудливо пестрой: где-то молочно-белая, а где-то покрытая темными веснушками.

– Я знаю только, что есть такие места – что-то вроде потертостей на ткани мира, которые просто так не увидишь, если не смотреть по-особенному, – через которые можно попасть в совсем другое место. В самые разные другие места, и в некоторых из них полно волшебства. И они все время подтекают, так что их можно найти, если идти вслед за историями. Что можешь добавить?

Неужели, подумал Йуль, все ученые посвящают свою жизнь поиску ответов, которые простые люди давно нашли просто так, мимоходом? И что ему теперь делать – злиться или радоваться? Он подозревал, что Ади будет частенько вызывать у него и то и другое чувство, причем одновременно.

– Не так уж много, – сухо отозвался Йуль. – Существуют эти, как ты их называешь, потертости, где один мир перетекает в другой. Но мне пришло в голову, что эта утечка зачем-то нужна. Жизненно необходима. Двери, – объяснил он, – это перемены, а перемены – это опасная необходимость. Двери – это революции и восстания, неясности и загадки, ось, вокруг которой может вращаться целый мир. Они начало и конец каждой правдивой истории, пути, ведущие к приключениям, к безумию и даже, – здесь он улыбнулся, – к любви. Без дверей миры погрузились бы в застой, окаменели и лишились историй.

Он закончил с серьезностью истинного ученого:

– Но я не знаю, откуда изначально взялись двери. Они существовали всегда или их кто-то создал? И если да, то кто и как? Попытка создать такую трещину между мирами может стоить словотворцу жизни! Впрочем, может, и нет, если миры уже и так находятся близко друг к другу. Может, это все равно что отодвинуть шторку или открыть окно. Но для начала придется убедить словотворца, что это в принципе возможно, и я сомневаюсь…

– Почему тебе так важно, откуда они взялись? – Пока он говорил, Ади легла рядом, глядя на него одновременно восхищенно и насмешливо.

– Потому что они такие хрупкие. Их так легко закрыть. И если их можно разрушить, но нельзя создать, то со временем их будет все меньше и меньше, верно? Эта мысль… преследовала меня. Я боялся, что так никогда тебя и не найду. – Тяжесть двенадцати лет бесплодных поисков вдруг навалилась на них обоих.

Ади закинула руку и ногу ему на спину.

– Это уже не имеет значения. Я все равно тебя нашла, и отныне между нами больше не будет никаких закрытых дверей. – Она произнесла это с таким пылом и бесстрашием, что вдруг стала похожа на рычащую тигрицу. И Йуль ей поверил.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Йуль и Ади смогли просто спокойно лежать рядом на кровати, не испытывая лихорадочного желания снова и снова узнавать друг друга. Вдвоем они наконец определили приблизительные очертания любви и теперь готовы были продвигаться в более спокойном темпе, позволяя ей открываться постепенно, как открывается море перед рассекающей волны лодкой.

Ади казалось, что она обрела дом: после того как она столько лет бродила по узким тропам, оставленным историями, с неуемной тоской в душе, ей наконец больше не хотелось никуда спешить. Для Йуля же, напротив, это было начало пути. До этих пор он жил в привычных рамках науки, занимаясь своими исследованиями с пылкой целеустремленностью, почти не поднимая головы, чтобы взглянуть на горизонт. Но теперь он словно отчалил от пристани и устремился в океан. Какой смысл теперь в его исследованиях? Разве сравнятся загадки дверей с загадочностью этой белокожей женщины, растянувшейся у него под боком?

– И что мы теперь будем делать? – спросил он однажды утром.

Ади лежала в полудреме в розовато-жемчужном свете зари. Услышав тревогу в голосе Йуля, она рассмеялась.

– Все что захотим, Джулиан. Для начала можешь показать мне свой мир.

– Ладно. – Несколько длинных вдохов и выдохов. – Но сперва я хотел бы сделать кое-что еще.

Йуль встал и покопался в столе в поисках пера и флакона густых, похожих на желе чернил. Потом он опустился на корточки возле кровати и вытянул левую руку Ади, укладывая ее поверх простыней.

– Когда случается что-то важное, мы это записываем. А если это что-то, о чем должны знать все, мы делаем запись вот здесь. – Он коснулся нежной кожи ее запястья.

– И что ты хочешь написать?

Когда Йуль встретился с ней взглядом, в его темных, как подземные воды, глазах читалось что-то торжественное. Ади почувствовала, как у нее внутри что-то вздрогнуло.

– Я хотел бы написать: «В этот день летом 6920 года Аделаида Ли Ларсон и Йуль Ян Ученый обрели любовь и поклялись хранить ее вечно». – Он сглотнул. – Разумеется, если ты не против. Написанные этими чернилами слова продержатся несколько недель, но их можно будет смыть. Это своего рода обещание.

Сердце Ади забилось чаще.

– А что, если я не захочу их смывать?

Йуль молча поднял руку. Ее обвивали плотные черные линии татуировок, указывающие на его звание Ученого и перечисляющие его лучшие публикации. Ади какое-то время серьезно разглядывала эти узоры, будто смотрела на собственное будущее, давая себе последний шанс отказаться от него. Потом она встретилась взглядом с Йулем.

– Тогда зачем нам возиться с чернилами? Где можно сделать татуировки?

В груди у Йуля словно разорвался огромный пузырь головокружительного счастья. Он рассмеялся, и Ади поцеловала его, а когда после полудня они вышли из домика прачки, их переплетенные руки украшали свежие чернила, рассказывающие всему миру об их будущем.

Следующие часы они провели среди ярких палаток на рыночной площади Пламма. Йуль торговался короткими, практичными фразами на общем амариканском языке, покупая сушеные овощи и крупы, Ади же тем временем собирала изумленных зевак, тянувшихся за ней шлейфом, напоминавшим разбегающиеся волны за кормой корабля. Повсюду слышались крики и хихиканье детей с тощими ручонками, жалостливое бормотание торговок и рыбаков, которые уже слышали о женщине-призраке.

Йуль взял напрокат разболтанную тележку, чтобы отвезти все эти запасы на восточный пляж, где по-прежнему покачивался на воде толстобокий кораблик Ади. Ночь они провели на дне лодки, укрывшись запасным куском холстины, слушая, как волны плещутся о просмоленный корпус, и любуясь темным небом, проносившимся над ними, словно украшенная звездами юбка танцовщицы. Ади, пристроив голову поверх руки возлюбленного, думала о благополучном окончании сказки, после которого все живут долго и счастливо. Йуль думал о первых смелых словах сказки: жили-были…

На рассвете они пустились в путь. На вопрос о том, что она хочет посмотреть, Ади ответила: «Все», – и Йуль послушно проложил курс. Сперва они зашли в порт Города Сиссли, чтобы полюбоваться розовыми куполами часовен и попробовать гуанну – фрукт с острым перечным вкусом. Потом три ночи провели на заброшенном острове Фо, где высились руины разрушенного Города, похожие на серые зубы. Затем прошли вдоль череды песчаных островков, слишком мелких, чтобы иметь название. Они погуляли по улицам Города Йеф, переночевали в прохладных гротах Города Йунгил и прошлись по знаменитому мосту, соединяющему Города-близнецы Айо и Айво. Далее повернули на северо-запад, следуя за летними течениями, уводящими их подальше от экваториальной жары, и увидели отдаленные Города, чьи названия Йуль видел только на картах.

Жалования Йуля, рассчитанного на питание и аренду маленьких комнаток во время экспедиций, не хватило бы, если бы они продолжили запасаться провизией на городских рынках. Поэтому он вынужден был вспомнить старые отцовские уроки по вязанию узлов и забрасыванию крючка, чтобы поймать что-нибудь на ужин. Ади срубила и согнула несколько тонких веток и построила на корме шалаш с округлой крышей, в котором можно было спрятаться от солнца и дождя. Когда они зашли в многолюдный Город Кайн, Йуль купил катушку вощеной нити и железную иглу длиной с ладонь. Потом они весь день дрейфовали в гавани Кайна, пока Йуль расшивал их скандально белый парус благословениями. Он нанес на холстину все традиционные молитвы о хорошей погоде и счастливом пути, но в том месте, где для каждого корабля добавляли особое пожелание – хорошей рыбалки, прибыльной торговли или приятного путешествия, – он вышил просто: «Во имя любви». Ади увидела на парусе слово, повторяющее одно из тех, что украшали ее запястье, и поцеловала Йуля в щеку, смеясь.

Сложно было представить, что эти золотые месяцы на борту «Ключа» однажды подойдут к концу. Летняя жара растаяла, и ей на смену пришли прохладные, сильные ветра торгового сезона, когда Амариканское море наполнялось кораблями и казалось, что сама вода начинает пахнуть специями, маслами и тонкой льняной бумагой. Опьяненные любовью, Йуль и Ади продолжали кружить вместе с течениями, возвращаясь на юг через пенные волны, не строя планов дальше ближайшего острова или Города и ближайшей ночи, которую они проводили, обнявшись, на каком-нибудь пустом пляже. Йуль думал, что так может продолжаться до бесконечности.

Разумеется, он ошибался. Истинная любовь не знает однообразия. На самом деле любовь – это дверь, через которую в мир проникает чудесное и опасное.

– Джулиан, милый, проснись.

Они провели ночь на маленьком, заросшем соснами острове, где жили одни лесорубы да пастухи. Йуль спал, зарывшись в постель из холстины и льна, убаюканный выпитым вчера вином из можжевеловых ягод. Но, услышав зов Ади, все же открыл глаза.

– М-м? – красноречивым тоном протянул он.

Она сидела спиной к морю, заштрихованная тенями, которые отбрасывали ветви сосен в лучах рассветного солнца. Ее соломенные волосы едва касались плеч, криво обрезанные рыбацким ножом (это проделал Йуль по ее просьбе). Кожа успела приобрести коричневато-красный загорелый оттенок. Ади надела традиционную одежду морячки, но она еще не научилась правильно в нее заворачиваться, поэтому ткань висела на ней, напоминая ослабевшие сети. Йуль был уверен: нет никого прекраснее ни в этом мире, ни в любом другом.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. – Ади потерла пальцем слова, все еще чернеющие у нее на запястье. – Кажется, это очень важно.

Йуль присмотрелся, но выражение на ее лице было ему незнакомо. За месяцы, проведенные вместе, он успел увидеть на этом лице усталость и восторг, гнев и недовольство, скуку и смелость, но еще ни разу не видел на нем страха. Это выражение было совершенно чуждо ее чертам.

Ади выдохнула и прикрыла глаза.

– Джулиан. Мне кажется… То есть я знаю, я уже какое-то время подозревала… у меня будет ребенок.

Последнее слово повисло в воздухе. Волны перестали плескаться о берег, ветви сосен прекратили шуршать, соприкасаясь между собой, подземные жители застыли в норах. Йуль засомневался бы в том, что у него бьется сердце, если бы не был уверен – он все еще жив.

– Ну и что ты смотришь так удивленно, черт возьми! Учитывая то, чем мы занимались последние полгода, нужно быть совсем глупым, чтобы не понимать, что мы можем… Что я могу… – Ади втянула воздух сквозь сжатые зубы.

Но Йуль с трудом улавливал ее слова, потому что секундная тишина сменилась чем-то бурным и радостным, как будто на месте его спотыкающегося сердца вдруг возник городской праздничный парад. Он постарался ответить мягко и осторожно:

– И что ты думаешь делать?

Глаза Ади широко распахнулись, а руки беспомощно прижались к животу, словно пытаясь отгородиться от Йуля.

– Ну, выбора у меня, похоже, нет[14]. – Однако в ее голосе не было ни горечи, ни сожаления, только ледяной страх. – Но у мужчин он есть, так ведь? Бог свидетель, мой отец… Он не… а что ты думаешь делать?

И тогда Йуль понял то, о чем должен был догадаться сразу: Ади боялась его, а вовсе не ребенка. Его охватило такое огромное облегчение, что он рассмеялся, громко и радостно, спугнув птиц, которые сидели на ветках у них над головой. Ади прикусила щеку изнутри, переполненная внезапной надеждой.

Йуль отбросил одеяло и подполз к ней. Он взял ее за руки, покрытые шрамами и ожогами, с коротко остриженными ногтями, но такие прекрасные.

– Вот что я сделаю, если ты мне позволишь. Я отвезу тебя в Нин, мы поженимся и найдем себе дом. Мы втроем – или вчетвером? Или вшестером? Погоди, тебе еще предстоит знакомство с моими братьями и сестрами! Мы будем зимовать в Нине, а на лето уходить в море, и я буду любить тебя и нашего ребенка больше всего на свете и ни за что не покину вас, пока жив.

Страх исчез из ее глаз, сменившись чем-то огненным и сияющим. Так ныряльщики смотрят на море, стоя на краю утеса. Так словотворцы смотрят на чистую страницу.

– Да, – ответила она, и в одном этом слове была заключена вся их жизнь.

Если бы Йуль был смелее, он бы сдержал свое обещание хотя бы в отношении дочери.

Мать Йуля собственноручно нанесла брачные клятвы на их запястья. Она работала, убрав седеющие волосы под платок, а ее иглы поднимались и опускались в том же ритме, который был знаком ее сыну с детства. Его по-прежнему завораживало то, как слова проступают на коже чернильно-кровавым следом, который тянется за иглой, словно рассвет за колесницей древнего божества. И пусть Ади не осознавала всю глубину традиции, у нее все равно перехватило дыхание от странной красоты темных линий, вьющихся по ее руке, а когда она прижала ее к руке Йуля, соединяя свои кроваво-чернильные раны с его, и произнесла нанесенные слова вслух, ей показалось, что прямо у нее под ногами произошел какой-то тектонический сдвиг.

За произнесением клятв последовала традиционная церемония Написания благословений. Родители Йуля – с озадаченным, но доброжелательным выражением на лицах, говорившим о том, что они не понимают, как их сын умудрился жениться на белокожей чужестранке, у которой не было ничего, кроме потрясающе уродливой лодки, но все равно радуются за него, – устроили праздник. Все кузены Йуля и согбенные тетушки явились вписать свои молитвы за счастье молодоженов в семейную книгу. Потом они ели и пили до упаду, а Ади провела свою третью ночь в Городе Нин в детской кроватке Йуля, разглядывая жестяные звездочки, покачивавшиеся над головой.

Йулю потребовалась еще неделя, чтобы выбить из университета новые условия работы. Он объявил, что закончил с полевыми исследованиями и теперь ему нужны время и покой – собрать все мысли в готовой работе, – а также жалованье, достаточное для содержания жены и ребенка. Университет упирался, Йуль настаивал. В конце концов, бормоча о своих надеждах на его будущий вклад в научную репутацию университета, главный ученый потребовал, чтобы Йуль читал лекции на главной площади Города три раза в неделю, и выделил ему жалованье – его хватило на небольшой каменный домик на северном склоне острова.

Дом был немного ветхим и осевшим, наполовину зарывшимся в склон холма, от которого в теплые дни исходил отчетливый козий запах. Комнат имелось всего две. Почерневшая печь успела стать гнездом для нескольких поколений мышей, а постелью служил холщовый матрас, набитый соломой. Каменщик, выбивший их имена над очагом, подумал про себя, что этот дом слишком мрачен и убог для молодой семьи, но для Йуля и Ади это были самые прекрасные четыре стены и крыша во вселенной. Любовь, подобно безумному царю Мидасу, обращает в золото все, к чему прикасается.

Зима незаметно подкралась к Городу, как большая белая кошка с мехом из холодных туманов и когтями из колючих ветров. Ади совсем не боялась холода и только смеялась, когда Йуль кутался в шерстяные ткани, дрожа возле печки. Она много гуляла по холмам в одной летней одежде и возвращалась с обветренными щеками.

– Может, оденешься потеплее? – принялся умолять Йуль однажды утром. – Хотя бы ради него. – Он обвил рукой ее округлый живот.

Ади рассмеялась, отстраняясь.

– Ты хотел сказать, ради нее.

– М-м. Может, согласишься надеть… это? – сказал он, доставая из-за спины бурое потрепанное холщовое пальтишко, настолько же чуждое этому миру, насколько привычным оно было в ее.

Она замерла.

– Ты хранил его все эти годы?

– Конечно, – прошептал Йуль в ее пахнущие солью волосы на затылке, и прогулку в тот день пришлось немного отложить.

Весна на острове была влажным сезоном. После теплых дождей тропы превращались в грязное месиво, а камни покрывались мхом. Аккуратно сложенное белье быстро начинало плесневеть в шкафах, как и хлеб, стоило ему только остыть. Ади стала больше времени проводить в Городе с Йулем, расхаживая по мокрым улицам и оттачивая свой кошмарный амариканский на каждом прохожем или помогая отцу Йуля счищать с лодок приставшие ко дну раковины. Она заботилась и о «Ключе». Под руководством свекра ей удалось доработать и переделать суденышко, чтобы оно ровнее держалось на воде. Мачту она заменила на новую, поровнее и повыше, а корпус получше просмолила. Ади нравилось смотреть, как лодка покачивается на волнах, и поглаживать живот, чувствуя, как ребенок шевелится под ребрами.

– Однажды она станет твоей, – говорила Ади еще не родившейся дочери. – Однажды ты взойдешь на борт «Ключа» и отправишься навстречу закату.

В середине лета, в солнечном месяце, который Ади называла июлем, Йуль вернулся домой и обнаружил жену согнувшейся пополам, ругающейся сквозь зубы и покрывшейся капельками пота.

– Он… Он сейчас родится?

– …Она, – выдохнула Ади и посмотрела на мужа с таким выражением лица, с каким юные солдаты идут в первую битву. Йуль сжал ее руки в своих. Татуировки, словно змеи, вились вокруг их запястий. Он принялся беззвучно молиться о том, о чем просит всякий отец в такую минуту: чтобы жена хорошо перенесла роды, чтобы дитя родилось живым и здоровым, чтобы еще до восхода солнца он смог обнять их обоих.

Свершилось самое невероятное и самое распространенное чудо в мире, и его молитвы были услышаны.

Их дочь родилась прямо перед рассветом. У нее была кожа цвета кедровой сосны и глаза цвета спелой пшеницы.

Ее назвали в честь древнего, полузабытого бога из мира Ади, упоминание о котором Йуль встречал в древних текстах, хранящихся в архивах Города Нин. Это был странный бог: на странице потертого манускрипта он изображался с двумя лицами, смотрящими одновременно вперед и назад. Он не покровительствовал какой-то одной сфере жизни. Это был бог того, что находится посередине – между прошлым и будущим, между «здесь» и «там», между концом и началом – короче говоря, бог дверей.

Но называть дочь Яной Ади наотрез отказалась. Это было почти то же самое, что Анна, и она не желала, чтобы ее ребенка звали таким скучным именем. Поэтому они назвали ее в честь месяца, посвященного Янусу: Январри.

Моя милая дочь, моя прекрасная Январри, я бы умолял тебя о прощении, но мне не хватит смелости.

Поэтому я прошу лишь одного: твоей веры. Поверь в двери, в иные миры и в Начертанный. И главное – поверь в нашу любовь к тебе, даже если единственное ее свидетельство – это книга, которую ты держишь в руках.

6

Дверь из крови и серебра

Когда я была маленькой, завтрак представлял собой двадцать минут полного молчания в обществе мисс Вильды, которая считала, что разговоры препятствуют пищеварению, а джем и масло можно есть только по праздникам. После ее ухода я стала завтракать с мистером Локком за огромным лакированным обеденным столом, где изо всех сил старалась впечатлить его своими хорошими манерами и вежливым молчанием. Потом появилась Джейн, и мы начали таскать кофе из кухни и завтракать в неиспользуемых гостиных или на захламленных чердаках, где стоял запах нагретой солнцем пыли, а Бад мог оставлять бронзовую шерсть на креслах, не рискуя нарваться на упрек.

В Брэттлборо завтрак состоял из жестяной миски овсяной каши, бледного утреннего света, проникавшего в узкие окна, и стука каблуков надзирательниц, расхаживающих между столами.

За хорошее поведение мне позволили присоединиться к стайке женщин, которые завтракали в столовой, переговариваясь между собой. В это утро меня усадили за стол с двумя странными, непохожими друг на друга белокожими дамами. Одна из них была пожилая, сухонькая и сморщенная, с пучком на голове, настолько туго собранным, что он вытягивал ее брови в небольшие арки; вторая же – молодая и полная, с влажными серыми глазами и искусанными губами.

Обе уставились на меня, когда я села за стол. Мне был знаком этот недоверчивый взгляд. В нем читался вопрос: «А это что еще такое?» Обычно он царапал кожу, как лезвие ножа.

Но не теперь. В это утро моя кожа превратилась в сияющий доспех, в серебряную змеиную кожу, и я стала неуязвима. В это утро я была дочерью Йуля Яна Ученого и Аделаиды Ли Ларсон, и чужие взгляды не имели надо мной власти.

– Ты будешь это есть? – Сероглазая девушка, очевидно, решила, что я не настолько странная, чтобы нельзя было попросить у меня печенье, которое наполовину утонуло в моей тарелке, плоское и бледное, цвета рыбьей чешуи.

– Нет.

Она забрала печенье и принялась высасывать из него влагу.

– Я Эбби, – представилась девушка. – А это мисс Маргарет.

Старуха даже не взглянула на меня. Ее лицо, казалось, сморщилось еще сильнее.

– Январри Сколлер, – вежливо отозвалась я и подумала: Январри Ученая. Как отец. Эта мысль наполнила мое сердце сиянием, словно зажженный фонарь, и мне даже показалось странным, что ее яркие лучи не просачиваются наружу, как свет лампы сквозь щели вокруг двери.

Мисс Маргарет вежливо фыркнула – едва слышно, чтобы этот звук можно было принять за сопение. Интересно, кем она была до того, как стала сумасшедшей? Наследницей? Женой банкира?

– И что это за имя такое? – Старуха по-прежнему не смотрела на меня, обращаясь куда-то в пустоту.

Фонарь у меня в груди засиял ярче.

– Мое. – Мое имя, данное мне самыми настоящими родителями, которые любили друг друга, любили меня… Но почему-то бросили. Фонарь в сердце немного померк. Пламя задрожало от внезапного сквозняка.

Что же случилось с каменным домиком на склоне холма, с «Ключом», с моими мамой и папой?

В глубине души я не желала узнавать ответ на этот вопрос. Мне хотелось подольше задержаться в хрупком, скоротечном прошлом, в этой короткой, но счастливой концовке, где у меня были дом и семья. Ночью я спрятала «Десять тысяч дверей» под матрас и не стала читать дальше, боясь все это потерять.

Эбби заморгала своими влажными глазками, озадаченная внезапным молчанием.

– Мне сегодня утром пришла телеграмма от брата. Говорит, меня заберут домой во вторник или, может, в среду. – Маргарет снова фыркнула, но Эбби не обратила на нее внимания. – Как думаешь, ты надолго задержишься? – спросила она у меня.

Нет. Слишком много нужно сделать: дочитать уже, черт возьми, эту книгу, найти Джейн, найти отца и все исправить – написать новую судьбу. Я не могла позволить себе и дальше сидеть взаперти, как несчастная сиротка из готического романа. К тому же я почти не сомневалась, что, если задержусь в лечебнице до ночи, ко мне в окно заберется вампир и сожрет меня.

Нужно было найти выход. Но разве я не дочь Йуля и Ади, рожденная под солнцем другого мира? Разве меня не назвали в честь бога пограничных пространств и путей, бога Дверей? Разве можно меня запереть? Сама моя кровь – ключ, чернила, которыми я могу написать новую историю.

Точно. Кровь.

Мои губы медленно растянулись в улыбку, обнажив зубы.

– Нет, не думаю, – непринужденно ответила я. – У меня столько дел.

Эбби удовлетворенно кивнула и начала пространно и малоправдоподобно расписывать пикник, который устроят по случаю ее возвращения домой, и как сильно по ней скучает брат, и как он совсем не виноват в том, что у него такая непутевая сестра.

Мы покинули столовую серыми рядами – так же, как пришли. Я постаралась ссутулить плечи, как все остальные, и, когда миссис Рейнольдс вместе с еще одной медсестрой отвели меня в палату, я тихо и кротко произнесла: «Спасибо». Миссис Рейнольдс на мгновение посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд. Медсестры ушли, не пристегнув меня к кровати.

Я подождала, пока их шаги направятся по коридору к двери следующей запертой палаты, а потом сунула руку под матрас. Легонько погладила корешок папиной книги, но не стала брать ее. Вместо этого я достала прохладную серебряную монетку из Города Нин.

Она была тяжелая, шире, чем пятидесятицентовик, и вдвое толще. Королева улыбалась мне.

Я приложила край монеты к стене у кровати и медленно провела по грубому цементу. Потом я поднесла ее к свету и увидела, что плавный изгиб слегка стесался.

Я улыбнулась отчаянной улыбкой узницы, которая роет подкоп, и снова прижала монету к стене.

К обеду мышцы моих рук превратились в выжатые тряпки, а костяшки пальцев болели в тех местах, которыми я сжимала монету. Вот только теперь это была не монета. У нее появились две скошенные грани, сходившиеся в одну точку, а от лица королевы остался один мудрый глаз посередине. После обеда я продолжила скрести, потому что хотела заточить монету как можно лучше и еще потому что мне было страшно.

Но приближалась ночь – свет на голых стенах моей палаты из розового сделался бледно-желтым, а потом тускло-пепельным, – и я знала: скоро явится Хавермайер. Прокрадется, как чудовище из грошовых ужасов, протянет ко мне холодные пальцы, высосет из меня тепло…

Я сбросила с себя одеяло, спустила на пол босые ноги и подкралась к запертой двери.

У меня на ладони блестела монета, успевшая превратиться в тонкое лезвие или острый серебряный наконечник писчего пера. Я поднесла его к подушечке пальца, вспомнила голодные глаза Хавермайера и надавила.

В лунном свете кровь похожа на чернила. Я опустилась на колени и провела пальцем по полу, рисуя неровную линию, но кровь тут же собралась капельками на скользкой поверхности кафеля. Я сжала руку и размазала непослушные капли в форме буквы «Д», уже понимая, что ничего не выйдет: мне не хватит ни крови, ни времени.

Я сглотнула, потом положила левую руку поперек коленей и попыталась представить, будто передо мной бумага, глина или грифельная доска – что-то неживое. Я поднесла серебряное лезвие к коже в том месте, где жилистые мышцы предплечья соединялись с локтем.

«Держись, Январри», – подумала я и начала писать.

Оказалось, это не так больно, как я ожидала. Нет, неправда, боль была именно такой, какую ожидаешь, когда готовишься вырезать буквы на собственной коже достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Просто иногда боль настолько необходима и неизбежна, и на нее уже не обращаешь внимания.

ДВЕРЬ

Я вырезала линии аккуратно, стараясь не задеть переплетения вен, выступавшие посередине предплечья, и смутно осознавая, что рискую истечь кровью на полу собственной палаты – тогда моя попытка побега закончится быстро и трагически. Но в то же время я боялась, что получится неглубоко и недостаточно твердые линии будут означать сомнение или нехватку веры. Ведь в этом деле очень важно верить.

ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ ПЕРЕД НЕЙ.

Краешек монетки вонзился и провернулся, рисуя точку, и я поверила в эти слова всем своим потрясенным сердцем.

Комнату пронизало уже знакомое мне ощущение изменения, как будто в ней произошла перестановка, и что-то дернулось, словно невидимая домохозяйка потянула реальность за уголки, разглаживая морщинки. Я зажмурилась в ожидании. Надежда пульсировала у меня в венах и капала на пол – если, не дай бог, ничего не выйдет, утром меня найдут в луже собственной загустевшей крови… Но хоть Хавермайеру не достанется мое тепло.

Замок щелкнул. Я распахнула веки, сопротивляясь навалившейся усталости. Дверь едва заметно приоткрылась, будто ее толкнул слабый сквозняк.

Я согнулась и прижалась лбом к кафелю на полу, и волны бессилия накрыли меня с головой. Глаза слипались, под ребрами ныло, как будто я нырнула на дно озера и всплыла обратно.

Но он должен был вот-вот явиться. Нельзя было терять времени.

Я доползла до кровати на двух ногах, опираясь на одну руку, оставляя за собой кровавый след, и нащупала книжку. На секунду я просто прижала ее к себе, вдыхая запах специй и океана. Она пахла так же, как папино старое бесформенное пальто, которое он вешал на спинку стула за ужином, когда бывал дома. Как я раньше этого не заметила?

Я сунула книгу под мышку, сжала в руке монетку-нож и вышла из комнаты.

Разумеется, за дверью меня не ждал Порог, но выйти из комнаты для меня было все равно что шагнуть в другой мир. Я прошла по коридору. Накрахмаленная рубашка шуршала, касаясь моих ног, а кровь капала, оставляя у меня за спиной дорожку из пятен. Мне пришла в голову нелепая мысль о детях из сказок, которые идут в лес, оставляя за собой след из хлебных крошек. Я с трудом сдержала истеричный смешок.

Крадучись, я спустилась по лестнице на два пролета и оказалась в чистеньком белом приемном покое. Прошла мимо дверей с ровными золотистыми буквами, которые расплывались у меня перед глазами. «Доктор Стивен Дж. Палмер». Меня охватило желание пробраться в его кабинет и перевернуть аккуратно разложенные документы и папки, разорвать на клочки записные книжки, может, украсть эту уродливую ручку. Но я продолжила путь.

Мои босые ноги прошли по прохладному мраморному полу в вестибюле. Я уже протянула руку к величественной двустворчатой входной двери, уже почувствовала запах свежей травы и свободы, когда вдруг осознала одновременно две вещи. Во-первых, на верхних этажах уже раздавались громкие голоса, превращаясь в тревожный гвалт, а я оставила за собой кровавый след, ведущий через коридоры прямо к выходу. Во-вторых, по другую сторону двери стояла размытая фигура, нарисованная тенью и лунным светом. Высокий, тонкий мужской силуэт.

О нет.

Я почувствовала, что ноги слабеют и перестают слушаться, как будто я по колено провалилась в песок. Силуэт приблизился, делаясь отчетливее. Ручка повернулась, дверь открылась, и Хавермайер возник на пороге. Он был без трости и перчаток, и его обнаженные белые руки-пауки расслабленно висели по бокам. Его кожа неестественно светилась в темноте, и я вдруг подумала, как странно, что при свете дня он столь легко мог сойти за человека.

Его глаза широко раскрылись при виде меня. Он улыбнулся хищной, голодной улыбкой – не дай бог вам когда-нибудь увидеть такую улыбку на человеческом лице, – и я бросилась бежать.

Голоса стали громче, впереди меня защелкали и затрещали электрические лампы. Медсестры в белых халатах и санитары уже неслись ко мне с криками и руганью. Но я чувствовала, что Хавермайер гонится за мной, как злобный ветер, поэтому продолжила бежать им навстречу, пока не оказалась почти лицом к лицу с ними. Медсестры замедлились, приподняв руки в примирительном жесте, и заговорили успокаивающими голосами. Казалось, они опасались прикоснуться ко мне, и на короткое головокружительное мгновение я словно увидела себя в их глазах: дикая девушка неясного происхождения, ночнушка заляпана кровью, на руке, словно молитвы, начертаны слова. Зубы оскалены, глаза почернели от страха. Хорошую девочку мистера Локка словно подменили кем-то другим.

Кем-то, кто еще не готов сдаться.

Я кинулась в сторону, где была деревянная дверь без таблички. Вокруг меня посыпались метлы и ведра, в ноздри ударил запах нашатыря и щелока – это был чулан с инвентарем. Я дернула за веревочку, чтобы включить свет, и кое-как подперла дверную ручку стремянкой. Герои в романах всегда делали именно так, но в действительности конструкция выглядела довольно хлипко.

За дверью раздался топот ног, потом дверь задергалась, послышалась ругань и крики. Стремянка угрожающе вздрогнула. У меня заколотилось сердце, и я с трудом сдержала панический стон. Мне было некуда бежать, и не осталось дверей, которое можно было бы открыть.

«Держись, Январри».

Стремянка издала пугающий треск.

Нужно было бежать, и как можно скорее. Я подумала о синей двери, ведущей к морю, в мир моего отца; о хижине на озере – о мире Сэмюэля. Я посмотрела на свою левую руку, в которой, словно далекий барабан, стучала боль, и подумала: «Почему бы и нет, черт возьми?»

На секунду я засомневалась. «Словесная магия, – писал мой отец, – имеет свою цену, как и любая власть». Как дорого мне обойдется создать такую дыру в ткани мироздания? Смогу ли я заплатить эту цену – я, окровавленная, дрожащая, забившаяся в чулан с метлами?

– Ну же, мисс Сколлер, – прошипел голос за дверью. – Что за детские выходки. – Это был терпеливый голос волка, который кружит возле загнанного на дерево зверька, дожидаясь своего часа.

Я сглотнула подступающий ужас и принялась за дело.

Я начала на плече, куда с трудом дотягивалась, и постаралась выводить буквы помельче.

«ОНА ПИШЕТ ДВЕРЬ…»

Удары в дверь чулана прекратились, и все тот же холодный голос произнес:

– Прочь с дороги.

Послышалась встревоженная перебранка, потом шарканье, после чего дверь затряслась еще сильнее.

«…ИЗ КРОВИ…»

Но куда? Мне казалось, что я смотрю на себя со стороны, как будто мои глаза хотели вырваться из глазниц и упорхнуть куда-то, бросив мое окровавленное, измученное тело. У меня не было адреса, я не могла показать точное место на карте, но это было неважно. Главное – поверить. Главное – захотеть.

…«И СЕРЕБРА». Я дописала последнюю букву и подумала о Сэмюэле.

Новые буквы подошли вплотную к предыдущему предложению, которое я нацарапала, и слова сложились в одну историю, в которую я отчаянно и безумно верила: «Она пишет Дверь из крови и серебра. Дверь открывается перед ней».

Стремянка издала последний, фатальный хруст. Дверь начала открываться, постепенно отодвигая сваленные на полу инструменты и деревянные обломки. Но мне было уже все равно, потому что в это самое мгновение я почувствовала, как этот непостоянный, головокружительный, безумный мир меняет форму, а потом происходит нечто невероятное: моей спины касается свежий ветерок, пахнущий хвоей, прохладной землей и по-июльски теплой озерной водой.

Я обернулась и увидела странную дыру в стене, похожую на открытую рану, которая блестела ржавчиной и серебром. Это была уродливая, криво нарисованная фигура, напоминавшая оживший детский рисунок, но я сразу же поняла, что это Дверь.

Тем временем дверь чулана наполовину приоткрылась, и белые пальцы обхватили ее край. Я попятилась, скользя ногами по собственной крови, и почувствовала, что челюсть болит от широкой и яростной улыбки. Так скалился Бад, прежде чем вцепиться в кого-нибудь. Я почувствовала Дверь за спиной – благословенную пустоту, пахнущее хвоей обещание – и протиснулась в нее, задевая плечами грубые края.

Я провалилась спиной вперед в бездну всепоглощающей черноты, успев увидеть, как чулан наполняется руками и лицами, как будто за мной тянется многорукое чудовище. Потом меня поглотила пустота Порога.

Я успела забыть, насколько там пусто. Даже слово «пусто» здесь не совсем подходит. Если где-то пусто, это еще не значит, что раньше там ничего не было, однако невозможно даже представить, будто что-то когда-либо существовало на Пороге. Я была даже не уверена, что сама существую, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что я начинаю рассыпаться и рассеиваться.

Это мгновение пугает меня даже сейчас, когда я сижу на твердой деревянной скамье, а лучи солнца ласкают мне щеки.

Но я нащупала потертую обложку «Десяти тысяч дверей» липкими от крови пальцами и подумала о своих родителях, которые перескакивали из одного мира в другой, как камешки, бесстрашно прыгающие по поверхности огромного темного озера. Потом я подумала о Джейн, Сэмюэле и Баде, и их образы превратились для меня в карту, развернувшуюся в темноте, и тогда я вспомнила, куда иду.

Неровные края вновь царапнули мои плечи, и вокруг меня образовался мрак, который был во много раз светлее бесконечной темноты Порога. Подо мной возникли заплесневелые половицы. Я упала вперед, вонзая ногти в дерево, как будто цепляясь за выступ скалы. Краешек книги вонзился мне в ребра, причиняя приятную боль. Мое сердце, которое, казалось, исчезло, когда я шагнула на Порог, снова загремело в груди.

– Кто здесь? – Ко мне метнулся чей-то силуэт, отбрасывая тень, очерченную лунным светом. Потом: – Январри?! – Это был низкий женский голос. Гласные моего имени прозвучали раскатисто, чужеродно и в то же время знакомо.

«Это невозможно», – мелькнуло у меня в голове, но за последние дни мое представление о возможном и невозможном резко пошатнулось, так что эта мысль надолго не задержалась.

Вспыхнул золотой свет масляной лампы, и я увидела ее: короткие волосы, расцвеченные бликами, помятое платье, удивленно приоткрытый рот. Она опустилась на колени рядом со мной.

– Джейн. – Моя голова резко потяжелела. Я легла на пол и произнесла куда-то в доски: – Слава богу, ты здесь. Хоть я и не знаю, где именно. Я знаю, куда хотела попасть, но с Дверями никогда не знаешь наверняка, так ведь? – Мои слова напоминали кашу и доносились до меня самой будто из-под воды. Свет лампы начал тускнеть. – Но как ты сюда попала?

– Гораздо интереснее, как попала сюда ты. Сюда – это в загородный домик семьи Заппиа. – Ее сухой тон казался ломким и вымученным. – И что с тобой случилось… Ты вся в крови…

Но я уже не слушала. Из тени в углу комнаты раздался звук – какое-то резкое движение, за которым последовало клацанье когтей по полу. Я задержала дыхание. Звуки приближались неровно и неуверенно. «Это невозможно». Я подняла голову.

Бад, хромая, вышел на свет. У него опух глаз, одна из задних лап подрагивала, не касаясь пола, а исхудавшая морда была опущена. Полсекунды он стоял, моргая, не уверенный в том, что это и впрямь я, а потом мы кинулись друг другу навстречу. Мы столкнулись, превратившись в комок из темнокожих ног, рук, и лап, и желтой шерсти. Он ткнулся носом мне в шею, потом в подмышку, как будто искал, куда спрятаться, при этом хрипло, по-щенячьи поскуливая, – я никогда раньше не слышала, чтобы Бад издавал такие звуки. Я обняла его, уткнувшись лбом в дрожащее плечо и бормоча бессмысленную чепуху, как свойственно хозяину, когда его собака пострадала («Я знаю, милый, все хорошо, я здесь, прости, прости меня»). Рваная рана у меня в груди начала затягиваться.

Джейн прокашлялась.

– Не хочу вас прерывать, но нам ждать еще… чего-нибудь из этой дыры?

Я застыла. Бад перестал радостно стучать хвостом по полу. У меня за спиной послышались шаркающие звуки, как будто кто-то подкрадывался все ближе. Я оглянулась на свою Дверь, напоминавшую неровную черную прореху, как будто мир по неосторожности зацепился за торчащий гвоздь, и увидела – или мне так показалось – злорадный блеск в темной глубине, похожий на пару жадных глаз.

– Он идет за мной. – Мой голос звучал спокойно, почти отрешенно, в то время как мысли в панике бежали по кругу. Хавермайер, белый и злобный, выйдет из дыры и заберет у меня все, что захочет. Остальные, набравшись смелости, последуют за ним. Меня запрут до конца жизни, если еще останется, кого запирать, да и Джейн, вероятно, тоже. Африканку, пойманную посреди ночи в обществе психически больной беглянки, не ждет ничего хорошего. И кто позаботится о бедном раненом Баде?

– Кажется, мне нужно… Мне нужно ее закрыть.

Все, что открыто, можно закрыть. Разве мой отец не убедился в этом на собственном опыте, обнаружив, что дверь между Городом Нин и полем моей мамы закрылась? Он не знал, как и почему это произошло. Впрочем, он был ученым, а инструменты ученого – это тщательные исследования и многолетний сбор доказательств.

У меня были другие инструменты: слова и сила воли, а еще у меня не оставалось времени. Я нашла свою монетку-лезвие, настолько покрывшуюся кровью, что серебро уже не блестело. Я подтянула колени к животу, вытянула перед собой и без того ноющую руку и уже в третий раз прижала острие к коже. Комната вокруг то плыла, то снова делалась четкой.

– Нет! Январри, что ты… – Джейн поймала меня за руку.

– Пожалуйста… – Я сглотнула, слегка покачнувшись. – Пожалуйста, доверься мне. Поверь мне.

У нее не было никаких причин мне верить. Любой другой человек с радостью сам сдал бы меня врачам, приколов к груди записочку о том, что меня нужно запереть в маленькой комнатке без доступа к острым предметам на ближайшие лет сто.

(Вот в чем заключалось насилие, которое совершил надо мной мистер Локк. Ты не понимаешь, насколько хрупок и слаб твой голос, пока не лишишься его, потому что для богатого человека отнять у тебя голос не сложнее, чем подписать кредитный договор.)

Шаркающие звуки стали громче.

Взгляд Джейн метнулся к дыре у меня за спиной, а потом к буквам у меня на руке, где уже загустели капельки крови. У нее на лице промелькнуло странное выражение – может, догадка? Осознание, смешанное с настороженностью? – и она отпустила мою руку.

Я выбрала чистый участок кожи и начала вырезать одно-единственное слово: «ТО…»

Движение во мраке, тяжелые звуки дыхания, и вот уже белая паучья рука тянется ко мне из темноты…

«ТОЛЬКО».

«Дверь открывается только перед ней».

Я почувствовала, как мир собирается воедино, словно рана затягивается, превращаясь в шрам. Темнота отступила, белая рука содрогнулась – раздался жуткий, нечеловеческий вопль, – а в следующую секунду я уже смотрела на ничем не примечательную стену хижины.

Дверь закрылась.

Потом я обнаружила, что лежу щекой на полу, а моего лба касается прохладная рука Джейн. Бад, хромая, подошел поближе и улегся, прижавшись ко мне спиной.

Последним, что я увидела, были три странные штуки, бледные, лежавшие на полу в ряд. Они напоминали срезанные шляпки каких-то продолговатых белых грибов или огарки свеч. Я уже закрыла глаза и начала проваливаться в затуманенное болью забытье, когда осознала, что это было: три белых кончика пальцев.

Некоторое время я провела в каком-то другом месте. Не скажу, где именно, но оно чем-то напоминало Порог: такое же бесконечное и лишенное света, словно галактика, где нет ни звезд, ни планет, ни лун. Только я никуда не шла; я находилась в подвешенном состоянии. В ожидании. Я смутно помню, что там было неплохо: никаких чудовищ, крови и боли. Я была не против остаться там.

Но что-то мне мешало. Что-то теплое и дышащее прижималось к моему боку и зарывалось в мои волосы, тихо поскуливая.

Бад. Бад жив, и ему нужна моя забота.

Поэтому я вынырнула из черноты и открыла глаза.

– Ну, здравствуй. – Я с трудом ворочала пересохшим языком, но Бад тут же навострил уши. Он снова издал скулящий звук и прижался ко мне еще теснее, хотя, казалось бы, уже некуда. Я пристроила щеку на его теплое плечо и попыталась закинуть на него руку, но тут же, ахнув, отказалась от этой идеи.

Было больно. Болело все: кости ныли, как будто на них взвалили немыслимую тяжесть; левая рука, перебинтованная полосками простыней, горела и пульсировала; даже кровь, лениво двигаясь по венам, стучала в голове. Впрочем, это была справедливая расплата за то, что я переписала саму суть пространства и времени и создала собственную Дверь. Я поморгала, прогоняя желание то ли рассмеяться, то ли заплакать, и осмотрелась по сторонам.

Домик был небольшой, как и рассказывал Сэмюэль, и довольно запущенный: стопки одеял слегка заплесневели, плита покрылась оранжевыми чешуйками ржавчины, окна заросли паутиной. Но запах – о, этот запах! Солнце и сосны, озерная вода и ветер – казалось, сами эти стены впитали аромат лета. Полная противоположность Брэттлборо.

Только потом я заметила Джейн, сидящую у изножья кровати с кружкой, от которой поднимался пар. Она смотрела на нас с Бадом, приподняв уголок губ. Что-то изменилось в ней за неделю, которую мы провели в разлуке. Может, дело было в ее одежде – старомодное серое платье, в котором я привыкла ее видеть, сменилось юбкой до середины голени и свободной хлопковой блузой – или в том, как ярко блестели ее глаза, будто она сняла маску, которой я раньше не замечала.

Меня вдруг охватила неуверенность. Я уставилась на спину Бада и произнесла:

– Где ты его нашла?

– На берегу, в маленьком гроте за домом. Он был… – Она помедлила. Я подняла взгляд и увидела, что уголок ее губ опустился. – В плохом состоянии, весь мокрый и избитый до полусмерти… Похоже, кто-то сбросил его с обрыва в надежде, что он утонет. – Джейн дернула плечом. – Я сделала все, что могла. Не знаю, срастется ли лапа. – Я нащупала выстриженные участки шерсти и колючие стежки. Сломанную лапу Джейн забинтовала и закрепила шиной.

Я открыла рот, но не смогла выговорить ни звука. Бывают моменты, когда обычное спасибо неспособно выразить благодарность настолько огромную, что слова просто застревают в горле.

Джейн, если ты когда-нибудь прочитаешь это: спасибо.

Я сглотнула.

– А как ты… Как ты оказалась здесь?

– Как ты, должно быть, уже догадалась, мистер Локк вызвал меня к себе в кабинет, дабы сообщить, что ты более не нуждаешься в моих услугах. Я несколько… разволновалась, и этот его жуткий камердинер вывел меня из особняка, не дав даже зайти за вещами. Разумеется, ночью я вернулась за тобой, но тебя уже не было. Об этом своем просчете, – ее ноздри раздулись, – я глубоко сожалею.

Она встряхнула плечами.

– Что ж. Брэттлборо – это заведение для белых, так мне сказали. Навестить тебя мне не позволили, поэтому я пошла к мальчишке Заппиа, решив, что итальянец сойдет за белого. Но и его к тебе не пустили. Судя по всему, мою посылку он все же передал, прибегнув к более, м-м, действенным методам. – Ее губы снова сложились в улыбку, на этот раз достаточно широкую, чтобы продемонстрировать узкую щель между зубами. – Какой преданный друг, правда?

Я предпочла не отвечать. Джейн сурово продолжила:

– И очень милый молодой человек. Он дал мне этот адрес. Мне нужно было место, где я могла бы все обдумать и спланировать, а заодно и поспать, раз уж в особняке Локка мне больше не рады.

– Мне так жаль. – Собственный голос показался мне слабым и робким.

Джейн фыркнула.

– А мне нет. Я возненавидела этот дом и его владельца с первой минуты. Я терпела лишь из-за сделки, которую мы заключили с твоим отцом. Он попросил защищать тебя в обмен на кое-что… Что было мне очень нужно. – Она словно ушла в себя, и в ее глазах загорелась такая бездонная, беспросветная ярость – у меня перехватило дыхание. Джейн сглотнула. – Но теперь он уже не сможет выполнить свою часть сделки.

Я покрепче обняла Бада и постаралась произнести это как можно ровнее и спокойнее:

– Значит, теперь ты уйдешь. Отправишься домой.

Ее глаза широко раскрылись.

– Сейчас? И брошу тебя больной и раненой при том, что за тобой охотится черт знает что? Джулиан, может, и нарушил условия сделки, но с тобой у меня другой разговор. – Я ошалело заморгала. Джейн смягчилась – такой я еще никогда ее не видела. – Мы с тобой друзья, Январри. Я тебя не брошу.

– О.

Мы помолчали. Я позволила себе снова провалиться в жаркую полудрему. Джейн расшевелила плиту и разогрела свой остывший кофе. Потом вернулась к моей постели, подвинула Бада и села рядом со мной. Она положила себе на колени «Десять тысяч дверей» – потрепанную, испачканную ржаво-красными пятнами – и погладила пальцем обложку.

– Тебе лучше поспать.

Но заснуть у меня не получалось. Вопросы звенели и жужжали у меня в голове, как назойливые мошки. Что мой отец пообещал Джейн? Как они на самом деле познакомились? Что для нее значила эта книга? И почему мой отец вообще оказался в этом сером, унылом мире?

Я поерзала под одеялом, заставив Бада недовольно вздохнуть.

– Ты можешь… Ты не могла бы почитать мне? Я успела дочитать только четвертую главу.

Джейн улыбнулась, сверкнув щелью между зубами.

– Конечно.

Она открыла книгу и начала читать.

Глава пятая,

о потере

Рай. Ад.

На самом деле никто не помнит начало своей жизни. Большинству из нас известен набор туманных мифов о собственном детстве, истории, многократно рассказанные нашими родителями, переплетенные с размытыми детскими воспоминаниями. Нам рассказывают, как мы чуть не умерли, когда выползли на лестницу за кошкой; как мы улыбались во сне во время грозы; какими были наши первые слова и торты на день рождения. Нам рассказывают сотни разных историй, но на самом деле все они сводятся к одной: «Мы любим тебя и всегда любили».

Но Йуль Ян никогда не рассказывал дочери этих историй. (Надеюсь, ты не против, что я трусливо продолжаю повествование в третьем лице; глупо, знаю, но это помогает мне справиться с болью.) В таком случае, что же она помнит?

Она не может помнить те первые несколько ночей, когда родители со смесью восторга и ужаса смотрели, как поднимаются и опускаются ее ребра при дыхании. Она не помнит жгучего ощущения свежих татуировок, которые покрыли их кожу новыми словами («мать», «отец», «семья»). Как они иногда смотрели друг на друга в предрассветных сумерках после бессонной ночи, проведеной в расхаживании по комнате, укачивании дочери и напевании колыбельных на нескольких языках. Все чувства были написаны у них на лице: оцепенение и усталость, легкая истерика, ужасное желание просто лечь спать. Однако в то же время они знали, что счастливее их нет никого во всех десяти тысячах миров.

Едва ли она вспомнит, как однажды вечером отец, поднимаясь после работы к домику на холме, обнаружил их с матерью спящими на склоне. Малышка лежала с приоткрытым ртом, голая, если не считать хлопковой повязки на бедрах, а слабый ветерок теребил ее кудряшки. Ади свернулась вокруг нее, вся бело-золотая, похожая то ли на львицу, то ли на ракушку, ловя сладкое дыхание дочери. Лето подходило к концу, и прохладные вечерние тени уже подкрадывались к ним на цыпочках, но еще не успели до них добраться. Эти двое мирно спали, сияющие и нетронутые.

Йуль стоял на склоне холма, любуясь ими, и его переполнял огромный восторг с нотками меланхолии, как будто он уже скорбел о будущей утрате. Как будто знал, что невозможно вечно жить в раю.

Мне больно говорить об этом. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, забившись в палатку у подножия холмов неподалеку от Улан-Батора в полном одиночестве, если не считать скрипа пера по бумаге и леденящего душу воя волков, – даже сейчас я невольно сжимаю зубы, сопротивляясь боли, которая пронизывает все мое тело до мозга костей.

Помнишь, как ты спросила меня о своем имени, а я ответил, что оно нравилось твоей матери? Ты ушла недовольная, рассерженно выпятив подбородок, прямо как твоя мама, а я от боли не мог даже вздохнуть. Я попытался вернуться к работе, но не смог, поэтому заполз в кровать, измученный и дрожащий, вспоминая, как ее губы произносили твое имя: Январри.

В тот вечер я не пошел на ужин, а наутро уехал еще до рассвета. Тебя разбудили, чтобы проводить меня, и твое лицо, которое я увидел в окно повозки, – сонное, смутно обиженное – преследовало меня еще многие месяцы. Страдая от боли собственной потери, я сам причинял тебе боль своим отсутствием.

Эту пустоту мне уже не заполнить. Я не могу вернуться в прошлое, распахнуть дверь повозки, кинуться к тебе, обнять и прошептать: «Мы любим тебя и всегда любили». Я слишком долго откладывал это мгновение, а теперь ты почти взрослая. Но, по крайней мере, я могу рассказать тебе, как все было. Давно пора.

Рассказать, почему ты выросла среди снегов и сосен Вермонта вместо каменистых островов Амариканского моря в Начертанном. Почему глаза твоего отца лишь изредка и поверхностно скользят по твоему лицу, как будто ты похожа на маленькое солнце, от которого можно ослепнуть. Почему я сейчас сижу почти в шести тысячах миль от тебя с ноющими от холода руками, совсем один, если не считать двух сестриц-гарпий по имени Отчаяние и Надежда, которые повсюду следуют за мной.

Вот что случилось с Йулем Яном Ученым и Аделаидой Ли Ларсон после рождения дочери, в разгар весны 6922 года по летоисчислению Начертанного.

Стояла ранняя весна, когда Йуль впервые заметил на лице жены выражение, которого раньше не видел. С какой-то странной тоской она все чаще смотрела на горизонт, вздыхала и на секунду забывала, куда шла. По ночам Ади нетерпеливо ворочалась, как будто одеяло давило на нее своим весом, и вставала засветло, чтобы заварить чаю и стоять у окна кухни, устремив взгляд на море.

Однажды ночью они лежали рядом в темноте, слушая собственное дыхание, окутанные зеленым весенним ароматом, и Йуль спросил:

– Что-то случилось, Аделаида?

Он задал вопрос на языке Города Нин, и она ответила на нем же:

– Нет. Да. Я не знать. – Тут она перешла на английский: – Я просто не уверена, что мне нравится оставаться привязанной к месту. Я люблю ее, люблю тебя, этот дом и этот мир, но… Временами я чувствую себя бешеной собакой, которую посадили на короткий поводок. – Она откатилась в сторону. – Может, у всех так поначалу. Может, это из-за времени года. Я всегда говорила, что весна – это лучшее время, чтобы отправиться в путь.

Йуль не ответил, но еще долго лежал без сна, слушая, как вздыхает вдалеке море, и размышляя.

На следующий день он вышел из дома рано, пока Ади и Январри еще спали, растянувшись на кровати, а небо еще не успело как следует посветлеть, досматривая последние бледные сны. Йуль отсутствовал несколько часов, за которые успел поговорить с четырьмя людьми, потратил все их скудные сбережения и подписал три документа, касавшиеся займа и покупки. В дом он вернулся запыхавшимся и сияющим.

– Как прошли лекции? – спросила Ади.

– Ба! – с важным видом добавила Январри.

Йуль забрал дочь у жены, подмигнул и сказал:

– Пойдем со мной.

Они спустились в Город по извилистым улицам, прошли мимо главной площади и университета, мимо мастерской его матери и рыбного рынка на берегу и вышли на нагретый солнцем причал. Йуль отвел жену к самому концу пристани и остановился напротив небольшого суденышка, более гладкого и крупного, чем «Ключ». На парусе были торопливо вышиты пожелания попутного ветра, приключений и свободы. На дне лодки в холщовых мешках лежали запасы – сети и парусина, бочки с водой и копченая рыба, сушеные яблоки, можжевеловое вино, канаты и блестящий медный компас, – а на корме стояло аккуратное укрытие с соломенным матрасом внутри.

Ади так долго молчала, что сердце Йуля заколотилось и затрепетало от сомнений. Нежелательно принимать решения до рассвета, да еще и не посоветовавшись с супругой, а он сделал именно это.

– Она наша? – спросила наконец Ади.

Йуль сглотнул.

– Да.

– Как ты… Зачем?

Йуль понизил голос и вложил свою руку в ее, так что их татуировки слились в одну общую страницу.

– Я не стану держать тебя на поводке, любимая.

Тогда Ади посмотрела на него радостным взглядом, полным любви, и Йуль понял, что совершил не только правильный поступок, но и жизненно необходимый.

(Жалею ли я об этом? Поступил бы я по-другому, если бы мог вернуться назад? Сказал бы ей, чтобы смирилась и довольствовалась домашним очагом? Чтобы отказалась от своей бродячей жизни? Для начала нужно ответить, что важнее: жизнь или душа.)

Январри, которая хлопала в ладоши, наблюдая за встревоженными чайками, заскучала. Затем ее вниманием завладело судно, и она начала издавать пронзительные крики, которые обычно можно было перевести как: «Дайте мне это сейчас же».

Ади прижалась лбом ко лбу дочери.

– Полностью с тобой согласна, милая.

Через два дня Город Нин уже таял у них за кормой, а впереди виднелся чистый и ясный восточный горизонт. Ади стояла на коленях у носа лодки, держа на руках малышку. Йуль не знал наверняка, но, кажется, она шепотом рассказывала Январри, каково это – чувствовать, как волны перекатываются прямо под ногами, видеть в сумерках очертания незнакомых городов и слышать, как разносится по воздуху чужеземная речь.

Следующие месяцы они провели, выписывая замысловатые круги между островов, словно небольшая стайка мигрирующих птиц, перемещаясь от Города к Городу, но нигде надолго не задерживаясь. Кожа Ади, которая за зимние месяцы приобрела нежный молочный цвет, теперь снова покрылась веснушками и загаром, а волосы выцвели, спутались и больше напоминали конскую гриву. Январри стала красновато-коричневой, как угли или корица. Ади называла ее «прирожденной странницей», полагая, что младенцу, который учится ползать на покачивающейся палубе корабля, купается в соленой воде и играет с компасом, суждено провести жизнь в путешествиях.

Весна расцветала, острова зеленели, а Йуль начал подозревать, что их странствия были не совсем бесцельными. Похоже, они постепенно продвигались на восток, пусть даже беспорядочно и непоследовательно, и поэтому он даже не удивился, когда однажды вечером Ади объявила, что соскучилась по тете Лиззи.

– Просто мне кажется, она заслуживает знать, что я не гнию где-нибудь в канаве. К тому же, думаю, она будет рада увидеть новую девочку из клана Ларсонов. И мужчину, который остался со мной.

Йуль подозревал, что тут было еще кое-что, о чем Ади не упомянула: вероятно, впервые в жизни она заскучала по дому. По вечерам она рассказывала о том, как пахнет Миссисипи в разгар летнего дня и как небо над сенокосом синеет, словно узоры на фарфоре. Рождение ребенка странным образом подталкивает тебя к собственным корням, как будто всю свою жизнь ты вычерчивал окружность и теперь тебе хочется замкнуть ее.

Они пополнили запасы в Городе Пламм, где Ади и Йуль нашли друг друга год назад. Некоторые посетители рынка сразу вспомнили их, и по городу разнесся слух о том, что русалка вышла замуж за ученого и произвела на свет (удручающе обычную) малышку. К тому моменту, как они приготовились отчалить, на берегу собралась небольшая толпа. Январри то восторженно визжала, разглядывая незнакомцев, то прятала лицо на плече у матери. Ади тем временем развлекала толпу бессмысленными ответами на их вопросы («Куда мы направляемся? На вершину горы в Колорадо, если хотите знать»). К закату столпотворение превратилось в своего рода пикник, и путешественники оттолкнули лодку от берега, спинами чувствуя жар костров на пляже. Люди смотрели им вслед, и на их лицах читались самые разные чувства: любопытство, веселье и даже тревога. Они выкрикивали предостережения и пожелания доброго пути, а тем временем небо у них над головами из розового шелка постепенно превращалось в синий бархат.

(В последующие годы я часто вспоминал этих людей, чьи взгляды провожали нас в пустое восточное море. Отправился ли кто-нибудь из них на поиски, когда мы не вернулись? Может, любопытный торговец или встревоженный рыбак? Мне приходится жить лишь слабой надеждой.)

Йуль не привык к такому вниманию, но Ади лишь рассмеялась.

– Такие лица провожали меня в десятках миров. Им полезно. Пожалуй, из попыток объяснить необъяснимое и рождаются сказки. – Она посмотрела на Январри, которая лежала у нее на коленях и задумчиво грызла кулачок. – Наша девочка станет сказкой еще до того, как научится ходить, Джуль. Разве не здорово? Прирожденная странница, говорю тебе.

Ади направила лодку в ночную тьму, прокладывая курс по памяти и звездам, пока Январри мирно спала у нее на груди. Йуль наблюдал за ними из-под навеса на корме, время от времени проваливаясь в сны, в которых видел свою дочь взрослой: как она будет говорить на шести языках и управляться с лодкой лучше, чем отец, а от матери унаследует храбрость и необузданность и никогда не будет привязана к одному дому, танцуя между мирами и выбирая собственный путь. Она будет сильной, сияющей и бесконечно прекрасной в своей необычности, а ее детство пройдет в лучах десяти тысяч солнц.

Йуль проснулся перед рассветом, когда Ади заползла под навес и положила Январри между ними. Он приобнял их обеих и снова заснул.

Чем дальше от Городов, тем более порывистым и холодным становился ветер. Следующие несколько дней они боролись с каким-то невидимым течением. Волны бились о борт, словно предупреждая об опасности, а парус то наполнялся ветром, то висел тряпочкой. Ади улыбалась, когда ее окатывало солеными брызгами, как охотничий ястреб, завидевший добычу. Январри ползала по всей лодке, обвязанная канатом, иногда заваливаясь на бок из-за высоких волн. Йуль не сводил глаз с горизонта, высматривая дверь.

Она возникла перед ними на рассвете третьего дня: две черные скалы, торчащие из моря, словно зубы дракона, наклоненные друг к другу так, что их вершины почти соприкасались, а между ними оставалась узкая полоска моря. Утренний туман клубился вокруг проема, то застилая его, то вновь открывая. «Похоже, дверь замаскирована, – записал Йуль в своем журнале, – что подкрепляет положения моей гипотезы».

Он убрал записи и встал на носу корабля, держа Январри на руках. Ее сонное личико выглядывало из складок заношенного пальто Ади. Море сделалось неподвижным и безмолвным. Лодка шла по воде, как перо по бумаге. Тень скал легла на нее. За мгновение до того, как они вошли в проем, пересекли порог и нырнули в пространство между мирами, Йуль Ян обернулся к жене.

Ади сидела у руля, сжимая его и сопротивляясь течению всей мощью своих широких плеч. Ее зубы были сжаты, а глаза сверкали неистовой радостью. Наверное, ее охватил восторг путешественника, ныряющего в очередной дверной проем, или она наслаждалась жизнью без ограничений и преград, а может, просто ждала встречи с домом. Ее медовые волосы были собраны в неаккуратный спутанный хвост, который свисал на одно плечо, переплетаясь с извилистыми татуировками. Ади сильно изменилась с тех пор, как Йуль впервые увидел ее в поле, поросшем кедровыми соснами, больше десяти лет назад. Она стала выше, шире, в уголках глаз начали появляться веселые морщинки, а на висках – первые седые волосы, но сияния в ней не убавилось.

О, Январри, какая же она была красивая.

Как раз в то мгновение, когда мы нырнули в темноту, Ади подняла голову и широко, дико, немного криво улыбнулась нам двоим.

Эта улыбка, бело-золотой отблеск в тумане, до сих пор стоит у меня перед глазами, словно картина на холсте. Ею отмечено последнее мгновение, когда мой мир еще оставался целым, последнее мгновение нашего недолгого, хрупкого семейного счастья. Последнее мгновение, когда я видел Аделаиду Ларсон.

Темнота поглотила нас – удушливая пустота пограничья. Я закрыл глаза, трусливо надеясь, что Ади проведет нас к цели.

А потом раздался треск, который сложно назвать звуком, потому что в этом лишенном воздуха пространстве не может быть никаких звуков. Я пошатнулся, воображая морских чудовищ и левиафанов, огромные щупальца, обвивающие нашу лодку, а затем на нас начала давить какая-то огромная сила. Казалось, сама пустота разрывается пополам.

Я ничего не видел в темноте, и от страха у меня перехватило дыхание. Но была одна доля секунды – она пронзает мою память, как ось, вокруг которой вращается все остальное, – когда я мог принять другое решение. Я мог броситься к корме, где осталась Ади. Может, я бы умер или растворился в бесконечном пограничье, но, по крайней мере, в этот момент я был бы рядом с Аделаидой.

Вместо этого я шире расставил ноги для устойчивости и обнял тебя, закрывая своим телом.

Я часто вспоминаю это мгновение и не жалею о своем выборе даже в минуты самого черного отчаяния.

Секунда прошла. Давление усилилось, и нас с тобой придавило к скрипящему от напряжения корпусу. В легких не осталось воздуха, голова раскалывалась. Мои руки обвивали тебя, как лоза, и я сам уже не знал, защищаю ли тебя или стискиваю еще сильнее. Неведомая сила вдавливала глаза в глазницы, заставляла скрежетать зубами…

Воздух. Разреженный, морозный, пахнущий хвоей и снегом. Мы прорвались сквозь невидимую преграду, и нос лодки нащупал землю. Потом мы накренились и ударились о холодную землю иного мира.

Здесь мои воспоминания становятся шаткими и спутанными, мерцая, как перегорающая лампочка в проекторе. Кажется, я ударился головой о камень или обломок дерева. Я помню, как ты надрывно закричала у меня на руках, и я понял, что ты чудом осталась жива. Я помню, как выпрямился, оглядываясь на разбросанные обломки нашего суденышка, отчаянно высматривая проблеск белого и золотого, но мои глаза никак не могли сфокусироваться, а потом я снова упал на колени. Я помню, как искал взглядом огромный деревянный дверной проем, о котором рассказывала Ади, но видел перед собой только камни и пепел.

Я помню, как выкрикивал ее имя, но ответа не последовало.

Помню, как из тени возникла фигура, очерченная лучами рассветного солнца.

Что-то ударило меня по затылку, и мир рассыпался на осколки. Я упал носом в камень и хвою и почувствовал на языке соленый, как морская вода, привкус крови.

Я помню, как подумал, что умираю. Меня переполнило смутное эгоистичное облегчение, ведь к этому моменту я уже понял: Ади не успела пройти через дверь.

7

Дверь из слоновой кости

В целом я не из тех, кто часто плачет. В детстве меня могло довести до слез что угодно: чужая насмешка, грустная концовка. Однажды я расплакалась, увидев лужицу с головастиками, которая высохла на солнце. Но в какой-то момент я усвоила главный фокус стоицизма: надо прятаться. Ты отступаешь за крепостные стены, поднимаешь мост и наблюдаешь за происходящим с самой высокой башни.

Однако тогда я все-таки заплакала. Окровавленная и усталая, я лежала в загородном домике семьи Заппиа, обнимала Бада, слушала голос Джейн, зачитывающий историю моего отца и волнами перекатывающийся через нас, и плакала.

Я плакала, пока глаза не защипало, а подушка не намокла. Я плакала так, будто должна была наплакаться за всех троих: за маму, которая потерялась в бездне; за отца, который без нее потерял смысл жизни; и за себя, потерянного ребенка без отца и матери.

Джейн закончила читать, но ничего не сказала. Что вообще можно сказать взрослой девушке, которая засыпает в слезах? Она закрыла книгу аккуратно, как будто ее страницы живые и им можно сделать больно. Джейн прикрыла меня розовым одеялом, потом задернула шторами окно – за ним уже сияло полуденное солнце – и уселась в кресло-качалку со своим остывшим кофе. Ее лицо было настолько неподвижным и гладким, что могло скрывать самые безумные чувства. Она давно усвоила главный фокус стоицизма.

Я заснула, наблюдая за ней из-под припухших век и положив руку на Бада, чувствуя, как ритмично поднимаются и опускаются его ребра.

Сквозь сон я слышала, как Джейн ходит по дому. Один раз она вышла и вернулась с охапкой дров на вечер, а потом возилась с чем-то темным и металлическим, сидя за столом с нечитаемым выражением лица. В другой раз я приоткрыла глаза и увидела через щель между дверью и косяком, что Джейн и Бад сидят на крыльце, обрамленные лунным светом, словно две серебряные статуи или оберегающие меня духи. После этого я уснула крепче.

Окончательно проснулась я только на следующее утро, когда солнце уже рисовало первую бледную полосу на западной стене. Бледный и синеватый свет означал, что час был слишком ранний для любого цивилизованного человека. Я смотрела, как полоска постепенно становится конфетно-розовой, слушала, как птицы осторожно начинают первые трели, и – пожалуй, впервые в жизни – чувствовала себя в безопасности.

О, я знаю: я выросла в огромном загородном поместье, путешествовала по миру исключительно первым классом, носила шелк и жемчуга. Нельзя сказать, что мое детство было полно опасностей. Но все эти привилегии были взяты взаймы, и я знала это. Я чувствовала себя Золушкой на балу, которая понимает, что весь ее дорогой наряд – это иллюзия, которая рассыплется в прах, если не следовать целому своду неписаных правил. В полночь вся красота исчезнет, и всем станет ясно, кто я такая: нищая темнокожая девочка, которую некому защитить.

Но здесь, в этом домике – затхлом, заброшенном, построенном среди поросшего соснами островка в десятке миль от ближайшего города – я наконец чувствовала себя по-настоящему в безопасности.

В какой-то момент Джейн согнала Бада с кровати и заняла его место рядом со мной. Теперь из-под одеял торчала только ее черная колючая шевелюра. Осторожно, стараясь не разбудить ее, я выбралась из кровати и несколько секунд просто стояла, пошатываясь от тошнотворной усталости, от которой меня не избавил даже долгий сон, а потом стянула с угла заплесневелый плед. Я шепотом позвала Бада; мы вместе вышли, хромая, на крыльцо, и сели смотреть, как над озером клубится густой белый туман.

Мои мысли кружили, вновь и вновь возвращаясь к одним и тем же фрагментам и пытаясь собрать их воедино, будто осколки драгоценного артефакта: Общество, закрывающиеся Двери, мистер Локк. Мой отец.

Оставалось прочитать еще одну главу, но было не так уж трудно додумать, что случилось дальше. Отец застрял в этом сером мире с маленькой дочерью, нашел работу, которая позволяла ему путешествовать, и потратил шестнадцать лет, пытаясь найти дорогу домой – вернуться к ней. К моей матери.

Но ведь я нашла их Дверь, верно? Синюю Дверь в поле, по другую сторону которой ждала серебряная монетка. Дверь, которая открылась совсем ненадолго. А мой отец так и не узнал об этом и, возможно, погиб в поисках Двери, которую открыла его собственная дочь. Это было так… нелепо. Как в трагических пьесах, где все умирают от отравлений и недопонимания, которые можно было легко предотвратить.

Впрочем, пожалуй, не все здесь было предотвратимо и случайно. Ведь кто-то ждал нас у горной Двери; кто-то ее закрыл. В книге моего отца то и дело встречались упоминания о закрытии других Дверей и намеки на какую-то безымянную силу, идущую за ним по пятам.

Я вспомнила, как Хавермайер сказал, что хочет сохранить мир неизменным, и как мистер Локк, приглашая меня вступить в Общество, произнес торжественную речь о порядке и стабильности. «Двери – это перемены», – писал мой отец. Но… Готова ли я поверить в то, что Археологическое общество Новой Англии на самом деле тайная организация злодеев, закрывающих Двери? И, если так – неужели мистеру Локку все известно? Неужели в этой истории он и есть тот самый Мерзавец с заглавной буквы «М»?

Нет. Я не хотела и не могла в это поверить. Это был человек, который дал кров моему отцу и мне, открыв перед нами двери своего дома. Человек, который нанимал для меня нянек и учителей, покупал красивые платья и все эти годы оставлял для меня подарки в синем сундучке. Да еще и такие необычные подарки, сделанные с душой: куклы из дальних стран, шарфы, пахнущие специями, книги на незнакомых мне языках – в общем, идеальные подарки для одинокого ребенка, который грезит о приключениях.

Мистер Локк любил меня. Я в этом не сомневалась.

От моей кожи по-прежнему исходил слабый, но неприятный запах нашатыря. Это его рук дело. Локк отправил меня туда, запер там, где никто не увидит меня и не услышит. Чтобы защитить, так он объяснил, но меня уже мало волновали причины.

К тому времени, как Джейн вышла на крыльцо, прищурив глаза от солнца, с примятыми с одной стороны волосами, у меня онемели ноги, а туман над озером рассеялся. Она села рядом, ничего не сказав.

– Ты знала? – спросила я после недолгого молчания.

– Что знала?

Я не ответила. Она коротко и устало вздохнула.

– Кое-что знала. Но не все. Джулиан был скрытным человеком. – Прошедшее время мелькало в предложениях, как змея, готовая ужалить меня.

Я сглотнула.

– Как вы с моим отцом на самом деле познакомились? Почему он прислал тебя сюда?

Длинный вздох. Вместе с ним словно разжалась пружина замка и открылась невидимая дверь.

– Мы с твоим отцом впервые встретились в августе тысяча девятьсот девятого года в мире леопардов-оборотней и огров. Я чуть было не убила его, но промахнулась в сумерках.

До этого момента я не думала, что у человека может в буквальном смысле отвиснуть челюсть. Джейн самодовольно покосилась на меня и встала.

– Пойдем в дом. Ты поешь, а я расскажу тебе эту историю.

– Я нашла свою дверь во время четвертого побега из миссионерской школы. Ее нелегко было обнаружить: на северном склоне горы Сусва множество пещер, а дверь скрывалась в конце извилистого, узкого туннеля, в который никто, кроме ребенка, и не полез бы. Я увидела ее сияние в темноте. Высокая, бело-желтая, вырезанная из слоновой кости.

Я сменила накрахмаленную и окровавленную ночную рубашку на блузу и юбку, которые мне одолжила Джейн, пригладила волосы руками (не то чтобы это помогло), и теперь мы сидели друг напротив друга за пыльным кухонным столом. Все это выглядело почти привычно, как будто мы забрались в одну из чердачных комнат особняка Локка, чтобы попить кофе и обсудить последний выпуск из серии «Влюбленные. Романтические приключения для достойных юных особ».

Вот только сейчас мы обсуждали историю Джейн, и рассказывала она ее почему-то не с начала.

– А почему ты сбежала?

Она слегка поджала губы.

– По той же причине, что и любой другой человек.

– Но разве ты не беспокоилась… Ну а как же твои родители?

– У меня никого не осталось, – прошипела она, а потом сглотнула, стараясь справиться с гневом. – Только младшая сестренка. Мы родились в предгорьях, у матери была ферма. Я мало что помню: вспаханную землю, черную, как наша кожа; запах забродившего пшена; лезвие, сбривающее мне волосы. Мусиэ. Дом. – Джейн пожала плечами. – Мне было восемь лет, когда к нам пришли засуха и железная дорога. Мать отвезла нас в миссионерскую школу и по обещала вернуться в апреле, когда пойдут дожди. С тех пор я ее больше не видела. Мне нравится думать, что она умерла от лихорадки в трудовых лагерях, потому что в таком случае я могу ее простить. – В ее голосе слышалась горечь, с которой брошенный ребенок все ждет и ждет родителя, а тот никак не возвращается. Я понимающе поежилась.

– Моя сестра забыла ее. Она была слишком мала, поэтому забыла наш язык, нашу землю, наши имена. Учителя называли ее Крошка Шарлот, и сестренка решила, что ее зовут Крошка. – Джейн снова пожала плечами. – Ей там было хорошо. – Здесь она сделала паузу, сжав зубы, и я отчетливо услышала несказанное: «А мне нет».

– И ты сбежала. Куда ты отправилась? Джейн разжала зубы.

– Куда глаза глядят. Мне было некуда идти. Дважды я возвращалась сама, потому что заболевала, уставала и мучилась от голода, а однажды меня приволок обратно какой-то офицер, привязав к лошади, потому что меня поймали за воровством из казарм. Но к четвертому разу я успела повзрослеть – мне было почти четырнадцать. Я зашла намного дальше.

Я на мгновение представила себя в четырнадцать лет – неуверенную, одинокую, одетую в отглаженные юбки и выводящую красивые строчки на страницах – и поняла, что ни за что не смогла бы пуститься в бега через африканскую глушь в этом возрасте. Да и в любом возрасте.

– Я добралась до самого дома, вот только от дома ничего не осталось. Там стояло большое уродливое здание с деревянной кровлей и печными трубами, возле которого играли светловолосые дети. Темнокожая женщина в белом фартуке присматривала за ними. – Джейн опять дернула плечами. Я начала понимать, что она делает это не просто так, а намеренно, словно скидывает с себя давящую тяжесть негодования. – Так что я продолжила путь на юг, туда, где предгорья сменяются долинами и горами. Деревья там сухие, истерзанные ветрами, а еду добыть сложно. Я исхудала. Пастухи видели, как я прохожу мимо, но ничего не говорили.

У меня вырвался возмущенный звук, и Джейн бросила на меня исполненный жалости взгляд.

– До этих мест уже добралась империя с пулеметами «Максим». Я была не единственной одичавшей сироткой, которая пустилась в бега через поросшие кустарником пустыри.

Я промолчала, вспоминая речи мистера Локка о прогрессе и процветании. Он никогда не упоминал сирот, захваченные фермы и пулеметы «Максим». Бад, который лежал под стулом, неловко вытянув раненую лапу, поменял положение, поудобнее укладывая морду на мою ступню.

Джейн продолжила:

– Я нашла дверь из слоновой кости и прошла через нее. Сначала я подумала, что умерла и попала в мир духов и богов. – Ее губы приоткрылись в полуулыбке, а в глазах сверкнуло какое-то новое чувство – печаль? Тоска по дому? – Я очутилась в лесу, настолько зеленом, что он казался мне почти синим. Дверь, через которую я прошла, была у меня за спиной, спрятанная среди выступавших над землей корней огромного дерева. Я побрела дальше, заходя глубже в лес. Теперь я знаю, как это было глупо. В лесах этого мира водятся жестокие ползучие твари со множеством зубов, охваченные неутолимым голодом. По счастливой случайности – или по милости Божьей, как сказали бы миссионеры, – я наткнулась на Лиик и ее охотниц раньше, чем на что-нибудь еще. Но в тот момент я пока не понимала своего везения. Я обходила какое-то дерево, когда в его ствол в нескольких дюймах от моей головы вонзилась стрела.

Я ахнула и тут же закашлялась, чтобы скрыть это. Мне не хотелось походить на маленького ребенка, который слушает страшилки у костра.

– И что ты сделала?

– Ничего. Часто, чтобы выжить, нужно вовремя признать поражение. Я услышала шорох за спиной и поняла: они уже окружили меня. Женщина, державшая лук, зашипела на меня на незнакомом языке. Видимо, ничего угрожающего во мне не было – голодная девочка, одетая в белое хлопковое платье с оторванным воротничком, – потому что Лиик опустила оружие. Только тогда я смогла их всех рассмотреть.

Суровые черты ее лица слегка смягчились от теплых воспоминаний.

– Это были женщины. Мускулистые, с золотыми глазами, невероятно высокие, наделенные плавной грацией, напоминающие львиц. У них была пестрая пятнистая кожа, а улыбки обнажали острые зубы. Мне они показались самыми прекрасными существами на свете. Они взяли меня с собой. Мы не понимали язык друг друга, но они отдавали мне простые приказы: иди, ешь, сиди, освежуй добычу к ужину. Я сопровождала их дозор несколько недель, может, даже месяцев, и многому научилась. Научилась бесшумно красться по лесу и смазывать тетиву лука жиром. Привыкла есть сырое мясо с кровью. Узнала, что все истории об ограх, которые мне доводилось слышать, – это правда и что в тенях прячутся чудовища.

В ее голосе слышался какой-то гипнотический ритм.

– Я полюбила Лиик и ее охотниц. А когда увидела, как они обращаются, сбрасывая кожу, как их челюсти удлиняются, а ставшие ненужными луки падают на землю, то не испугалась, а испытала зависть. Всю свою жизнь я была бессильной, а эти женщины-леопарды словно воплощали слово «сила», написанное на ткани их мира.

Я никогда раньше не слышала, чтобы голос Джейн звучал так живо. Даже когда ей не нравилась концовка книги, или подгорал кофе, или же кто-то из гостей на празднике отпускал обидную шутку, прикрыв рот перчаткой. Я почти почувствовала себя виноватой.

– Но дозор подошел к концу, и женщины отвели меня к себе домой, в деревню, окруженную фруктовыми деревьями и фермами, спрятанную в жерле мертвого вулкана. Мужчины приветствовали их на улицах, держа на руках пухлых малышей и глядя на меня с жалостью. Они отвели меня в дом Лиик и накормили, и в эту ночь, а также и в следующие, я спала на мягких мехах, окруженная тихим сопением детей Лиик. Я чувствовала, – Джейн сглотнула, и на мгновение ее голос надломился, – что обрела дом.

Мы немного помолчали.

– И ты осталась там? В деревне?

Джейн улыбнулась горькой, кривой улыбкой.

– Да. Но Лиик с охотницами надолго не задержались. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что они снова ушли в леса, в дозор, а меня оставили. – Ее голос зазвучал отрывисто. Насколько это больно – когда тебя бросают уже во второй раз? – я уже достаточно хорошо освоила их язык, чтобы понять, что говорят мне мужья: в лесу не место такому созданию, как я. Я слишком мала, слишком слаба. Мне следует остаться в деревне, растить детей, растирать орехи тиси в муку и жить в безопасности. – Снова кривая улыбка. – Но к тому моменту я уже научилась убегать. Я украла лук и три бурдюка с водой и вернулась к двери из слоновой кости.

– Но…

– Почему? – Джейн потерла пальцем древесный узор на столешнице. – Думаю, потому что я не хотела жить в безопасности. Я хотела быть опасной, хотела обрести свою силу и вписать ее в ткань мира.

Я отвела взгляд и посмотрела на Бада, который тихо ворчал во сне.

– Значит, ты ушла из мира женщин-леопардов. И куда ты отправилась?

Неужели никому не суждено остаться в своей Стране чудес? Что Алиса, что Дороти, что Дарлинги, – всех затянуло обратно в этот унылый мир, и скучные взрослые заботливо укрыли их одеялом. Вот и мой отец застрял в этой серой действительности.

Джейн издала громкий презрительный смешок.

– Я отправилась к ближайшему британскому аванпосту, украла винтовку «Ли-Метфорд» и столько патронов, сколько смогла унести, а потом вернулась к двери из слоновой кости. Через две недели я заявилась в деревню, перекинув ружье через плечо и держа под мышкой вонючий окровавленный череп. Я снова оголодала и исхудала, хлопковое платье превратилось в драную набедренную повязку, и в бою мне сломали пару ребер, но глаза у меня светились от гордости.

Как и сейчас – в сумраке хижины они сверкали опасным блеском.

– Я подошла к Лиик посреди улицы и бросила череп огра к ее ногам. – Ее улыбка стала шире, снова открывая щель между зубами. – Следующие двадцать два года я провела в дозорах с женщинами-леопардами. На моем счету были двенадцать побед, два мужа, одна жена-охотница и три имени на трех языках. У меня был целый мир, полный крови и славы. – Джейн наклонилась ко мне, вглядываясь в мои глаза, словно черная кошка, бьющая невидимым хвостом. Когда она продолжила, ее голос стал ниже и грубее: – И все это оставалось бы у меня до сих пор, если бы в тысяча девятьсот девятом году твой отец не пришел и не закрыл мою дверь навсегда.

Я внезапно лишилась дара речи, и не от смущения или неуверенности. Просто все слова словно высыпались у меня из головы, и осталось лишь глухое монотонное гудение. Может, если бы у меня было побольше времени, я бы пришла в себя и сказала что-нибудь вроде: «Мой отец? Закрыл Дверь?», или, может: «Откуда ты знаешь?», или даже самое честное и необходимое: «Мне так жаль».

Но я не успела ничего такого сказать, потому что внезапно раздался стук в дверь и чей-то холодный голос протянул:

– Мисс Сколлер, дорогуша, вы там? Мы так и не договорили.

На мгновение мы погрузились в чистую, как хрусталь, тишину.

Потом крючок на двери приподнялся, и она распахнулась. Джейн резко встала, уронив стул, и ее руки нырнули в карманы юбки. Бад с трудом поднялся, ощетинившись и скаля зубы. Сама я не могла пошевелиться, будто муха, попавшая в холодный мед.

На пороге стоял Хавермайер. В нем с трудом можно было узнать джентльмена, который посещал собрания Общества и унижал нас на рождественских приемах. Льняной костюм помялся и посерел за несколько дней непрерывной носки, кожа порозовела, а в тошнотворной улыбке чудилось что-то неправильное. Левая рука была замотана марлей, бурой от крови. Правая рука – обнажена.

Но не облик Хавермайера заставил меня вскочить на ноги и протянуть руки к двери. Я увидела, что он приволок с собой юношу, избитого, практически без сознания.

Сэмюэля Заппиа.

Руки Сэмюэля были связаны за спиной, а рот заткнут тряпкой. Его кожа, обычно имевшая теплый коричневатый оттенок, теперь стала болезненно желтой, а глаза ввалились. В них читался знакомый мне животный страх. Если бы я посмотрелась в зеркало после того, как Хавермайер прикоснулся ко мне, то увидела бы на своем лице такое же выражение.

Сэмюэль заморгал, пытаясь привыкнуть к полумраку комнаты. Его взгляд остановился на мне, и сквозь кляп прорвался хриплый стон, как будто один мой вид стал для него ударом.

Джейн пришла в движение. Все в ней говорило о готовности сопротивляться – линия плеч, длина шага, рука, вынырнувшая из кармана с чем-то тускло блестящим. Но Хавермайер поднял обнаженную правую руку и поднес к шее Сэмюэля, едва не касаясь его кожи.

– Ну-ну, дамы, успокойтесь. Я бы не хотел совершить что-нибудь непоправимое.

Джейн помедлила, услышав угрозу, но не понимая ее. Я наконец справилась с голосом.

– Джейн, нет! – Я дрожала, вытянув забинтованные руки, как будто могла удержать Джейн или Бада, если они решат накинуться на Хавермайера. – Он что-то вроде… Вроде вампира. Нельзя, чтобы он к вам прикоснулся.

Джейн замерла, излучая предельное напряжение.

Хавермайер издал короткий смешок, который показался мне таким же неправильным, как улыбка.

– Признаюсь, примерно такие же чувства я испытываю к этому вашему мерзкому животному. Как он выжил? Знаю, Эванс умом не блещет, но я думал, что утопить собаку он вполне способен.

От ярости я вонзила ногти в ладони и сжала зубы. Недоулыбка Хавермайера сделалась шире.

– Так вот. Я пришел, чтобы продолжить беседу, мисс Сколлер, поскольку нашу прошлую встречу вы пропустили. Хотя, признаюсь, мои намерения несколько изменились с тех пор, как я стал свидетелем вашего чудесного фокуса. – Он помахал забинтованной рукой, недобро сверкнув глазами. Я заметила, как Сэмюэль сглотнул.

– Оказывается, вы весьма необычное создание – мы все по-своему талантливы, но никто из нас не способен проделать такую дыру там, где ее раньше не было. Корнелиус знает? С него бы сталось. Вечно он собирает все самое лучшее и прячет в этом мавзолее, который называет домом. – Хавермайер покачал головой. – Но мы решили, что он больше не имеет права вас прятать. Мы бы очень хотели с вами пообщаться.

Мой взгляд заметался по комнате: от Джейн к Баду, а потом к белым пальцам Хавермайера, поднесенным, словно нож, к шее Сэмюэля. Я словно вновь и вновь пыталась решить уравнение, надеясь получить другой ответ.

– Пойдете со мной – сейчас же и не сопротивляясь, – и я не стану высасывать жизнь из вашего бедного маленького лавочника.

В это мгновение пальцы Хавермайера с издевательской нежностью коснулись кожи Сэмюэля. Тот вмиг стал похож на пламя свечи, дрожащее на ветру. По его телу прокатилась судорога, он резко задышал через кляп, а ноги подкосились.

– Нет!

Я кинулась вперед и подхватила Сэмюэля, падающего вперед. Мы оба опустились на пол. Сэмюэль дрожал у меня на коленях, а моя левая рука горела от боли, потому что едва затянувшиеся раны снова закровоточили. Я вытащила промокший кляп у него изо рта, облегчая дыхание, однако его глаза продолжали отстраненно смотреть в пустоту.

Кажется, я что-то шептала («Нет, нет, Сэмюэль, пожалуйста!»), потому что Хавермайер недовольно цокнул языком.

– К чему эта истерика. Он в полном порядке. Ну ладно, не в полном – когда я отыскал его прошлой ночью, он не хотел мне помогать. Но я был настойчив. – Недоулыбка вернулась. – Вы исчезли – к слову, забрав с собой кусочек меня, – и не оставили зацепок, кроме одной: его очаровательной записки, которую вы так бессердечно бросили в Брэттлборо и которую он имел глупость нацарапать на обороте чека со штампом лавки Заппиа.

«Держись, Январри». Такое маленькое и смелое проявление доброты стоило ему стольких страданий. А я-то думала, что наказывают только за грехи.

– Он поправится, если с ним больше не случится никаких неприятностей. Я даже не стану трогать вашу псину и горничную. – Голос Хавермайера звучал уверенно, почти непринужденно. Я представила себе мясника, который ведет упирающуюся корову на убой. – Но вам придется пойти со мной.

Я посмотрела на бледное лицо Сэмюэля, на Бада со сломанной лапой, на Джейн, у которой по моей вине теперь не было ни дома, ни работы, и вдруг осознала, что для одинокой сиротки у меня удивительно много друзей, готовых пострадать ради моего спасения.

Нет уж, хватит.

Я как можно аккуратнее переложила Сэмюэля на пол. Помедлив, позволила себе пригладить упавший на его лоб темный локон, поскольку подозревала, что мы больше никогда не увидимся. Хотя бы будет о чем вспомнить.

Потом я встала.

– Ладно. – Мой голос превратился в полушепот. Я сглотнула. – Ладно. Я пойду с вами. Только не причиняйте вреда остальным.

Хавермайер следил за мной. В его глазах читалась жестокая уверенность наглого кота, который готовится наброситься на слабую и маленькую жертву. Он протянул ко мне свою обнаженную руку, и я шагнула вперед.

За моей спиной раздался звук когтей, царапающих пол, потом рычание, и Бад взвился в воздух бронзовой стрелой.

У меня перед глазами внезапно пронеслось воспоминание, отчетливое, как кадры кинопленки, о вечеринке в честь собрания Общества в тот год, когда мне было пятнадцать, и о том, как потребовалась помощь нескольких гостей и дворецкого, чтобы заставить Бада отпустить ногу Хавермайера.

Но теперь спасать его было некому.

Хавермайер издал пронзительный нечеловеческий вопль и попятился. Бад рычал, вцепившись зубами в плоть, и упирался лапами, как будто играл в перетягивание каната. Вот только вместо веревки была правая рука Хавермайера. Если бы Бад не был ранен, если бы его сломанная лапа не подогнулась, он бы, может, одержал победу.

Но Бад споткнулся, и Хавермайер выдернул руку из его зубов, разбрызгивая капли темной крови. Он прижал обе руки к груди – левую, замотанную марлей, лишившуюся трех восковых кончиков пальцев, и правую, прокушенную и изорванную, – и посмотрел на Бада с выражением такой ненависти на лице, что я поняла с пугающей ясностью: сейчас он его убьет. Вцепится израненными руками в шкуру Бада и будет держать, пока тепло не покинет собачье тело, а янтарный свет в глазах не погаснет…

Но он не успел этого сделать. Раздался металлический щелчок, словно ударились друг о друга два кремня, а потом прогремел гром.

Небольшая дырочка появилась на льняном костюме Хавермайера прямо над сердцем. Он удивленно заморгал, уставившись на нее, а потом поднял на нас взгляд, полный неверия.

Темное пятно расцвело вокруг дырочки, и Хавермайер упал. В его падении не было ни драмы, ни изящества; он просто завалился на бок, как тающая свеча, и сполз по дверному косяку.

Раздался мерзкий влажный хрип, как будто кто-то пытался всосать деготь через соломинку. Хавермайер встретился со мной взглядом и улыбнулся.

– Они не перестанут тебя искать, девочка. И готов поклясться… – Он снова издал этот влажный звук, а потом его голова повисла. – Они тебя найдут.

Я ожидала услышать еще один булькающий вдох, но его не последовало. Лежавшее на полу тело вдруг показалось мне намного меньшим, чем оно было раньше. Оно напоминало останки засушенных паучков, которые имели свойство накапливаться между оконными рамами.

Я медленно обернулась.

Джейн стояла, широко расставив ноги и подняв руки, которые, ни капли не дрожа, крепко сжимали…

Читателю известно это чувство, когда видишь знакомый предмет в совершенно непривычных обстоятельствах? Как будто глаза не могут осмыслить то, что видят?

Я привыкла видеть этот револьвер марки «Энфилд» в стеклянной витрине на столе у мистера Локка.

Джейн опустила дуло, от которого к потолку поднялся всего один завиток черного дыма. Она осмотрела револьвер с хладнокровным и беспристрастным выражением.

– Если честно, я даже немного удивлена, что он выстрелил. Это же антиквариат. С другой стороны, – недобрая, но довольная усмешка сверкнула на ее губах, и я вдруг увидела Джейн такой, какой она, наверное, была когда-то: молодой амазонкой, полной охотничьего азарта; хищницей, которая крадется по джунглям иного мира, – мистер Локк всегда заботился об экспонатах своей коллекции.

Из всех четверых присутствующих – или пятерых? можно ли считать Хавермайера? – только Джейн полностью овладела собой. Бад взволнованно скакал на трех ногах вокруг тела, поскуливая и рыча, будто жалуясь, что его лишили отличной драки. Я опустилась на колени возле Сэмюэля, который пошевелился, поморщившись и вздрогнув, как будто долго не мог очнуться от неприятного сна. Я почувствовала, как пульсирует с каждым ударом сердца моя израненная, забинтованная рука, и мне в голову пришла нелепая мысль: «Все совсем не как в наших газетных рассказах, Сэмюэль». Разве не должно быть больше крови? Больше шума?

Джейн как будто совсем не волновалась. Она коснулась моего лица прохладной рукой и посмотрела на меня оценивающе, как человек, который проверяет, нет ли трещин на упавшей фарфоровой кукле. Потом кивнула – сомнительный вердикт; я чувствовала себя совершенно разбитой – и принялась за дело. Она развернула изъеденную молью простыню рядом с Хавермайером, ловко перекатила на нее тело и потащила за дверь. Труп несколько раз стукнулся о порог с неприятным глухим звуком – да, Порог определенно опасное место, подумала я с истеричным смешком, – а потом до меня донеслось шуршание, с которым тяжелый предмет тащат по ковру из хвои.

Джейн вернулась с двумя ржавыми ведрами озерной воды. Она закатала рукава и стала напоминать скорее трудолюбивую домохозяйку, чем убийцу. Увидев меня, Джейн остановилась и вздохнула.

– Займись Сэмюэлем, Январри, – мягко произнесла она.

В этих словах мне почудилось несказанное: «Возьми себя в руки, девочка» – и, может, даже: «Все будет хорошо». Я слегка неуверенно кивнула.

У меня ушло полчаса на то, чтобы уложить Сэмюэля отдыхать, даже притом, что он помогал мне по мере сил. Сначала пришлось дотащить его до кровати и привести в чувство, чтобы он смог забраться на нее. Потом я убедила его разжать пальцы, которые судорожно стискивали мою руку, – «Все хорошо, ты в безопасности, Хавермайер… в общем, не важно, его здесь больше нет… Господи, Сэм, больно же», – а потом развести огонь и укрыть дрожащие ноги Сэмюэля одеялами.

Джейн со скрипом подтащила еще один стул, села рядом со мной и принялась оттирать свои влажные руки юбкой, оставляя на ткани бледно-розовые пятна.

– Когда твой отец нанял меня защищать тебя, – тихо начала она, – он сказал, что кто-то идет за ним по пятам и, возможно, однажды его настигнут. А потом придут за его дочерью, которую он спрятал в безопасном месте. – Джейн помедлила, переводя взгляд на меня. – Я, кстати, возразила, что дочерям не нравится прятаться в безопасных местах, они бы предпочли быть с родителями. Он не ответил.

Я сглотнула, сдерживая своего внутреннего ребенка, который хотел топнуть ногой и воскликнуть: «Как же так?» – или с рыданиями броситься на шею Джейн. В любом случае было уже поздно.

Вместо этого я спросила:

– Но чем вообще занимался мой отец? И если за ним и впрямь шли по пятам неведомые злодеи – наверное, закатывать глаза здесь неуместно, ведь ты только что застрелила настоящего вампира, – то кто они такие?

Джейн ответила не сразу. Она наклонилась и подняла папину книгу, лежавшую на полу возле кровати.

– Не знаю, Январри. Но, полагаю, они действительно настигли твоего отца и теперь начали охоту на тебя. Думаю, тебе лучше дочитать книгу.

Как удобно: в эту тяжелую минуту от меня требовалось именно то, что я умела лучше всего: спрятаться от мира в страницах книги.

Я взяла «Десять тысяч дверей», уселась поудобнее, подогнув под себя ноги, и открыла последнюю главу.

Глава шестая

Рождение Джулиана Сколлера

Жертва кораблекрушения. Охотник и добыча. Человек, живущий надеждой.

Йуль Ян долго плавал в мутной темноте, оторванный от своей физической оболочки. Ему казалось, что это к лучшему, поэтому решил как можно дольше не всплывать на поверхность.

Это было непросто. Темноту порой нарушали странные голоса и свет фонарей, его собственное тело, так некстати требующее удовлетворения потребностей, сны, которые заставляли его просыпаться в незнакомой комнате, тяжело дыша. Пару раз он слышал пронзительный и знакомый детский крик, и в груди начинало колоть, словно под ребрами терлись друг о друга осколки глиняного горшка. Потом он снова проваливался в забвение.

Но постепенно, неохотно, шаг за шагом Йуль начал поправляться. Теперь он мог несколько часов подряд пролежать в сознании, но молча и неподвижно, как будто действительность была тигрицей, которая может не заметить его, если не шевелиться и не шуметь. Но нельзя было спрятаться от бесцеремонного, неприветливого человека с черной кожаной сумкой, приходившего померить ему температуру и сменить повязку на голове. Впрочем, Йуль мог хотя бы игнорировать его вопросы и покрепче сжимать челюсти, когда перед ним ставили миску с горячим бульоном. Точно так же он игнорировал невысокую полную женщину, которая иногда врывалась в его комнату, причитая что-то про его дочь – правда ли он отец девочки? Зачем он полез с ней в гору? Где ее мать? Не желая слушать, он вжимался затылком в матрас, чтобы боль и темнота снова поглотили его – не самое совершенное средство, но вполне эффективное.

(Меня до сих пор мучит воспоминание о собственной трусости, особенно когда я думаю, что сказала бы твоя мать, если бы увидела меня в тот момент. Я испытывал горькое удовлетворение при мысли, что ее больше нет и, следовательно, я уже не могу ее разочаровать.)

Спустя несколько дней или, может, недель, Йуль очнулся и увидел незнакомца, сидящего у его кровати. Этот человек, одетый в черный костюм, явно был богат. Его черты немного расплывались перед глазами.

– Доброе утр, сэр, – доброжелательно поздоровался он. – Чай? Кофе? Может, хотите глоток весьма крепкого бурбона, который так любят эти горные дикари?

Йуль закрыл глаза.

– Нет? Мудро, друг мой. По-моему, это пойло попахивает крысиным ядом. – Что-то звякнуло, а потом раздался плеск – это незнакомец налил себе немного упомянутого пойла. – Хозяин заведения говорит, вы не в себе после случившегося и двух слов не сказали с тех пор, как вас принесли сюда. А еще он недоволен, что из-за вас провоняла его лучшая комната, хотя слово «лучшая», на мой взгляд, здесь едва ли уместно.

Йуль не ответил.

– Он покопался в ваших вещах, разумеется, – по крайней мере, в том, что удалось найти на месте вашего странного кораблекрушения на вершине горы. Канаты, холстина, соленая рыба, весьма необычная одежда. И целые пачки страниц, исписанных непонятными закорючками – или шифром. Город разделился пополам: одни думают, что вы шпион, который отправляет рапорты французам, – вот только где они видели цветного шпиона? – другие считают, будто вы были сумасшедшим и до того, как получили травму головы. Я лично подозреваю, что и те, и другие ошибаются.

Йуль начал вжиматься затылком в набитый соломой матрас, и под веками заискрили крошечные звезды.

– Ну хватит, юноша. – Голос незнакомца изменился, сбросив с себя ласковую окраску, словно шерстяное пальто. – Вы не задумывались, почему спите в хорошей теплой комнате, пользуясь сомнительным искусством здешнего доктора, вместо того, чтобы медленно умирать на улице? Думаете, это местные жители такие добрые? – Он издал короткий презрительный смешок. – Никто не проявляет доброту к татуированным неграм – или кто вы там – без гроша в кармане. Боюсь, все дело в моей личной доброй воле и деньгах. Поэтому мне кажется, – Йуль почувствовал, как его бесцеремонно схватили за подбородок, заставляя повернуть лицо, – что вы обязаны выслушать меня крайне внимательно.

Но Йуль уже давно находился за рамками социальных условностей и проявлений благодарности, потому подумал лишь о том, что без вмешательства этого человека его путь к совершенной темноте смерти был бы намного быстрее. Он продолжил лежать с закрытыми глазами.

Незнакомец помолчал.

– Я также еженедельно оплачиваю услуги некой миссис Катли. Если я перестану это делать, ваша дочь на ближайшем поезде отправится в Денвер и попадет в сиротский приют, где либо вырастет вшивой и грубой, либо умрет в раннем возрасте от чахотки и одиночества, и никому на свете не будет до нее дела.

В груди снова закололо, а в голове пронесся беззвучный крик, похожий на голос Аделаиды. «Только через мой труп», – говорила она.

Йуль открыл веки. Тусклый свет заходящего солнца больно ударил в глаза, вонзаясь в мозг тысячей игл, так что он поневоле заморгал, тяжело дыша. Постепенно комната обрела четкость – маленькая, убогая, с мебелью из грубо обработанной сосны. Постель превратилась в скомканные грязные простыни. Его собственные ноги и руки, торчащие из-под покрывала под странными углами, как обломки, оставленные наводнением, выглядели исхудавшими.

Незнакомец смотрел на него бледными, как рассвет, глазами, держа в руках бокал из нефритового стекла. Йуль облизнул пересохшие губы.

– Почему? – спросил он. Его голос звучал ниже и грубее, чем раньше, как будто вместо легких у него теперь были заржавевшие кузнечные мехи.

– Почему я поступаю с вами столь великодушно? Потому что случайно оказался здесь, планируя вложить деньги в добычу минералов, – впрочем, рынок уже перенасытился, так что теперь я бы не советовал делать такие вложения, – и до меня дошли слухи о татуированном безумце, который потерпел кораблекрушение на вершине горы, в бреду рассказывает о дверях и других планетах и зовет женщину, которую, если мои информаторы не ошибаются, зовут Аделаида. – Человек наклонился ближе. Дорогая ткань его костюма едва слышно зашуршала. – Потому что я коллекционирую все ценное и уникальное и подозреваю, что вы и то и другое. Итак. – Он достал еще одну чашку, грязноватую, совсем не похожую на его резную зеленую чашу, и наполнил ее все тем же сомнительным напитком. – Сейчас вы сядете поудобнее и выпьете вот это, а потом я налью вам еще, и вы снова выпьете. А потом расскажете мне правду. От начала и до конца. – На этих словах человек посмотрел ему в глаза.

Йуль привстал, проглотил напиток – ощущения были такие, словно он глотал горящие спички, – и рассказал свою историю.

– Я впервые попал в этот мир в тысяча восемьсот восемьдесят первом году по вашему календарю и познакомился с девочкой по имени Аделаида Ли Ларсон. – Он на секунду умолк, а потом продолжил уже шепотом: – И полюбил ее на всю жизнь.

Сначала Йуль говорил медленно, короткими, отрывистыми предложениями, но вскоре из него посыпались абзацы и страницы, которые превратились в неудержимый поток. Это было не хорошо и не плохо – просто необходимо, как будто бледные глаза незнакомца камнем давили ему на грудь, выжимая слова.

Он рассказал господину о закрывшейся двери и о том, как это событие подтолкнуло его к тщательным научным исследованиям дверей. Рассказал о том, как Аделаида тоже искала его и как они воссоединились на берегу возле Города Пламм. О дочери, о том, как они отправились в путешествие к двери на вершине горы и о том, как его мир рухнул.

– И теперь я не знаю… я не знаю, как мне быть, куда идти. Мне нужно найти другую дверь, чтобы попасть домой, чтобы узнать, выжила ли она… я уверен, что выжила, она всегда была сильной… Но моя малышка, моя Январри.

– Довольно хныкать, юноша. – Икнув, Йуль притих, сплетая и расплетая пальцы, потирая татуировки («ученый», «муж», «отец»), как будто сомневался, относятся ли к нему теперь эти слова. – Как я уже говорил, я коллекционер. Поэтому нанимаю агентов для полевой работы, чтобы они путешествовали по миру и собирали различные ценности – скульптуры, вазы, экзотических птиц и все такое прочее. Так вот, мне кажется, что эти – двери, так вы их называете? – могут привести в места, где можно обнаружить крайне редкие предметы. Почти мифологические. – Человек подался вперед, излучая жадность. – Я прав?

Йуль заморгал, сбитый с толку.

– Наверное… Пожалуй, да, вы правы. За годы исследований я заметил, что предметы, которые широко распространены в одном мире, в другом могут восприниматься как волшебные по причине изменения культурного контекстуального осмыс…

– Вот именно. Да. – Незнакомец улыбнулся, откинулся на спинку стула и достал из кармана толстую недокуренную сигару. Чиркнула спичка, и по комнате распространились запах серы и синеватый табачный дым. – Так вот, мне кажется, мы можем заключить взаимовыгодную сделку, мальчик мой. – Он погасил спичку, встряхнув ее, и бросил на пол. – Вам нужен кров, пропитание, работа и – если я ничего не путаю – средства и возможности, чтобы найти способ вернуться к своей дорогой и, вероятно, покойной супруге.

– Она не…

Незнакомец не обратил на него внимания.

– Считайте, что у вас это уже есть. Все вышеперечисленное. Кров и стол, а также неограниченные средства для исследований и путешествий. Ищите свою дверь где угодно и сколько угодно, но взамен… – Он улыбнулся, и его зубы цвета слоновой кости сверкнули сквозь дым. – Взамен вы поможете мне создать коллекцию, в сравнении с которой все музеи Смитсоновского института покажутся горой чердачного хлама. Ищите редкое, странное, невозможное, неземное, даже могущественное, и привозите мне.

Йуль посмотрел на незнакомца намного внимательнее, чем до этого. От внезапной надежды сердце забилось чаще.

– А вы… Вы не могли бы нанять няньку, которая путешествовала бы со мной? Хотя бы на первое время, для моей малышки…

Тот шумно выдохнул в свои пышные усы.

– Да, на этот счет… Вы скоро поймете, что этот мир не самое безопасное место для маленьких детей. Я подумал, что она могла бы пожить в моем доме. Он довольно большой, и… – Незнакомец откашлялся, впервые за все это время отвел взгляд и уставился в стену. – Своих детей у меня нет. Она меня не стеснит.

Затем он снова посмотрел на Йуля.

– Ну, что скажете?

На мгновение Йуль онемел. О большем он не мог и мечтать: ему предложили время и средства на поиски двери в Начертанный, безопасное место для Январри, возможность двигаться вперед. Но сомнения не отпускали его. Непросто выкорчевать отчаяние, когда оно уже пустило корни.

Наконец Йуль вздохнул и протянул руку, как когда-то показывала ему Аделаида. Незнакомец пожал ее с пугающе широкой улыбкой.

– И как ваше имя, мальчик мой?

– …Джулиан. Джулиан Сколлер[15].

– Корнелиус Локк. Добро пожаловать в мою команду, мистер Сколлер.

В Начертанном, будучи совсем юнцом, Джулиан искал двери с безграничной уверенностью молодого влюбленного, который полагает, что весь мир готов подстроиться под его желания. Разумеется, временами, после целых недель безрезультатного прочесывания архивов в каком-нибудь далеком Городе, когда глаза болели от попыток разобрать замысловатые символы нескольких языков или когда приходилось много миль идти по склонам холмов, заросших джунглями, чтобы в итоге не найти и следа двери, в душу начинали закрадываться сомнения. По ночам, где-то на границе между сном и явью, мелькали мысли: «А что, если я состарюсь в поисках, но так ее и не найду?»

Но к утру эти мысли таяли, как туман на рассвете, и от них ничего не оставалось. Он поднимался и продолжал поиски.

Теперь же, запертый в мире Аделаиды, я ищу с отчаянием старика, который знает, как ценно и скоротечно время. Каждый удар сердца отсчитывает его как секундная стрелка.

Какую-то его часть я потратил на то, чтобы просто освоиться в этом мире – таком странном, иногда жестоком и крайне негостеприимном. Здесь есть правила, касающиеся богатства и статуса, границ и паспортов, оружия и общественных туалетов, а также цвета кожи, и все они меняются в зависимости от местоположения и времени. В одном месте я волен спокойно посетить университетскую библиотеку и взять несколько книг; но если попытаюсь сделать то же самое в другом месте, могут вызвать полицейских, которые, недовольные моим сопротивлением, арестуют меня и откажутся выпускать, пока мистер Локк не направит телеграмму с извинениями и удручающе огромную сумму в полицейский участок округа Орлеан. При определенных условиях я могу встретиться с другими учеными, которые занимаются исследованиями в моей области, и обсудить значимость мифов для археологических изысканий; в других же случаях меня воспринимают как умную собачку, которая выучилась английскому языку. Бывало так, что персидские принцы устраивали пиры в мою честь, благодаря за мои открытия; а иногда на меня плевали на улице за то, что я вовремя не отвел взгляд. Я ужинаю за одним столом с Корнелиусом, но на собрания его Археологического общества меня не приглашают.

Справедливости ради замечу, что в этом мире есть также много прекрасного и достойного восхищения. Я видел, как девочки в Гуджарате запускают воздушных змеев, которые парят в розово-бирюзовом вихре; видел большую голубую цаплю с золотыми глазами на берегу Миссисипи; видел, как два молодых солдата целуются в темном переулке Севастополя. Этот мир не весь захвачен злом, но он никогда не станет мне родным.

Также я потратил немало времени, выполняя условия нашей с Корнелиусом сделки, больше похожей на сделку с дьяволом. В документах, которые я предъявляю на границе, мой род деятельности обозначен как «археолог-путешественник», но на самом деле правильнее было бы написать «прилично одетый расхититель гробниц». Однажды я слышал, как китайские уйгуры называют меня словом, полным щелевых и других непроизносимых сочетаний согласных, которое можно перевести как «пожиратель историй».

Вот кто я, вот в кого я превратился – в старьевщика, обыскивающего землю, забирающегося в самые тайные и прекрасные уголки и крадущего сокровища и мифы. Пожирающего чужие истории. Я скалывал фрагменты священных изображений со стен храмов; похищал вазы, маски, скипетры и волшебные лампы; раскапывал гробницы и вырывал украшения из рук мертвецов – в этом мире и сотне других. И все ради коллекции богача на другой стороне земного шара.

Какой позор! Ученый из Города Нин стал пожирателем историй. Что бы сказала твоя мать?

Я готов и на худшие поступки, лишь бы вернуться к ней.

Но у меня все меньше времени. Твое лицо – мои песочные часы: каждый раз, когда я возвращаюсь в особняк Локка, мне кажется, что прошли не недели, а десятилетия. Словно пролетело несколько жизней, словно месяцы неведомых испытаний и побед вылепили из тебя кого-то, кого я с трудом узнаю. Ты стала высокой и молчаливой, обрела осторожность лани, застывшей, но готовой в любую минуту сорваться с места.

Иногда – когда я слишком устал или пьян, чтобы избегать опасных мыслей, – я спрашиваю себя, что бы сказала твоя мать, если бы увидела тебя. Твои черты так явно, так болезненно напоминают ее, но твой дух спрятан под корсетом из хороших манер и давящего одиночества. Она мечтала совсем о другом – о том, что у тебя будет жизнь, полная свободы и опасностей, без ограничений и закрытых дверей.

А вместо этого я оставил тебя в богатом особняке, сдал тебя Корнелиусу и этой злой немке, которая смотрит на меня, как на грязное белье. Я бросил тебя одну, оставил сиротой, лишил знания о чудесных и ужасных вещах, спрятанных под вуалью реальности. Корнелиус говорит, так будет лучше; по его мнению, юным девочкам не следует забивать головы волшебными дверями и иными мирами, и тебе рано об этом знать. После всего, что он сделал – спас нас, дал мне работу, вырастил тебя как родную дочь, – какое я имею право спорить с ним?

И все же: если я когда-нибудь снова увижу твою мать, сможет ли она простить меня?

Об этом я стараюсь не думать. Лучше начну с новой страницы, чтобы эти слова не смотрели на меня с укором.

Такие, как я, не видят ничего, кроме собственной боли. Мы постоянно смотрим внутрь себя и не можем оторвать взгляда от собственных разбитых сердец.

Вот почему я так долго не замечал, что двери закрываются. Точнее, кто-то их закрывает.

Мне следовало заметить это раньше, но в первые годы я был слишком одержим своей целью, уверенный в том, что следующая же дверь обязательно приведет меня в лазурные моря родного мира. Я следовал за мифами, историями и слухами, искал восстания и революции, и в их извилистых корнях меня часто ждала дверь. Ни одна из них не привела меня домой, поэтому я спешил дальше, задерживаясь лишь ненадолго, чтобы набрать сокровищ. Потом я паковал их в ящики с опилками, нацарапывал на них «1611 Шамплейн-драйв, Шелберн, Вермонт» и садился на ближайший пароход в погоне за новой историей и новой дверью.

Я нигде не задерживался и поэтому не видел, что случалось потом: необъяснимые лесные пожары, внезапный снос исторических зданий, наводнения, строительные работы, обвалы грунта, утечки газа и взрывы. Катастрофы вроде бы случайные, которые превращали двери в груды камней и пепел и разрывали тайные связи между мирами.

Когда я наконец разглядел закономерность – сидя на балконе в гостинице и читая статью в «Ванкувер Сан» об обвале шахты, где я всего неделей ранее обнаружил дверь, – то поначалу не подумал, что это дело рук человеческих. Я винил время. Винил двадцатый век, который старательно уничтожал сам себя, как Уроборос. Я решил, что дверям, возможно, нет места в современном мире, что всем им суждено рано или поздно закрыться.

Нужно было раньше догадаться: судьба – это красивая сказка, которую мы рассказываем себе. За этой сказкой прячутся люди и наши собственные ошибки.

Может, я уже знал правду – еще до того, как получил доказательства. Я чувствовал, как в душу закрадываются подозрения, беспокоился, что за мной наблюдают в ресторанчиках Бангалора, слышал чьи-то шаги в переулках Рио. Примерно в это время я начал отправлять отчеты Корнелиусу в зашифрованном виде, используя изобретенный мною код, уверившись в том, что кто-то перехватывает мои письма. Ничего не изменилось: двери продолжили закрываться.

Я попытался успокоить себя: ну и что, что закрылись какие-то двери? Они все равно не те. Ни одна из них не приведет меня к Ади, к нашему каменному домику над Городом Нин, к тому мгновению, когда я взошел на холм и увидел вас двоих на одеяле – живых, сияющих, идеальных.

Но, даже утопая в жалости к себе, я задумывался и о другом: что станет с миром без дверей? Разве я сам, еще будучи ученым, а не расхитителем гробниц, не пришел к выводу, будто двери приносят перемены? Я строил гипотезы о том, что двери – это жизненно необходимые пути, позволяющие загадочному и чудесному путешествовать из мира в мир.

Мне кажется, я уже вижу последствия их исчезновения в этом мире: его охватывает скрытый застой, он становится затхлым, как дом, который все лето простоял под замком. В империях никогда не садится солнце, железные дороги пересекают целые континенты, реки богатства не иссякают, а машины не знают усталости. Это огромная и жадная система, которую нельзя уничтожить, – то ли божество, то ли двигатель, что поглощает людей целиком и отрыгивает в небо черный дым. Насколько мне известно, имя этому божеству – Современность, а его согретая углем утроба несет в себе Прогресс и Процветание. Но я вижу лишь косность, тиранию и пугающее сопротивление переменам.

Боюсь, я уже понял, что случается с миром, в котором нет дверей.

Но бросить поиски дверей для меня значит перестать искать твою маму, а этого я сделать не могу. Просто не могу.

Для начала я пошел по старым следам Ади, предполагая, что дверь в Начертанный может прятаться в каком-нибудь другом мире. Непросто было собирать истории из обрывков ее рассказов и слухов, которые я собирал на людных улицах и в обшарпанных барах, ловя невнятные и пропахшие джином слова. Но я не отступал. Я нашел дверь в Сент-Урсе, дверь на Гаити, дверь шелки и еще с десяток других – все они теперь уничтожены. Сожжены, обвалились, разрушены и забыты.

Только в 1907 году мне удалось увидеть своих преследователей. Я наконец нашел греческую дверь – холодную каменную плиту в заброшенной церкви – и попал в мир, который Ади некогда описала как «кромешный ад». Мне не хотелось повторять ее опыт (по ее словам, она чуть не попала в рабство к племени, которое возглавляла женщина с ледяными глазами), так что надолго задерживаться не стал. Я побродил там меньше суток, тайком пробираясь через снега, но не нашел ни признаков жизни, ни чего-нибудь ценного. Весь мир состоял из бесконечных рядов черных сосен, серого, как металл, неба и разрушенных остатков то ли форта, то ли деревни. Если в этом месте были еще какие-то двери, я не успел обнаружить их за такой короткий срок.

Я вернулся через каменную дверь под заплесневелые своды церкви Святого Петра. Уже выбравшись, сильно дрожа, вдыхая запах соли и извести, которыми был пропитан средиземноморский вечер, я заметил на выложенном плиткой полу пару ног в черных ботинках.

Они принадлежали высокому хмурому человеку в форме с латунными пуговицами и в круглом головном уборе, какие носила греческая полиция. Мужчина не слишком удивился, увидев, как припорошенный снегом иностранец выползает из стены. Скорее, он выглядел недовольным.

Я кое-как поднялся.

– Кто… Что вы здесь делаете?

Тот пожал плечами и развел руками.

– Что хочу. – Незнакомец говорил на английском со странным утробным акцентом. – Хотя я, вероятно, поторопился. – Он вздохнул, демонстративно смахнул пыль со скамьи и присел, чего-то дожидаясь.

Я сглотнул.

– Я знаю, зачем вы здесь. Не притворяйтесь. И я не позволю, не в этот раз…

Его издевательский смех прервал мою смелую речь.

– О, к чему все эти глупости, мистер Сколлер. Давайте-ка вы пойдете в свою убогую лачугу на берегу, купите билет на пароход завтра же утром и забудете об этом месте, а? Вам здесь больше нечего делать.

Казалось, все мои самые дикие подозрения внезапно ожили: он знал мое имя, знал, что я остановился в рыбацком домике, может, даже знал об истинной природе моих исследований.

– Нет. Я не допущу, чтобы это повторилось…

Незнакомец отмахнулся от меня, будто я был капризным малышом, который не хочет идти спать.

– Допустите. Вы уйдете, не поднимая лишнего шума. Вы никому ничего не скажете. А потом отправитесь вынюхивать для нас новую дверь, как хороший песик.

– С чего вы взяли? – Мой голос сделался выше и задрожал. Как же мучительно мне не хватало Аделаиды! Она всегда была храбрее меня.

Человек посмотрел на меня почти с жалостью.

– Дети, – вздохнул он. – Они так быстро растут, правда? Малышке Январри через несколько месяцев будет тринадцать.

Мы помолчали. Я слушал громкий стук своего сердца и думал о тебе, ждущей меня за океаном.

Я ушел.

Наутро я купил билет на пароход, а через три дня нашел газету на стойке иностранной прессы в Валенсии. На шестой странице размазанными греческими буквами была напечатана колонка, сообщавшая о внезапном и необъяснимом оползне на критском побережье. Никто не пострадал, но была разрушена дорога, а одна старая заброшенная церковь превратилась в груду камней. Начальник местной полиции назвал это происшествие «печальным, но неизбежным».

Ниже я привожу запись, которую сделал в своем журнале в июле 1907 года. Это так по-научному – попытаться найти выход из опасной и непонятной ситуации, сев за стол и составив список. Интересно, что бы сделала на моем месте твоя мать? Полагаю, шума и разрушений было бы больше, а может, появились бы и жертвы.

Я написал на странице заголовок «Возможные ответные действия в связи с регулярным и злонамеренным закрытием дверей и потенциальные риски для ближайших членов семьи» и несколько раз подчеркнул.

А. Разоблачить заговор. Опубликовать имеющиеся на настоящее время материалы (написать в «Таймс»? Дать объявление?) и осудить действия теневой организации.

За: быстро; наименее разрушительно для привычного уклада жизни Январри.

Против: высокая вероятность неудачи (станут ли газеты публиковать исследование без доказательств?); могу потерять доверие Корнелиуса и его защиту; опасность (жестокой) мести со стороны неизвестного противника.

Б. Пойти к Корнелиусу. Более подробно объяснить мои страхи и попросить уделить особое внимание безопасности Январри.

За: значительные средства, которыми располагает Локк, позволяют обеспечить хорошую охрану.

Против: до сих пор мне не удавалось вызвать сочувствия к своим опасениям; он отзывался о них в таких выражениях, как «бред параноика» и «нелепый вздор».

В. Перевезти Январри в иное безопасное место. Если спрятать ее в другом, хорошо укрепленном укрытии и сделать это очень незаметно, преследователи, возможно, не сумеют ее отыскать.

За: Январри будет в безопасности.

Против: сложности с поисками подходящего места; сложности, касающиеся привязанности Корнелиуса к Январри; неуверенность в успехе / возможная угроза безопасности Январри; полное нарушение привычного уклада.

Думаю, ей нравится в поместье Локка, несмотря на все обстоятельства. Когда она была маленькой, я, возвращаясь к ней, часто обнаруживал одну встревоженную няньку. Лишь через несколько часов моя дочь обнаруживалась на берегу озера, где строила замки из песка или играла в бесконечные игры с сыном лавочника. Теперь я вижу, как она бродит по коридорам, поглаживая обшитые темным деревом стены, как будто это спина какого-нибудь огромного зверя, или лежит со своим псом в пыльном кресле где-нибудь на чердаке. Правильно ли будет отнимать у нее единственный знакомый ей дом? Я и так слишком многого ее лишил.

Г. Сбежать и спрятаться в другом мире. Я могу найти дверь, пройти через нее вместе с Январри и построить новую жизнь в каком-нибудь более счастливом и безопасном мире.

За: максимальная защищенность от преследователей.

Против: см. выше. И я совсем не уверен, что все миры соединены друг с другом. Если мы сбежим в другой мир, смогу ли я когда-нибудь найти дорогу в Начертанный? И если Ади все же сможет выбраться в свой родной мир, отыщет ли она нас?

Пункта «Д. Ничего не менять» в моем списке не было, но именно так я и поступил в конечном итоге. Я обнаружил, что жизнь подчиняется некоему импульсу. Принятые решения накапливаются, и в какой-то момент их вес уже невозможно сбросить. Я продолжил заниматься воровством, скалывать истории со стен и отправлять богачу, чтобы тот мог похвастаться ими перед другими богачами. Я продолжил свои отчаянные поиски, следуя за историями и обнаруживая двери. Они продолжали закрываться у меня за спиной. Я перестал оглядываться.

Я внес только три изменения в привычный уклад. Первое было связано с дверью из слоновой кости в горах Британской Восточной Африки, за которой я пережил близкое и неприятное знакомство с винтовкой «Ли-Метфорд». Все закончилось тем, что я подделал паспорт и купил билеты на поезд для мисс Джейн Ириму. Не вижу смысла подробно пересказывать историю нашей встречи, однако замечу: она одна из самых бесстрашных и склонных к жестокости людей, которых я когда-либо встречал, и я неумышленно причинил ей огромную боль. Эта женщина также искренне сочувствует твоему положению, и я имею все основания полагать, что она сумеет защитить тебя лучше, чем я. При случае попроси ее рассказать тебе всю эту историю целиком.

Второе изменение заключалось вот в чем: я нашел безопасное место, где вы обе могли бы спрятаться. Надеюсь, тебе никогда не придется воспользоваться этим убежищем. Я не стану описывать его в подробностях – из опасения, что эта книга может попасть в недобрые руки, – просто скажу: это единственная дверь из найденных мной, которая до сих пор не закрыта. Я отправился на ее поиски под чужим именем и, обнаружив ее, сжег все записи и документы. Я солгал, будто меня задержал шторм, к тому же все так привыкли к моему отсутствию, что ни у тебя, ни у Корнелиуса не возникло подозрений. Я рассказал правду о своем путешествии только одной живой душе. Если тебе нужно будет найти укрытие, спрятаться от того, что гонится за мной, – следуй за Джейн.

Третье изменение – это книга, которую ты держишь в руках (если я успею заказать переплет; в противном случае я говорю о кипе страниц, напечатанных на машинке, перевязанных бечевкой и обернутых в сброшенную кожу летучей змеи, которую я нашел в крайне неприятном мире за одной дверью в Австралии).

Теперь я трачу вечера на то, чтобы собрать разрозненные и разбредающиеся обрывки моей истории – или, точнее, нашей, – выстроить их в колонну по порядку и как можно аккуратнее записать на бумаге. Это утомительный труд. Иногда я так устаю за целый день бесцельных поисков в долине Амазонки или среди скал Озарка, что нахожу силы всего на одно предложение. Порой мне целый день приходится сидеть в лагере из-за плохой погоды в компании лишь пера и бумаги, но я все равно оказываюсь не в состоянии выжать из себя ни одного слова, потому что попадаю в ловушку зеркального лабиринта собственной памяти и не могу выбраться (вот твоя мать лежит, свернувшись ракушкой вокруг тебя; вот ее бело-золотая улыбка сияет в предрассветной дымке Амариканского моря).

Но я упрямо продолжаю писать, даже когда мне кажется, будто я продираюсь через бесконечные терновые заросли, даже когда чернила окрашиваются в кровавый оттенок в свете лампы.

Может, я не пишу просто потому, что вырос в мире, где слова имеют власть, где чернильные узоры украшают паруса и кожу людей, где достаточно талантливый словотворец может своими руками изменить мир. Может, я продолжаю верить, что даже здесь у слов есть какая-то сила.

Может, мне просто нужно оставить какую-то хронику, пусть даже запутанную и лишенную доказательств, чтобы другой человек мог узнать истину, которую я открывал с таким трудом. Чтобы кто-то еще прочитал это и поверил мне: существует десять тысяч миров, а между ними – десять тысяч дверей, и прямо сейчас кто-то их закрывает. А я невольно этому способствую.

Может, я пишу по совсем другой причине, отчаянно и наивно надеясь, что найдется кто-то храбрее и лучше меня, кто искупит мои грехи и преуспеет там, где я потерпел неудачу. Что кто-нибудь даст отпор тайным ухищрениям желающих отрезать этот мир от его братьев и сделать его пустым, понятным и глубоко одиноким.

Что кто-нибудь неведомым образом сумеет превратить себя в живой ключ и открыть все закрытые двери.

КОНЕЦ

Постскриптум

(Прошу прощения за небрежный почерк – что бы сказала моя мать? – но я ужасно тороплюсь и не успеваю набрать текст на машинке и вклеить его в переплет.)

Моя милая Январри,

я нашел ее. Я нашел ее.

Я встал лагерем на одном из холодных, истерзанных ветром островов Японии. Возле берега ютится кучка бамбуковых хижин и лачуг из гофрированного металла, которую с большой натяжкой можно назвать деревней, однако на этом склоне горы нет ничего, кроме спутанной травы и нескольких иссушенных сосен, цепляющихся за пепельно-серую землю. Передо мной странная конструкция: несколько веток дерева сплелись в подобие арки, через которую открывается вид на море.

Если посмотреть под нужным углом, она похожа на дверной проем.

Я нашел ее по следам легенд.

Жил-был рыбак, который сворачивал страницы книг и превращал их в настоящие корабли – быстрые и легкие суда с парусами, исписанными чернилами. Жил-был мальчик, который исчез посреди зимы и вернулся отогревшимся и загорелым. Жил-был жрец, чья кожа была исписана молитвами.

Я понял, куда ведет эта дверь, даже не проходя сквозь нее. Миры, как и дома, имеют узнаваемые запахи, такие тонкие, сложные и разнообразные, что их не вдруг заметишь. Аромат Начертанного проникал сквозь арку из сосновых ветвей прозрачной дымкой. Солнце, море, пыль на потертых корешках книг, соль и специи с тысяч торговых судов. Дом.

Я пройду через нее очень скоро. Сегодня же вечером. Я добирался сюда с огромной осторожностью, но все равно опасаюсь, что был недостаточно осмотрителен. Я боюсь, что они найдут меня – эти закрывающие двери убийцы миров. Я не свожу глаз с арки, боясь, что какая-нибудь призрачная фигура выскочит из тени и закроет ее навсегда.

Но сначала мне нужно закончить письмо. Рассказать тебе, куда я отправился и почему, и отправить эту книгу через Лазурные сундучки Йуйи и Туйи – весьма полезные парные артефакты, которые я нашел за дверью в Александрии, и одно из немногих сокровищ, что я частично утаил от Корнелиуса. Я отдал ему один, но второй оставил себе.

Я и раньше пересылал тебе игрушки и безделушки таким образом – ты догадалась, что это было? Пустяковые подарки от отца, который хочет извиниться за свое отсутствие. Трусливая попытка сказать: «Я всегда думаю о тебе, я люблю тебя, прости меня». Я боялся твоего разочарования, боялся, что ты отвергнешь мои жалкие, ничтожные подношения.

Эта книга станет моим последним подарком. Моей последней жалкой попыткой. Эта работа глубоко несовершенна, но в ней рассказана правда, которую ты имела право знать уже давно, но которую я не смог тебе поведать. (Несколько раз я пытался. Я заходил в твою комнату, открывал рот, чтобы все рассказать, – и словно терял дар речи. Я уходил от тебя и падал на кровать, задыхаясь, захлебываясь несказанными словами. Наверное, я и впрямь трус.)

Что ж, довольно молчать. Довольно лгать. Я не знаю, как часто ты заглядываешь в Лазурный сундучок, поэтому придумал, как сделать, чтобы ты вовремя нашла эту книгу: птицы здесь очень доверчивые и не знают, насколько опасными могут быть люди.

В этой книге, насколько мне самому известно, есть только одна неправда: что я написал ее ради науки и знания или из нравственной необходимости. Что я пытался «оставить после себя хронику» или «записать свои открытия» для какого-то неведомого будущего читателя, который храбро перехватит мое знамя.

Истина в том, что я написал ее для тебя. Я всегда, с самого начала писал ее только для тебя.

Помнишь, как тебе было лет шесть или семь и я вернулся из экспедиции в Бирму? Тогда ты впервые не бросилась мне навстречу, когда я приехал (с каким же нетерпением и страхом я ждал каждого возвращения, чтобы твое лицо – песочные часы сказало мне, сколько времени я успел потратить впустую). Ты просто стояла в накрахмаленном платьице и смотрела на меня снизу вверх, как будто я незнакомец в людном вагоне.

«Слишком много раз, – говорили твои глаза. – Слишком много раз ты уезжал, и что-то драгоценное и хрупкое, что было между нами, сломалось».

Я написал эту книгу в отчаянной и жалкой надежде, что могу все исправить. Как будто можно искупить вину за каждый пропущенный семейный праздник, за каждый час, что меня не было с тобой, за все годы, которые я провел, эгоистично упиваясь своим горем. Но теперь, в самом конце, я знаю – это невозможно.

Я снова покидаю тебя, и теперь это намного более серьезный шаг, чем раньше.

Мне нечего дать тебе, кроме этой книги, и я могу лишь молиться о том, чтобы эта дверь не закрылась. Чтобы ты смогла однажды последовать за мной. Чтобы оказалось, что твоя мать жива и ждет меня и что однажды она сможет обнять тебя и разбитое снова станет целым.

Верь Джейн. Скажи ей… Скажи ей, что мне очень жаль.

Дверь зовет меня голосом твоей матери. Мне пора.

Прости меня. Следуй за мной.

Й. У.

Я не могу.

Я пытался, Январри. Пытался уйти без тебя. Но остановился на пороге двери, оцепенев, вдыхая сладкий аромат родного дома и пытаясь сделать последний шаг.

Я не смог. Я не могу тебя бросить. Довольно. Я собираю вещи и возвращаюсь в особняк Локка. Я вернусь сюда и пройду через дверь с тобой вместе, и никак иначе. Мне так стыдно, о боги, как мне стыдно. Я иду к тебе.

Жди меня.

БЕГИ, ЯНВАРРИ

АРКАДИЯ

НЕ ВЕРЬ

8

Дверь из морского мусора

Я нашла Джейн по ритмичному хрусту и стуку, с которым лопата вонзалась в каменистую почву. Работа шла медленно и равномерно. Джейн копала в ложбинке в середине островка в полном одиночестве, если не считать противного болотного запаха и гудения миллионов комаров.

И, разумеется, мистера Теодора Хавермайера.

Он превратился в окровавленный сверток из простыней, грязно-белый, напоминающий личинку. Его рука – бесцветная когтистая лапа с со следами от зубов Бада – торчала из-под ткани, отбрасывая пугающе длинную тень в свете вечернего солнца.

– А нельзя, ну, я не знаю, выбросить его в озеро? Или так оставить?

Хруст лопаты, вгрызающейся в землю. Шорох осыпающегося грунта. Джейн даже головы не подняла, но у нее на губах появилась невеселая улыбка.

– Думаешь, все эти Хавермайеры могут просто так исчезнуть? И никто не станет их искать? – Она покачала головой и добавила успокаивающим тоном: – Земля здесь хорошая, влажная. Долго не залежится.

От этих слов мне стало как-то нехорошо, так что я присела на поросший мхом валун и уставилась на ворон, которые расселись по веткам сосен, каркая и перекрикиваясь, как невоспитанные гости на похоронах.

Передо мной возник грубо отесанный черенок лопаты. Я взяла его и вскоре сделала несколько открытий: во-первых, копать очень трудно, а я все еще не оправилась после побега из Брэттлборо. Во-вторых, человеческие тела довольно крупные, и могилы им нужны большие. В-третьих, когда копаешь, в голове остается очень много места для размышлений, несмотря на пот, щиплющий глаза, и ладони, саднящие и как бы намекающие, что ты уже заработал мозоли.

«Отец не бросил меня. Он вернулся за мной». Эта мысль сияла у меня внутри, как солнышко – слишком яркое, чтобы на него можно было долго смотреть. Как давно я мечтала увидеть хотя бы крошечное подтверждение его любви ко мне! Его любовь к моей матери и эгоистичное горе всегда оказывались сильнее – но не в последнее мгновение. В самом конце они не смогли одержать верх, и он отвернулся от Двери, которую искал семнадцать лет.

«Так где же он?» Я помедлила, вспомнила последние, нацарапанные в безумной спешке слова – «БЕГИ, ЯНВАРРИ, АРКАДИЯ, НЕ ВЕРЬ» – и отложила эту мысль на потом.

Что такого рассказала мне последняя глава, чего я сама не предполагала? Ну, для начала, оказывается, мистер Локк прекрасно знал, что мой отец охотится за дверями, и даже сам нанял его именно с этой целью. Я представила подвалы особняка Локка, заставленные бесконечными рядами коробок и ящиков, комнаты с витринами и аккуратными табличками. Сколько таких артефактов было украдено из иных миров? Сколькие из них наполнены сверхъестественной силой?

И как много он продал или обменял? Я вспомнила встречу в Лондоне, свидетельницей которой стала в детстве, этот закрытый аукцион ценных предметов. На нем присутствовали члены Общества, в этом я была уверена (по крайней мере, там был похожий на хорька рыжеволосый человек), следовательно, Общество тоже знало о моем отце, о Дверях и об украденных артефактах. Должно быть, они же и преследовали его, шли за ним по пятам и закрывали Двери. Но зачем, если им так нужны были сокровища, которые он крал для них же? Впрочем, возможно, они хотели оставить все сокровища у себя и запечатать Двери, предотвращая дальнейшую утечку. Очень в их духе. Я провела достаточно времени среди богатых и могущественных людей, чтобы заметить, как они любят рассуждать о «поддержании эксклюзивности» и «обеспечении спроса через дефицит».

Это было почти понятно. Но кто же закрыл Дверь моей матери – ту самую первую Дверь в поле – много лет назад? И Дверь на вершине горы? Мой отец тогда еще не работал на мистера Локка. Был ли это несчастный случай, или Общество занялось закрытием Дверей намного раньше, чем мой отец отправился путешествовать по этому миру? Пару раз я слышала, как они с благоговением упоминали некоего Основателя. Может, Общество на самом деле намного древнее, чем кажется?

Все это не объясняло также, с какой стати им вредить своему собственному охотнику за Дверями, но что-то явно помешало моему отцу вернуться. Что-то заставило его нацарапать последние три строчки. А теперь Обществу нужна я. «Они не перестанут тебя искать, девочка».

У меня за спиной что-то мерзко хрустнуло, будто вонзаясь в мясо. Я обернулась и увидела, что Джейн сидит возле тела Хавермайера с деревянным молотком в руках. Ее лицо было абсолютно бесстрастным. Очищенный деревянный кол торчал из белого свертка примерно в том месте, где находится сердце.

Джейн пожала плечами.

– На всякий случай.

На мгновение я застряла где-то между ужасом и весельем, но в итоге не смогла справиться с собой. Я рассмеялась. Это был слишком громкий смешок, похожий на истерику. Джейн приподняла брови, но потом запрокинула голову и тоже расхохоталась. В ее голосе я услышала такое же облегчение, какое испытала сама, и мне пришло в голову, что ее холодность и уверенность порой могут быть напускными.

– Ты определенно перечитала грошовых ужастиков, – пожурила ее я. Джейн снова пожала плечами, ничуть не устыдившись, а я продолжила копать. Отчего-то дело пошло лучше, как будто нечто тяжелое, сидевшее у меня на плечах, улетело при звуке нашего смеха.

Еще с минуту я работала в тишине, а потом Джейн заговорила:

– В моем мире, если хочешь жить, лучше сразу стрелять, увидев что-то странное или необычное в лесу. Именно поэтому я чуть не убила твоего отца при нашей первой встрече. Но с первого раза я промахнулась. Отдай лопату, если все равно не копаешь.

Мои движения к этому моменту стали редкими и бесцельными. Я выкарабкалась из ямы, и Джейн заняла мое место. Ее голос звучал в такт ритмичным взмахам лопаты.

– Он начал кричать и махать руками, переключаясь с одного языка на другой. В их числе был и английский. Я уже давно не слышала английскую речь от другого человека, и уж тем более от темнокожего татуированного мужчины, который напоминал профессора. Поэтому я его не застрелила.

Джейн уже стояла в яме по пояс, и каждое движение лопаты сопровождалось хлюпающим звуком. Мошки вились возле нас, как нетерпеливые гости, которые торопятся сесть за ужин.

– Я отвела его в свой лагерь, накормила, и мы обменялись историями. Он спросил, не находила ли я других дверей в этом мире и не слышала ли рассказов о том, что написанные слова сбывались. Я ответила «нет», и он сразу поник. Мне захотелось извиниться, но я сама не знала, за что.

Затем твой отец предупредил меня: «Двери закрываются у меня за спиной. Кто-то идет за мной по пятам». Он умолял меня вернуться с ним в родной мир. Сказал, что знает, каково это – застрять в чужом мире, и попросил пойти с ним. Я отказалась.

– Почему? – Я присела на край могилы, обхватив колени руками. Одолженная мне юбка уже была безнадежно испачкана и заляпана, и на одно головокружительное мгновение я словно перенеслась в детство, когда была строптивым ребенком и ничуть не стеснялась своего неаккуратного вида.

Джейн выбралась из ямы и села рядом со мной.

– Потому что не всегда человек может найти себе место там, где родился. Я родилась в мире, который отверг меня, обобрав до нитки, а потом выбросил. Стоит ли удивляться, что я нашла себе мир получше? – Она вздохнула с сожалением. – Но я хотела в последний раз выбраться за дверь, на случай если этот сумасшедший прав и у меня остался последний шанс. Джулиан разбил лагерь у подножия горы Сусва, а я отправилась за патронами для винтовки и… новостями о судьбе сестры.

Джейн заморгала, и ее глаза стали похожи на фонари на зимнем ветру. Вопрос «Что с ней стало?» застрял у меня в горле. Мы немного помолчали, а потом она продолжила в прежнем резком тоне:

– Я вернулась в лагерь Джулиана. Он снова принялся уговаривать меня остаться, но я только рассмеялась ему в лицо. Я видела, во что превратился мой дом. Белые женщины недобро посматривали на меня из окон поездов, браконьеры в дурацких шляпах позировали для фотографий рядом с убитыми животными, а дети с раздувшимися животами на ломаном английском просили еды. Нет уж. В итоге Джулиан пошел провожать меня до двери из слоновой кости, чтобы попрощаться. Вот только в пещере нас ждало кое-что странное.

Джейн напряженно смотрела в могилу.

– Куча серых брусков, связанных вместе по несколько штук, горящие фитили и смутный треск. Твой отец закричал и оттолкнул меня, а потом все рассыпалось. Мне обожгло плечи взрывом, нас обоих отбросило, как спички. Не знаю, потеряла ли я сознание. Ощущение было такое, будто я моргнула и передо мной вдруг возник человек в британской военной форме цвета хаки. А за ним, на том месте, где когда-то была пещера, не осталось ничего, кроме камней и пыли.

Его губы шевелились, но с моими ушами что-то случилось. Потом он достал пистолет и навел на Джулиана. Надо было целиться в меня, ведь вооружена была только я, но он этого не сделал. – Губы Джейн изогнулись. – Когда я умру, надеюсь, у меня будет не такое чертовски удивленное лицо.

Я не стала смотреть на труп Хавермайера, стараясь не вспоминать, как у него на груди вдруг появилась аккуратная дырочка.

– Он не успел даже упасть на землю, а я уже кинулась разгребать камни и землю, засыпавшие склон. К моменту, когда Джулиану удалось остановить меня, мои руки уже превратились в кровавое месиво. Он оттащил меня подальше, повторяя: «Мне жаль, мне так жаль», – и наконец я поняла: я навсегда застряла здесь, в этом мире.

Я никогда раньше не видела, чтобы Джейн плакала, но сейчас по ее телу пробегала ритмичная дрожь, словно грозовые облака над заливом. Какое-то время мы обе молчали, вдыхая остывающий вечерний воздух и слушая гулкие скорбные крики гагары, разносившиеся над озером.

– Что ж. В этом мире чернокожей женщине лучше не попадаться никому рядом с белокожим мертвецом в военной форме. Я взяла камень и начала бить по его телу, а потом подтащила останки поближе к обвалу, чтобы те, кто придет искать, не узнали, что он умер от пули, а потом мы сбежали.

Уже сидя в поезде, идущем в Хартум, твой отец спросил, куда я планирую отправиться. Я сказала, что хочу найти другой способ вернуться, другую дверь, и он печально улыбнулся. «Я всю жизнь ищу другую дверь в свой родной мир, – сказал Джулиан. – Но согласен поискать и твою, если ты согласишься кое-что для меня сделать». И он попросил меня поехать в дом богача в Вермонте, чтобы защитить его дочь.

По ее телу снова прокатилась беззвучная дрожь, но голос оставался ровным.

– Я выполнила свое обещание. А Джулиан… нет.

Я прокашлялась.

– Он не умер. – Я почувствовала, как она замерла рядом со мной в напряженной надежде. – Я дочитала книгу. Он нашел в Японии Дверь, которая ведет в его родной мир, но не прошел через нее… Он попытался вернуться за мной. – Крошечное солнце снова вспыхнуло у меня внутри, а потом потускнело. – Но, видимо, так и не добрался. Он просит передать тебе, – я сглотнула, чувствуя привкус стыда на языке, – что ему очень жаль.

Джейн резко втянула воздух через щель между зубами.

– Он обещал мне. Он обещал. – Ее голос звучал сдавленно, переполненный эмоциями: горькой обидой, завистью, убийственным гневом.

Я вздрогнула, и ее взгляд метнулся ко мне, а глаза широко раскрылись.

– Погоди. Январри, ты ведь создала проход между лечебницей и этой хижиной. Ты не могла бы сделать то же самое для меня? Написать мне дорогу домой?

Ее лицо засветилось отчаянной надеждой, как будто Джейн рассчитывала, что я сейчас достану перо из кармана и нарисую ей Дверь прямо в воздухе и ей удастся снова увидеть своих мужей и жену. Казалось, она даже помолодела.

Я почувствовала, что не могу ответить, глядя ей в глаза.

– Нет. Я… в книге моего отца сказано, что есть места, где миры соприкасаются друг с другом, как ветви дерева, и там находятся двери. Не думаю, что отсюда, из Вермонта, можно дотянуться до твоего мира.

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Ладно, но если ты поедешь со мной в Кению, к моей двери из слоновой кости…

Я молча подняла свою забинтованную левую руку на уровень глаз. Через несколько секунд рука начала трястись и дрожать, а еще через пару секунд мне пришлось ее опустить.

– Дверь из лечебницы сюда чуть не стоила мне жизни, – тихо призналась я. – И это внутри одного мира. Не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы открыть проход между двумя мирами, но сомневаюсь, что у меня она есть.

Джейн медленно выдохнула, глядя на мою руку, лежащую на земле, и ничего не сказала.

Потом она резко встала, отряхнула юбку и потянулась за лопатой.

– Я сама закончу. Иди к Сэмюэлю.

Я сбежала, чтобы не видеть, как Джейн плачет.

Бад и Сэмюэль выглядели так, будто умерли, а потом их воскресил далеко не самый умелый колдун. Бад, весь в следах подсохшей крови, повязках и стежках, втиснулся на кровать между Сэмюэлем и стеной и теперь спал, доверчиво пристроив голову ему на плечо. Кожа Сэмюэля была нездорового бело-желтого цвета, как мякоть гриба, а его грудь, укрытая одеялом, тяжело вздымалась с каждым неровным вдохом.

Когда я села на край кровати, он с трудом приоткрыл слипшиеся глаза и совершенно неожиданно улыбнулся:

– Здравствуй, Январри.

– Здравствуй, Сэмюэль. – Моя ответная улыбка была робкой и неуверенной.

Он высвободил руку из-под одеяла и погладил Бада.

– Что я тебе говорил, а? Бад всегда на твоей стороне.

Моя улыбка окрепла.

– Да.

– Кстати, – добавил Сэмюэль уже тише, – как и я.

Его глаза смотрели спокойно, сияя неведомо откуда взявшейся теплотой. Заглянуть в них было все равно что погреть руки у камина в февральский холод. Я отвела взгляд, опасаясь сказать какую-нибудь глупость.

– Прости. За то, что случилось. За то, что сделал с тобой Хавермайер. – Мой голос всегда звучал так высоко?

Сэмюэль пожал плечами, как будто пытки и похищение были для него не более чем досадным неудобством.

– Но тебе придется, разумеется, объяснить мне, что он за существо и что это за двери, из-за которых он так злился. И еще: как ты попала сюда раньше, чем я смог устроить тебе грандиозный побег. – С этими словами он выполз из-под одеяла и сел, облокотившись на подушки с такой осторожностью, будто весь был покрыт синяками.

– Грандиозный побег?

– Все было бы очень красиво, – с тоской признался Сэмюэль. – Ночной налет, веревка, спущенная из окна… Мы бы ускакали прочь на белых лошадях – ладно, серых пони, – прямо как в наших любимых рассказах из газет. И все пошло насмарку.

Уже во второй раз за этот вечер я рассмеялась. А потом – прерывисто, путано, боясь, что Сэмюэль либо посмеется надо мной, либо станет жалеть, – рассказала ему все. Я рассказала о синей Двери в заросшем поле; об отце, о матери, о том, что не знаю, живы ли они оба; об Археологическом обществе Новой Англии и закрывающихся Дверях в умирающем мире. О том, что мистер Локк держал моего отца на поводке, как собаку, а меня – в клетке, словно диковинную птицу. О Начертанном, где люди, обладающие сильной волей, могут переписать действительность. А потом рассказала о серебряной монетке, превратившейся в нож, и показала слова, которые написала у себя на руке.

Кожа под повязками была бледной, запекшиеся раны выпирали, и рука напоминала какое-то раненое озерное чудище, выброшенное на берег. Сэмюэль коснулся неровной «Т» в слове «только».

– Похоже, спаситель тебе не потребовался, – криво усмехнулся он. – В сказках стреги сами себя спасают.

– Стреги?

– Ведьмы, – пояснил он.

– О.

Разумеется, я надеялась на более восторженный ответ, но… Сэмюэль поверил мне, ни на мгновение не усомнившись. Наверное, за все эти годы, что он таскал мне низкосортные страшилки вместо того, чтобы стоять за прилавком, его мозги совсем сгнили. Или он просто всецело мне доверял.

Сэмюэль задумчиво продолжил:

– В сказках они всегда остаются одни – в смысле ведьмы – и живут где-нибудь в лесу, в горах или в башне. Пожалуй, чтобы полюбить ведьму, нужно быть храбрым, а мужчины чаще всего трусливы. – С этими словами он посмотрел на меня, гордо приподняв подбородок, как бы говоря: «Я не трус».

Я поняла, что ничего не могу сказать. Я даже не знала, что думать.

В следующее мгновение он мягко улыбнулся и произнес:

– Итак, эти люди из Общества. Они не перестанут тебя искать, да? Из-за того, что ты знаешь, на что способна.

– Нет, не перестанут, – раздался у меня за спиной голос Джейн. Она стояла в дверном проеме, обрамленная алыми лучами закатного солнца, мрачно поджав губы. Что-то в ее облике напомнило мне отца: ссутуленные плечи, морщины, которые оставляет на лице горе.

Джейн подошла к ведру с водой – ополоснуть запачканные землей руки, и натянуто произнесла:

– Нам нужны план и место, где можно спрятаться. – Она вытерла ладони об одежду. – Я предлагаю отправиться в Аркадию – так твой отец называл мир, спрятанный у южного побережья Мэна. Он негостеприимен и труднодоступен, насколько мне известно, что делает его идеальным укрытием. Я знаю дорогу. – Голос Джейн звучал совершенно ровно, как будто она предлагала сходить в банк или на почту, а не отправиться в чужой враждебный мир.

– Но разве нам обязательно…

– Январри, – перебила она, – у нас нет ни денег, ни дома, ни семьи. Я чернокожая женщина в стране, где презирают чернокожих, иностранка среди народа, который ненавидит иностранцев. И, что хуже всего, мы сразу бросаемся в глаза – африканка и девочка непонятного цвета с лохматыми волосами и рукой, покрытой шрамами. – Джейн раскрыла ладони. – Если члены Общества хотят тебя найти, они найдут. И, полагаю, мистер Хавермайер был далеко не худшим из них.

Сэмюэль поерзал на подушках.

– Но вы забываете: мисс Январри далеко не беззащитна. Похоже, она может написать все, что захочет. Крепость. Дверь в Тимбукту или на Марс. Несчастный случай, который произойдет с мистером Локком. – Последнее он произнес с явной надеждой в голосе. Когда я рассказала ему о Брэттлборо, Сэмюэль зарычал, прямо как Бад.

Лицо Джейн исказила горькая улыбка.

– Насколько мне известно, ее возможности не безграничны.

Меня охватил стыд. Захотелось оправдаться.

– Нет. – Это слово прозвучало слегка сдавленно. – Мой отец говорит, что за словотворчество приходится платить. Я не могу просто разорвать весь мир и заново слепить его так, как мне заблагорассудится. – Я покосилась на Сэмюэля, понизив голос. – Боюсь, не такая уж я и ведьма.

Он пошевелил рукой, которая лежала на одеяле рядом с моей, и кончики наших пальцев едва не соприкоснулись.

– Вот и славно, – прошептал Сэмюэль. – Я не настолько храбрый.

Джейн прокашлялась, привлекая наше внимание.

– Итак, добраться туда будет непросто. Нам нужно преодолеть двести миль таким образом, чтобы нас не узнали и не начали за нами слежку, и денег у нас нет. Боюсь, – она улыбнулась холодной, натянутой улыбкой, – мисс Сколлер придется привыкать к совсем иному образу жизни.

Вот это меня обидело.

– Я, знаешь ли, много путешествовала. – У меня был чемодан с латунной табличкой, на которой выбито мое имя, а паспорт напоминал зачитанный роман в мягкой обложке.

Джейн невесело рассмеялась.

– И что же, во всех этих поездках ты хоть раз самостоятельно стелила себе постель? Готовила ужин? А билет второго класса ты хоть раз в жизни видела? – Я бросила на нее разгневанный взгляд, но промолчала, что уже говорило само за себя. – Нам придется спать в лесу и добираться на перекладных, так что будь готова.

Я не придумала никакого остроумного ответа, поэтому предпочла сменить тему.

– Я не уверена, что нам стоит прятаться в этой Аркадии. Мой отец исчез в Японии, если ты помнишь, и мы должны хотя бы попытаться найти его…

Но Джейн устало покачала головой.

– Этого они ждут в первую очередь. Может, однажды ты это сделаешь, но потом, когда пройдет какое-то время и станет безопасно.

Да к черту безопасность!

– Может… Может, нам стоит обратиться за помощью к мистеру Локку. – У Сэмюэля и Джейн одновременно вырвались нечленораздельные восклицания, исполненные изумления и негодования. Я не сдалась и пошла напролом. – Знаю, знаю, но послушайте: я не думаю, что он желал вреда или смерти мне и моему отцу. Он просто хотел разбогатеть и набить свои витрины редкими артефактами. Он, может, и не знает о том, что Общество закрывает Двери, или ему все равно… И, думаю, он меня любил. Хотя бы немного. Он мог бы помочь нам спрятаться, одолжил бы нам денег, чтобы добраться до Японии… – Я умолкла.

В глазах Джейн заблестело что-то вязкое и влажное. Жалость. Удивительно, как сильно ранит чужая жалость.

– Ты бы хотела отправиться в приключение и спасти отца, как сказочная героиня. Я понимаю. Но ты совсем юна, у тебя нет ни денег, ни дома, и ты никогда раньше не сталкивалась с уродливой стороной жизни. Этот мир сожрет тебя, Январри.

Рядом со мной раздался голос Сэмюэля:

– А если мистер Локк и впрямь пытался тебя защитить, он очень плохо справился с этой задачей. Думаю, тебе нужно бежать.

Я умолкла, чувствуя, как все мое будущее уходит из-под ног. Я ждала, что моя жизнь вот-вот вернется в привычное русло, как будто все произошедшее после исчезновения отца закончится, как кино. Появится табличка с надписью «КОНЕЦ», с жужжанием включится свет, а я снова окажусь в особняке Локка и сяду перечитывать «Братьев Роверов на суше и на море».

Но теперь все это навсегда осталось в прошлом, как стрекоза, застывшая в янтаре.

«Следуй за Джейн».

– Ладно, – прошептала я. Казалось, я вновь стала семилетней девочкой, которая вечно откуда-то убегает. – Мы отправимся в Аркадию. А ты… Ты останешься со мной? Или вернешься домой?

Она вздрогнула.

– У меня нет дома.

Я встретилась с ней взглядом и обнаружила, что липкая жалость в них превратилась в нечто изорванное и отчаянное. Я сразу представила древние руины и рассыпающиеся гобелены – все развалившееся, лишившееся основы.

Казалось, Джейн вот-вот скажет что-то еще – начнет обвинять, упрекать или жаловаться. Но она отвернулась и вышла из хижины, выпрямив спину.

Мы с Сэмюэлем помолчали. Мои мысли метались, как стая пьяных птиц, между отчаянием (неужели мы обе так и останемся бездомными? неужели я проведу всю жизнь в бегах?), безудержным детским восторгом (Аркадия! Приключения! Побег!) и отвлекающим теплом руки Сэмюэля, которая все так же лежала на одеяле рядом с моей.

Он откашлялся и попытался изобразить непринужденный тон, но не преуспел.

– Я хочу отправиться с тобой. Если позволишь.

– Что… Нет! Ты не можешь бросить свою семью, дом, свое… свое дело… Это слишком опасно…

– Хорошим лавочником мне все равно не быть, – мягко перебил меня он. – Даже моя мать это понимает. Я всегда хотел чего-то другого, чего-то большего. Другой мир вполне подойдет.

У меня вырвался усталый смешок.

– Я даже не знаю, куда мы отправимся и надолго ли! Мое будущее такое запутанное и неясное, ты не можешь просто взять и согласиться на все это, потому что добрый, или жалеешь меня, или…

– Январри. – Его голос стал тихим и нетерпеливым, и мое сердце вдруг бешено заколотилось. – Я предлагаю это не из жалости. Думаю, ты знаешь причину.

Я отвернулась к окну, за которым синел вечер, но его взгляд все равно продолжал жечь мне щеку. Угли затеплились и разгорелись.

– Может быть, – медленно произнес он, – может быть, я недостаточно ясно выразился, когда сказал, что на твоей стороне. Я имел в виду, я хочу быть рядом с тобой, готов войти в любую дверь, несмотря на опасность, и отправиться с тобой в это самое запутанное будущее. Я готов остаться с тобой, на…

Где-то в глубине души я порадовалась, услышав, что его голос сделался натянутым и дрогнул.

– … навсегда. Если ты не против.

Время – ненадежное, вздорное создание, каким оно стало после моего попадания в лечебницу, – теперь просто исчезло. Мы вдвоем остались парить в невесомости, как две пылинки в лучах вечернего солнца.

Я вдруг ни с того ни с сего подумала об отце. О том, как он каждый раз уходил от меня, ссутулив плечи, с поникшей головой, в обвисшем пыльном пальто. Потом вспомнила мистера Локка – тепло его руки, лежавшей у меня на плече, добродушный смех. Жалость в глазах, с которой он смотрел, как меня усыпляют, чтобы увезти в Брэттлборо.

Жизнь научила меня тому, что люди, которых ты любишь, непременно тебя покинут, разочаруют, предадут, посадят под замок и в конце концов ты останешься один навсегда.

Но ведь Сэмюэль меня не бросил, верно? Когда я была ребенком и безвылазно сидела в особняке Локка в обществе одной только Вильды, он приносил мне газеты и подарил лучшего друга. Когда меня объявили сумасшедшей и заперли в лечебнице без надежды на спасение, он принес мне ключ. А теперь, когда я превратилась в беглянку, преследуемую чудовищами и загадками, он предлагал мне себя. Навсегда.

Я ощутила, как это предложение манит, словно наживка рыбу. Быть не одной, быть любимой, чувствовать рядом с собой теплое плечо… я жадно вгляделась в лицо Сэмюэля, пытаясь понять, красивое ли оно, и поняла, что не могу сказать наверняка. Я не видела ничего, кроме глаз, решительных и горящих, как угли.

Как легко было бы сказать «да».

Но я помедлила. Мой отец писал, что Истинная Любовь похожа на притяжение – сила, которая просто существует, невидимая и неизбежная. Это из-за нее мое сердце пропускает удары, а дыхание становится прерывистым? Или дело в страхе, одиночестве и усталости? Может, я просто цепляюсь за Сэмюэля, как утопающая за спасательный круг?

Сэмюэль посмотрел на меня, и ему явно стало неловко.

– Я обидел тебя. Прости. – Его улыбка смущенно погасла. – Просто предложил. Можешь обдумать, если захочешь.

– Нет, дело не в… я просто… – Я начала предложение, не зная, что планирую сказать, страшась того, чем могу его закончить, но в этот момент – невероятно своевременно – в дом вернулась Джейн.

Она держала в руках охапку поросшего мхом хвороста, а на лице ее появилось замкнутое выражение, напоминающее зашитую рану. Увидев нас, Джейн остановилась, вскинув брови, как бы желая спросить: «Я помешала?» – но затем молча направилась к печи. И слава богу.

Через пару минут (за которые мы с Сэмюэлем выдохнули и отодвинули руки подальше друг от друга) Джейн мягко произнесла:

– Сегодня нам лучше лечь пораньше. Утром отправимся в путь.

– Конечно. – Голос Сэмюэля звучал совершенно ровно. Он спустил ноги на пол, побледнев от напряжения, и вежливым кивком указал мне на кровать.

– О нет, не нужно… я посплю на полу…

Он сделал вид, что не услышал, расстелил несколько залежавшихся одеял в углу и свернулся на них лицом к стене.

– Спокойной ночи, Джейн. Январри. – Мое имя он произнес с осторожностью, с которой обычно касаются колючей проволоки.

Я забралась в кровать поближе к Баду и попыталась заснуть, несмотря на напряжение и ноющую боль во всем теле. Собственные веки казались мне тяжелыми и горячими, израненная рука горела. Джейн устроилась в кресле-качалке у печи, положив на колени револьвер мистера Локка. Угли тускло мерцали в очаге, отбрасывая на ее лицо слабые оранжевые отсветы.

Теперь, когда она думала, что на нее не смотрят, на ее лице намного яснее читалась печать горя. Точно такое же выражение я много раз видела у отца, когда его рука замирала над листом бумаги, а взгляд устремлялся за окно, как будто ему хотелось отрастить крылья и вырваться на волю.

Неужели такое будущее ждет и меня? Неужели я обречена выживать в чужом для меня мире? Убитая горем, лишенная всякой опоры, одинокая?

Бад сладко зевнул и поудобнее вытянулся возле меня.

«Ну, не такая уж и одинокая». Я заснула, прижавшись лицом к его шерсти и вдыхая его знакомый солнечный запах.

Путешествие по Новой Англии в сопровождении Джейн было совсем не похоже на поездки с мистером Локком. Сходство между ними было только одно: оба имели одинаковые представление о том, кто из нас главный. Джейн раздавала приказы и инструкции со спокойной уверенностью человека, который привык, что ему подчиняются. Возможно, когда-то она командовала охотничьими отрядами. Как же сложно ей, наверное, давалась роль компаньонки в этом мире.

Она разбудила нас с Сэмюэлем в предрассветном мраке, и мы уже преодолели полпути по озеру к тому моменту, как первая медовая полоска солнечного света возникла у горизонта. Мы предпочли набиться в весельную лодку Заппиа, вместо того чтобы сесть на паром, рискуя попасться на глаза кому-нибудь не тому, и принялись по очереди грести к тусклому мерцанию газовых фонарей на дальнем берегу.

Грести оказалось ничуть не проще, чем копать. К тому мгновению, как корпус лодки с хрустом выкатился на песок, мои ладони были стерты уже не до мозолей, а до крови, а Сэмюэль еле двигался, как будто был на несколько десятилетий старше, чем на самом деле. Джейн выглядела совершенно обычно, если не считать юбки, запачканной могильной грязью и кровью.

Мне следовало ожидать того, что, едва мы войдем в город, люди начнут разбегаться при виде нас, крепко сжимая шляпы в руках и бормоча что-то себе под нос. Выглядели мы довольно устрашающе: вооруженная чернокожая женщина, болезненного вида молодой человек, угрюмая собака и девочка странного цвета, босая, в одежде не по размеру. Я попыталась спросить одну из дам, как пройти к ближайшей железнодорожной станции, но Джейн одернула меня, наступив на босую ногу.

– В чем дело? Ты разве сама не говорила, что мы поедем на поезде?

Джейн страдальчески вздохнула.

– Да, но поскольку билеты мы покупать не планируем, лучше не привлекать к себе внимания. – Она дернула головой в сторону железной дороги, которая, извиваясь змеей, тянулась на восток от города. – Идите за мной.

Джейн продолжила путь, не дожидаясь от нас подтверждения.

Мы с Сэмюэлем посмотрели друг на друга чуть ли не впервые после вчерашнего разговора. Он приподнял брови, весело сверкнув глазами, и изобразил галантный поклон, как бы говоря: только после вас.

Джейн отвела нас в маленькое и почти пустое железнодорожное депо, где мы забрались на вагон-платформу с надписью «ЛЕСОМАТЕРИАЛЫ МОНТПИЛИЕРА» и стали ждать. Не прошло и часа, как мы уже катились на восток, оглушенные ревом и грохотом колес, окутанные угольным дымом и пылью, широко улыбаясь, как дети или безумцы. Ветер трепал высунутый язык Бада.

Следующие несколько дней перемешались у меня в памяти, затерявшись в жаркой дымке, ощущении ноющих ног и постоянного страха, из-за которого мне чудилось, будто кто-то следит за мной, прожигая взглядом затылок. Я помню голос Джейн, холодный и уверенный; помню ночь, которую мы провели в заросшем поле под небом, напоминающим расшитое бисером одеяло; промасленные сэндвичи с рыбой, купленные в придорожной лавке; как нас подбросил фермер, доставлявший голубику в Конкорд на повозке с мулами, а в другой раз – болтливый почтальон, возвращавшийся домой после работы.

А еще я помню, как Джейн подставила лицо ветру, когда мы, ковыляя по безымянной дороге, пересекли границу штата Мэн.

– Узнаете запах? – спросила она.

Я узнала: соль, холодные камни и рыбьи кости. Океан.

Мы шли по дороге до тех пор, пока та не уперлась в гладкую гальку и истерзанные соленым ветром сосны. Светила луна, наши шаги были едва слышны. Джейн, судя по всему, руководствовалась рассказами моего отца, а не картой или собственными воспоминаниями. Она что-то бормотала себе под нос, иногда протягивая руку к камню странной формы или щурясь на звезды. Ритмичный шепот волн все приближался.

Мы обошли плотную стену сосен, кое-как спустились с отвесного берега – и вот мы уже на месте.

Я и до этого бывала на море десятки раз: гуляла по пляжам южной Франции и по берегам Антигуа; путешествовала на лайнерах через Атлантику и видела, как нос корабля аккуратно разрезает волны. Даже шторма не так страшны, когда наблюдаешь за ними из окна отеля или изнутри металлического корпуса лайнера. Для меня океан был чем-то приятным и красивым, как наше озеро, только побольше. Но теперь, стоя на каменистом берегу, видя волны, разбивающиеся под ногами, окидывая взглядом бесконечные просторы Атлантики, бурлящие, словно черное варево в ведьминском котле, я понимала, что океан – это нечто совсем иное. Нечто дикое, скрытное, готовое проглотить тебя целиком.

Джейн уже пробиралась по скользкой от лишайников тропинке, идущей вдоль склона скалы. Мы с Сэмюэлем последовали за ней, а Бад, обгоняя нас, поспешил вперед. Мои легкие странно сжались, а сердце дрожало в предвкушении: Дверь. Настоящая Дверь, первая в моей жизни с тех пор, как я была полудиким ребенком, бегавшим по полям.

Открытая Дверь, которую отец приберег специально для меня. Даже сейчас, когда сам он попал в ловушку или лежал мертвым где-то на другой стороне земного шара, отец меня не оставил, помогая хотя бы так. Эта мысль согрела меня, как пламя свечи, которую не мог погасить даже порывистый морской ветер.

Джейн скрылась в низкой влажной расщелине. Я с любопытством заглянула внутрь, но Джейн тут же вылезла обратно, вытаскивая за собой конструкцию из досок и гнилых веревок. Она тяжело вздохнула.

– Что ж, наверное, глупо было надеяться, что плот благополучно переживет такую погоду. Но, возможно, этого хватит, чтобы дотащить припасы. – С этими словами она начала деловито и без малейшего стыда снимать с себя одежду.

– Джейн, что ты… Где Дверь?

Не ответив, она показала на море.

Я проследила за ее пальцем и увидела серое пятнышко на горизонте. Голые скалы серебрились в свете звезд.

– На острове? Но мы же не можем… Мы же не станем добираться вплавь?

– Труднодоступный. Негостеприимный. Как я и говорила, если не ошибаюсь. – Ее голос звучал сухо. Она уже вошла в воду. Ее исподнее сияло белизной, а темные ноги и руки сливались с ночным мраком. Бад радостно кинулся в воду вслед за ней.

Я повернулась к Сэмюэлю, ища поддержки, и обнаружила, что он уже расстегивает рубашку.

– Спорю на последний ломоть хлеба, что смогу тебя обогнать, – пробормотал он, как будто мы снова были детьми, играющими на озере, а не усталыми отчаявшимися взрослыми, которые прибыли на берег холодного моря в попытке убежать бог знает от чего. Я беспомощно рассмеялась.

Я успела поймать краешек ответной улыбки и бросить взгляд на его бледную грудь, прежде чем он вошел в воду вслед за Джейн и Бадом. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним.

Наверное, я не должна была удивляться тому, что вода холодная, – пускай сейчас стоял август, лето в Мэне скоротечно и напоминает осторожного зверька, который мгновенно прячется с заходом солнца, – но, как мне кажется, невозможно войти в настолько холодную воду и не удивиться. Плыть в такой воде – все равно что пробираться через рой жалящих насекомых. Замерзшими пальцами мы вцепились в доски, оставшиеся от плота, волоча за собой пожитки и тяжело дыша. Даже Бад держал голову как можно выше над водой, как будто стремился парить вместо того, чтобы плыть. Соль пропитала мои повязки, въедаясь в слова, вырезанные на руке. Если бы я могла повернуть назад, бросить все и смиренно приползти к розоватым каминам особняка Локка, я бы так и поступила. Но я не могла. Поэтому продолжала загребать холодную черную воду горящими руками, с каждым движением приближаясь к серому пятну острова.

А потом мои колени задели каменистое дно, а Джейн принялась затаскивать плот на берег. Рядом со мной хрипло дышал Сэмюэль. Он выбрался на сушу в нескольких футах от меня и рухнул, весь покрытый гусиной кожей, лицом в гальку.

– Мне больше, – выдохнул он, – совсем… Не нравится… Холод.

Я вспомнила пронизывающее ледяное прикосновение Хавермайера и болезненно бледное лицо Сэмюэля. Испугавшись, я кинулась к нему, гладя его по спине онемевшими пальцами.

– Ты как, в порядке?

Он приподнялся, опираясь на локоть, и запрокинул голову, смаргивая соленую воду. Его взгляд неожиданно стал до странного пустым. Я вдруг вспомнила, что океан превратил мое исподнее из бесформенных хлопковых мешков в облегающую вторую кожу, которая липла к телу и просвечивала. Мы оба застыли. Я пребывала в оцепенении, околдованная его чернильно-янтарными глазами, пока Бад не остановился рядом с нами и не принялся отряхиваться, брызгая на нас ледяной соленой водой.

Сэмюэль закрыл глаза и снова уткнулся лбом в гальку.

– Да, в порядке, – вздохнул он, а потом с трудом поднялся на ноги и доковылял до плота. Он вернулся со своей рубашкой, которая почти не промокла, и накинул ее мне на плечи, не касаясь меня. Ткань пахла мукой и потом.

– Мы почти добрались. Наверное, лучше пройти через дверь, прежде чем разбивать лагерь. – Даже в голосе Джейн уже слышалась усталость.

Мы побрели за ней по берегу и вскарабкались на невысокий утес на дрожащих ногах. Ветер обсушил нас. На моей коже осталась белая соленая корочка.

На дальнем конце острова стояли, словно скелет древнего сторожа, руины маяка. Башня осела и накренилась, а покрывавшая ее краска, некогда красно-белая, облезла и стала такой же серой, как камни у нас под ногами. Там, где должна была находиться дверь, остался только проем, похожий на разинутый рот. Джейн вошла в него первой, пробираясь через обвалившиеся перекрытия и перешагивая недостающие половицы, а мы с Бадом вошли следом.

Изнутри маяк напоминал гниющую грудную клетку морского чудовища, темную, увешанную водорослями. Один-единственный луч лунного света проникал в разбитое окно, освещая дверь в дальней стене, в том месте, где снаружи никакой двери не было. Сердце затрепетало у меня в груди.

С виду Дверь, слепленная из выброшенной морем древесины и костяных фрагментов, показалась мне старой, древнее рассыпающегося вокруг нее маяка. Через просветы внутрь маяка проникал слабый ветерок, принося с собой жаркий сухой аромат сенокоса под августовским солнцем.

Джейн потянула за ручку из китового уса. Дверь плавно открылась, хорошо смазанная и не скрипучая. Джейн оглянулась на нас, улыбнулась, сверкнув щелью между зубами, и шагнула в черноту.

Я положила руку на голову Бада и, повинуясь порыву, протянула вторую Сэмюэлю.

– Не бойся и не отпускай меня.

Тот взглянул мне в глаза.

– Не отпущу, – ответил он, и его пальцы крепко сжали мои.

Мы вместе перешагнули Порог. Небытие показалось мне таким же пугающим, таким же пустым и удушающим, как и в прошлый раз, но теперь, когда рядом были Бад и Сэмюэль, оно не казалось таким безграничным. Мы поплыли сквозь тьму, как три кометы, как многоногое созвездие, кружащее в ночном небе, а потом у нас под ногами зашуршала сухая трава.

Мы стояли в непривычных оранжевых сумерках чужого мира. За всего одну долгую секунду я успела увидеть бескрайнюю золотую равнину и небо, такое широкое, что казалось, будто над головой раскинулся океан, – а потом откуда-то раздался грубый голос:

– Господи Иисусе, да это целый чертов парад. Ладно, ребята, сейчас вы остановитесь, где стоите, и медленно-медленно обернетесь. А потом расскажете мне, с чем пожаловали и как, черт вас подери, вы нашли дверь.

9

Дверь в огне

Когда ты, продрогший, ослабевший и полураздетый, только-только шагнул в чужой мир, ты согласен сделать все, что тебе скажут. Мы обернулись.

Перед нами стоял худой, побитый жизнью старик, очень похожий на пугало, если не считать клочковатой белой бороды и копья в руках. Он был одет в серое пальто сродни шинели и сандалии из веревок и резины, а в спутанных белых волосах торчало яркое перышко. Он крякнул, направив на меня кончик копья.

Я подняла дрожащие руки.

– Прошу вас, сэр, мы просто пытаемся… – начала я. Мне даже не пришлось притворяться – голос и так звучал жалобно и испуганно. Впрочем, впечатление было несколько испорчено, когда Бад ощетинился и начал глухо рычать, как мотор на холостом ходу, а Джейн достала револьвер мистера Локка и прицелилась прямо в грудь старика.

Его взгляд скользнул к орудию, а потом, посуровев, снова ко мне.

– Вперед, мисс. Но, готов поспорить, я успею выпустить этой девочке кишки раньше, чем истеку кровью. А вы готовы рискнуть?

На мгновение все застыли, и я успела подумать, как неприятно будет, если мне выпустят внутренности ржавым самодельным копьем, и обругать отца за недальновидность. Потом Сэмюэль вдруг шагнул и заслонил меня собой.

Он слегка подался вперед, так что кончик копья коснулся его рубашки.

– Сэр, в этом нет никакой необходимости. Клянусь, мы не желаем вам зла. – Сэмюэль резким жестом показал Джейн, чтобы та опустила оружие, но та не пошевелилась. – Мы просто ищем, м-м, место, где можно будет спрятаться на какое-то время. Мы не хотели никому мешать.

Старик продолжал смотреть на нас, с подозрением прищурив глаза, напоминавшие два влажно блестящих камешка, спрятанные в складках век.

Сэмюэль облизнул губы и предпринял вторую попытку.

– Давайте начнем с начала, хорошо? Я Сэмюэль Заппиа из продуктовой лавки семьи Заппиа в Вермонте. Это мистер Синдбад, более известный как Бад; мисс Джейн Ириму, которая, не сомневаюсь, сейчас же опустит оружие; и мисс Январри Сколлер. Нам сообщили, что это подходящее место…

– Сколлер? – выплюнул старик, склонив подбородок, чтобы посмотреть на меня.

Я выглянула из-за плеча Сэмюэля и кивнула.

– Так ты дочка Джулиана, значит?

Услышав имя отца, я почувствовала, как по коже бегут мурашки. И снова кивнула.

– Вот черт. – Острие резко опустилось в землю. Старик принял непринужденную позу, опершись на копье, и поковырял ногтем в кривых зубах, окидывая нас дружелюбным взглядом. – Прости, что напугал, деточка, виноват. Но, что поделать, сторожу положено охранять вход. Лучше перестараться, чем недоглядеть. Идите-ка все за мной, мы вас покормим чем-нибудь горячим и устроим на ночлег. Если только, – он махнул рукой в сторону узловатого старого дерева у нас за спиной, в корнях которого пряталась узенькая Дверь, – никто не планирует ворваться сюда вслед за вами.

Мы с Сэмюэлем пораженно уставились на него, а Джейн задумчиво хмыкнула.

– Прямо сейчас – не думаю. – Револьвер уже исчез в ее туго завязанном кульке, а рычание Бада превратилось в прерывистое ворчание. Он едва заметно вильнул хвостом, не столько проявляя дружелюбие, сколько заявляя об окончании активных военных действий.

– Ну, тогда пойдемте. Если поторопимся, успеем к ужину. – Старик повернулся к заходящему солнцу, наклонился, поднял лежащий на траве ржавый велосипед и, фальшиво насвистывая, покатил его по узкой тропе.

Мы все переглянулись, как бы говоря друг другу: «Какого черта?» и «Ну, он хотя бы больше не пытается нас убить», – и пошли за ним. Мы шагали по равнине, и теплые красные лучи заходящего солнца ласкали наши щеки и прогоняли пронизавший кости холод Атлантики. Старик то насвистывал, то болтал, не обращая внимания на наше усталое, тревожное молчание.

Так мы узнали, что его зовут Джон Соломон Айерс, для друзей – просто Сол, а родился он в округе Полк, Теннесси, в тысяча восемьсот сорок седьмом году. В шестнадцать лет его зачислили в третий пехотный полк штата Теннесси, а в семнадцать он дезертировал, сообразив, что рискует умереть голодным и несчастным, сражаясь за какого-нибудь богатого хлопкового плантатора, для которого солдаты гроша ломаного не стоят. Его тут же взяли в плен янки, и он провел несколько лет в массачусетской тюрьме, прежде чем сумел сбежать и отправиться на побережье. Потом он случайно наткнулся на этот мир, где и поселился.

– А вы так и жили здесь один? Ну, пока не пришел мой отец.

Это, как мне казалось, объяснило бы эксцентричность Соломона. Я представила, как он в полном одиночестве сидит на корточках в землянке, насвистывая себе под нос, а местные жители его сторонятся… Кстати, а где же местные? Вдруг они с минуты на минуту налетят на нас шумной ордой? Я бросила взгляд на голый горизонт, но не увидела ничего опасного, только невысокие холмы и кучку скал песочного цвета вдалеке.

Соломон издал смешок.

– Боже, нет. Аркадия – так мы теперь называем это место; кто знает, как оно называлось раньше, – теперь уже разрастается в приличный город. Хотя – не то чтобы нам самим доводилось видеть много приличных городов. Мы почти пришли.

Никто не ответил, но на лице Джейн отразился глубокий скепсис.

Кучка скал все росла по мере нашего приближения, превращаясь в огромные валуны, которые оказались привалены друг к другу под странными углами. Несколько птиц – то ли орлов, то ли ястребов того же мерцающего золотого окраса, что и перышко в волосах Сола, – недоверчиво наблюдали за нами, примостившись на вершинах скал. Когда мы подошли совсем близко, они сорвались со своих мест и буквально растворились в небе – видимо, зрение обмануло меня в лучах тающего света.

Соломон привел нас к расщелине между двух самых крупных скал, которые образовывали тенистый туннель, прикрытый странной мерцающей завесой. Только оказавшись прямо перед ней, я поняла, что она сделана не из ткани, а из десятков золотых перьев, связанных вместе и покачивающихся, как китайские колокольчики. Сквозь них было видно, что находится на другой стороне скал: пустые холмы, бесконечное море трав и последние розоватые отсветы солнца. Никаких тайных городов.

Соломон прислонил велосипед к камням и скрестил руки на груди, уставившись на перья и будто дожидаясь чего-то. Бад нетерпеливо заскулил.

– Извините, мистер Айерс, – начала я.

– Можно просто Сол, – рассеянно отмахнулся он.

– Ладно. Э-э, извините, Сол, что вы…

Но прежде чем я успела придумать, как бы повежливее спросить, действительно ли он сумасшедший, который проводит свободное время за вязанием занавесок из перьев, или мы все-таки куда-то придем, раздались шаги. Они доносились из-за занавеси, но я не видела ничего, кроме камней и пыльной земли…

Пока чья-то широкая рука не отодвинула перья. Перед нами, словно из ниоткуда, возникла невысокая женщина с черным цилиндром на голове. Прищурившись, она скрестила руки на груди. У Джейн вырвалось несколько незнакомых мне, но явно невежливых слов.

Женщина оказалась полненькой, с коричневатой кожей и проседью в волосах. Одежда у нее была такая же разномастная, как у Соломона, – фрак с серебряными пуговицами, штаны из мешковины и какой-то странный, расшитый бусинами воротничок, – однако выглядела она почему-то не комично, а даже солидно. Она окинула нас всех по очереди недовольным взглядом из-под тяжелых век.

– Гости, Сол? – Слово «гости» женщина произнесла так, будто сказала «блохи» или «инфлюэнца».

Соломон галантно раскланялся.

– Позвольте представить вам нашу достопочтенную предводительницу – не рычи, дорогая, ты же знаешь, что так и есть, – мисс Молли Нептун. Молли, помнишь того чернокожего с татуировками? Джулиан Сколлер его звали. Заходил к нам несколько лет назад, говорил про дочь. – Он развернул ладони в мою сторону, как рыбак, показывающий свой улов. – Вот и она, пришла наконец.

Такое объяснение лишь немного успокоило Молли Нептун.

– Ясно. А остальные?

Джейн вздернула подбородок.

– Мы ее спутники. Наша задача – оберегать ее и защищать.

«Спутники». Эта «С» напоминает распростертые объятия. Объятия друзей, которые готовы вместе отправиться на битву с драконом или в путешествие, обреченное на провал; которые в полночь дают друг другу клятвы на крови. Я сглотнула, сдерживая желание благодарно повиснуть у Джейн на шее.

Молли облизнула зубы.

– Непохоже, чтобы вы в этом преуспели, – заметила она. – Девчонка на три четверти утопленница, полуголая и вся избита.

Джейн сжала зубы, а я постаралась пониже натянуть рукав рубашки Сэмюэля, чтобы спрятать посеревшую повязку на запястье.

Женщина вздохнула.

– Ладно, не бывало еще, чтобы Молли Нептун не сдержала обещание. – Насмешливо-важным жестом она отодвинула завесу.

Вид, открывавшийся за камнями – скучный треугольник неба и трав, – исчез, сменившись какими-то хаотичными фигурами. Я поднырнула под руку Молли и шагнула в короткий туннель, прищурившись, чтобы взгляд как следует сфокусировался. Лестницы на крутых склонах, соломенные крыши, стены из глиняных кирпичей. Отдаленный гул голосов.

Город.

Я вышла на площадку из песчаника, приоткрыв рот от удивления. Пустые холмы вдруг оказались беспорядочно застроены домами, целыми улицами. Казалось, некий ребенок-великан разбросал по долине свои кубики, а потом ушел куда-то, позабыв о них. Все здесь – узкие дороги, стены, низенькие дома и храмы с округлым куполом – было выстроено из желтой глины и сухой травы. Город сиял в сумерках, будто золотой: настоящее Эльдорадо, спрятанное у берегов Мэна.

Вот только было во всем этом зрелище что-то мертвое, как будто передо мной раскинулся не живой город, а его высохший скелет. На склонах виднелись осыпавшиеся кирпичи и осевшие дома, окруженные статуями женщин с орлиными головами и крылатых мужчин. Кое-где на гнилых соломенных крышах выросли узловатые деревья, а через трещины на дорогах пробивались пучки травы. Фонтаны пересохли.

Руины. Но не пустые: дети, смеясь и крича, катили по переулку резиновую шину; бельевые веревки, похожие на телеграфные провода, зигзагами пересекали улицы от окна к окну; над площадью повис маслянистый дым от готовки.

– Добро пожаловать в Аркадию, мисс Сколлер. – Молли с несколько самодовольным видом наблюдала за мной.

– Я… Что это за место? Вы сами все это построили?

Я взволнованным жестом обвела статуи с орлиными головами и ряды глиняных домов. Сэмюэль и Джейн вышли из туннеля у нас за спиной с таким же ошеломленным выражением на лицах.

Молли коротко покачала головой.

– Мы только нашли. – Над городом разнеслись два удара колокола, и она добавила: – Ужин готов. Пойдемте.

Я поплелась вслед за ней, чувствуя себя то ли Алисой, то ли Гулливером, то ли бездомной кошкой. Мою голову переполняли вопросы. Если город построили не эти люди, то кто тогда? И куда они делись? И почему все одеты будто циркачи или бродяги? Но в то же время меня окутала тяжелая, глухая усталость. Может, дело было в том, что новый мир давил на все мои органы чувств или я просто утомилась, проплыв полмили через ледяной океан.

Мы влились в людской поток. Все глазели на нас с любопытством. Я точно так же глазела на них в ответ; еще никогда мне не доводилось видеть настолько разношерстную толпу. Я невольно вспомнила вокзал в Лондоне, где побывала в детстве, – «человеческий зоопарк», как выразился мистер Локк.

Здесь я увидела веснушчатую рыжеволосую женщину в платье канареечного цвета, держащую на руках малыша; группку смешливых девочек, чьи волосы были замысловато заплетены и уложены вокруг головы; древнюю чернокожую старуху, которая говорила на странном наречии, состоявшем из щелчков языком; двух мужчин в возрасте, которые шли, держась за руки.

Соломон заметил мое удивление и усмехнулся.

– Беглецы, как я и говорил. В Аркадию время от времени попадают самые разные люди из числа тех, кому пришлось пуститься в бега. У нас есть несколько индейцев, ирландки, которые не прижились на хлопковых мельницах, цветные ребята из числа тех, чьи предки прыгнули за борт, когда их везли на аукцион, даже пара китайцев. Через несколько поколений все успевают перемешаться. Взять хотя бы мисс Молли – ее дед был индейским знахарем, а мама – рабыней из Джорджии, сбежавшей на север. – Он произнес это с гордостью, как будто сам придумал такую необычную смесь.

– Значит, вы все не отсюда. Не из этого мира. – Джейн, шагавшая с другой стороны от Соломона, слушала его нахмурившись.

За него ответила Молли:

– Когда мой дед впервые нашел это место, здесь не было ничего, кроме орлов и костей. Ни единой живой души, еды и воды тоже мало, но главное, здесь не было белых людей. Ему это как раз подходило.

– Но с тех пор сюда успело просочиться немного белых, – театрально прошептал Соломон. Молли, не оглядываясь, отвесила ему подзатыльник, но он увернулся. Непринужденность их движений говорила о том, что они дружат уже очень давно.

Мы поели на улице, сидя за одним из длинных столов из потертого дерева, которое, сдается мне, когда-то могло служить половицами в маяке. Мы были настолько поражены и измучены, что могли только молча жевать, а жители Аркадии, похоже, не спешили нам докучать. Они болтали и спорили между собой, как большое шумное семейство, смеясь и передавая друг другу наполненные доверху миски с едой: темный хлеб, пресный и плотностью напоминающий кирпич, печеный батат, непонятное мясо на шпажках, которое пришлось по душе Баду, и что-то алкогольное, разлитое по банкам из-под консервов, что рискнула попробовать только Джейн.

Небо темнело, ветер становился холоднее, а я все плотнее прижималась плечом к Сэмюэлю, не в силах отстраниться. Он был таким теплым, таким знакомым в этом чужом мире. Сэмюэль не смотрел на меня, но я заметила, как в уголках его глаз появились складочки.

Ночевать мы отправились в один из незанятых домов, где легли спать прямо на полу, соорудив гнездо из одолженных одеял и покрывал. Я лежала, глядя на звезды сквозь дыры в кровле, рассматривая незнакомые созвездия.

– Джейн? – прошептала я.

Она издала недовольный сонный звук.

– Как думаешь, долго нам придется оставаться здесь, прежде чем Общество забудет о нас? Когда мне можно будет отправиться искать отца?

Какое-то время ответом мне было молчание.

– Я думаю, что тебе пора спать, Январри, – наконец проговорила Джейн. – И еще – научиться довольствоваться тем, что у тебя есть.

А что у меня было? Книга отца и нож из серебряной монетки, лежащие в украденной наволочке. Бад, тихо сопящий рядом со мной. Джейн. Сэмюэль. Мои собственные ненаписанные слова, ждущие своего часа, чтобы изменить мир.

Наверное, это перевешивает все, чего я лишена: матери, отца, дома. Наверное, этого достаточно.

Я проснулась резко, чувствуя себя морским обитателем, выброшенным на берег и засыхающим на солнце – соленым, потным и дурно пахнущим. Я бы могла усилием воли снова погрузиться в сон, но Бад приветственно тявкнул.

– И тебе доброе утро, песик, – раздался плавный низкий голос Молли Нептун.

Я привстала, а вслед за мной и Сэмюэль. Джейн трепыхнулась, будто рыба на песке, а потом снова зарылась лицом в одеяла.

– Это все пойло Соломона, которое она вчера пробовала. Ничего, переживет. – Молли перешагнула порог и уселась на пол, скрестив ноги. – Наверное. – Она достала две банки со сливами и ломоть твердого хлеба. – Ешьте. Заодно поговорим.

– О чем?

Молли сняла с головы цилиндр и устремила на меня серьезный взгляд.

– В нашем мире, Январри, не так-то просто выжить. Я не знаю, как много рассказал тебе отец, – («Как обычно, слишком мало», – мелькнуло у меня в голове), – но это сухие и бесплодные земли. Мы не знаем наверняка, что стало с коренными жителями, но мой дед предположил, что здесь и находилась та самая Рассветная страна из наших легенд и что наши предки поддерживали связи с этим народом. В таком случае не исключено, что их поразили те же болезни и беды, что выпали и нам. Только они, в отличие от нас, не выжили.

Она пожала плечами.

– На самом деле это не имеет значения. Важно лишь то, что все мы должны вносить свой вклад в общее дело, чтобы жизнь и дальше шла своим чередом. Нам нужно определить, каким будет ваш вклад.

Я тут же испытала укол сомнения – чем я могу быть полезна этим суровым и практичным людям? Вести учетные книги? Давать уроки латыни? Но Сэмюэль спокойно кивнул.

– Какая есть работа?

– Самая разная. Мы носим воду от родника, что к северу отсюда, выращиваем, что получается, охотимся на степных крыс и оленей… Сами изготавливаем все, что нужно. Ну, почти все. – Молли внимательно вгляделась в нас, будто испытывая нашу догадливость.

Мне гадать не хотелось.

– И что же… что вы тогда делаете? Если не можете изготовить сами?

За Молли ответил Сэмюэль. Он поднял повыше банку со сливами и погладил подушечкой большого пальца надпись на стекле, которая гласила: «Баночная мануфактура Болла и Мейсона».

– Они воруют. – В его голосе я не услышала никакой тревоги по этому поводу.

Молли мрачно усмехнулась, и морщинки вокруг ее глаз стали глубже.

– Мы промышляем, юноша. Что-то находим, что-то берем взаймы, что-то покупаем. А иногда и воруем. По-моему, ваш мир столько всего у нас украл, что не грех и нам забрать что-нибудь взамен.

Я безуспешно попыталась представить, как жители Аркадии спокойно расхаживают по городам штата Мэн и никто их не замечает, не ловит и не сажает в тюрьму.

– Но как?..

– Очень осторожно, – сухо отрезала Молли. – А если что-то идет не по плану, у нас есть вот это. – Она сунула два пальца под свой расшитый воротник и извлекла оттуда блестящее золотое перышко. – Вы же видели орлов, когда шли сюда? Каждая такая птица за всю свою жизнь роняет всего одно перо. Дети каждое утро и каждый вечер ищут их в поле, а когда находят хотя бы одно, мы собираем весь город и решаем, кому оно достанется. Это самое дорогое, что у нас есть. – Молли осторожно погладила край перышка. – Если меня напугают или загонят в угол, мне нужно только подуть на это перышко, и ты уже не сможешь меня увидеть. Оно каким-то образом обманывает зрение – мы не знаем, как именно, да и какая разница. Нам известно лишь, что для стороннего наблюдателя ты становишься почти невидимым. – Она улыбнулась. – Мечта вора. Еще никому не удавалось проследить за нами до маяка.

Джейн, которая с большим трудом приподнялась на одном локте и слушала, напряженно щуря покрасневшие глаза, наконец спросила таким голосом, будто всю ночь глотала песок:

– Но как тогда вас нашел Джулиан?

– Ну, слухи-то все равно ходят. Сказки о злокозненных духах, которые живут на побережье, крадут пироги с подоконников и молоко у коров. Джулиан умел ходить по следам историй. Нам повезло, что такие люди, как он, встречаются редко. Что ж, – Молли тяжело поднялась, отряхивая фрак, – вас троих мы не можем послать на добычу, раз вы преступники в розыске.

– Мы не… – начал было Сэмюэль.

Молли перебила его, досадливо отмахнувшись:

– За вами охотятся могущественные люди, так ведь? Богатые, влиятельные и упорные? – Мы встревоженно переглянулись. – Значит, вы скоро станете преступниками – или уже стали, а лишних перьев для вас взять негде. Придется дать вам другую работу.

Это была не пустая угроза: следующую неделю мы провели, работая бок о бок с жителями Аркадии.

Меня, как наиболее бесполезного члена нашей компании, отправили к детям, которых этот факт чрезвычайно позабавил. Они с каким-то унизительным рвением кинулись учить меня свежевать степных крыс и носить воду и с восторгом обнаружили, что я справляюсь со всеми задачами медленнее и хуже, чем местный девятилетний ребенок.

– Не расстраивайся, – заявила на второе утро темнокожая сероглазая девочка, одетая в замызганное кружевное платье и мужские рабочие ботинки. – Я много лет училась правильно держать равновесие, когда таскаю ведра.

Проявив недюжинную зрелость и благородство, я удержалась от того, чтобы столкнуть ведро у нее с головы.

Даже от Бада оказалось больше пользы, чем от меня. Когда его лапа зажила и шину сняли, он стал ходить на охоту с Джейн и другими. Они засветло отправлялись в степь с разномастным оружием и ловушками в руках, а возвращались с пушистыми тушками на плечах. Джейн не улыбалась, но двигалась с легкой грацией хищницы, чего я никогда за ней не замечала в стенах особняка Локка. Может, именно так она выглядела, когда рыскала по лесам своего утраченного мира, охотясь вместе с женщинами-леопардами. Неужели ее дверь закрылась навсегда? Или, может, я и впрямь могла бы открыть ее, если бы мне хватило храбрости попытаться?

Сэмюэль, казалось, находился везде и сразу. Я видела, как он чинит соломенную крышу; трудится на кухне, склонившись над котлом; набивает матрас свежевысушенной травой; перекапывает землю в огороде, поднимая облака желтой пыли. Он всегда улыбался и смеялся, а глаза его светились, как будто все это было каким-то веселым приключением. Мне подумалось, что Сэмюэль сказал правду: лавочник из него бы не вышел.

– Ты бы смог стать счастливым здесь? По-настоящему счастливым? – спросила я на четвертый или пятый вечер. Время после ужина тянулось медленно. Наевшись, все отдыхали, а Бад с довольным видом хрустел косточками степных крыс.

Сэмюэль пожал плечами.

– Возможно. При определенных условиях.

– При каких?

Он ответил не сразу, вместо этого устремив на меня спокойный, серьезный взгляд, от которого у меня под ребрами все сжалось.

– А ты могла бы стать здесь счастливой?

Я тоже пожала плечами, отводя взгляд. Немного помолчав, я подсела к Йаа Мюррей, сероглазой девочке, и уговорила ее заплести мне волосы. Ее пальцы начали перебирать мои пряди, и под этими гипнотическими движениями я притихла, задумавшись.

Смогла бы я быть по-настоящему счастлива, так и не узнав, что стало с отцом? Так и не увидев моря Начертанного и архивы Города Нин? Позволив Обществу и дальше плести интриги и строить козни, закрывая Двери?

С другой стороны, а что я могла сделать? Я была изгнанницей, беглянкой, как и все здешние жители. Молодой, слабой и незакаленной. Такие девушки, как я, не сопротивляются неумолимой судьбе; они не открывают охоту на злодеев и не попадают в приключения; они прячутся, выживают и находят счастье там, где могут.

В конце улицы раздался топот чьих-то ног, и пальцы Йаа замерли у меня в волосах. Непринужденная болтовня стихла.

На площадь вбежал мальчик. Он тяжело дышал, его глаза были широко раскрыты. Молли Нептун встала.

– Что-то случилось, Аарон? – Ее голос звучал мягко, но плечи напряглись.

Мальчик согнулся пополам, пытаясь отдышаться и выпучив глаза.

– Там… Там, у дерева, какая-то старушка плачет, говорит, вслед за ней через дверь прошел какой-то человек. Сейчас его нигде нет.

Страх забил мне горло, как вата. «Нас нашли».

Но мальчик пытался сказать что-то еще, глядя в глаза Молли и беззвучно шевеля губами.

– Что еще?

Он сглотнул.

– Сол, мисс. Ему перерезали горло. Он мертв.

Если уж мистер Локк и научил меня чему-то, так это тому, как сидеть тихо, когда хочется выть, кричать и царапать стены. Мои руки и ноги перестали слушаться, словно их заменили на засушенные конечности плохо сделанного чучела, а голову наполнила звенящая тишина. Я отчаянно старалась ни о чем не думать.

Когда Молли начала выкрикивать приказы, а Джейн и Сэмюэль вскочили с мест, я не подумала: «Боже, Соломон». Я не стала вспоминать его щегольское золотое перышко, наряд, похожий на одеяние пугала, и добродушные подмигивания.

Когда толпа покинула площадь, оставив только детей с матерями, я не почувствовала страха, холодной змеей свернувшегося в животе, не подумала: «Неужели я следующая? Неужели они здесь?»

А когда все вернулись, когда Молли Нептун своими руками уложила на стол худенькое тело, укрытое белой тканью, глядя на него ввалившимися глазами, похожими на могилы, я не подумала: «Это я виновата. Во всем виновата я». Бад прижался к моей ноге теплым боком, и я задрожала от горя.

Сэмюэль вошел во двор, пригнувшись и поддерживая хрупкую с виду старушку в длинных серых юбках. Она с жалким видом сжимала его руку, моргая влажными глазами. Ее нос напоминал узловатый корень дерева. Сэмюэль осторожно усадил ее, ласково поправив ей шаль. Наверное, он вспомнил собственную бабушку – пожилую женщину, похожую на ворону, которая часто сидела на крыльце лавки Заппиа, ворча себе под нос на итальянском, когда мы с мистером Локком проезжали мимо на «Бьюике». Удастся ли Сэмюэлю когда-нибудь увидеть ее снова? «Это я виновата».

Взгляд старушки скользил от лица к лицу, пока не остановился на мне. Ее рот открылся, превратившись в уродливую, влажно блестящую яму. Я вздрогнула. Ничего нового тут не было – все мои семнадцать лет на меня глазели грубые белокожие старухи, рассуждая, откуда я: из Сиама или из Сингапура, – но теперь это снова меня задело. Я успела привыкнуть к тому, что среди жителей Аркадии стала почти невидимой.

Джейн тихо и встревоженно разговаривала с Молли и другими охотниками, обсуждая, как организовать патрули и выставить дозорных на всю ночь. Стайка женщин окружила старушку, жалостливо воркуя над ней. Она отвечала на их вопросы тихим дрожащим голосом: да, она гребла в лодке вдоль берега, но заблудилась; да, за ней гнался человек в черном плаще; нет, она не знает, куда он подевался. Ее взгляд то и дело останавливался на мне. Я старалась не смотреть нее, но все равно чувствовала чужое внимание, липкое, как паутина.

Я поняла, что злюсь на нее. Как она вообще нашла маяк? Зачем вторглась в этот крошечный хрупкий рай и привела за собой смерть?

В конце концов за мной пришел Сэмюэль, словно пастух в поисках отбившейся от стада овцы.

– От нас сейчас никакой пользы. Остается только пойти спать.

Я побрела вслед за ним по темным, покрытым трещинами улицам.

Несколько раз мне чудились шаркающие шаги за спиной, шорох длинных юбок, дыхание, вырывающееся из старческой груди. Я одергивала себя – не глупи, это всего лишь безобидная старушка, – пока не заметила, как Бад замер, словно медная статуя, и оглянулся, оскалив зубы с тихим грудным рычанием.

Я вся похолодела, будто нырнула на самое дно озера, где прячется зимняя стужа. Во рту пересохло. Я подтолкнула Бада коленкой.

– Идем, малыш.

Я легла рядом с Сэмюэлем в темноте нашего временного дома, куда проникали полосы лунного света. Сначала я повторяла себе: «Да нет же, глупости, это невозможно», но потом задумалась о слове «невозможно», которое столько раз успело резко поменять значение за последние дни. Сон не шел.

После полуночи в дом вошла Джейн и тут же заползла в кучу одеял. Я подождала, пока ее дыхание сделается глубже и сменится сонным сопением, а потом подползла ближе. Я аккуратно вытащила револьвер мистера Локка из ее кармана и заткнула себе за пояс, кожей чувствуя его холод и тяжесть. Затем выскользнула из дома в глубокую черную ночь.

Мы с Бадом устремились вверх по улице и шли, пока дорога не уперлась в кучу кирпичей и заросли луговика. Равнины раскинулись передо мной, залитые серебряным светом месяца. Я пошла по траве, стараясь не обращать внимания на потеющие ладони и неприятную дрожь в груди, которая уверяла меня в том, что все это очень, очень глупая затея.

Потом я остановилась и стала ждать.

Я все ждала, ждала, сердце билось слишком быстро, отсчитывая минуты. «Будь терпеливой. Будь смелой. Будь как Джейн». Я постаралась встать так, как стояла бы она, напряженная и готовая ко всему, похожая на длинноногую кошку-охотницу, без дрожи и неуверенности.

У меня за спиной раздалось слабое шуршание, такое тихое, что его вполне мог бы издать какой-нибудь зверек, пробежавший по траве. Но Бад глухо, утробно зарычал, и я поверила ему.

Выхватив револьвер из-за пояса, я повернулась и направила его на фигуру, которая пригнувшись подкрадывалась ко мне со спины. Я увидела длинный кривой нос, обвисшую кожу на шее и дрожащие руки.

Я подошла ближе.

– Кто вы такая? – прошипела я.

Какое ужасное клише. Даже при том, что у меня в голове стучал пульс, а горло сжималось от ужаса, я прекрасно осознавала, что сейчас бездарно разыгрываю сцену, достойную «Братьев Роверов», если бы братья Роверы опустились до того, чтобы угрожать бедным пожилым женщинам.

Старушка задыхалась и заикалась от страха.

– Меня… меня зовут миссис Эмили Браун, я просто немного заблудилась, клянусь, пожалуйста, не убивайте меня, мисс, прошу вас…

Я почти поверила ей. Я уже готова была смириться и отступить, вот только… Меня насторожил ее голос. Теперь, стоя рядом, я начала замечать, что он не похож на старушечий. Скорее, это был голос человека помоложе, который передразнивает старушку, пародируя писклявый лепет.

Продолжая испуганно бормотать, она потянулась одной рукой к юбкам. Что-то серебристое блеснуло в темных складках. Я застыла. За полсекунды у меня в голове пронеслась мысль о том, как разочаруется во мне Джейн, если я позволю хрупкой старушке перерезать мне горло, а потом я ударила старуху по руке и выхватила нож из ее кармана. На лезвии запеклось что-то черное.

Я бросила нож на землю и снова направила револьвер в грудь старухи. Та замолчала.

– Кто. Вы. Такая. – На этот раз у меня вышло намного лучше, почти угрожающе. Вот бы еще дуло перестало дрожать.

Старуха закрыла рот, и ее губы превратились в подобие уродливого шва. На секунду она прищурилась, злобно глядя на меня, а потом с отвращением цокнула языком. Затем старуха достала сигарету из кармана, чиркнула спичкой и закурила. Из ноздрей повалил белый дым.

– Я сказала…

– Теперь я понимаю, почему у Корнелиуса и Хавермайера возникли с тобой такие трудности. – Голос старухи стал более низким и вкрадчивым, даже елейным. – Я смотрю, ты любишь доставлять всем неприятности.

Это так странно – когда все твои самые дикие подозрения подтверждаются. Разумеется, приятно знать, что ты не сумасшедший, но печально видеть подтверждения тому, что за тобой и впрямь охотится секретная организация, от которой, судя по всему, нигде не спрячешься.

– Кто… Вы из Общества, так ведь? Это вы убили Соломона?

Старуха вскинула брови и стряхнула пепел с сигареты типично мужским жестом.

– Да.

Я сглотнула.

– А вы что, какой-нибудь оборотень или перевертыш?

– Боже, ну и воображение. – Старуха закинула руку за голову, что-то повернула прямо в воздухе, словно развязывая невидимый узел, и…

Ее лицо обвисло и упало. Она поймала его рукой, которая теперь уже не была морщинистой и рябой, а рот, сложившийся в злобную улыбку, больше не напоминал яму. Только водянистые глаза остались теми же.

Это был рыжеволосый человек, которого я видела на собраниях Общества: узколицый, похожий на хорька, теперь он был одет в темный дорожный костюм, а не серые юбки.

Он отвесил мне неискренний поклон, совершенно нелепый в пустой темноте мертвого мира, и показал маску в серебряных лучах лунного света. Конские волосы свисали с нее спутанными прядями.

– Какой-то индейский артефакт – личина, кажется, так его называют? Твой дорогой папочка собственноручно добыл ее для нас из разлома к югу от озера Онтарио, и нам она очень пригодилась. Уродливым старухам так легко остаться незамеченными. – Он затолкал маску в нагрудный карман.

Я проглотила свое потрясение и попыталась ответить угрожающим, а не изумленным тоном:

– И как же вы меня нашли?

– Меня считают лучшим охотником как раз для тех случаев, когда нужно поохотиться. – Он театрально потянул носом, вдыхая дым, и рассмеялся. Бад раскатисто зарычал. Этот звук разнесся над равниной, и самоуверенная улыбка мистера Илвейна немного померкла.

Он снова сунул руку в нагрудный карман и достал небольшой предмет, сделанный из потускневшей, окислившейся меди.

– И, разумеется, мне помогло это.

Я метнулась к нему, выхватила предмет из его руки и снова отскочила. Это было что-то наподобие компаса, только без букв и цифр. Не было даже отметок, обозначающих градусы. Стрелка резко остановилась, указывая явно не на север. Я бросила компас в траву и услышала, как он ударился о нож.

– Но зачем? – Я сделала резкий жест рукой, в которой держала револьвер. Глаза Илвейна встревоженно проследили за дулом. – Я никому не мешаю. Почему нельзя оставить меня в покое? Что вам нужно?

Он уклончиво пожал плечами, с улыбкой глядя на мою досаду и страх.

Я вдруг поняла, что по горло сыта всем этим – тайнами, ложью, полуправдами, догадками и подозрениями, историями без начала и конца, которые я собирала из обрывков. Как будто в этом мире все условились, что юные девушки без денег и высокого положения в обществе слишком незначительны, чтобы рассказывать им все целиком. Даже мой родной отец ждал до последнего, прежде чем рассказать мне всю правду.

Хватит. Я почувствовала – всего на мгновение – тяжесть револьвера в руке и железную власть, которая давала мне возможность менять правила игры. Я кашлянула.

– Мистер Илвейн, пожалуйста, присядьте.

– Прошу прощения?

– Можете стоять, если хотите, но вам придется рассказать мне очень длинную историю, и, боюсь, у вас устанут ноги.

Он с угрюмым видом опустился на землю и скрестил ноги.

– Итак. – Я направила дуло револьвера ему в грудь. – Расскажите мне все с самого начала. И не делайте резких движений, не то, клянусь, Бад вас сожрет.

Оскаленные собачьи зубы казались голубовато-белыми в свете луны. Я увидела, как Илвейн сглотнул.

– Наш Основатель пришел в этот мир сквозь разлом в восемнадцатом веке то ли в Англии, то ли в Шотландии, не помню. Он обладал сверхъестественной способностью привлекать людей на свою сторону. Довольно быстро ему удалось достичь высокого положения в обществе, и тогда он увидел, что в мире царит хаос. Революции, восстания, постоянное кровопролитие. Пустая трата ресурсов. А у истоков всех этих бед стояли отклонения – противоестественные дыры, через которые в мир проникает всякая гадость. Он начал заделывать эти дыры везде, где находил.

Поначалу Основатель трудился один, но вскоре начал набирать сторонников: некоторые, как и он сам, иммигрировали в этот мир, другие же просто разделяли его стремление к порядку.

Здесь я представила мистера Локка, молодого, амбициозного и жадного – идеального новобранца. Должно быть, его даже не пришлось уговаривать.

– Вместе мы задались целью очистить мир и привести его к безопасности и процветанию.

– А заодно и помародерствовать, – добавила я.

Илвейн немного обиженно надулся.

– Мы обнаружили, что некоторые предметы и способности, которыми они наделяют, при мудром и разумном применении могут помочь в нашем деле. Как и более материальные проявления богатства – мы все трудились, стремясь добиться престижа и власти. Мы собираем средства и финансируем экспедиции в самые дальние уголки мира в поисках разломов.

К шестидесятым годам мы придумали себе официальное название и роль: Археологическое общество Новой Англии. – Илвейн развел руками в торжественном жесте и продолжил серьезным и нетерпеливым тоном: – И у нас получается. Империи растут. Доходы увеличиваются. Революционеров и бунтовщиков почти не осталось. И мы не можем допустить, чтобы избалованная девчонка, сующая нос не в свое дело, все испортила. Скажи мне, девочка, какие силы и артефакты есть у тебя? – Его глаза влажно блестели.

Я отступила на шаг.

– Это… Это не имеет значения. Теперь вставайте…

Не знаю, что я собиралась сделать – отвести его в город? Сдать Джейн, будто кошка, которая принесла хозяйке добычу? Но Илвейн вдруг улыбнулся.

– А знаешь, ведь твой отец надеялся нам помешать. И посмотри, что с ним стало. – Он цокнул языком.

Я замерла. Кажется, я даже задержала дыхание.

– Значит, вы убили его. – Вся эта взрослая властность тут же исчезла из моего голоса.

Улыбка мистера Илвейна сделалась широкой и острой. Теперь он напоминал лису.

– Он нашел для нас разлом в Японии, как, я уверен, ты уже догадалась. Обычно он бродил по ту сторону день – другой, возвращался с кучкой занятных безделушек для Локка, а затем уезжал. Но на этот раз он очень долго бродил вокруг да около, а мне надоело ждать, надоело носить это уродство… – Он похлопал себя по нагрудному карману, где лежала маска.

– Однажды он заметил меня на склоне горы и узнал. – Илвейн пожал плечами с притворным сожалением. – Ну и вид у него был! Я бы сказал, что он побледнел, как снег, но, учитывая цвет его кожи… «Вы! – закричал он. – Общество!» Да уж, право слово, какая неожиданность для человека, которого семнадцатый год держат на поводке. Потом он повел себя крайне несдержанно и начал утомлять меня своими глупостями. Угрожал, что обличит нас – ага, конечно, кто бы ему поверил? – нес какой-то бред про то, что спасет свою доченьку, сказал, мол, не позволит закрыть эту дверь, даже если это будет стоить ему жизни… Очень драматично.

Мое сердце шептало: «Нет-нет-нет». Револьвер снова задрожал.

– Потом он, будто сумасшедший, побежал к себе в лагерь. Я последовал за ним.

– И убили его. – Теперь мой голос стал совсем тихим, не громче сдавленного вздоха. Я так долго надеялась и ждала, не зная правды, я столько пережила – чтобы теперь представить его окоченевшее тело, брошенное на съедение морским птицам.

Илвейн продолжал улыбаться.

– У него, знаешь ли, была винтовка. Я уже потом нашел ее среди его вещей. Но он даже не попытался до нее дотянуться. Он что-то записывал, когда я потащил его наружу из палатки! Не мог оторваться, как будто от этого зависела его жизнь. Вырывался до последнего, лишь бы убрать журнал в сундук. По-моему, тебе стоит поблагодарить меня за то, что я избавил тебя от этого сумасшедшего.

Я, как наяву, увидела темную, украшенную татуировками руку отца, когда он в отчаянии царапал эти последние слова: «БЕГИ, ЯНВАРРИ, АРКАДИЯ, НЕ ВЕРЬ», – пытаясь предупредить меня.

– Я поджег место разлома. Сосна была сухая, вспыхнула, как факел. Твой отец рыдал, Январри, умоляя о пощаде, перед тем как я толкнул его в проем. Его руки мелькнули из огня, а потом все. Он так и не выбрался.

Илвейн жадно следил за мной, произнося эти слова. Я знала, что он ждет слез. Надеется увидеть горе и отчаяние, потому что мой отец оказался навсегда заперт в неведомом чужом мире, а я навсегда осталась в полном одиночестве. Но…

Жив, жив, жив! Мой отец был жив. Не остался гнить на острове в чужой стране, а выжил и наконец отправился в родной мир. Пусть даже я больше никогда его не увижу.

Я прикрыла глаза и позволила волнам печали и радости накрыть меня с головой. Ноги подкосились, и я упала на колени. Бад встревоженно ткнулся носом мне в шею, проверяя, цела ли я.

Слишком поздно я услышала звуки движения. Резко распахнув веки, я увидела, как Илвейн тянется к ножу и медному «компасу».

– Нет! – закричала я, но он уже кинулся бежать к городу, черно-рыжей тенью скользя по траве. Я выстрелила в небо, увидела, как он пригнулся, а потом его ноги гулко застучали по улице. Илвейн исчез в лабиринте заброшенных домов.

Мы с Бадом бросились следом. Я сама не знала, что буду делать, если поймаю его, – револьвер тянул руку, в памяти промелькнула жуткая картина: накрытое белой тканью тело Соломона, – но я не могла просто отпустить его, чтобы он рассказал Обществу, где я нахожусь, где вход в Аркадию…

На улице мне преградили путь две высокие фигуры. Джейн вытянула руку, останавливая меня.

– Мы слышали выстрел… Что…

– Илвейн. Из Общества. Он побежал туда… Кажется, он возвращается к Двери… – Слова срывались с моих губ между судорожными вдохами. Джейн не стала дожидаться разъяснений, просто кинулась бежать вниз по холму длинными шагами, намного быстрее, чем я. Мы с Сэмюэлем и Бадом поспешили за ней, спотыкаясь о кирпичи и трещины.

Мы резко затормозили во дворе. Джейн, полуприсев, загораживала туннель и завесу из перьев, улыбаясь торжествующей улыбкой охотницы. Илвейн застыл в нескольких шагах от нее. Его взгляд бегал, а ноздри раздувались в животном отчаянии.

– Ну все, хватит, – холодно произнесла Джейн и потянулась к карману юбки за револьвером мистера Локка. В следующее мгновение ее рот удивленно приоткрылся, и кошачья улыбка исчезла.

Потому что револьвера не было. Потому что я его украла.

На одну долгую секунду я замешкалась с револьвером, пытаясь нащупать курок влажным от пота пальцем, а Илвейн увидел, как Джейн достает пустую руку из юбки. Он улыбнулся. А потом нанес удар.

Сверкнуло серебро, в свете луны блеснули капли винного цвета – а потом он исчез за золотистой завесой.

Джейн упала на колени с тихим изумленным вздохом.

«Нет». Не помню, закричала ли я это слово, разнеслось ли оно эхом среди глиняных руин и улиц, раздались ли в ответ встревоженные крики и шаги.

Я помню, как опустилась на землю рядом с ней, зажимая ее длинную рану, видя, как мои ладони чернеют от крови. Помню удивленно-отстраненное выражение на лице Джейн.

Помню, как Сэмюэль присел рядом и прошипел: «Ублюдок!» – а потом скрылся за завесой из перьев, преследуя Илвейна.

А потом рядом с моими руками возникли другие руки – умелые, осторожные, – и я почувствовала запах мяты.

– Ничего, дитя мое, подвинься немного.

Я отстранилась, и седовласая женщина склонилась над Джейн, поставив рядом коптящий старинный фонарь. Я неловко держала заляпанные кровью руки на весу, как будто ожидая чьих-нибудь указаний, что делать дальше.

Женщина крикнула, чтобы ей принесли чистую ткань и кипяток, и кто-то кинулся выполнять поручение. Ее голос был таким спокойным, неторопливым, что у меня в груди затеплилась надежда.

– Она… Она будет… – Мой голос звучал хрипло, как будто мне ободрали горло.

Женщина устало оглянулась на меня.

– Это все одна видимость, девочка. Он не задел ничего важного. – Я заморгала, и она смягчилась. – С ней все будет хорошо, главное, избежать инфекции.

От облегчения я обмякла. Мои мышцы ослабли, став похожими на оборванные провода. Я закрыла лицо липкими ладонями, стараясь задавить истерические рыдания, готовые вот-вот вырваться на свободу. Я думала лишь об одном: «Она жива. Я не убила ее».

Так я и сидела, наполовину скрючившись и совершенно обессилев, пока завеса из перьев не зашуршала. Вернулся Сэмюэль, и по угрюмой линии, в которую сжались его губы, я поняла, что мистеру Илвейну удалось ускользнуть через Дверь.

Сэмюэль даже не взглянул ни на людей, которые столпились на площади, испуганно перешептываясь, ни на рубиновый блеск крови в свете фонаря. Он подошел прямо ко мне, босой, в наполовину расстегнутой рубашке. В его глазах плескалось какое-то чувство. Только когда Сэмюэль остановился возле меня, я поняла, что это было: страх.

– Я гнался за ним до дерева, – тихо произнес он. – Я не хотел отставать и попытался пройти вслед за ним. Но… – В это мгновение я уже поняла, что он скажет, – так же ясно, как если бы я стояла там, рядом с ним, посреди пустой равнины. – Но там ничего не было. Проход исчез.

Сэмюэль сглотнул.

– Дверь закрылась.

10

Одинокая дверь

Сэмюэль произнес это тихим, хриплым от усталости голосом, но трагедии свойственно звучать ужасающе громко, несмотря ни на что. Она гремит и грохочет, трещиной пробегает по земле под ногами, пронизывает воздух, как летняя гроза.

Жители Аркадии, собравшиеся на площади, умолкли, а их взгляды обратились к нам, полные неверия и ужаса. Тишина растянулась, как фортепианная струна, а потом кто-то пробормотал едва слышное ругательство. После этого над площадью поднялся панический гул.

– Что же нам делать?

– Мои дети, моим детям нужно…

– Мы умрем от голода, все до последнего.

Чей-то младенец проснулся и завопил у матери на руках, а она уставилась на его сморщенное личико пустым, отчаявшимся взглядом. Потом какая-то широкая фигура протиснулась мимо нее и встала перед толпой. Молли Нептун была без цилиндра, а свет фонаря, стоящего на земле, рисовал глубокие тени на ее лице.

Она подняла руки.

– Довольно. Если путь закрылся, мы найдем другой. Мы придумаем, как выжить. Мы все так или иначе научились выживать, разве нет? – Молли окинула всех взглядом, полным яростной любви, вдыхая силы в их дрожащие тела. – Но не сейчас. Сейчас мы пойдем спать. А завтра придумаем план.

Я почувствовала, что и сама тянусь к этому низкому голосу, который помогал мне прогнать чувство вины и страх, готовые поглотить меня. Но потом я встретилась с ней взглядом и увидела, как с ее лица стекает все тепло, как краска под дождем, и в глазах остается лишь горькое сожаление. Наверное, она жалела о том, что познакомилась с моим отцом и предложила Аркадию в качестве убежища. Что позволила мне проникнуть в ее хрупкое королевство и привести за собой чудовищ.

Отвернувшись, Молли обратилась к женщине, которая сидела, склонившись над Джейн.

– Ну что, Айрис, жить будет?

Та кивнула.

– Скорее всего, мэм. Только рана местами глубоковата, да еще и рваная, и… – Я увидела, как она облизнула губы и опасливо покосилась на завесу из перьев. – И у нас закончился йод. Даже соленая вода могла бы помочь, но мы… Мы не можем… – Ее голос опустился до шепота и совсем стих.

Молли Нептун ласково положила руку ей на плечо и покачала головой.

– Сейчас нет смысла об этом беспокоиться. Сделай для нее все, что сможешь, и будь что будет. – Она подозвала двух молодых людей, чтобы они помогли переложить Джейн на простыню и отнести в ближайший дом. Айрис пошла следом, опустив окровавленные руки.

Молли еще раз окинула нас взглядом и шевельнула губами, будто хотела что-то сказать, но потом молча отвернулась и зашагала по темной улице вслед за последней кучкой жителей Аркадии. Только теперь, когда народ уже не мог ее увидеть, она позволила себе ссутулиться, поддавшись отчаянию.

Я провожала ее взглядом, пока она не скрылась в глубине своего обреченного и прекрасного города. Сколько они продержатся без припасов из родного мира? Неужели новому городу суждено умереть на руинах старого?

Я закрыла глаза, чувствуя, как груз вины опускается мне на плечи. Раздались клацанье когтей и шарканье стертых ботинок – это Бад и Сэмюэль подошли ко мне. Они сели по обе стороны от меня, теплые и неизменные, как два солнца. Что будет с ними, застрявшими в этом голодном мире? Я представила, как у Бада начнут торчать ребра и потускнеет шерсть, как свет в глазах Сэмюэля потускнеет. А Джейн может погибнуть от лихорадки даже раньше, чем голод успеет болью вонзиться в живот.

Нет. Я этого не допущу. Если есть хоть крошечный шанс, пусть даже самый маленький, самый невероятный, я попытаюсь это предотвратить.

– Сэмюэль. – Я надеялась, что мой голос прозвучит смело и решительно, но в нем не осталось ничего, кроме усталости. – Ты не мог бы сходить в дом за книгой моего отца? И еще мне нужна ручка с чернилами.

Я почувствовала, как он замер, осознав, что я собираюсь сделать. Маленькая трусливая часть моей души тут же понадеялась, что Сэмюэль схватит меня за руки, словно актер в романтической киноленте, умоляя одуматься. Но он этого не сделал. Наверное, ему тоже не хотелось умирать в Аркадии.

Он медленно поднялся и ушел с площади. Я осталась ждать, сидя в свете полумесяца и крепко обнимая Бада одной рукой.

Сэмюэль вернулся, сжимая в руках книгу в кожаном переплете и ручку. Я открыла последние пустые страницы и аккуратно вырвала их из книги, пряча взгляд, чтобы не видеть потемневшие от тревоги глаза Сэмюэля и грустно опущенные уголки губ.

– Ты… Ты пойдешь со мной?

Вместо ответа он коснулся моей руки. Я помедлила – ведь я так и не ответила на его предложение, не сказала «да», – но потом решила, что это уже не важно, раз мы все равно обречены провести остаток своей короткой жизни в умирающем мире, и переплела свои пальцы с его.

Мы вместе вышли из города в глубокую синюю ночь. Бад скользил через траву впереди нас, напоминая призрака с янтарными глазами. Было так поздно, что месяц уже полз к горизонту, а звезды висели низко, прямо у нас над головами.

Дерево выросло из темноты – многопалая корявая рука, протянутая к небу. Среди узловатых корней виднелись ровные доски, чей вид навевал тоску, – Дверь, превратившаяся в обычную дверь. В воздухе повис сильный запах гари, и я догадалась, что по другую сторону сейчас горел маяк. Я подумала, что последняя Дверь моего отца пахла так же – как погребальный костер.

Я подошла так близко, что могла коснуться досок из темного дерева, и только тогда остановилась. Я замерла, чувствуя, как потеют ладони, оставляя следы на смятых страницах, а ручка тяжелеет в руках.

Сэмюэль немного помолчал, а потом спросил:

– В чем дело?

Я издала безрадостный, отчаянный смешок.

– Мне страшно, – призналась я. – Я боюсь, что ничего не выйдет, не сработает, что я… – Здесь я осеклась. На языке появился металлический привкус страха.

Я вспомнила пронизывающую до костей усталость и тошнотворное головокружение, которые испытала во время побега из лечебницы. Насколько же больше потребуется сил, чтобы открыть проход между двумя мирами?

Мой отец утверждал, что двери находятся «в точках особого, не поддающегося определению резонанса», в местах, где пустота истончается и миры слегка соприкасаются. «Может, это все равно что отодвинуть шторку или открыть окно». От верности этого осторожного предположения зависела моя жизнь.

Сэмюэль, прищурившись, посмотрел на звезды. Его лицо выражало спокойствие.

– Тогда не надо.

– Но Джейн… Аркадия…

– Мы придумаем, как выжить, Январри. Доверься нам хотя бы в этом. Не рискуй собой, если думаешь, что не получится. – Его голос звучал ровно и непринужденно, как будто мы обсуждали вероятность дождя или ненадежность расписания поездов.

Я опустила взгляд, сомневаясь и стыдясь собственного сомнения.

Но потом я ощутила осторожное прикосновение к своему лицу. Сэмюэль ласково дотронулся до моего подбородка двумя пальцами, заставляя приподнять голову. Его глаза смотрели серьезно, а губы изогнулись в легкой полуулыбке.

– Но если все же хочешь попробовать, я в тебя верю. Стрега.

Меня охватило головокружительное тепло, как будто я вдруг оказалась в центре пылающего костра. Я не знала, что это за чувство и как его назвать, – и неудивительно, ведь никто прежде в меня не верил. Или верил в другую, более слабую меня. И Локк, и мой отец, и Джейн видели во мне робкую Январри, которая бродила по коридорам особняка, как привидение, и нуждалась в их защите. Но Сэмюэль смотрел на меня так, будто ждал, что я вот-вот начну глотать огонь или плясать на облаках. Будто верил, что я способна совершить нечто чудесное, смелое и невероятное.

Мне показалось, будто на мне сияющий доспех, а за плечами выросли крылья, будто я выхожу за пределы собственного тела. Это чувство подозрительно напоминало любовь.

Еще секунду я жадно всматривалась в лицо Сэмюэля, пропитываясь его уверенностью, а потом, повернувшись к двери, вдохнула запах дыма и океана. Вера Сэмюэля стала ветром, наполнившим парус корабля. Я поднесла ручку к бумаге.

«Дверь открывается», – написала я и поверила в каждую букву.

Я поверила в блеск чернил в ночной темноте, в силу своих пальцев, сжимающих ручку, в реальность другого мира, ждущего по ту сторону невидимой завесы. Я поверила в то, что можно получить второй шанс, исправить ошибку и переписать историю. Я поверила в веру Сэмюэля.

Я оторвала ручку от бумаги, и по равнине бесшумно пробежал ветер. Звезды над головой замерцали, а лунные тени нарисовали странные узоры на земле. Я почувствовала, что улыбаюсь, а потом мир накренился, и меня подхватили теплые руки Сэмюэля.

– Значит… у тебя…

Я кивнула. Проверять нужды не было – я уже слышала ритмичный плеск волн Атлантики, чувствовала бесконечную пустоту Порога, растянувшегося за Дверью. Торжествующий смех вырвался из груди Сэмюэля. Я почувствовала его щекой, а потом рассмеялась с ним вместе, ведь у меня получилось. У меня получилось, и я не умерла. Все вышло даже легко, если сравнивать с Брэттлборо, где мне пришлось вырезать слова на собственной коже. Я словно отодвинула шторку.

Спотыкаясь, мы побрели обратно в город, опираясь друг на друга, словно пьяные. Голова кружилась от облегчения. Я готова была поверить, будто мы просто два подростка, сбежавшие на прогулку без присмотра старших после отбоя, знающие, что утром им здорово достанется, но слишком беспечные, чтобы думать о расплате.

Но потом Сэмюэль тихо произнес:

– Значит, мы в безопасности. Они ведь думают, что этот мир закрылся навсегда, и больше не придут сюда. Мы можем остаться хотя бы на какое-то время.

В его голосе слышался вопрос, но я не ответила. Я вспомнила медный компас Илвейна и то, как он втягивал воздух носом, будто ищейка, почуявшая след. Он найдет меня.

И, когда это произойдет, буду ли я скрываться где-нибудь в чужом мире? Прятаться за спинами тех, кто лучше и смелее меня? В голове замелькала кинопленка: вот Сэмюэль, бледный и безучастный, падает на пол хижины; вот Соломон лежит, завернутый в белую простыню; вот Джейн истекает кровью, устремив взгляд к звездам.

Нет.

Пусть я юна, неопытна, лишена средств к существованию и все такое прочее, но – я стиснула ручку пальцами так сильно, что побелели костяшки, – я не беспомощна. И теперь я знала, что на свете нет по-настоящему закрытых Дверей.

Я покосилась на силуэт Сэмюэля в серых предрассветных сумерках.

– Да, – ответила я. – Конечно, мы останемся.

Притворяться я умела всегда.

Прежде чем уйти, я написала три письма.

Дорогой мистер Локк,

хочу, чтобы вы знали: я жива. Сначала я не хотела писать это письмо, но потом представила, как вы будете волноваться и злиться, расхаживать по кабинету, кричать на мистера Стерлинга или слишком много курить, и решила, что должна послать вам весточку.

Еще я хочу сказать, что не испытываю к вам ненависти. А следовало бы: вы знали настоящую историю моего отца, но утаили ее от меня, вы состоите в Археологическом обществе, которое оказалось прикрытием для опасного культа, вы уволили Джейн, позволили избить Синдбада, отправили меня в Брэттлборо… Но я вас не ненавижу. Не совсем.

Я не испытываю к вам ненависти, но и доверия тоже. Действительно ли вы пытались защитить меня? От таких, как Хавермайер и Илвейн? Если так, позвольте сообщить, что ваша защита оказалась, увы, бесполезной. Поэтому, уж простите, я не стану сообщать точные координаты места, куда намереваюсь отправиться.

Мне бы очень хотелось вернуться в ваш особняк, в маленькую серую комнатку на третьем этаже, но я не могу. Вместо этого я последую за отцом. Я отправлюсь домой.

Простите, что не справилась с ролью хорошей девочки. Мне жаль. Немного.

С любовью,

Январри.

Джейн,

на всякий случай. Официально завещаю тебе всю мою коллекцию книг. Считай это письмо документом, имеющим юридическую силу. Может, однажды ты явишься на распродажу частной коллекции, покажешь распорядителю это письмо и уйдешь с первым изданием «Книги джунглей» или полным собранием выпусков «Смелости и удачи».

Так странно: столько лет я мечтала о возможности сбежать, умчаться к бесконечному горизонту и больше не беспокоиться о том, хорошо ли отглажены мои юбки, правильной ли вилкой я ем и доволен ли мной мистер Локк, а теперь… Теперь я, пожалуй, с легкостью променяла бы эту возможность на один дождливый день, за который мы с тобой перечитали бы по роману, устроившись в одной из башен особняка Локка, словно безбилетные пассажиры, спрятавшиеся на огромном корабле.

И все же, оглядываясь назад, я понимаю, что в глубине души мы обе чего-то ждали, старательно удерживая себя в болезненном напряжении, будто люди на вокзале, которые стоят на платформе с аккуратно упакованным багажом в руках и выжидающе смотрят на пути.

Но мой отец не вернулся ни за мной, ни за тобой. Довольно ждать. Нужно бросить багаж и бежать.

Джейн, ты свободна от данных ему обещаний. Теперь я сама о себе позабочусь.

Хотела бы я, чтобы ты переехала в Чикаго и устроилась охранницей в банк или вернулась в Кению и нашла себе какую-нибудь добрую девушку, которая заставила бы тебя забыть о женщинах-леопардах и их дикой охот е, но я знаю, что это невозможно. Я знаю, ты продолжишь искать свою Дверь из слоновой кости. Свой дом.

И, если слово дочери моего отца еще значит для тебя хоть что-нибудь, я хочу, чтобы ты знала.

Я тоже буду ее искать.

С любовью,

Январри

С

Если бы у нас было больше

Я всегда л

Это очень на меня похоже – до последнего откладывать самое сложное письмо, как будто оно волшебным образом станет проще. У меня не так много места, так что буду краткой.

Мой ответ: да. На всю жизнь.

Вот только за мной гонятся чудовища, идут по пятам и дышат в спину. И я не хочу и не могу подставить тебя под удар. Я достаточно сильна, чтобы справиться с ними в одиночку, – ты сам показал мне это всего несколько часов назад. (Оказывается, только в любви к тебе я могу найти силы, чтобы уйти от тебя. Есть в этом какая-то ужасная ирония, правда?)

Возвращайся домой, Сэмюэль. Возвращайся домой, будь жив и здоров и забудь весь этот опасный бред: Двери, вампиры, тайные общества. Представь, что все это лишь сюжет какого-то дешевого и нелепого романа, над которым мы могли бы посмеяться, сидя на берегу озера.

И позаботься о Баде, ладно? Очевидно, я плохо справляюсь с этой задачей, а с тобой он будет в безопасности.

Январри

P. S. Нет, Бада я заберу с собой. Я его не заслуживаю, но с собаками так всегда, верно?

Я прокралась на кухню и украла мешочек овсянки, четыре яблока и несколько засоленных тушек степных крыс для Бада. Побросала все в наволочку, где уже лежали серебряный нож из монетки и книга отца, и выскользнула на улицы Аркадии, теперь залитые розовым светом восходящего солнца. Я почти дошла до завесы из перьев, когда меня остановил хрипловатый голос.

– Уже уходишь?

Мы с Бадом застыли, как два оленя в свете фар «Бьюика» мистера Локка.

– Ой. Доброе утро, мисс Нептун.

Судя по всему, она тоже не спала – паутинка морщин глубоко врезалась в кожу лица, а черные с серебром волосы спутались, – но на голове у нее снова был цилиндр, а на шее – воротник с бусинами. Она прищурила на меня глаза, похожие на кусочки кремня.

– Ты и трех дней не проживешь в степи, девочка. На твоем месте я бы осталась.

Она решила, я хочу сбежать за холмы в попытке спрятаться от чувства вины. Мои плечи расправились, а губы изогнулись в улыбке.

– Спасибо, но мне нужно решить кое-какие вопросы дома. По ту сторону двери.

Осознание озарило ее лицо, и она словно помолодела прямо у меня на глазах. Молли выпрямилась, ее глаза округлились от внезапной надежды.

– Нет, – выдохнула она.

– Мы открыли ее ночью, – тихо сообщила я. – Мы не хотели всех будить и рассказали бы… Ну, Сэмюэль рассказал бы обо всем утром.

Молли прикрыла глаза, а потом спрятала лицо в ладонях. Ее плечи задрожали. Я повернулась к выходу.

– Подожди. – От слез ее голос задрожал и сделался совсем непохожим на привычный рык. – Не знаю, кто или что преследует тебя и как оно проникло сюда, но будь осторожна. Сол… – Она сглотнула, стремясь задавить свое горе. – Перо, которое он носил в волосах… Оно пропало.

По спине пробежал холодок. Я представила золотое перышко в руке Илвейна и подумала о том, как ужасно бежать от того, чего даже не видишь. Я заставила себя спокойно кивнуть.

– Мне жаль, что вы лишились пера. Спасибо, что предупредили. – Я поправила наволочку за плечами, не глядя на Молли. – Не говорите Сэмюэлю, пожалуйста. Не хочу, чтобы он… волновался.

Молли Нептун склонила голову набок.

– Удачи, Январри Сколлер.

Я оставила ее сидящей в теплеющих рассветных лучах. Она смотрела на свой город, словно мать на спящих детей.

В дневном свете Дверь отчего-то показалась мне меньше. Она была темной, узкой и ужасно одинокой. Деревянный край тихо прошуршал по траве, когда я закрыла Дверь за собой и шагнула в пустоту между мирами.

Когда у тебя есть деньги, ты путешествуешь по ровной накатанной дороге. Из вагонов, обшитых изнутри деревом, ты попадаешь сразу в такси, а оттуда прямиком в номера отелей с бархатными портьерами, и все это без малейших усилий. Когда я отправилась в путешествие с Джейн и Сэмюэлем, моя дорога стала узкой и извилистой, порой даже пугающей.

Теперь я была одна, и единственная протоптанная тропка осталась у меня за спиной.

Мы с Бадом немного постояли внутри обугленных останков маяка, вглядываясь сквозь дымку в неровный щербатый берег вдалеке. Я почувствовала себя первооткрывателем, который застыл на краю нового дикого мира, вооруженный лишь надеждой да чернилами. Прямо как мама.

Вот только за ней не гнались невидимые чудовища с лисьими ухмылками. Моя восторженная улыбка померкла.

Я выбрала одну из уцелевших досок, положила на нее свою наволочку, и мы с Бадом вместе вошли в ледяное море. Облака опустились на нас с неба, будто пуховое одеяло. Перистый туман поглотил все: плеск моих рук и ног, далекий берег, даже солнце. Только задев пальцами грубый камень, я поняла, что мы доплыли до цели.

На непослушных ногах мы поднялись на утесы, нашли дорогу и отправились в путь. По крайней мере, теперь у меня были ботинки, хотя я с трудом узнала в них обувь, когда Молли вручила их мне. Они больше напоминали останки каких-то несчастных зверьков. На мгновение мне вспомнились блестящие туфельки из лакированной кожи, которые мистер Локк покупал мне в детстве. У них были узкие мысы и жесткие каблучки. Я по ним ни капли не скучала.

Утро уже было в разгаре, когда я поняла, что теперь, без белокожего Сэмюэля, грузовики и машины не спешили остановиться, чтобы подвезти непонятного цвета девушку и ее злобную с виду собаку. Мимо меня пролетали, даже не притормозив. Казалось, я провалилась в какую-то щель и попала в невидимый подземный мир, о существовании которого приличные люди предпочитают не вспоминать.

В конце концов рядом со мной остановилась повозка, запряженная лошадью. Зазвенела упряжь, раздался недовольный окрик:

– Черт тебя дери, Рози, тпру, говорю тебе!

На козлах сидела неопрятная, почти беззубая белая женщина в желтых сапогах и странном самодельном пончо. Она позволила Баду сесть в повозку к картошке и фасоли и даже дала мне немного с собой, когда высадила меня неподалеку от Брэттлборо.

– Не знаю, куда ты собралась, но, похоже, путь неблизкий. – Она шмыгнула носом, а потом добавила: – Собаку далеко не отпускай, не садись к мужчинам в дорогие машины и держись подальше от полиции.

Видимо, она сама когда-то тоже провалилась в щель.

К тому моменту, как день начал таять в фиолетовых сумерках, мне удалось добраться до штата Нью-Йорк. Меня подвезли еще один раз: я прокатилась в кузове пустого лесовоза с десятком присыпанных опилками мужчин, которые старательно не обращали на меня внимания. Один даже скормил Баду остатки своего сэндвича с беконом. Когда меня высадили на перекрестке, незнакомец махнул рукой на прощание.

В ту ночь я спала в овчарне с тремя стенами. Овцы встретили нас встревоженным блеянием, бросая на Бада косые взгляды. Я заснула, думая о том, как мне не хватает дыхания Джейн и Сэмюэля где-то под ухом.

Мне приснилось, что ко мне тянутся белые пальцы, в темноте сверкает лисья ухмылка и голос Хавермайера говорит: «Они не перестанут тебя искать».

Только через пять дней, преодолев три сотни миль, украв дорожную карту на вокзале в Олбани и четыре раза чудом ускользнув от местной полиции, я, наконец, добралась до западной границы штата Нью-Йорк. Я бы, может, двигалась быстрее, если бы не увидела объявление о розыске.

На второе утро я зашла на почту, чтобы отправить письмо мистеру Локку, предварительно потоптавшись у входа и вытерев потные от волнения ладони. Но разве он не имел права знать, что я не осталась навечно заперта в чужом полумертвом мире? А если он попытается отправиться за мной, то ему придется сделать огромный крюк, отправившись в Японию. Ведь Локк не знает, что у меня есть другой, более простой путь домой, неприметный черный ход, который только и ждет, чтобы его открыли.

Я положила письмо на прилавок и только тогда увидела новенькое белое объявление, висящее на стене. С него смотрело мое собственное лицо, черно-белое и размытое.

ПРОПАЛ РЕБЕНОК.

Мисс Январри Сколлер, семнадцать лет, исчезла из своего дома в Шелберне, штат Вермонт. Ее опекуну срочно нужны сведения о ее местоположении.

В анамнезе истерия и дезориентация, приближаться с осторожностью. Может путешествовать в компании чернокожей женщины и невоспитанной собаки.

ДОСТОЙНОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ НАШЕДШЕМУ.

С любыми сведениями обращаться к мистеру Корнелиусу Локку, Шамплейн-драйв, 1611, Шелберн, Вермонт.

В объявлении напечатали ту самую праздничную фотографию, которая так не понравилась моему отцу. На ней мое лицо казалось совсем юным и округлым, а волосы были так безжалостно прилизаны, что даже брови слегка приподнялись. Шея торчала из накрахмаленного воротничка, как у черепашки, которая опасливо выглядывает из панциря. Я покосилась на собственное отражение в окне почты – оттуда на меня взглянула пыльная, загорелая девушка с волосами, собранными в неаккуратный узел из косичек и жгутов, – и решила, что вряд ли меня кто-то узнает.

И все же я почувствовала, как по спине пробегает холодок при мысли о том, что каждый прохожий может знать мое имя и каждый полицейский высматривает в толпе робкую девочку с фотографии. Зачем Обществу все эти маски, перья и прочее краденое волшебство, когда в их распоряжении все механизмы цивилизованного общества?

После этого происшествия я решила передвигаться по извилистым проселочным дорогам и реже соглашалась, когда меня предлагали подвезти.

Но добравшись до Буффало, я так проголодалась и устала, что готова была рискнуть. Я вломилась в центральное отделение «Прачечных Буффало», умоляя дать мне любую работу, за которую можно получить деньги. Я была почти уверена, что меня тут же вышвырнут на улицу.

Однако оказалось, что у них заболели три работницы и недавно как раз привезли партию школьной формы из исправительного интерната, поэтому хозяйка прачечной всучила мне накрахмаленный белый фартук, сообщила о зарплате в тридцать три с половиной цента в час и отправила трудиться под началом мускулистой и угрюмой белой женщины по имени Большая Линда. Та окинула меня взглядом, выражавшим глубочайшее недоверие, и поручила встряхивать мокрую одежду и закладывать в гладильный каток для отжима.

– И не суй руки между валиками, если не хочешь, чтобы тебе оттяпало пальцы к чертовой матери, – добавила она.

Было непросто. (Если кто-то не согласен, что стирка – это трудно, ему просто никогда не доводилось перетаскивать с места на место несколько сотен мокрых шерстяных костюмов в душной прачечной в июльскую жару.) Воздух был таким влажным, что им было бы проще напиться, чем надышаться. Ватный белый пар набивался в легкие и хлюпал там, как слякоть. Через час мои руки начали дрожать, через два – ныть, а через три я уже их не чувствовала. Несколько мозолей, которые еще не успели зажить, порвались и начали сочиться.

Я продолжала работать. За неделю пути я успела научиться хотя бы этому: продолжай двигаться вперед, даже когда у тебя болят ноги, а твой пес уже не хромает, а попросту скачет на трех ногах; даже когда на ужин тебе перепало только три неспелых яблока; даже когда каждый незнакомец, каждое дуновение ветра может оказаться твоим врагом, который наконец настиг тебя.

И все же я продолжала идти вперед. Потела и страдала в недрах «Прачечных Буффало», но все еще оставалась жива и свободна и впервые в жизни действительно была собой. И совсем одна. Я на мгновение вспомнила, как мелькали в темноте смуглые руки и в темных глазах отражался мерцающий огонек на кончике сигареты, и внезапно ощутила пустоту в груди, болезненное отсутствие чего-то, как на месте вырванного зуба.

За всю смену со мной никто не заговорил, кроме темнокожей женщины с улыбкой, похожей на полумесяц, и южным акцентом. Когда она увидела меня, то перестала улыбаться и вздернула подбородок.

– И что же с тобой приключилось?

Я пожала плечами. Женщина покосилась на мою запачканную юбку, окинула взглядом исхудавшую фигуру, похожую на заготовку для пугала.

– Судя по всему, ты давно уже идешь куда-то на пустой желудок.

Я кивнула.

– И далеко еще идти?

Я снова кивнула. Она задумчиво облизала зубы, бросила очередную партию белья мне в тележку и ушла, качая головой.

Большая Линда разрешила мне поспать на куче тряпья («Но только сегодня, тут тебе не постоялый двор»), и мы с Бадом переночевали там, прижавшись друг к другу, будто птицы в гнезде, пропахшем щелоком. В предрассветной темноте нас разбудил колокол, означавший начало первой смены, и возле гнезда я обнаружила свиную ногу с хрящами и жиром для Бада и целую сковородку кукурузного хлеба для меня.

Я проработала еще половину смены, наскоро перемножила числа в уме, а потом пошла в кабинет хозяйки, извинилась, сообщила, что мне срочно нужно уходить, и попросила выплатить мне заработанную сумму в виде чека. Та надула губы и высказала все, что думает о бродягах, бездельницах и девчонках, которые сами не понимают, как им повезло, – но чек все-таки выписала.

Я вышла в переулок, выудила ручку из наволочки и приложила чек к стене. Закусив губу, я пририсовала кривой нолик и еще несколько букв. Чек затрепетал, будто на ветру, хотя никакого ветра не было, буквы изогнулись и расплылись, и я прижалась головой к горячему от пара кирпичу, чтобы унять головокружение. Это никак не могло сработать – чернила были другого цвета, ноль был слишком очевидно втиснут в узкий пробел, да и кто вообще слышал, чтобы девчонка в прачечной заработала сорок долларов вместо четырех? – но я сама верила в то, что написала, поэтому кассир в банке тоже поверил.

Ближе ко второй половине дня я уже села на поезд Центральной железной дороги Нью-Йорка, сжимая в руке драгоценный билет с аккуратной красной надписью: «ЛУИСВИЛЛ, КЕНТУККИ».

Моя наволочка казалась особенно убогой и грязной рядом с блестящими кожаными чемоданчиками на багажной полке, словно бедно одетый гость, который надеется, что его не заметят на вечеринке. Я и сама себя чувствовала грязной и убогой. Все вокруг были в отглаженных льняных костюмах и платьях с высокими воротниками, на головах красовались шляпы, по-щегольски сдвинутые набок, а свеженачищенная обувь ярко блестела.

Вагон вздрогнул и загремел, как дракон, пробуждающийся ото сна, и поезд выполз из тени Центрального вокзала Буффало на ленивый летний солнцепек. Я прижалась лбом к теплому стеклу и заснула.

Я увидела то ли сон, то ли воспоминание: другой поезд, идущий в том же направлении, только десять лет назад. Захудалый городишко на берегу Миссисипи; синяя Дверь, одиноко стоящая в поле; город, пахнущий солью и кедровой сосной.

Город моего отца. Город моей матери, если она каким-то чудом выжила. Сможет ли он стать моим городом? При условии, что я смогу снова открыть эту Дверь, которая давно превратилась в горстку пепла. При условии, что Общество не поймает меня по пути к ней.

Я дремала, но поезд то и дело встряхивал меня, останавливаясь на каждой станции, проводник выкрикивал объявления и периодически требовал показать билет, а по проходу громко топали и шаркали пассажиры. Никто не садился рядом со мной, но я чувствовала их взгляды. По крайней мере, мне так казалось; несколько раз я поворачивала голову, желая подловить их, но все лица были вежливо отвернуты от меня. Бад лежал у моих ног, напряженно навострив уши.

Я сунула руку в наволочку и сжала в кулаке нож из монетки.

Целых полчаса поезд простоял в Цинциннати. В вагон набились новые пассажиры, и стало душно. В конце концов проводник растолкал всех в проходе, повесил цепочку в задней части вагона и прицепил аккуратную белую табличку: «МЕСТА ДЛЯ ЦВЕТНЫХ».

Не было больше мистера Локка, который защитил бы меня. Не было закрытых купе, куда приносили обед улыбчивые проводники, не было удобной вуали из денег, которая отгораживала меня от остального мира.

Проводник прошел по вагону в обратную сторону, подталкивая тупой указкой выбранных им людей: смуглую женщину с тремя детьми, седого старика, двух молодых широкоплечих ребят бунтарского вида. Потом он постучал указкой по багажным полкам.

– В этом поезде положено исполнять законы штата, юноши, а следующая остановка в Кентукки. Хотите – пройдите в конец вагона, не хотите – можете сойти и дальше добираться пешком. Мне все равно.

Молодые люди неохотно ушли в конец.

Возле моего сиденья проводник помедлил, вглядываясь в мою красноватую кожу, как будто мысленно сверяясь с таблицей. Но потом он заметил мой грязный подол, покрытую шрамами руку и неухоженного пса и кивком указал на конец вагона.

Видимо, без денег я перестала быть «совершенно уникальным экземпляром» и «пограничным явлением», и кожа моя была вовсе не «необычного цвета»; я стала просто цветной. Подумав об этом, я почувствовала, как холодная тяжесть всех этих правил, законов и опасностей сковывает меня по рукам и ногам, давит на легкие.

Я молча побрела на свое место. Все равно я не планировала надолго задерживаться в этом дурацком мире с его дурацкими правилами.

Я пристроилась на краешке заполненной скамьи в самом конце, сжимая монетку в потной ладони. Только когда поезд тронулся, я заметила, что Бад уставился в пространство рядом со мной, тихо рыча. В проходе никого не было, но мне показалось, что я слышу тихий равномерный шелест, похожий на дыхание.

Я подумала о золотом перышке, пропашем с головы Соломона, и покрепче прижала к себе наволочку, чувствуя, как в живот врезается уголок отцовской книги. Я не сводила глаз с сине-зеленого деревенского пейзажа за окном.

Через сорок минут проводник в начале вагона прокричал:

– Станция Тернерс, последняя остановка перед Луисвиллом.

Поезд замедлился. Двери открылись. Я помедлила, задержав дыхание, а потом бросилась к выходу. Бад сорвался с места вслед за мной. Вдруг мое плечо врезалось во что-то твердое и невидимое, кто-то тихо выругался…

А потом что-то острое и холодное прижалось к моему горлу. Я замерла.

– Не в этот раз, – прошипел голос у меня над ухом. – Давай-ка выберемся из толпы, ладно?

Меня подтолкнули вперед, и я, спотыкаясь, выскочила на деревянную платформу. Меня повели в здание вокзала. Горячее дыхание касалось моего уха, а кончик ножа царапал шею. Бад смотрел на меня встревоженно и зло. «Пока рано», – мысленно сказала я ему.

Бестелесный голос направил меня к облезлой белой двери с надписью «ЖЕНСКИЙ». Я оказалась в полутемной комнатке с зеленой плиткой на стенах.

– А теперь медленно повернись, будь хорошей девочкой…

Вот только я уже давно перестала быть хорошей девочкой.

Я вскинула кулак и ткнула им через плечо, зажав свое серебряное лезвие между пальцами. Что-то жутко и влажно чавкнуло у меня под рукой, раздался дикий вопль. Нож горячо царапнул по моей шее и упал.

– Проклятье…

В это мгновение Бад, очевидно, решил, что невидимых существ тоже можно укусить, если очень постараться, и начал с рычанием хватать воздух. Его зубы поймали что-то твердое, и Бад издал удовлетворенный рык. Я схватила нож, сжала его липкими от крови руками и отозвала пса. Тот подошел ко мне, облизывая покрасневшие губы и разъяренно уставившись на невидимую добычу.

Впрочем, теперь она оказалась не такой уж невидимой. Если присмотреться, можно было различить неровное свечение в воздухе, тяжело вздымающуюся грудь и худое лицо, истекающее темной жидкостью. Один глаз, с ненавистью смотрящий на меня.

– Ваш компас, мистер Илвейн. Отдайте его мне.

Илвейн издал тихое злобное шипение, но стоило мне пригрозить ножом, и он достал из кармана что-то медное и бросил на пол.

Я схватила компас, не сводя глаз с противника.

– Теперь я уйду. Мой вам совет: не пытайтесь больше следовать за мной. – На этот раз мой голос почти не дрожал.

Илвейн издал мрачный смешок.

– И куда ты побежишь, девочка? У тебя нет денег, нет друзей, готовых защитить тебя, нет отца…

– Ваша общая беда в том, – заметила я, – как слепо вы верите в постоянство. Упорядоченный мир останется упорядоченным, закрытая дверь больше не откроется. – Я покачала головой и потянулась к двери. – Какое… ограниченное мышление.

Я ушла.

Вернувшись в светскую суету вокзала, я с притворной непринужденностью прижалась плечом к двери туалета и достала ручку Сэмюэля из наволочки. Я сжала ее на секунду, ловя эхо далекого тепла, а потом поднесла ее кончик к краске на двери.

«Дверь закрывается, ключа нет».

Я процарапала эти слова глубоко, до самого дерева. Раздался глухой скрежет металла, что-то щелкнуло, и я ахнула под тяжестью охватившей меня внезапной усталости. Я прикрыла глаза, прислонившись лбом к двери, и снова подняла ручку.

«Дверь забыта», – написала я.

В следующее мгновение я моргнула и обнаружила, что лежу на полу, а колени болят от падения. Какое-то время я не двигалась, думая, явится ли сюда начальник вокзала, чтобы выяснить, что за бродяжка разлеглась на полу у него на станции, или же мне дадут спокойно поспать часок – другой. Глаза болели, на шее засохла кровь.

Но… у меня получилось. Дверь туалета стала неясной и размытой, слишком непримечательной, чтобы задерживать на ней взгляд. Остальные люди, похоже, и вовсе ее не видели.

– Ха! – тихо и устало выдохнула я. Интересно, долго ли продержится моя работа? Наверное, я успею унести отсюда ноги. Если только сумею подняться.

Кое-как я дотащилась до скамейки на платформе и стала ждать, сжимая в одной руке билет с красной надписью. Я села на следующий же поезд, который шел на юг.

Я сидела, смотрела, как природа за окном становится пышнее и свежее, а холмы перекатываются, словно спины огромных изумрудных китов, и думала: «Я иду к тебе, папа».

11

Мамина дверь

Последние триста миль пути пронеслись мимо, будто я надела волшебные сапоги-скороходы, в которых за каждый шаг преодолеваешь по семь миль. Я помню только последовательность мгновений.

Щелк. Я схожу с поезда на огромном, пропахшем по том вокзале Луисвилла. Даже на небе толчея: его пересекают электрические провода и шпили церквей, оно дрожит в волнах горячего воздуха. Бад жмется к моим ногам – ему не нравится.

Щелк. Я стою на пыльной площади возле вокзала и умоляю водителя грузовика подвезти меня. На кузове черными печатными буквами написано: «ПИВОВАРНЯ БЛЮГРАСС». Водитель говорит мне, чтоб я убиралась туда, откуда пришла, а его дружок издает неприличные чмокающие звуки.

Щелк. Мы с Бадом, покачиваясь, едем на запад в скрипучей повозке, нагруженной рыхлыми свежими конопляными стеблями. На козлах сидит мрачный чернокожий мужчина с такой же мрачной маленькой дочерью. Их одежда кажется пестрой и нескладной – на нее столько раз лепили заплатки, что от изначального изделия толком ничего не осталось. Оба смотрят на меня встревоженно и предостерегающе.

Щелк. Наконец-то Нинли.

За прошедшие десять лет город изменился – и в то же время нет. Как и весь мир, пожалуй.

Это место по-прежнему выглядело убого и неприветливо, а горожане все так же смотрели на меня с недовольным прищуром, но улицы успели вымостить. По ним катились автомобили и ходили нувориши в костюмах-тройках с такими большими карманными часами, что за них становилось стыдно. На реке теснились пыхтящие пароходы и баржи. На берегу примостилось что-то вроде мельницы – громоздкое уродливое строение. Клубы пара и дыма висели над головой, превращаясь в густые розоватые облака в свете заходящего солнца. Прогресс и процветание, как сказал бы мистер Локк.

По пути сюда я упрямо двигалась к цели и ускользала от преследования, но теперь, уже добравшись до финиша, отчего-то не торопилась сделать последний шаг. Я купила мешочек арахиса на «Речном складе Джуниора», потратив последние деньги, оставшиеся после работы в прачечной, нашла пропахшую табаком скамейку и села. Бад устроился у моих ног, как бронзовый часовой.

Зазвенел колокол, обозначающий окончание смены, и возле мельницы засуетились женщины с худыми лицами и мозолистыми руками, похожими на когти. Согбенные чернокожие рабочие грузили уголь на причалившие пароходы, а на поверхности реки радужно блестела маслянистая пленка.

В конце концов из портовой кухни вышел человек в запачканном фартуке, заявил, что скамейка предназначена для посетителей забегаловки, и прозрачно намекнул, мол, мне же будет лучше, если я уберусь из Нинли до темноты. Будь со мной мистер Локк, такого бы никогда не случилось.

С другой стороны, будь со мной мистер Локк, я бы не смогла нахально рассесться на скамейке и спокойно уставиться на повара, положив руку на голову Бада и ладонью чувствуя его рычание. Я бы не встала, не подошла вплотную к этому незнакомцу и не увидела, как тот съеживается, словно забытый на подоконнике пирог. Будь здесь мистер Локк, я бы не посмела усмехнуться и ответить:

– Я как раз собиралась уходить. Сэр.

Человечек скрылся на кухне, а я вальяжно прошагала обратно к центру города. На мгновение я поймала свое размытое отражение в витрине – вся в грязи, на ногах ботинки не по размеру, пот стекает по вискам, прочерчивая дорожки по покрывшей кожу дорожной пыли, розовато-белые шрамы покрывают руку от запястья до плеча, – и мне пришло в голову, что семилетняя Январри, эта милая маленькая бунтарка, была бы в восторге от семнадцатилетней меня.

Возможно, управляющий гранд-отеля «Риверфронт» тоже вспомнил семилетнюю меня, потому что он не потребовал немедленно вышвырнуть грязную бродяжку за дверь. Или, может, при виде Бада все просто побаивались проделывать со мной такое.

– Добрый вечер. Я ищу, э-э, ферму семейства Ларсонов. Это вроде бы к югу отсюда?

Когда я назвала фамилию, его глаза широко раскрылись, однако он помедлил, как будто сомневался, насколько допустимо с моральной точки зрения направить такое существо, как я, к ни в чем не повинному семейству.

– А вы по какому делу? – нашел компромисс управляющий.

– Это мои… родственники. По матери.

Он бросил на меня взгляд, который ясно говорил: «Врать ты не умеешь», – однако, судя по всему, в городе не слишком хорошо относились к семейству Ларсонов, поскольку управляющий в итоге объяснил, что мне нужно пройти две мили на юг мимо мельницы.

– Смотреть там нынче не на что, – пожал плечами он. – Но она все еще там, насколько мне известно.

Эти последние две мили были намного длиннее обычных. Они растянулись и стали хрупкими. Казалось, один неосторожный шаг – и они рассыплются у меня под ногами, а я сама навечно кану в небытие Порога. Может, я просто устала идти. Может, мне было страшно. Одно дело прочитать книжный пересказ маминой жизни и решить, что ты во все это веришь; совсем другое – постучать в дверь к незнакомым людям и сказать: «Здравствуйте, я совершенно уверена – вы мои двоюродные бабушки».

Я шла, кончиками пальцев касаясь спины Бада. Сумерки опускались нам на плечи, словно влажное фиолетовое покрывало. Реку – бурление и грохот, вызванные движением судов, плеск воды, резкий запах рыбы и грязи – постепенно оттесняли аромат жимолости, звон цикад и крик какой-то птицы, которая ритмично повторяла одни и те же три слога по кругу.

Все это казалось таким знакомым и в то же время чужим. Я представила маленькую девочку в синем платьице, которая бежала по этой же дороге на тонких ножках, похожих на палочки корицы. Потом представила другую девочку, белокожую, с квадратным подбородком, которая пробегала здесь задолго до меня. Аделаида. Мама.

Я бы пропустила поворот, если бы специально не высматривала его. Это была узкая грунтовая дорожка, по обе стороны заросшая терновником. Необрезанные ветви нависали над дорогой. Даже пройдя до самого конца, я все еще сомневалась – кто бы стал жить в такой убогой покосившейся хижине, утопающей в плюще и дикой вьющейся розе? Деревянная кровля позеленела от мха, а сарай совсем развалился.

Но во дворе стоял одинокий старый мул, задремавший на трех ногах, а на руинах сарая с тихим сонным кудахтаньем примостились несколько кур. Огонек – слабый, с трудом проникающий сквозь грязные белые занавески, – мерцал в окне кухни.

Я поднялась по просевшим ступенькам и замерла перед дверью. Бад сел рядом и прислонился к моей ноге.

Дверь была старая – просто несколько серых досок, настолько потертых от времени, что естественные узоры на дереве резко выступали, напоминая отпечатки пальцев. Вместо ручки я увидела кусочек черной кожи; свет свечи пробивался сквозь щели и дыры, будто любопытная домохозяйка.

Это была дверь моей матери. А когда-то и ее матери.

Я выдохнула, занесла руку, чтобы постучать, но в последнее мгновение помедлила. Что, если все это красивая ложь, сказка, которая рассыплется, едва мой кулак коснется двери, такой неумолимо реальной? Что, если мне откроет старик, который переспросит: «Какая такая Аделаида?» Или это будет сама Аделаида, и окажется, что она все-таки сумела вернуться в этот мир, но не стала меня искать.

Дверь открылась раньше, чем я успела коснуться ее.

На пороге возникла древняя и очень ворчливая с виду старуха. Недовольный взгляд, который она устремила на меня снизу вверх, показался мне головокружительно, необъяснимо знакомым. Так смотрят бабушки, когда хотят посетовать: «Ну и молодежь нынче пошла!» Ее морщинистое лицо напоминало грецкий орех. Меня не отпускало сбивающее с толку ощущение, будто я уже видела это лицо с другого ракурса, снизу, может, в детстве…

А потом я вспомнила: старуха, с которой я столкнулась, когда мне было семь лет. Та самая, которая уставилась на меня, будто громом пораженная, и спросила, кто я, черт возьми, такая.

Тогда я от нее убежала. Теперь я этого не сделала.

Ее глаза – покрасневшие, водянистые, затуманенные бело-голубыми пятнами, похожими на облака, – встретились с моими и широко раскрылись. Ее губы разжались.

– Аделаида, дитя мое, что ты сделала с волосами?

Она поморгала, глядя на спутанную копну у меня на голове, окруженную красноватым нимбом из торчащих волосков. Потом нахмурилась и всмотрелась в мое лицо. Ее взгляд забегал, кружа, словно стрелка компаса, которая никак не может найти север.

– Нет… Нет, ты не моя Ади…

– Нет, мэм. – Мой голос прозвучал слишком громко, как внезапный звон колокола в вечерней тишине. – Меня зовут Январри Сколлер. Кажется, вы моя двоюродная бабушка. Аделаида Ларсон… Она была моей матерью.

Старушка тихо выдохнула, как будто удар, которого она ждала, наконец ее настиг, а потом рухнула прямо на пороге, неподвижная и сморщенная, будто кучка мятого белья.

Изнутри дом выглядел не лучше, чем снаружи, – неприбранный и неухоженный, как будто необитаемый. Плющ обвил прогнившие подоконники. Банки с консервами поблескивали в тающем вечернем свете. Под потолком гнездились какие-то птицы, оставившие на полу белые брызги помета.

Старушка (моя двоюродная бабушка?) у меня на руках и сама напоминала птичку, легкую и хрупкую. Я положила ее на единственный предмет мебели, не заваленный кусками ткани или грязной посудой, – на кресло-качалку, стоящее на своем месте так давно, что на полу под ним образовались вмятины, – и быстро прикинула, не разбудить ли ее, плеснув холодной воды в лицо, как делали герои в бульварных романах. Однако в итоге я просто оставила ее лежать.

Я покопалась на кухне, подняв писк и суету в рядах ее обитателей. Очень скоро у Бада на зубах что-то неприятно захрустело. Я отыскала три яйца, подплесневевшую луковицу и четыре картофелины, настолько высохшие и сморщенные, что их вполне можно было положить в одну из витрин в особняке Локка («Ампутированные уши, 4 шт., предположительно несъедобные»). У меня в голове раздался голос, очень похожий на голос Джейн: «Ты хоть раз самостоятельно готовила ужин?»

Да разве это трудно?

Как выяснилось – тот, кому доводилось иметь дело со ржавыми сковородками, дрожащим светом свечи и капризной кухонной плитой, уже знает ответ – да, очень трудно. Я нарезала все, погремела посудой и раз сто открыла заслонку, чтобы раздуть огонь посильнее. Я попробовала накрыть сковороду крышкой – без толку. Выловив кусочек картошки, я выяснила, что он подгорел, в то же время оставаясь сыроватым. Даже Бада не прельстила моя стряпня.

Все это отлично помогало отвлечься. В голове почти не осталось места, чтобы задуматься: «Здесь когда-то стояла моя мать»; или: «Вдруг она каким-нибудь чудом выжила, и отец уже нашел ее»; или: «Жаль, что никто из них не научил меня готовить». Я даже почти не думала о синей Двери, хотя та теперь находилась так близко, что я почти слышала печальный шепот оставшегося от нее пепла.

– Что-то я в толк не возьму, ты готовишь ужин или хочешь устроить пожар?

Я уронила кочергу, которую держала в руках, кинулась к открывшейся заслонке печи, обожглась и повернулась к старушке. Та все еще лежала в кресле-качалке, тяжело дыша, но ее глаза приоткрылись и поблескивали в свете свечи.

Я сглотнула.

– Э-эм. Готовлю ужин, мэм…

– Для тебя бабушка Лиззи.

– Да. Бабушка Лиззи. Хотите яичницу с картошкой? Вот эта подгоревшая масса между картофелинами и есть яйца. Думаю, если посолить, станет лучше. – Я соскребла еду на две жестяные тарелки и зачерпнула воды из бочки, стоявшей на разделочном столе. От воды пахло зеленью и смолой.

Мы поужинали в тишине, если не считать хруста горелых корок у нас на зубах. Я не знала, что сказать. Точнее, знала, но у меня было столько вариантов, и я просто не могла определиться.

– Я всегда думала, что однажды она все-таки вернется. – Бабушка Лиззи заговорила уже после того, как Бад облизал наши тарелки, а синева за окном сменилась бархатной чернотой. – Ждала ее.

Я перебрала в уме различные версии правды о судьбе ее племянницы – утонула, оказалась разлучена со мной, навсегда застряла в чужом мире – и выбрала самую простую и самую милосердную.

– Она погибла, когда я была совсем маленькой. Несчастный случай. Если честно, я о ней почти ничего не знаю. – Лиззи не ответила. Я добавила: – Но я знаю, что она хотела вернуться домой. Пыталась добраться… Но так и не смогла.

Бабушка снова резко выдохнула, будто ее ударили кулаком в грудь, и произнесла:

– Ох.

А потом вдруг заплакала, совершенно неожиданно и очень громко. Я ничего не сказала, но пододвинула свой стул поближе к ней и погладила ее по дрожащей спине.

Когда всхлипывания стихли, сменившись прерывистым шмыганьем, я произнесла:

– Я надеялась, что вы… Что вы могли бы рассказать мне что-нибудь о ней. О моей матери.

Она так долго молчала, что я задумалась, не обидела ли ее чем-то. Но потом бабушка со скрипом поднялась, достала из кладовки графин из коричневого стекла и налила в грязноватый стакан некую жидкость, которая на вкус и запах напоминала керосин. Шаркающими шагами Лиззи вернулась в кресло-качалку с графином в руках и устроилась поудобнее.

Потом она заговорила.

Я не стану пересказывать все, что услышала от нее, по двум причинам. Во-первых, это, скорее всего, окажется смертельно скучно. Она рассказала мне о первых шагах моей матери, о том, как однажды та забралась на второй этаж в сарае и спрыгнула оттуда, потому что решила, будто сможет полететь; о том, как она ненавидела батат и обожала свежий мед в сотах; о прекрасных июньских вечерах, когда женщины семейства Ларсонов наблюдали, как она бегает по двору и делает кувырки.

Во-вторых, все эти воспоминания так болезненно, необъяснимо дороги мне, что я пока не готова ни с кем ими делиться. Мне хочется какое-то время подержать их внутри, в подземных водах моей души, чтобы острые углы стерлись и они стали гладкими, как речная галька.

Может, однажды я все расскажу.

– Она очень любила дальний участок и старый гниющий дом, пока мы их не продали. И, скажу тебе честно, об этом я жалею.

– О том, что продали сенокос?

Лиззи кивнула и задумчиво отпила похожего на керосин напитка прямо из горла. (Мой стакан стоял нетронутым; одного запаха хватало, чтобы опалить мне брови.)

– Деньгам-то мы были рады, скрывать не стану, но этот человек из большого города добра нам не принес. И с участком он ничего не сделал, только снес старый дом и оставил гнить. И с тех пор Ади перестала туда ходить. Мне всегда казалось, будто мы ее чем-то обидели.

Я подумала, не сказать ли ей, что она продала участок кому-то из членов зловещего Общества, закрыла дверь между двумя влюбленными подростками и обрекла их на долгие странствия.

– Зато у вас, по крайней мере, нет соседей, – попыталась утешить я.

Лиззи презрительно усмехнулась.

– Сделать-то он ничего не сделал, но продолжает приезжать примерно раз в десять лет. Говорит, проверяет свою недвижимость, ха! В прошлый раз – в девятьсот втором? или первом? – он имел наглость заявиться ко мне на порог и спросить, не видела ли я каких-нибудь подозрительных личностей поблизости. Мол, на его участке творится что-то странное. Я ответила, нет, сэр, и добавила, что человек, у которого есть средства на дорогущие золотые часы и краску для волос – потому что он, знаешь ли, ни капельки не постарел с тех пор, как мы с ним подписали договор, – мог бы найти деньги, чтобы поставить забор, если его так заботит этот проклятущий участок, а не приставать к старым женщинам. – Она сделала еще глоток из коричневого графина и продолжила ворчать себе под нос, жалуясь на богачей, молодежь, досужих нахалов, янки и иностранцев.

Я уже не слушала. Что-то в ее рассказе встревожило меня, кольнуло, будто репейник, застрявший в вате. Вопрос уже начал складываться у меня в голове, поднимаясь на поверхность…

– Да и к черту их всех, вот что я скажу, – подвела итог Лиззи. Она закрыла крышечкой свое пойло. – Пора спать, дитя мое. Ты можешь лечь наверху, а я нынче прямо здесь и сплю. – Она помолчала, жесткая линия ее рта смягчилась. – Ложись-ка ты на кровать у окна, с северной стороны. Мы все думали ее выкинуть, как поняли, что она не вернется, но как-то руки не дошли.

– Спасибо, бабушка Лиззи.

Я была уже на второй ступеньке, когда она добавила:

– Завтра, может, расскажешь мне, как цветная девочка со шрамами и злой собакой оказалась у меня на пороге. И почему ты так долго не приходила, черт возьми.

– Да, мэм.

Я заснула на маминой кровати. Под боком сопел Бад, пахло пылью, а в голове у меня все маячил незаданный вопрос.

Мне приснился кошмар про синюю Дверь. Ко мне опять кто-то тянулся, но теперь это были не белые паучьи лапы, а знакомые руки с толстыми пальцами – руки мистера Локка, которые хватали меня за горло.

Я проснулась от того, что Бад ткнулся носом мне под подбородок. Зеленоватый солнечный свет проникал сквозь заросшее плющом окно. Какое-то время я просто лежала, гладя собачьи уши и дожидаясь, пока сердце перестанет так бешено колотиться.

Комната напоминала выставку в каком-нибудь убогом провинциальном музее. На комоде лежала расческа с жесткой щетиной, в которой застряли несколько белых волосков. Там же стоял дагеротип в рамке, изображающий солдата-повстанца с маленьким подбородком; несколько детских сокровищ (кусочек пирита, сломанный компас, камешек с торчащими из него желтовато-белыми окаменелостями, заплесневевшая шелковая лента) лежали в ряд на подоконнике.

Таков был весь мир моей мамы, пока она не убежала из дома в поисках других. Сюда она направлялась, когда погибла, в этот жалкий домишко, пропитанный запахом старухи и жареного бекона. Ее дом.

Был ли у меня дом, куда я могла бы вернуться? Я подумала об особняке Локка – не о дурацких пышных гостиных и краденых сокровищах, а о своем любимом бугристом кресле. О маленьком круглом окне, из которого я могла наблюдать за грозами над озером. О том, как лестничные пролеты все время пахли пчелиным воском и апельсиновым маслом.

У меня был дом. Просто я не могла туда вернуться. Яблочко от яблоньки…

Судя по всему, Лиззи завтракала только ужасно горьким кофе, сваренным и процеженным через почерневшую тряпочку. Я никогда не пыталась выпить цианистый калий, но в тот момент мне показалось, что ощущение было бы примерно такое же: горячая жидкость, обжигающая твои внутренности.

– Ну что ж, послушаем, – сказала Лиззи и устало махнула мне рукой, мол, валяй.

И я рассказала ей, как непонятного цвета девочка оказалась на ее пороге через двадцать с лишним лет после того, как ее племянница исчезла.

Я не стала говорить ей всю правду, ведь в таком случае моя единственная живая родственница сочла бы меня сумасшедшей, но постаралась не исказить наиболее важные моменты. Мой отец был иностранцем («Ба-а», – протянула Лиззи), который чисто случайно встретился с моей матерью, проезжая через Нинли. Спустя многие годы поисков они снова отыскали друг друга, заключили брак («Ну, слава богу») и жили на жалованье отца, которое он получал в должности преподавателя истории (скептическое молчание). Они направлялись в Кентукки, когда произошел несчастный случай и моя мать погибла (снова этот выдох, как от удара в грудь), а нас с отцом взял к себе богатый покровитель (снова скептическое молчание). Последние полтора десятилетия мой отец провел, занимаясь исследованиями по всему миру; новую жену он не нашел (звук, выражающий некоторую степень одобрения).

– А я выросла в богатом особняке в Вермонте. У меня было все, о чем только может мечтать маленькая девочка. – Кроме семьи и свободы, но кому какое дело? – Я путешествовала со своим, э-э, приемным отцом. Я даже приезжала сюда как-то раз, не знаю, помните ли вы.

Лиззи прищурилась, а потом, кажется, наконец узнала меня.

– Ага! А я думала, мне тогда привиделось. Я постоянно повсюду видела Аделаиду, но всякий раз оказывалось, что это какая-нибудь девчонка с желтой косичкой или человек в старом пальто. Она всегда ходила в моем пальто, такое уродство… Да. Когда это было? И как ты сюда попала?

– В девятьсот первом. Я приехала сюда с приемным отцом, чтобы…

Эта цифра странно отозвалась у меня в памяти.

Лиззи сказала, в последний раз ее загадочный покупатель появлялся здесь в тысяча девятьсот первом году. Разве не странно, что мы с ним побывали в Нинли в одном и том же году? Может, мы даже были здесь одновременно. Может, пересекались в коридорах гранд-отеля. Не мог ли это быть тот губернатор с коллекцией черепов? Я попыталась вспомнить описание в книге отца: ровно подстриженные усы, дорогой костюм, холодные глаза, бледные, похожие на две луны или монетки…

Мои мысли замедлились, будто увязая в густом сиропе.

Вопрос – этот бесформенный черный призрак, – преследовавший меня всю ночь, внезапно всплыл на поверхность, и я тут же поняла, что мне отчаянно не хочется его задавать.

– Извините, но… Тот человек, который купил у вас землю. Как, говорите, его звали?

Лиззи поморгала.

– Что? А, по имени он нам не представился. Странно, не правда ли, продавать землю человеку, не зная, как его зовут. Но он был такой странный, и еще эти глаза… – Она слегка поежилась, и я представила, как взгляд ледяных глаз холодит ей кожу.

– Но в договоре написано название его фирмы: «У. К. Локк и Ко».

Не помню точно, что именно я сделала.

Может, закричала. Может, ахнула и зажала себе рот руками. Может, я опрокинулась вместе со стулом, и упала в глубокую холодную воду, и продолжала тонуть, пока воздух пузырьками вырывался из моих легких, поднимаясь на поверхность…

Может, я прокашлялась и попросила бабушку Лиззи повторить то, что она сказала.

Мистер Локк. Это он встретил мою пятнадцатилетнюю маму после воскресной мессы, расспросил ее о мальчике-призраке и старом доме, а потом купил участок в дальнем конце фермы Ларсонов и закрыл их Дверь.

«Неужели ты удивлена?» Голос у меня в голове звучал по-взрослому насмешливо. Наверное, он был прав: я и так уже знала, что мистер Локк – обманщик и мерзавец. Я знала, что он состоит в Обществе и, следовательно, посвятил свою жизнь уничтожению Дверей; знала, что он дал моему отцу работу из корыстных побуждений, словно богач, купивший лошадь для скачек, и семнадцать лет извлекал прибыль из его страданий; я знала, что его любовь ко мне всегда была хрупкой и зависела от множества условий, а отбросить ее для него было не труднее, чем продать артефакт на аукционе.

Но я не знала, точнее, не допускала мысли о том, что он был настолько жесток. Прекрасно зная обо всем, он закрыл Дверь моего отца не единожды, но дважды…

Или, может, он не знал, что в синей Двери есть что-то особенное. Может, он не связал ее со странным татуированным незнакомцем, которого нашел много лет спустя. (Теперь я понимаю: это была отчаянная, абсурдная надежда. Как будто я искала хоть что-нибудь, что оправдало бы мистера Локка и позволило ему вновь стать далекой, но любимой фигурой из детства, почти заменившей мне отца.)

Я вытряхнула содержимое своей вонючей грязной наволочки, не обращая внимания на Лиззи, которая возмущенно закудахтала:

– Только не на стол, дитя мое!

Я схватила книгу в кожаном переплете, папину книгу, ту самую, которая послужила началом моего безумного и запутанного путешествия к собственным корням. Она слегка подрагивала у меня в руках.

Я открыла последнюю главу в том месте, где мистер Локк чудесным образом приходит на помощь к моему убитому горю отцу. Да, верно: тысяча восемьсот восемьдесят первый год. Девочка по имени Аделаида Ли Ларсон. Несомненно, Локк узнал это имя и дату. Меня охватила паника, в горле встал ком. Я чувствовала себя загнанным в угол ребенком, у которого закончились отговорки.

Он знал. Локк все знал.

Когда он познакомился с моим отцом в девяносто пятом году, то уже знал о Ларсонах и участке с Дверью в поле. Разумеется, ведь это он ее закрыл. Но ни словом не обмолвился об этом моему бедному наивному отцу. Даже когда – на этот раз я действительно ахнула, так что Лиззи недовольно цокнула языком, – он обнаружил Дверь открытой в девятьсот первом году.

Если бы мистер Локк хоть немного любил меня и моего отца, не прошло бы и часа, как он выслал бы телеграмму: «Возвращайся Джулиан ТОЧКА я нашел твою чертову дверь». Мой отец примчался бы через всю Атлантику, как камешек, прыгающий по воде. Он бы ворвался в особняк Локка, а я бы кинулась ему на шею, и он бы прошептал мне в макушку: «Январри, милая, мы возвращаемся домой».

Но мистер Локк ничего подобного не сделал. Вместо этого он сжег синюю Дверь дотла, запер меня в комнате и обрек моего отца еще на десять лет скитаний.

Ах, отец. Ты мнил себя рыцарем под покровительством барона или герцога, верно? А на самом деле был всего лишь взнузданной лошадью, которую подгоняют хлыстом.

Я все еще сжимала книгу побелевшими пальцами. В горле стало горячо – не продохнуть. Боль от последнего ужасного предательства, безудержная ярость, которая пугала даже меня саму.

Но на гнев не было времени, потому что я вдруг вспомнила письмо, которое отправила мистеру Локку. «Я отправлюсь домой», – сообщила я ему. Написав эту строчку, я рассчитывала, что мистер Локк подумает о Двери, которую Илвейн уничтожил в Японии, или о той, которую Общество закрыло в Колорадо. Я понятия не имела, что ему известно о самой первой Двери, закрытой несколько десятилетий назад, если не считать того раза, когда мой отец вскользь упомянул о ней при первой встрече.

Вот черт.

– Мне нужно идти. Прямо сейчас. – Я уже была на ногах, готовая кинуться к выходу. Бад вскочил вслед за мной, не желая отставать. – В какой стороне старый сенокос? Ладно, сама найду – он ведь у реки, правильно? – С этими словами я принялась без стеснения рыться в вещах Лиззи, дергая ящики, разбухшие от летней жары, в поисках… Есть! Несколько выцветших газетных листов. Я затолкала их в наволочку, а следом побросала и все остальное: зеленоватый компас Илвейна, свой серебряный нож из монетки, папину книгу, ручку Сэмюэля. Этого должно хватить.

– Постой, девочка моя, ты же полуголая… – На самом деле я была одета примерно на три четверти: я не обулась, а блуза оказалась застегнута криво. – На кой тебе это место?

Я повернулась к ней. Лиззи, сидящая в кресле, казалась такой хрупкой и сморщенной, будто моллюск, который лишился раковины и теперь медленно превращался в окаменелость. В ее покрасневших глазах читалась тревога.

– Простите, – сказала я. Уж я-то прекрасно знала, каково это – вечно быть одной, вечно ждать, пока кто-то близкий вернется домой. – Но мне нужно идти. Возможно, я уже опоздала. Но я еще приду вас навестить, клянусь.

Морщины вокруг ее рта изогнулись в горькую обиженную улыбку. Так улыбался человек, который за свою жизнь слышал много обещаний и уже знал, что верить им нельзя. Это я тоже понимала.

Недолго думая, я подошла к креслу-качалке и поцеловала бабушку Лиззи в лоб. Мне показалось, что я прикоснулась губами к странице древней книги, сухой и пыльной.

Лиззи издала смешок:

– Боже правый, вся в мать. – Потом она шмыгнула носом. – Что ж, я буду здесь, когда ты вернешься.

Я выскочила из дома матери, крепко сжимая наволочку. Бад, словно гладкое бронзовое копье, вылетел за дверь вместе со мной.

12

Дверь из пепла

Разумеется, он уже ждал меня.

Читатель, у тебя бывало такое чувство, будто ты попал в лабиринт и думаешь, что почти дошел до выхода, а потом поворачиваешь за угол и – бах! – оказываешься в самом начале пути? Такое искаженное, пугающее чувство, будто ты провалился в прошлое?

Именно это я испытала, когда увидела силуэт в черном костюме, ждущий меня посреди заросшего поля. Как будто я по ошибке вернулась в тот день, когда мне было семь и я нашла Дверь.

Впрочем, кое-что все же отличалось. Когда мне было семь, меня окружала рыжая, по-осеннему сухая трава, а теперь вокруг раскинулись все оттенки зеленого, среди которых виднелись ярко-желтые пятна золотарника. Тогда я была одета в аккуратное голубое платьице, совсем одна, если не считать дневника в кармане, а теперь явилась сюда босая и грязная, а рядом со мной шел Бад.

И еще тогда я убегала от мистера Локка, а не шла к нему навстречу.

– Здравствуй, Январри. Синдбад, рад видеть.

Мистер Локк выглядел слегка помятым с дороги, а в остальном – так же, как и всегда: прямой, бледноглазый, непоколебимо уверенный в себе. Помню, что удивилась, как будто ожидала увидеть его в черном плаще с алой шелковой подкладкой или с длинными усами, которые он покручивал бы, зловеще ухмыляясь. Но нет, это был все тот же знакомый и привычный мистер Локк.

– Здравствуйте, сэр, – прошептала я. Желание оставаться вежливой и любезной, поддерживать иллюзию обыденности порой бывает пугающе сильным. Иногда я думаю: сколько зла совершается просто потому, что кто-то не хочет перебивать другого, боясь показаться грубым.

Он улыбнулся, полагая, видимо, что в его исполнении это выглядит очаровательно и дружелюбно.

– Я уже начал опасаться, что опоздал и ты успела улизнуть бог знает куда.

– Нет, сэр. – Острый кончик ручки вонзился в мою ладонь.

– Как удачно. И… Боже, дитя мое, что ты сделала с рукой? – Он прищурился. – Пыталась скопировать папочкины узоры мясным тесаком?

Следующее «нет, сэр» застряло у меня в горле, отказываясь выходить наружу. Мой взгляд упал на заросшее травой пепелище на месте синей Двери, а прямо передо мной стоял человек, который ее сжег, предал доверие моего отца и запер меня. Я не обязана вежливо с ним разговаривать. Я вообще ему ничего не должна.

Я распрямила плечи и подняла голову.

– Я ведь вам верила. И мой отец – тоже.

Добродушие сползло с лица Локка, как клоунский грим под дождем. Его взгляд превратился в настороженный прищур. Ответа не последовало.

– Я думала, вы нам помогаете. Думала, что вы любите нас. – «Меня».

Он поднял руку в примирительном жесте.

– Так и есть…

– Но вы предали нас обоих. Вы использовали моего отца, лгали ему, навсегда заперли его в чужом мире. А потом вы солгали мне, сказали, что он мертв… – Я повысила голос, чувствуя, как в груди закипает гнев. – Вы говорили, что хотите меня защитить…

– Январри, я защищал тебя с тех самых пор, как ты попала в этот мир!

Локк шагнул ближе, вытянув руки, словно собирался положить их мне за плечи. Я отшатнулась, а Бад вскочил, ощетинившись и оскалив зубы. Если бы я не убеждала его всю жизнь, что мистер Локк входит в число людей, кусать которых нельзя ни при каких условиях, думаю, он бы уже вцепился в него.

Локк отступил.

– Мне казалось, Теодор велел бросить этого зверя в озеро. Я вижу, утонув, он ни капельки не подобрел, а?

Мы с Бадом злобно посмотрели на него в ответ.

Локк вздохнул.

– Январри, выслушай меня. Вы с отцом вломились в ту дверь в Колорадо как раз в тот момент, когда мы ее закрывали, и мои соратники выступали за то, чтобы проломить вам головы и бросить вас где-нибудь на склоне горы.

– Судя по рассказу моего отца, именно это вы и попытались сделать, – холодно заметила я.

Локк отмахнулся, будто от мухи.

– Уверяю тебя, это все лишь досадное недоразумение. Мы прибыли туда, потому что твоя мать вызвала шумиху в газетах. Все смеялись над историей про сумасшедшую, которая построила корабль в горах, но мы заподозрили, что все намного серьезнее. И не ошиблись, верно? – Он кашлянул, прочищая горло. – Признаю, мой работник немного переборщил с твоим отцом, но ведь бедняга спокойно ломал дверь, когда в проем вдруг влетел нос лодки! К тому же ничего непоправимого не случилось. Я нашел людей, которые позаботились о вас обоих, пока я вел переговоры с остальными.

– То есть с Обществом. – Локк ответил изящным кивком. – И все они советовали вам совершить двойное убийство, да? А я, стало быть, должна испытывать… благодарность за то, что вы на это не согласились? – Мне хотелось плюнуть ему в лицо, хотелось кричать, пока он не поймет, каково это – чувствовать себя маленьким, потерянным и никому не нужным. – За отказ убивать младенцев теперь медали выдают? Или просто красивые грамотки?

Я ожидала, что он начнет кричать на меня, может, даже надеялась на это. Мне хотелось, чтобы он перестал притворяться доброжелательным и благонамеренным и наконец разразился злорадным смехом. Ведь именно так ведут себя злодеи; именно это дает героям моральное право ненавидеть их.

Но Локк продолжал смотреть на меня, приподняв один уголок губ.

– Ты расстроена. Я понимаю. – В этом я глубоко сомневалась. – Но, видишь ли, ведь вы были именно тем, что мы так старались предотвратить, с чем поклялись бороться: непредсказуемым чужеродным элементом, который может породить проблемы и хаос, который нужно как можно скорее затоптать.

– Мой отец, убитый горем профессор? И я, наполовину осиротевший младенец? Да кому вообще мы могли навредить?

Мистер Локк снова склонил голову. Его улыбка стала натянутой.

– Именно это я и сказал. В конечном итоге мне удалось их вразумить – при необходимости я умею быть крайне убедительным. – Тихий мрачный смешок. – Я рассказал им о бумагах и журналах твоего отца, о том, что у него есть особая, личная мотивация для поиска новых разломов. Я пообещал взять тебя на воспитание и внимательно следить, не проявятся ли у тебя необычные таланты, которые могут послужить нашему делу. Я спас тебя, Январри.

Сколько раз он говорил мне эти слова за все мое детство? Сколько раз я слышала, что мистер Локк нашел моего бедного отца и взял под крылышко, дал нам одежду и кров, поэтому – как я смею так с ним разговаривать? И всякий раз чувство вины и благодарности заставляло меня устыдиться, и я умолкала, будто собака, которую дернули за поводок.

Но теперь я была свободна. Я могла ненавидеть его, могла убежать, могла написать собственную историю. Я перевернула ручку в руке.

– Послушай, Январри, становится жарко. – Локк театрально промокнул пот со лба. – Давайка мы вернемся в город и обсудим все в цивилизованной обстановке, м-м? Все это лишь цепочка недоразу…

– Нет. – Я подозревала, что он хочет увести меня отсюда, подальше от шепчущих зеленых трав и черных останков Двери. Или, может, он планировал увести меня в город, а там вызвать полицию или членов Общества на подмогу. – Нет. Думаю, мы все уже обсудили. Вам пора уходить.

Мой голос прозвучал невыразительно, как у проводника в поезде, объявляющего следующую станцию, но мистер Локк вскинул руки, будто защищаясь от меня.

– Ты не понимаешь… я признаю, тебе пришлось пережить некоторые личные неприятности, но не будь эгоистична. Подумай о благе для всего мира, Январри! Подумай о том, что порождают эти «двери» – разломы, как мы их называем, или отклонения: хаос, безумие, колдовство… Они уничтожают порядок. Я видел мир без порядка, где все определялось постоянной борьбой за власть и богатство и беспощадными переменами.

Теперь он все же дотянулся до меня и неловко положил руку мне на плечо, не обращая внимания на рычание Бада. Его глаза – бесцветные, ледяные – вгляделись в мои.

– В таком мире я впустую потратил молодость.

«Что?» Мои пальцы, державшие ручку, разжались.

Локк заговорил медленно, почти ласково.

– Я родился в холодном, жестоком мире, но сбежал оттуда и нашел себе другой, который был лучше. Мягче, перспективнее. И посвятил свою жизнь, почти два столетия, его улучшению.

– Но… Вы… Два столетия?!

Теперь в его голосе послышалась жалость, приторная и тошнотворная.

– Видишь ли, в молодости я много путешествовал и однажды наткнулся на разлом в Китае, где нашел весьма необычную нефритовую чашу – уверен, ты ее видела. Она обладает способностью продлевать жизнь. Возможно, даже до бесконечности. Увидим. – Я вспомнила, как Лиззи сказала, что он ни капельки не постарел; потом подумала о седеющих волосах отца и о складках возле его губ.

Локк вздохнул и тихо произнес:

– Я попал в этот мир в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году в северной части горной Шотландии.

«То ли в Англии, то ли в Шотландии, не помню».

Я подумала, что вернулась к началу с собственного лабиринта. Я считала, будто понимаю, где нахожусь. Но теперь все странно исказилось у меня перед глазами, и я поняла, что продолжаю бродить по лабиринту, заблудившись окончательно.

– Вы и есть Основатель, – прошептала я.

И мистер Локк улыбнулся.

Я попятилась и, споткнувшись, вцепилась в шерсть Бада.

– Но как вы… Нет. Неважно, мне все равно. Я ухожу.

Я нашарила газетные страницы, крепко сжимая ручку дрожащими пальцами. Бежать, бежать отсюда. Мне надоели этот мир и его жестокость, его чудовища, предательства и дурацкие места для цветных в дурацких поездах…

– Так вот как ты это делаешь? Какие-то волшебные чернила? Слова на бумаге? Мне следовало сразу догадаться. – Голос Локка звучал добродушно и довольно спокойно. – Нет уж, милая.

Я подняла на него взгляд, уже поднося раздвоенный кончик к странице…

…И глаза Локка поймали меня, как два серебряных крючка.

– Брось это, Январри, и не двигайся.

Ручка и бумага выпали из моих рук.

Локк поднял их, спрятал ручку в карман сюртука, порвал газету и выбросил куда-то мне за спину. Клочки затрепетали, опускаясь на траву, словно бело-желтые мотыльки.

– А теперь ты меня выслушаешь.

Кровь лениво и громко пульсировала у меня в висках. Мне казалось, что я застыла – невезучая доисторическая девочка, навечно вмерзшая в ледник.

– Когда ты дослушаешь до конца, ты осознаешь важность дела, которому я посвятил всю жизнь. И, надеюсь, поймешь, как можешь помочь мне.

И я выслушала – не могла не выслушать, ведь его глаза вонзились в меня, словно крючки, словно ножи, словно когти.

– Как там у вас принято начинать рассказ? Жил-был однажды очень несчастный мальчик. Он родился в ужасном, жестоком, злом мире. Этот мир был настолько поглощен убийствами, что даже не придумал себе имя. Позже я узнал, что местные жители в твоем мире называли его «Ифринн», и вполне справедливо, потому что тот мир и впрямь был воплощением ада. Если представить, что в аду темно и холодно.

Его акцент постоянно менялся, а сухой повествовательный тон чередовался с горечью и гневом. Казалось, мистер Локк, рядом с которым я выросла – его голос, его манеры, его осанка, – был лишь маской, за которой пряталось нечто более древнее и странное.

– Этот несчастный мальчик успел сразиться в четырех битвах еще до того, как ему исполнилось четырнадцать. Можешь себе представить? Мальчики и девочки, одетые в облезлые шкуры, полудикие, снующие под ногами у солдат, как голодные падальщики… Нет, конечно, не можешь.

Мы сражались за жалкие подачки. За несколько заснеженных акров охотничьих угодий, за слухи о кладе, во имя чести. Иногда мы вообще не знали, за что сражаемся. Просто наша предводительница так приказала. Как же мы ее любили. Как же мы ее ненавидели.

Наверное, выражение моего лица изменилось, потому что Локк рассмеялся. Это был самый обычный смех, все тот же добродушный хохот, который я слышала сотни раз, но теперь волоски у меня на руках встали дыбом.

– Да, и то и другое. Всегда. Думаю, примерно такие же чувства ты испытываешь ко мне, и не думай, насколько это иронично. Но я никогда не проявлял к тебе жестокости, как наши правители к нам. – Теперь его тон стал почти взволнованным, как будто он боялся, что мне или даже нам обоим покажутся неубедительными его слова. – Я никогда не принуждал тебя ни к чему, что не было бы в твоих интересах. Но в Ифринне нас использовали, как солдаты используют пули. В этом чертовском холоде нельзя было выжить без клана и пищи. Мы бы, наверное, все равно попытались, если бы не Врожденное право.

Я на слух уловила в словах Локка эту выпирающую заглавную «В», чей силуэт отбрасывал выпуклую тень, но пока не понимала ее значения.

– Нужно было начать с Врожденного права. Все-то я перепутал. – Локк стер капельки пота с верхней губы. – Оказывается, рассказывать истории не так просто, а? Итак, Врожденное право. В шестнадцать – семнадцать лет у некоторых детей в Ифринне может проявиться, м-м, необычная особенность. Поначалу они кажутся обычными задирами или просто обаятельными детишками. Но на самом деле они обладают очень редким талантом: способностью править. Подчинять людей, делать их волю податливой, как железо в кузнечном горне… и еще у них особенные глаза. Это последнее подтверждение.

Локк наклонился ко мне, широко раскрыл глаза, чтобы я могла рассмотреть их льдистую радужку, и тихо произнес:

– Как назвать такой цвет? У нас он назывался словом, у которого нет эквивалента в английском языке. Оно означало особую разновидность снега, который выпал и повторно замерз, поэтому стал прозрачно-серым…

«Нет», – подумала я, но это слово прозвучало у меня в голове совсем тихо, будто кто-то вдалеке звал на помощь. Сломанный стебелек вонзился в мою босую ступню. Я надавила на него, почувствовала, как он сдирает с кожи верхний слой и как воздух щиплет ранку.

Лицо Локка все еще было рядом с моим.

– Ты, конечно, давно знакома с Врожденным правом. Ты была такой своевольной малышкой.

«Как железо в кузнечном горне». Я на мгновение представила себя оранжевым куском металла на наковальне, на который раз за разом опускается молот…

Локк снова выпрямился.

– Врожденное право – это приглашение править. Мы должны были либо вызвать нашу предводительницу и помериться с ней силой воли, либо уйти и сколотить собственный жалкий клан. Я бросил вызов этой старой ведьме сразу, как только смог, победил, оставив ее плачущей и сломленной, и закрепил за собой Врожденное право в шестнадцать лет. – В его голосе слышалась самодовольная жестокость. – Но в том мире нет постоянства. Все новые кланы, все новые лидеры, все новые войны. Мне хотели бросить вызов. Против меня поднимались несогласные. Однажды ночью случился очередной налет, и я проиграл состязание воли. Я сбежал и… Ты уже знаешь, что я нашел.

Мои губы беззвучно шевельнулись: «Дверь».

Он снисходительно улыбнулся.

– Верно. Трещину в леднике, которая вела в другой мир. О, какой это был мир! Изобильный, теплый, населенный слабыми людьми, которые поддавались мне с одного взгляда, – все то, чего не было в Ифринне. Через несколько часов я вернулся к разлому и голыми руками превратил его в гору камней.

Я ахнула и широко раскрыла глаза. Локк фыркнул.

– Что? Думаешь, мне следовало оставить проход открытым, чтобы какой-нибудь ублюдок из Ифринна пролез сюда вслед за мной и уничтожил мой чудесный нежный мир? Нет уж.

Он строил из себя надежного и благородного пастыря, который заботится о грешной пастве. Но сквозь его проповедь проглядывало что-то еще, какой-то животный ужас, подобный тому, который испытывают загнанные в угол псы и тонущие люди.

– Вот о чем я тебе говорю, Январри. Ты называешь их «дверями», как будто это нечто будничное и необходимое, но ты ошибаешься. Через них в мир проникают опасные явления.

«Такие, как вы. Такие, как я?»

– Я нашел себе городок, достаточно большой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Для человека с Врожденным правом не составило труда заполучить еду и одежду. Как и чудесный дом, а также любезную молодую женщину, которая обучила меня местному языку. – Самодовольная улыбка. – Она рассказывала мне сказки об огромных крылатых змеях, которые живут в горах и стерегут золото и которым нельзя смотреть в глаза, потому что они украдут твою душу. – Ласковый смешок. – Должен признаться, мне всегда нравилось все красивое. Разве мой особняк не похож на сокровищницу дракона?

Локк принялся расхаживать неровными кругами, вытаскивая помятую сигару из кармана и жестикулируя на фоне синего полуденного неба. Он рассказал мне о своей юности, проведенной в изучении языка, географии, истории и экономики; о своих путешествиях в поисках других разломов, которые он посещал, обкрадывал и сразу же уничтожал. В итоге он пришел к выводу, что его новый мир тоже охвачен хаосом и мятежом («Сперва американцы, потом проклятые французы, потом даже гаитяне! Один бунт за другим!»), но постепенно улучшается под контролем новых, более склонных к порядку империй.

Я слушала. Солнце пульсировало, как горячее желтое сердце, касаясь моей кожи, а слова «не двигайся» кружили у меня в голове, как гарпии. Казалось, мне снова двенадцать, я сижу в его кабинете и слушаю очередную лекцию, уставившись на «Энфилд» в стеклянной витрине.

Локк вступил в ряды Благородной Ост-Индской компании в тысяча семьсот восемьдесят первом году и, разумеется, быстро поднялся по карьерной лестнице («И дело не только в моем Врожденном праве, не надо на меня так смотреть»), сколотил неплохое состояние, начал свое дело, несколько раз уходил на покой и снова поступал на службу в компанию, чтобы не вызвать подозрений касательно своего возраста, построил себе дома в Лондоне, Стокгольме, Чикаго и даже обзавелся небольшим зеленым поместьем в Вермонте в девяностые годы восемнадцатого века. Он, конечно же, периодически менял место жительства, переезжая из дома в дом, продавая их и снова покупая.

Долгое время он думал, что этого будет достаточно.

А потом, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом, группа подданных-бунтовщиков восстала против колонизаторов, подожгла британские форты и почти целый год торжествовала в округе, прежде чем бунт был жестоко подавлен.

– Я был там, Январри. В Дели. Я обошел всех бунтовщиков, каких смог найти, – а это было непросто, поскольку капитан приказал заряжать ими пушки, – и все рассказывали мне одно и то же: старая бенгалка в Мируте прошла через странную арку и вернулась через двенадцать дней. Она поговорила с каким-то существом-пророком, которое объявило ей, что ее народ однажды освободится от иностранных правителей. Поэтому они взялись за оружие и восстали против нас.

Локк вскинул руки, будто заново переживая свой прошлый гнев.

– Разлом! Чертова дверь, спрятавшаяся прямо у меня под носом! – Он резко выдохнул и зацепился большими пальцами за пояс брюк, словно пытаясь таким образом сдержать свою ярость. – Я понял, что моя миссия не терпит отлагательства, что необходимо бросить все силы на уничтожение разломов. Я начал набирать последователей. Так и образовалось Общество, тайная организация сильных мира сего: человек из Царицына, что на Волге, хранивший свое сердце в бархатной шкатулке; богатая шведская наследница; житель Филиппин, который умел превращаться в огромного черного кабана; несколько принцев и десяток конгрессменов; белокожее существо из Румынии, которое питалось человеческим теплом.

Теперь Локк снова остановился лицом ко мне, и мой взгляд зацепился за его, как ткань за сучок.

– Мы хорошо справлялись с работой. Полвека мы трудились в тени, оберегая безопасность и процветание этого мира, мы закрыли десятки, может, даже сотни разломов, внесли свой вклад в стабильное, светлое будущее. Но, Январри, – его взгляд стал еще пронзительнее, – этого недостаточно. Еще слышны голоса бунтовщиков, еще сохраняются угроза стабильности и опасные колебания. По правде говоря, нам очень нужна любая помощь, особенно теперь, когда твоего отца больше нет.

Его голос опустился до хриплого шепота.

– Помоги нам, дитя мое. Присоединяйся к нам.

Полдень давно прошел, и наши тени начали осторожно отползать от нас все дальше, распадаясь на тонкие полоски в высокой траве. Я ступнями чувствовала глухой гул реки и цикад, как будто сама земля что-то напевала себе под нос.

Мистер Локк выдохнул в ожидании.

Слова рвались у меня из горла. «Спасибо», «Да, конечно, сэр» или, может, «Мне нужно подумать». Это были радостные слова, пропитанные детской благодарностью за то, что он любит меня, доверяет мне и хочет видеть меня рядом.

Но мои ли это были слова или мистера Локка, вложенные мне в голову его белоглазым взглядом? Мысль об этом вызывала головокружение и тошноту… Она бесила.

– Нет, спасибо, – прошипела я сквозь зубы.

Локк недовольно цокнул языком.

– Не глупи, девочка моя. Думаешь, тебе просто позволят жить и бродить на воле, с твоей-то привычкой открывать то, что не следует? Общество такого не потерпит.

– Мистер Илвейн мне так и сказал. И мистер Хавермайер.

Локк раздраженно фыркнул.

– Да, прими мои глубочайшие извинения за поведение Теодора и Бартоломью. Они оба были склонны к радикальным и жестоким решениям. Уверяю тебя, по Теодору никто скучать не станет. Признаюсь, у нас были сомнения насчет мисс Как-ее-там и мальчишки-лавочника, но я с ними уже разобрался.

«Разобрался»? Но они должны были оставаться в безопасности, спрятанные в Аркадии… у меня в ушах зазвенел тихий вой, как будто кто-то вдалеке заплакал. Я сделала шаг вперед, чуть не споткнувшись обо что-то, лежавшее на пепелище.

– Джейн… С-Сэмюэль… – Я с трудом выговорила их имена.

– Оба живы и здоровы!

От облегчения у меня подкосились ноги, и я рухнула на колени в горку золы. Бад прижался ко мне сбоку.

– Когда мы их выследили, они пробирались на юг вдоль побережья Мэна вслед за тобой. Мисс Как-ее-там успела скрыться – эта вороватая дрянь слишком быстро бегает, – но рано или поздно мы ее найдем, я уверен. А вот с мальчишкой проблем не было.

Звенящая тишина. Треск и гул цикад. Шепот:

– Что вы с ним сделали?

– Боже мой, это что, влюбленность? После того, как ты десять лет изображала маленькую мисс Отстаньте-я-читаю?

Если вы его убили, я напишу себе нож, клянусь, я…

– Успокойся, Январри. Мои методы допроса совсем не такие, м-м, примитивные, как у Хавермайера. Я просто задал ему несколько вопросов о тебе, выяснил, что ты весьма неосмотрительно рассказала ему о делах Общества, и велел ему забыть обо всем этом деле. Что он и сделал. А потом, ни о чем не волнуясь, отправился домой.

Судя по тому, как мистер Локк улыбнулся – успокаивающе, самоуверенно, – он не осознавал, что натворил.

Он не понимал, какое ужасное насилие совершил. Не понимал, что залезть в чужое сознание и придать ему желаемую форму, будто у тебя в руках не человек, а податливая глина, – это намного более жестоко, чем то, что делал Хавермайер.

Неужели то же самое он делал и со мной всю мою жизнь? Лепил из меня другую девочку? Послушную, скромную, хорошую девочку – она не убегала в поля, не играла у озера с сыном лавочника и не приставала бы каждую неделю, умоляя отпустить ее путешествовать с отцом?

«Будь хорошей девочкой и знай свое место». О, как же я пыталась. Как старалась втиснуть себя в узкие рамки того образа. Как горевала о своих несовершенствах.

Он не понимал, как сильно я ненавидела его, стоя на коленях среди пепла и высокой травы и заливаясь слезами, которые размазывали грязь по моим пыльным щекам.

– Как видишь, я обо всем позаботился. Вступай в Общество, и забудем все эти глупости. Приглашение все еще в силе, как я и обещал. – Я с трудом слышала его, так громко ревела и выла внутри меня ярость. – Разве ты не видишь, что это твоя судьба? Я воспитал тебя, показал тебе мир, научил всему, чему мог. Я всегда опасался… ну… – Локк откашлялся, смутившись, – …заводить ребенка. Что, если бы ему передалось Врожденное право? Если бы он решил бросить мне вызов? Но посмотри-ка: моя приемная дочь оказалась почти такой же своевольной и сильной, каким мог бы быть мой родной отпрыск. – Его глаза светились гордостью, как у владельца конюшни, который любуется своей лучшей лошадью. – Честно говоря, я точно не знаю, на что именно ты способна, но давай разберемся в этом вместе! Присоединяйся к нам. Помоги нам защитить мир.

Я знала, что, когда мистер Локк хотел что-то защитить, он предпочитал запереть это, задушить и хранить за стеклом, как ампутированную конечность. Он защищал меня всю мою жизнь, и это чуть не убило меня – или, по крайней мере, мою душу.

Я не могла допустить, чтобы он и дальше мучил этот мир. Просто не могла. Но как помешать этому, если достаточно одного его взгляда – и моя воля подчинена? Я с беззвучным криком зарылась руками в поросший травой пепел.

В это мгновение я сделала два интересных открытия. Во-первых, наткнулась на уголек под слоем промытой дождями золы, смешанной с грязью. Во-вторых, нащупала обгоревшие, полусгнившие останки моего карманного дневника. Дневника, который папа положил в синий сундучок десять лет назад специально для меня.

Кожаная обложка, некогда мягкая, теперь стала грубой, потрескалась и обгорела по краям. Уцелели только первые три буквы моего имени (изогнутая ножка заглавной «Я» свисала вниз, будто веревка, по которой узник может выбраться из тюрьмы). Когда я открыла его, кусочки бумаги начали осыпаться, будто снежные хлопья. Страницы были грязные и основательно пожеванные огнем.

– Что это? Что… Положи на место, Январри. Я серьезно.

Мистер Локк подошел ко мне. Я поднесла уголек к странице и провела первую линию. «Боже, лишь бы получилось».

– Я не шучу… – Влажная от пота рука обхватила меня за подбородок и заставила поднять голову. Я встретилась взглядом с этими пронзительными бледными глазами. – Прекрати, Январри.

Мне показалось, что я с головой окунулась в зимнюю реку. Неизмеримая тяжесть увлекала меня вниз, давила, тащила за ноги и за руки, за одежду, подталкивая в одном-единственном направлении… и как просто было бы поддаться течению, а не упираться, стискивая зубы и вырываясь… я могла бы вернуться домой, снова занять место хорошей девочки, как верная собака у ног хозяина…

В это мгновение, глядя в бледные, как кость, глаза мистера Локка, я спросила себя: удалось ли ему полностью превратить меня в хорошую девочку, которая знает свое место? Смогла ли его воля полностью затмить мою? Успел ли он выскоблить мою личность, не оставив ничего, кроме оболочки, похожей на куклу? Или он просто натянул на меня костюм и заставил играть роль?

Мне вдруг вспомнился мистер Стерлинг, пугающая пустота в его глазах, как будто под маской камердинера совсем ничего нет. Неужели и меня ждет такое будущее? Осталось ли что-нибудь от упрямой опрометчивой девочки, которая много лет назад нашла Дверь в поле?

Я вспомнила свой отчаянный побег из Брэттлборо; ночной заплыв к острову с маяком; сложный, опасный путь на юг. Я вспомнила, как не слушалась Вильду или, отправляясь в кабинет мистера Локка, проносила с собой газету с рассказами вместо того, чтобы читать «Историю упадка и крушения Римской империи». Как я часами мечтала о приключениях, загадках и волшебстве. Я подумала о том, что сейчас стою на коленях на родной земле моей матери, вопреки всем стараниям Хавермайера, Общества и самого мистера Локка. Пожалуй, от меня еще что-то осталось.

Могу ли я теперь выбрать, кем хочу стать?

Река с новой силой бросила на меня свои воды, стремясь повалить меня, опрокинуть. Но я словно стала невозможно тяжелой. Свинцовая статуя девочки с собакой, которые стоят рядом, не обращая внимания на ревущий поток.

Я дернула подбородком, высвобождая его из хватки Локка, и отвела взгляд. Уголек задвигался по бумаге.

ОНА…

Локк отшатнулся, и я услышала, как он ищет что-то на поясе. Я не стала обращать внимания.

ОНА ПИШЕТ…

Потом я услышала, как металл чиркнул по коже и раздалось короткое «щелк-щелк». Я знала этот звук. Я слышала его в загородном домике семейства Заппиа за мгновение до грома, который убил Хавермайера. Я слышала его в полях Аркадии, когда выстрелила вслед Илвейну.

– Январри, я не знаю, что ты делаешь, но я не могу этого допустить.

Я отстраненно заметила, что впервые слышу, как у мистера Локка дрожит голос. Но мне было все равно. Гораздо больше меня занимало то, что он держал в руках.

Револьвер. Не старый, так любимый им «Энфилд», который украла Джейн, а новый и изящный. Я непонимающе уставилась на его черное дуло.

– Просто положи уголек, милая.

Он говорил таким спокойным и властным тоном, будто вел заседание совета директоров. Только едва слышная дрожь в голосе выдавала его чувства. Он чего-то боялся – меня? Или Дверей? Вечной угрозы того, что с той стороны может явиться нечто сильнее, чем он сам? Возможно, все власть имущие в глубине души трусливы, поскольку знают: всякая власть временна.

Он улыбнулся – точнее попытался. Его губы растянулись, складываясь в зубастую гримасу.

– Боюсь, этим твоим дверям положено оставаться закрытыми.

Нет, не положено. Миры не должны становиться тюрьмами, запертыми, душными и безопасными. Миры должны быть шумными домами с распахнутыми окнами, в которые врываются ветер и летний дождь, с волшебными порталами в чуланах, с сокровищами, спрятанными в потайных сундучках на чердаке. Локк и его Общество потратили целый век, в панике бегая по дому, заколачивая окна и запирая двери.

А я уже устала от закрытых дверей.

ОНА ПИШЕТ ДВЕРЬ ИЗ…

Теперь, оглядываясь на прошлое, я понимаю, что, наверное, никогда всерьез не боялась мистера Локка. Мое наивное сердце отказывалось верить, будто человек, который сидел со мной в сотне вагонов, кают и салонов, который пах сигарами, кожей и деньгами, который был рядом чаще, чем мой родной отец, – будто этот человек действительно может мне навредить.

Может, я даже оказалась права, потому что мистер Локк не выстрелил в меня. Вместо этого черное дуло двинулось вправо. Оно застыло, направленное на Бада, прямо в грудь, где шерсть сходилась в подобии горного хребта.

Я дернулась. Мой крик утонул в грохоте выстрела.

А потом закричал уже мистер Локк, осыпая меня ругательствами, а я гладила Бада по груди, шепча: «Нет, боже, нет». Бад заскулил, но раны не было, дырки не было, его шкура оставалась гладкой и целой, как раньше…

Тогда откуда столько красного и липкого?

Ах вот оно что.

– Ну почему нельзя хоть раз просто оставаться на своем месте, черт тебя возьми…

Я села на пятки, наблюдая, как кровь ровными струйками стекает по грязной коже моей руки, словно рисуя улицы на карте незнакомого города. Бад, встревоженно прижавший уши, испачкал усы в крови, обнюхивая темную дырочку у меня в плече. Я попыталась поднять левую руку, намереваясь утешить его, но это было все равно что дергать марионетку за оборванную ниточку.

Боли не было. Или, может, она была, но стеснялась громко заявить о себе. Она вежливо, как воспитанная гостья, ждала на краю сознания.

Я выронила уголек. Мое предложение оставалось незаконченным, а рядом с ним постепенно образовывалась лужица крови, стекающей с пальцев.

Что ж. Я решила довольствоваться тем, что есть, поскольку не желала оставаться в этом злобном белозубом мире, где люди, которых ты любишь, готовы сотворить с тобой ужасное.

Убегать я всегда умела.

Вытянув палец, я почти ленивым движением провела кончиком по лужице крови и продолжила писать прямо на земле красно-коричневыми буквами, которые заблестели на летнем солнце. Звон цикад пронизал мою руку до костей.

ОНА ПИШЕТ ДВЕРЬ ИЗ ПЕПЛА. ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ.

Я поверила в свои слова так, как люди верят в Бога или силу притяжения: так сильно и непоколебимо, что сами этого не замечают. Я поверила: я способна к словотворчеству, и моя воля может изменить ткань мироздания. Я поверила: Двери существуют в местах особого резонанса между мирами, где небеса двух планет соприкасаются. Я поверила: я смогу снова увидеть отца.

Восточный ветер вдруг подул со стороны реки, но он пах не рыбой и сыростью, как ему было положено. Нет, он нес сухость и прохладу, он пах специями и сосновой смолой.

Ветер промчался над пепелищем и закружился, как пыльный демон, поднимая листья в воздух. Зола, гнилые угли и грязь взмыли над землей и на мгновение повисли между Локком и мной, словно арка, построенная прямо в голубом небе. Я увидела, как рот мистера Локка приоткрылся, а револьвер задрожал.

А потом зола начала… разрастаться? Таять? Казалось, каждый кусочек земли и пепла превратился в капельку чернил, расползающихся по воде, и теперь тонкие прожилки тянулись друг к другу, соединяясь, сливаясь, темнея, образуя изогнутый силуэт в воздухе, и наконец…

Передо мной возникла арка. Она казалась необычно хрупкой, готовой рассыпаться от одного прикосновения, но это была Дверь. Я уже чувствовала запах моря.

Схватив свою наволочку, я, пошатываясь, поднялась на ноги. Перед глазами все расплывалось от усталости, к коленям прилипли комочки земли и травинки. Я увидела, как мистер Локк крепче сжимает револьвер.

– Остановись. Сейчас же остановись. Мы еще можем все исправить. Ты еще можешь уйти со мной, вернуться домой… Все еще может быть хорошо…

Вранье. Я была опасна, а он – труслив. Трусливые люди не позволят опасным существам жить в спаленке на третьем этаже. Скорее всего, они вообще не позволят им жить.

Я шагнула к арке из пепла и в последний раз взглянула мистеру Локку в глаза. Они были белыми и пустыми, как луны. Внезапно мне захотелось по-детски спросить у него: «Вы вообще хоть немного меня любили?» Но потом дуло револьвера поднялось на меня, и я подумала: «Видимо, нет».

Я нырнула в арку вместе с Бадом, чувствуя, как бешено колотится сердце. Грохот второго выстрела последовал за мной в темноту.

13

Открытые двери

Я успела уже четыре раза побывать на Пороге. «Может, – подумала я, входя в гулкую черноту, – в пятый раз будет не так страшно».

Разумеется, я ошибалась. Как небо не становится менее синим, сколько бы ты на него ни смотрел, так и лишенное воздуха и материи небытие в пространстве между мирами никогда не перестает ужасать.

Темнота проглотила меня, как пасть чудовища. Я качнулась вперед, падая и в то же время паря, потому что упасть можно тогда, когда есть верх и низ, а на Пороге есть только бесконечное черное ничто. Я почувствовала, как Бад коснулся меня, перебирая лапами пустоту, но никуда не двигаясь, и обняла его. Он не сводил с меня глаз. Мне подумалось: собаки, наверное, никогда не теряются в пограничном пространстве, потому что точно знают, куда идут.

На этот раз я тоже знала. Я почувствовала, как прижимается к груди папина книга, и пошла на запах смолы и соли, доносящийся из его родного мира, который был и моим. Я пошла к городу из белого камня.

Я все равно чувствовала, как голодная темнота пытается меня растерзать, но внутри меня расцвело что-то яркое и сияющее, наполнив меня до краев. Я была слабой, израненной – меня предавали и бросали, у меня в плече красовалась маленькая черная дырочка, а еще в левом бедре появилась какая-то новая боль, о которой я не хотела задумываться, – но я наконец стала собой и больше не боялась.

Пока не почувствовала, как меня за лодыжку хватает чья-то рука.

Я не думала, что он последует за мной. Проясню этот вопрос сразу: я не хотела, чтобы так вышло. Я была уверена: он останется в своем безопасном мирке и снова превратит мою Дверь в гору угля и золы. Я полагала, будто он с сожалением вздохнет и вычеркнет меня из своей мысленной учетной книги («Пограничное явление, предположительно, владеет магией, ценность не установлена»), а потом вернется к двум своим главным увлечениям: накоплению богатства и уничтожению Дверей. Но он этого не сделал.

Может, он и правда меня любил.

Кажется, в его глазах даже промелькнул отблеск этой любви, когда я повернулась к нему, – или, по крайней мере, собственническое, эгоистичное желание обладать. Но оно быстро скрылось под волной нарастающей ярости. Ничто не сравнится со злобой сильного, которому посмел противостоять слабый.

Он крепко вцепился в меня. В другой его руке по-прежнему блестел револьвер, и я увидела, как большой палец шевельнулся. На Пороге не существовали звуки, но я представила уже знакомый угрожающий щелчок. Нет, нет, нет… я почувствовала, как замедляюсь, теряю равновесие в черноте, как страх затмевает мою цель…

Но я забыла, что со мной Бад. Мой первый друг, драгоценный спутник, мой ужасный пес, никогда не рассматривавший список людей, которых нельзя кусать, как непреложную истину. Он изогнулся – желтые глаза засверкали бешеной радостью зверя, занятого любимым делом, – и вонзил зубы в запястье Локка.

Рот Локка раскрылся в беззвучном крике. Он отпустил меня и поплыл, проваливаясь в безграничную пустоту Порога. Его глаза стали совсем белыми и круглыми, как фарфоровые блюдца.

Он закрыл столько Дверей, но когда он в последний раз проходил через них? Как давно в последний раз видел Порог? Казалось, мистер Локк забыл свою ярость и цель, забыл о револьвере в руке. Теперь на его лице отражался лишь дикий ужас.

Он еще мог последовать за мной.

Но боялся. Боялся перемен и неопределенности, боялся самого Порога. Того, что ему неподвластно. Пограничных явлений.

У меня на глазах темнота начала понемногу отщипывать от него плоть. Исчезла правая кисть с револьвером, потом вся рука до плеча. Его глаза – властные, бледные глаза, которые обеспечили ему богатство и высокое положение, подчинили врагов, привлекли союзников и даже вылепили из маленькой упрямицы хорошую девочку, пусть и на время, – эти глаза были бессильны против темноты.

Я отвернулась. Это было непросто. Какая-то часть меня все еще хотела протянуть ему руку и спасти его; другая же хотела посмотреть, как он исчезнет по крупице, заплатив за все предательства и ложь. Но меня ждал родной мир, неизменный и надежный, как Полярная звезда, и я не могла пойти к нему, продолжая оглядываться на прошлое.

Мои босые ноги ступили на твердый теплый камень.

Не осталось ничего, кроме солнечного света и запаха моря.

Я открыла глаза на закате. Солнце, похожее на округлый красный уголек, тонуло в западном океане. Все вокруг, освещенное розовато-золотыми лучами, которые спросонья напомнили мне одеяло, подаренное отцом, казалось мягче. «Ах, папа, как же мне тебя не хватает».

Наверное, я действительно вздохнула, потому что рядом со мной тут же произошел небольшой взрыв – это Бад вскочил на ноги, будто вылетев из пушки. Он неловко приземлился на больную лапу, тявкнул и принялся виться возле меня, тыкаясь мордой в шею.

Я обняла его – по крайней мере, попыталась, но послушалась меня только правая рука. Левая просто трепыхнулась, как рыба на песке, и осталась лежать. Именно в это мгновение, когда я в легком смятении уставилась на упрямую руку, боль, которая до этого вежливо ждала своей очереди, откашлялась и заявила о себе.

«Проклятье», – совершенно обоснованно подумала я. Потом, через несколько ударов сердца, которые заставили меня прочувствовать все разорванные мышечные волокна в плече и дрожь в левом бедре, я пересмотрела свой вердикт:

– Черт подери.

Как ни странно, это даже немного помогло. В тринадцать лет мистер Локк запретил мне ругаться, когда услышал, как я говорю новому поваренку, чтобы не распускал свои чертовы руки. Сколько времени пройдет, прежде чем я перестану обнаруживать все новые и новые дурацкие правила, управлявшие моей жизнью? Я подумала, что для этого мне, наверное, придется нарушить их все. Это была довольно приятная мысль.

Но сколько времени пройдет, прежде чем я перестану вспоминать, как мистера Локка пожирает темнота? Эта мысль немного меня отрезвила.

Я поднялась на ноги – медленно, через боль, бормоча ругательства – и сунула «Десять тысяч дверей» под мышку. Далеко внизу раскинулся город. Как там я описала его в первый раз? Мир из соленой воды и камня. Покрытые побелкой каменные здания, складывавшиеся в замысловатые изгибы, не подернутые завесой угольного дыма. Роща из корабельных мачт и парусов возле берега. Все было на месте и почти не изменилось. (Теперь я начинаю задумываться о том, что, возможно, закрытие Дверей повлияло и на другие миры, а не только на мой.)

– Пойдем? – тихо спросила я Бада. Он побежал вперед по скалистому склону, уводя меня от каменной арки и потрепанной занавески, из-за которой я вышла, от запекшихся и подсохших на солнце кровавых пятен, вниз, к Городу Нин.

Когда мы вышли на мощеную улицу, стояли сумерки. Медовый свет ламп лился из окон, в воздухе у меня над головой проносились обрывки разговоров за ужином. Интонации звучали знакомо, плавно, вызывая в памяти говор отца. Немногочисленные прохожие тоже напоминали о Джулиане Сколлере: темная красноватая кожа, черные глаза, татуировки, обвивающие руки. Я привыкла считать отца необычным, эксцентричным, непохожим на остальных; теперь я поняла: он был обычным человеком, оказавшимся вдали от дома.

Сама же я, судя по тому, как все смотрели, перешептывались и торопливо проходили мимо, даже здесь выглядела чужеродно и странно. Я уже начала думать, будто, куда бы я ни отправилась, везде буду пограничным явлением необычного цвета, но потом вспомнила, что одета в необычную и изрядно потрепанную одежду и что мы с Бадом перепачканы в грязи и крови и заметно хромаем.

Я пошла приблизительно в направлении севера. Незнакомые созвездия хитро подмигивали мне с неба. Честно говоря, я сама не знала, куда иду – фразу «небольшой каменный домик на северном склоне» сложно было назвать точным адресом, – но это препятствие казалось мне незначительным и вполне преодолимым.

Прислонившись к белокаменной стене, я выкопала из наволочки зеленовато-медный компас Илвейна, сжала его в руке и подумала об отце. Стрелка повернулась на запад, указывая на спокойное серое море. Я предприняла вторую попытку, представив золотистый вечер семнадцать лет назад, когда я лежала с матерью на залитом солнцем покрывале, когда у меня были дом, будущее и родители, которые меня любили. Стрелка помедлила, задрожав под стеклом, и указала примерно на север.

Я направилась туда.

Мне попалась тропа, которая, судя по всему, совпадала с указаниями медной стрелки, и я пошла по ней навстречу соломенно-желтому серпу луны. Это была хорошо протоптанная, но крутая тропинка, и иногда мне приходилось останавливаться, чтобы унять боль, которая кричала и топала ногами, требуя внимания. Потом я продолжала путь.

В небе загорались все новые звезды, напоминая мерцающие письмена. И вот перед нами возник невысокий темный силуэт дома. Мое сердце – возможно, самое истерзанное и измотанное в мировой истории – вдруг ожило.

В окне поблескивал свет и виднелись две фигуры: мужчина, высокий, но сгорбленный от старости, с седыми клочками волос на висках и затылке, и пожилая женщина с платком на голове и татуировками, покрывавшими руки до плеч.

Никто из двоих не был ни моим отцом, ни моей матерью. Неудивительно. Ты сам не знаешь, как много у тебя надежд, пока не увидишь, как они разбиваются вдребезги.

Разумный человек на моем месте повернул бы обратно, вернулся в город и, используя слова и жесты, напросился бы в дом к кому-нибудь, кто мог бы накормить, дать кров и обработать раны. Разумный человек не продолжил бы упрямо идти вперед, заливаясь беззвучными слезами, не остановился бы перед чужой дверью из серого, пропитанного солью дерева, с железным крючком вместо ручки, и не постучал бы.

А когда пожилая женщина открыла дверь, слегка запрокинув морщинистое лицо, щуря поблекшие мутные глаза, разумный человек не разразился бы прерывистой от слез речью.

– Простите, что помешала вам, мэм, я просто хотела спросить, не знаком ли вам человек, который жил здесь. Понимаете, я пришла издалека и хотела… Хотела его увидеть. Его звали Джулиан. То есть Йуль Ян…

Ее губы сжались в тонкую линию, похожую на зашитую рану. Старушка покачала головой.

– Нет. – А потом почти разгневанно добавила: – Кто ты такая, чтобы спрашивать о моем Йуле, а? Мы почти двадцать лет как его не видели.

Мне захотелось завыть на луну или свернуться калачиком на пороге и заплакать, как потерявшийся ребенок. Мой отец так и не вернулся домой, как и моя мать, а сломанное не сделать целым. Ответ старушки стал для меня окончательным, безжалостным приговором.

А еще он по необъяснимой причине прозвучал на английском.

Опасная, глупая надежда вновь затеплилась, и по коже пробежали мурашки. Откуда она знает язык, принадлежащий моему миру? Кто-то ведь обучил эту старушку? Я совсем свихнулась, или у нас с ней похожие скулы и, пожалуй, очертания плеч… Но внезапно все вопросы, толпившиеся у меня в голове, притихли.

В маленьком каменном домике на склоне холма был кто-то еще. Бад, стоявший рядом со мной, навострил уши.

Я заметила какое-то движение в темноте за освещенным лампой силуэтом старушки… Бело-золотое свечение, похожее на летнюю пшеницу… а потом в дверном проеме возникла еще одна женщина.

Теперь, успокоившись, успев получше ее рассмотреть и привыкнув, я легко могу описать ее: усталая, суровая с виду женщина с соломенными волосами и сединой на висках, такая загорелая и веснушчатая, что могла бы сойти за местную, с волевым, грубоватым лицом, которое писатель мог бы назвать ошеломительным.

Но в то мгновение, стоя на пороге дома, где я родилась, чувствуя, как сердце сжимается, словно стиснутое в кулак, я могла лишь беспорядочно скользить по ней взглядом. Кисти с крепкими пальцами, шершавые и огрубевшие, покрытые блестящими белыми шрамами. На трех пальцах не хватало ногтей. Руки, жилистые, увитые черными татуировками. Глаза мягкого, мечтательно-голубого цвета. Нос, квадратный подбородок, прямые брови, – все как у меня.

Конечно же, она меня не узнала. Было бы странно ожидать от нее этого через семнадцать лет, проведенных на разных планетах. Но я все равно хотела бы, чтобы она меня узнала.

– Здравствуй, Аделаида. – Может, следовало назвать ее мамой? Но это слово казалось мне тяжелым и непривычным. В любом случае я гораздо лучше знала ее как персонажа из папиной книги.

Ее брови нахмурились, как у человека, который не может припомнить твое имя, но не хочет обижать. Она приоткрыла рот, готовая спросить что-нибудь вроде «Прошу прощения?» или «Мы знакомы?», и я поняла, что это будет так же больно, как получить пулевое ранение, и со временем эта боль будет вгрызаться все сильнее… Но глаза Аделаиды вдруг широко раскрылись.

Может, дело было в том, что я обратилась к ней по-английски, или в том, что была одета в нездешнюю, но знакомую ей одежду. Так или иначе, она всмотрелась в меня – всмотрелась как следует, жадно и отчаянно. Ее взгляд заплясал точно так же, как мой собственный всего несколько секунд назад: неаккуратно собранные волосы, окровавленная рука, глаза, нос, подбородок…

И, наконец, она поняла, кто перед ней.

Я увидела в ее глазах осознание, прекрасное и жуткое. Казалось, в это мгновение у нее было два лица, как у бога, в честь которого мне дали имя. Одно лицо было полно дикой радости и сияло, словно солнце. Второе выражало глубочайшую скорбь, пронизывающую боль, которую испытывает человек, очень долго искавший что-то и нашедший слишком поздно.

Она протянула ко мне руку. Ее губы шевельнулись. «Ян-вар-ри».

Все покачнулось, будто последние дрожащие кадры кинопленки, и я вдруг вспомнила, как ужасно, мучительно устала, сколько боли перенесла, какой путь проделала, чтобы попасть сюда. Я успела лишь подумать: «Здравствуй, мама», – а потом провалилась в темноту, где больше не было боли.

Я не помню точно, но, кажется, кто-то поймал меня, когда я начала падать. По-моему, меня обхватили сильные обветренные руки, обхватили так крепко, словно больше никогда меня не отпустят. Я щекой почувствовала, как бьется чье-то сердце и что-то разбитое и изломанное у меня внутри собирается воедино и, возможно, начинает заживать.

И вот я сижу с пером в руке за столом из желтого дерева, и передо мной лежит, ожидая своего часа, стопка бумаги, такой чистой и совершенной, что каждое слово уродует ее, как след на свежем снегу. Старый компас без отметок лежит на подоконнике, упрямо показывая на море. У меня над головой, вращаясь и поблескивая в косых янтарных лучах солнца, проникающих в комнату через окно, покачиваются жестяные звездочки. Я смотрю, как свет пляшет на жемчужных шрамах, покрывающих мою руку, скользит по аккуратной повязке на плече и по подушкам, подложенным под бедро. Последнее все еще болит. Это жгучее ощущение, пронизывающее меня до позвоночника, не желает исчезать. Доктор – Верт Костоправ, так его, кажется, зовут, – сказал, что оно никогда не пройдет.

Почему-то мне кажется это справедливым. Думаю, после того, как ты открыл Дверь между мирами и обрек своего опекуна и тюремщика на вечное небытие в темноте Порога, было бы странно чувствовать себя как прежде.

И потом, мы с Бадом теперь похожи. Прямо сейчас я вижу, как он чешет спину о каменный склон, исполненный такого щенячьего восторга, что невольно хочется присоединиться. Мой пес снова стал гладким и бронзовым, избавился от стежков и колтунов, но одна лапа все равно не выпрямляется до конца.

Если перевести взгляд дальше, там виднеется море, голубино-серое, с золотыми солнечными бликами. Аделаида еще много лет назад достроила каменный дом на холме, добавив эту пристройку. Думаю, окна неслучайно выходят на море. Отсюда она все время следила за горизонтом, высматривая и надеясь.

Я провела здесь уже шестнадцать дней. Отца все еще нет.

Мне удалось переубедить Ади (мне по-прежнему легче называть ее так, чем мамой; Ади меня не поправляет, но иногда я вижу, как она вздрагивает, как будто я бросила в нее камень), которая хотела нагрузить лодку припасами и отправиться в море искать его, без карты и точной цели, но это стоило мне огромных трудов. Я напомнила ей, что никто из нас не знает, в какую точку Начертанного привела его Дверь, что по пути он мог столкнуться с опасностями и что будет довольно глупо, если она покинет Нин как раз тогда, когда отец уже на подходе. Поэтому она осталась, но всем телом продолжает стремиться в море, словно стрелка компаса.

– Все почти как раньше, – сказала мне Ади на третий день.

Мы сидели в ее полутемной каменной спальне в тихий, спокойный предрассветный час. Я полулежала на подушках и не могла заснуть от боли и жара, а она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати. Бад пристроил голову ей на колени. Казалось, все эти три дня Ади не сходила с места: каждый раз, открывая глаза, я видела ее квадратные плечи и спутанные волосы с проседью.

– Раньше я сама искала его, выслеживала. А теперь жду. – Ее голос звучал устало.

– Значит, ты… ты все-таки пыталась. – Я облизнула потрескавшиеся губы. – Пыталась найти нас.

Я постаралась не выдать свою горечь и обиду, которые рвались наружу: «Где ты была все эти годы? Ты была нужна нам». Да, знаю, несправедливо винить мать, которая застряла в этом мире, пока я росла в другом, но душа – не шахматная доска, она не подчиняется правилам. Несмотря на все мои старания, Ади услышала то, что я пыталась скрыть.

Ее ровные плечи дрогнули и ссутулились. Она закрыла лицо руками.

– Дитя мое, все эти семнадцать лет я искала вас каждый божий день.

Я не ответила. Просто не могла.

После короткой паузы она продолжила:

– Когда та дверь закрылась – когда этот сукин сын закрыл ее, судя по твоему рассказу, – я осталась одна на обломке скалы… я просидела там много дней. Честно сказать, сама не знаю, как долго. Еды не было, воды – совсем немного из тех запасов, что остались среди обломков лодки. Грудь заболела от молока, потом начала течь, потом высохла, а я не могла попасть к тебе, к моей доченьке… – Она сглотнула. – Через какое-то время солнце ударило мне в голову, и я начала думать, что смогу пробиться сквозь камень и попасть к тебе. Я очень старалась. Наверное, в таком состоянии меня и обнаружили: обезумевшей, рыдающей и царапающей камень ногтями.

Она прижала руки к груди, пряча недостающие ногти. Что-то сломанное и лишь недавно сросшееся вдруг заныло у меня внутри.

– Это были рыбаки из города Пламм, которые видели, как мы направлялись сюда, и забеспокоились, когда мы не вернулись. Они забрали меня с собой, накормили, терпели мои крики и ругань. Кажется, им пришлось обвязать меня веревкой, чтобы я не прыгнула в море. Я… толком не помню, что тогда было.

Но со временем Аделаида пришла в себя и смогла строить планы. Она добралась до Города Нин и рассказала родителям Йуля Яна о случившемся – «Я выложила им всю правду, как дурочка, но они просто решили, что их сын и внучка пропали в море, и погрузились в траур», – заработала, выпросила и наворовала достаточно средств, чтобы подготовить «Ключ» к плаванию, и отправилась искать другой путь домой.

Первые годы прошли в тяжелых беспорядочных метаниях. На островах до сих пор ходят рассказы о поседевшей от горя безумной вдове, которая бесконечно скитается по морям в поисках потерянного возлюбленного. Ее можно встретить в странных уголках – в морских пещерах, заброшенных шахтах и забытых руинах, где она зовет свою маленькую дочь.

Она нашла десятки Дверей. Ади видела крылатых кошек, говоривших загадками, морских драконов с жемчужными крыльями, мужчин и женщин из гранита и мрамора, но так и не нашла единственную Дверь, которая была ей нужна. Она даже не знала, есть ли такая Дверь и найдет ли она мужа и дочь, очутившись по ту сторону («Я боялась, что вы потерялись в пограничном пространстве. Иногда я подумывала о том, чтобы нырнуть в него вслед за вами»).

В конце концов она занялась мелкой торговлей, чтобы добыть себе средства для путешествий по Начертанному. Ади заслужила репутацию морячки, которая готова отправиться в самый дальний уголок за самую небольшую плату, а порой и в обмен на пару легенд; которая могла задержаться в пути на несколько дней, а то и недель, но часто возвращалась с удивительным товаром. Много она не зарабатывала, потому что отказывалась отправляться в одни и те же места, как принято у торговцев, но все же не голодала.

И продолжала искать. Даже когда ее дочери уже должно было исполниться десять, двенадцать, пятнадцать лет; даже зная, что они будут друг другу чужими людьми. Даже когда родители Йуля начали мягко намекать ей, что она могла бы родить нового ребенка, если бы поскорее вышла замуж. Даже когда стала забывать, как выглядели руки Йуля, сжимавшие перо, и как он сутулился, склоняясь над своими записями, и как его плечи дрожали от смеха (доводилось ли мне когда-нибудь видеть, чтобы он так смеялся?).

– Сюда я возвращаюсь несколько раз в год, в перерывах между работой, сплю в собственном доме, вспоминаю, каково это – ненадолго остановиться. Навещаю родителей Джулиана, которые переехали сюда, когда Тильса продала мастерскую. Но большую часть времени я просто… продолжаю двигаться вперед.

К этому моменту солнце уже поднялось, и полоска желтого света легла на пол. Я чувствовала себя механизмом, который недавно разобрали, почистили и собрали заново, но все оказалось не на своем месте. Внутри еще осталось довольно много горечи и обиды, но появилось и что-то новое, легкое, как перышко, и блестящее – прощение или, может, сострадание.

Я так давно не говорила, что мой голос стал скрипучим, как заржавевшая дверная петля.

– Я всегда мечтала о такой жизни. О свободе и путешествиях.

Моя мать издала печальный смешок.

– Прирожденная странница, как я и говорила. – Она погладила Бада, почесывая его любимое местечко под подбородком. Он тут же растекся пушистой бронзовой лужицей у нее на коленях, слабо подергивая лапой от удовольствия. – Но поверь мне, свобода гроша ломаного не стоит, если ее не с кем разделить. Сколько же я жалела о том, что вообще поплыла к этой двери, Январри. Иногда я эгоистично думала, что лучше бы сама стояла на носу лодки с тобой. По крайней мере, у Джулиана была ты. – Ее голос звучал так тихо, полузадушенный семнадцатилетней болью, что я с трудом расслышала его.

Я подумала об отце. О том, как редко его видела, как на его лице всегда читалась та же усталая опустошенность, которую я теперь видела на лице матери, и как его взгляд торопливо скользил по моему лицу, будто боясь боли.

– Я… Да, у него была я. Но ему этого было мало.

Так странно: раньше меня это ужасно злило, но теперь гнев стал мягким и текучим, как тающий воск.

Мама резко и возмущенно вдохнула:

– Какого черта?! Очень зря! Он ведь… Он был…

Я знала, что она хочет спросить. «Он был тебе хорошим отцом?» Я не хотела отвечать. Это было бы бессмысленно и жестоко.

– А тебе не было бы мало одной меня? – спросила я вместо ответа. – Ты бы перестала искать папу?

Я услышала, как у нее перехватило дыхание, но она ничего не сказала. Да и не нужно было ничего говорить.

– Держи. – Я пошарила в подушках и одеялах и нащупала теплую кожаную обложку «Десяти тысяч дверей». – Думаю, тебе следует это прочитать. Чтобы ты могла… – «Простить его». – Понять его.

Она взяла книгу.

Я до сих пор замечаю, как она перечитывает отрывки, проводя пальцами по печатным словам, словно касаясь чуда или волшебного заклинания. Ее губы шевелятся, будто шепча молитву. Думаю, чтение ей помогает. Точнее, не то чтобы помогает – полагаю, ей ужасно больно перечитывать рассказ о своей жизни, полный нарушенных обещаний и упущенных возможностей, узнавать, кем стал мой отец и какие решения он принимал.

Но она продолжает читать. Наверное, для нее эта книга служит доказательством того, что он по-прежнему жив, любит ее и стремится вернуться к ней. Что сломанное можно вновь собрать воедино.

И теперь мы вдвоем смотрим в море. Ждем. Надеемся. Следим за кораблями, возникающими над горизонтом, читаем черные строки благословений, вышитые на их парусах. Мама иногда переводит их для меня: «Жирного улова». «Взаимовыгодного сотрудничества». «Счастливого пути и сильных течений».

Иногда бабушка и дедушка тоже сидят с нами и смотрят. Мы почти не разговариваем – может, потому что еще не свыклись с фактом существования друг друга, – но мне нравится чувствовать их рядом. Тильса, моя бабушка, часто держит меня за руку, как будто не может поверить, что я настоящая.

Иногда, оставшись вдвоем, мы с мамой разговариваем. Я успела рассказать ей об особняке Локка и Обществе, о лечебнице, об отце и Джейн, а еще очень много всего о тебе, читатель. Я рассказала ей о тетушке Лиззи, которая живет одна на ферме Ларсонов. «Боже, вот бы повидаться с ней», – вздохнула моя мать. Я напомнила ей, что Дверь открыта и можно пройти через нее в любой момент. Ее глаза широко раскрылись, но она не сдвинулась с места, продолжая смотреть на горизонт.

Теперь мы чаще молчим. Она чинит рваную холстину, перечитывает папину книгу или выходит на склон холма, чтобы сладко-соленый ветер осушил слезы у нее на щеках.

Я пишу, жду и думаю о тебе.

Но вот парус поднимается на горизонте, похожий на острый серп месяца. Благословения на нем выглядят криво и грубо, будто кто-то вышивал их в ужасной спешке, не умея толком обращаться с иглой.

Лишь когда лодка подходит ближе, я понимаю: на этот раз мне не нужен перевод. Я сама могу прочитать эти строки, написанные на английском: «Домой». «К возлюбленной». «К Аделаиде».

Я вижу – или мне кажется? – очерченную солнцем фигуру одинокого моряка на носу судна. Он тянется к городу, к каменному домику на склоне, туда, куда влечет его сердце.

Ах, отец. Наконец ты дома.

А теперь я на борту «Ключа» пишу эти строки в серебряном свете полной луны незнакомого мира. Дерево пахнет пряностями, дубленой кожей и можжевеловым вином. Оно пахнет закатами, встреченными у далеких горизонтов, безымянными созвездиями, кружащими стрелками компасов и забытыми землями на краю света. Пожалуй, неслучайно лодка моей матери пахнет так же, как книга моего отца.

Хотя, наверное, лодка уже не мамина, верно? Она подарила ее нам с Бадом.

– Пусть хорошо послужит напоследок, – сказала мама, криво и немного печально улыбнувшись. Отец покрепче обнял ее за плечи, и улыбка тут же преобразилась, будто чайка, взмывающая к небесам.

Когда я в последний раз видела их на берегу, они оба казались такими молодыми.

Конечно, они бы предпочли, чтобы я осталась, но это было невозможно. В том числе – не вздумай передать им мои слова – потому, что находиться рядом с ними – это все равно как стоять возле открытой доменной печи. Когда я отворачиваюсь, мне кажется, что у меня обгорели щеки, а глаза щиплет, будто я долго смотрела на солнце.

Это началось прямо с того мгновения, когда мой отец сошел с корабля. Мы с Бадом отстали, хромая по мощеным улицам и обливаясь по том от послеполуденной жары. Моя мать уже добежала до причала и прошлепала босыми ногами по деревянному настилу. Волосы развевались у нее за спиной, как знамя. Темная фигура в знакомом бесформенном пальто, спотыкаясь, кинулась ей навстречу, вскинув руки, обмотанные грубыми повязками. Эти двое стремились друг другу навстречу, словно подчиняясь какому-то закону физики, словно две звезды, чье столкновение неизбежно… Но потом мой отец вдруг замер.

Ему оставалось всего несколько футов. Он потянулся к ней, поднял замотанную руку к ее щеке, но не прикоснулся. Я остановилась, наблюдая за ними с расстояния сотни ярдов и едва слышно шепча: «Ну же, ну же».

Но отец отчего-то сопротивлялся тому, что заставляло его двигаться вперед последние семнадцать лет, ради чего он обошел десять тысяч миров и наконец прибыл сюда, в Город Нин, в тысяча девятьсот одиннадцатом году по моему летоисчислению и в шесть тысяч девятьсот тридцать восьмом по его, чтобы наконец взглянуть в любимые глаза цвета летнего неба. Казалось, его сердце раскололось пополам и вступило в спор с самим собой.

Он сжал руку, отдернул пальцы от лица моей матери и поник. Его губы зашевелились. Я не слышала слов, но уже потом мама передала мне, что он сказал: «Я оставил ее. Я бросил нашу дочь».

Я увидела, как мама выпрямилась, склонив голову набок. «Да, – ответила она. – И если ты думал, что можешь приползти ко мне без нашей малышки и все будет хорошо, то ты, мой милый, здорово просчитался».

Он еще сильнее понурился, уронив обожженные руки.

Тогда моя мать улыбнулась, и даже с такого расстояния я ощутила, что она излучает гордость. «На твое счастье, – объявила она, – наш ребенок взял все в свои руки».

Он, конечно, не понял. Но в эту секунду в поле его зрения возник Бад, который, хромая, приближался к ним. Я увидела, как отец заметил его и застыл, словно человек, который столкнулся с математически невозможным явлением и пытается понять, почему два плюс два вдруг равно пяти. Потом он поднял взгляд выше, еще выше… Его лицо вспыхнуло безумной надеждой…

Он увидел меня.

И тут же рухнул на причал, рыдая. Мама опустилась на колени рядом с ним, обхватила его дрожащие плечи теми же сильными загорелыми руками, которые поймали меня в самую первую ночь на пороге, и прижалась лбом к его лбу.

Наверное, я сама придумала, что в это мгновение над волнами пронесся беззвучный раскат грома и все жители Города Нин отложили дела, встали и посмотрели на берег, чувствуя, как бешено бьется в груди сердце. Наверное.

Но это же моя история, не так ли?

Пожалуй, я неплохо освоила искусство повествования. Когда я наконец принялась рассказывать отцу свою историю, он смотрел на меня с таким вниманием, что, кажется, забывал моргать – слезы то и дело стекали вдоль его носа и тихо капали на пол.

Когда я закончила, он ничего не сказал, только потянулся ко мне и провел пальцами по словам, вырезанным у меня на руке. Его лицо, все еще худое и голодное, несмотря на то что он уже несколько дней питался ужасной маминой стряпней, исказило чувство вины.

– Прекрати, – велела я ему.

Он моргнул.

– Что прекратить?

– Понимаешь, я победила. Я сбежала из Брэттлборо, спаслась от Хавермайера и Илвейна, я пошла против мистера Локка и выжила… – Отец перебил меня цепочкой ругательств на нескольких языках и списком довольно жестоких пожеланий касательно посмертного бытия мистера Локка. – Тише, суть не в этом. Суть в том, что иногда мне было страшно, больно и одиноко, но в конце концов я победила. Теперь я… свободна. И если такова цена свободы, я готова ее заплатить. – Я помолчала, чувствуя, что все это излишне драматично. – Я готова платить ее снова и снова.

Отец на несколько секунд странно уставился на меня, а потом перевел взгляд на мою мать. Между ними произошел какой-то раздражающе телепатический обмен, а потом папа тихо сказал:

– Я не имею права гордиться тобой, потому что не я тебя воспитал… Но все же горжусь.

Мое зажившее сердце довольно замурлыкало.

После этого меня уже не пытались удержать дома. Разумеется, все волновались (отец и бабушка умоляли меня остаться и обучиться словотворчеству на том основании, что я совершала невероятно могущественные деяния посредством слов, поэтому мне нужно дать соответствующее образование; я возразила: нарушать законы вселенной проще, когда толком их не знаешь, да и учеба мне порядком надоела), но запирать меня никто не стал. Вместо этого меня снабдили всем необходимым для выполнения задуманного. Пусть даже это было опасно, страшно и, пожалуй, немного безумно.

Бабушка дала мне с собой несколько десятков медовых коврижек, которые испекла сама, и предложила перекрыть мои шрамы татуировками, если захочу. Я подумала, ощупала белые линии на коже (ОНА ПИШЕТ ДВЕРЬ ИЗ КРОВИ и СЕРЕБРА. ДВЕРЬ ОТКРЫВАЕТСЯ ТОЛЬКО ПЕРЕД НЕЙ) и покачала головой. А потом спросила, не может ли она нанести татуировки между шрамов, не перекрывая их. Теперь по моей руке вьются слова, оплетающие белые буквы, будто черные лозы. «Январри Словотворица, дочь Аделаиды Ли Ларсон и Йуля Яна Ученого, рожденная в Городе Нин, путешественница по Пограничью. Пусть странствует, но всегда находит дорогу домой, пусть все слова, что она напишет, сбудутся и все двери откроются перед ней».

Мама подарила мне «Ключ» и три недели давала уроки хождения под парусом. Отец начал было спорить, что должен обучать меня сам, будучи более опытным моряком, но мама посмотрела на него, упрямо выпятив подбородок, и возразила:

– Это давно уже не так, Джулиан.

Он притих и больше не встревал.

Отец подарил мне книгу под названием «Сказания Амариканского моря». Она написана на языке, на котором я не говорю, незнакомым мне алфавитом, но папа отчего-то уверен, что язык выучивается сам собой и его можно просто «подхватить». Еще он отдал мне свое бесформенное залатанное пальто, которое раньше принадлежало маме, потому что оно грело его в далеких странах и помогало благополучно добраться до дома. Возможно, поможет и мне. К тому же, добавил отец, сам он покончил со странствиями.

– И еще, Январри… – Его голос зазвенел от напряжения, как будто доносясь издалека. – Прости меня. Прости, что бросал тебя одну столько лет, что бросил в последний раз. В последний момент я п-пытался вернуться. Я л-люблю… – Он умолк, захлебываясь слезами и закрыв глаза от стыда.

Я не стала говорить «Ничего страшного» или «Я тебя прощаю», поскольку не была уверена, что не солгу. Вместо этого сказала просто:

– Я знаю.

И кинулась в его объятия, как в детстве, когда он возвращался издалека. Я наконец сделала то, в чем отказала себе в семь лет. Прижалась лицом к его груди, а он обхватил меня руками, и мы долго стояли так, пока я не отстранилась.

Пришлось вытереть влажные щеки.

– И вообще, я же не навсегда ухожу. Я буду вас навещать. Теперь твоя очередь ждать моего возвращения.

Все остальные члены семьи (эта «с» похожа на раскрывающийся на солнце листок) снабдили меня припасами, пресной водой в глиняных бочонках, картами Амариканского моря, компасом, который, в отличие от моего, указывал на север, и новой одеждой из холстины. Мои новые наряды смутно напоминали штаны и рубашки, потому что изготовили их швеи, никогда в жизни не видевшие ни того ни другого. Это странные вещи, пограничные явления, идеально сочетающие черты двух миров. Думаю, они отлично мне подойдут.

В конце концов, я планирую прожить остаток жизни, то и дело ныряя в пограничное пространство, отыскивая незаметные места, где оно истончается и миры соединяются, путешествуя по следам Дверей, закрытых Обществом, и открывая их с помощью слов. Позволяя опасному и прекрасному безумию свободно перетекать из мира в мир. Я превращусь в живой ключ к любой Двери, как предсказывал мой отец.

(Это вторая причина, по которой я не могу остаться в Городе Нин с родителями.)

Думаю, ты догадываешься, читатель, какую Дверь я открою первой: Дверь на вершине горы, через которую прошла моя мать в девяносто третьем году и которую мистер Локк разрушил в девяносто пятом. Ту самую Дверь, которая расколола нашу маленькую семью и бросила нас в темноту и одиночество. Я хочу исправить эту старую несправедливость. К тому же путь неблизкий, а значит, я, возможно, успею дописать эту чертову книгу. (Кто же знал, что писать истории так трудно? Я прониклась внезапным уважением ко всем этим несчастным авторам приключенческих и любовных романов.)

Наверное, тебе хочется спросить, зачем я вообще взялась за перо. Почему я сижу над стопкой бумаги в свете луны в обществе своего пса и темного серебристого океана и пишу эти слова усталой рукой с таким упрямством, будто от этого зависит моя жизнь. Может, это семейное.

А может, я просто боюсь. Боюсь не справиться со своей благородной задачей и не оставить после себя никакого следа. В конце концов, в Обществе состоят крайне могущественные и опасные существа, которые пробрались сквозь трещины в мироздании и очень хотят, чтобы Двери оставались закрытыми. И было бы глупо рассчитывать, что такие существа и такие идеи есть только в нашем мире. В своих кошмарах я попадаю на бесконечный карнавал Хавермайеров, которые тянут ко мне белые пальцы из тысяч зеркал. В самых же страшных кошмарах из зеркал на меня смотрят белые глаза, и я чувствую, как моя воля рассыпается под их взглядом.

В общем, у меня опасная работа. Поэтому я написала эту историю в качестве страховки на случай, если провалю свою миссию.

Читатель, если ты со мной не знаком и нашел эту книгу случайно – может, обнаружил ее в куче мусора или в пыльном чемодане, или какой-нибудь бестолковый издатель напечатал ее и она попала на полку с художественной литературой, – я молю всех богов о том, чтобы у тебя хватило смелости сделать то, что следует. Я надеюсь, ты найдешь дыры в ткани мироздания и растянешь их пошире, чтобы впустить свет иного солнца; я надеюсь, ты пройдешь через все открытые Двери, какие сможешь найти, а потом вернешься и будешь рассказывать истории.

Но, разумеется, я написала книгу вовсе не для этого.

Я написала ее для тебя. Чтобы ты прочитал ее и вспомнил то, о чем тебе велели забыть.

Ты ведь вспомнил меня? Помнишь, что однажды предложил мне?

Что ж. Теперь ты, по крайней мере, можешь взглянуть в будущее и выбрать: спокойно жить дома, как предпочел бы любой разумный человек, – клянусь, я пойму твое решение…

Или сбежать со мной к сияющим безумным горизонтам. Плясать в вечном зеленом саду, где с ветвей свисают десять тысяч спелых, манящих миров; странствовать со мной от дерева к дереву, заботиться о них, вырывать сорняки и впускать в сад свежий воздух.

Открывать Двери.

Эпилог

Дверь в дымке

Стоит поздний октябрь. Колючие морозные узоры расползаются и расцветают на каждом оконном стекле, а над озером поднимается пар. Зима в Вермонте всегда торопится.

На рассвете молодой человек загружает в грузовик мешки с Вашингтонской уникальной белой мукой. Грузовик черный, блестящий, с золотыми буквами на боку. У самого юноши темные серьезные глаза. Холод заставляет его пониже натянуть картуз. Жемчужный туман холодит ему шею.

Он работает в размеренном ритме, как человек, привычный к тяжелому труду, но вокруг его губ можно заметить едва различимые печальные складочки. Эти морщинки кажутся совсем свежими, как будто появились недавно и еще не поняли, как себя вести. Они его старят.

Его родные считают, что морщинки – это следствие болезни, которую он перенес летом. Однажды вечером в конце июля юноша просто исчез – перед этим он какое-то время странно себя вел, а потом у него состоялся торопливый разговор с африканкой из особняка Локка – и вернулся домой почти две недели спустя, растерянный, полубезумный. Он, похоже, не помнил, где пропадал и почему, и врач (на самом деле это был коновал, который прописывал лекарства покрепче за полцены) предположил, что у него отшибло память из-за лихорадки, и порекомендовал запастись слабительными и терпением.

Со временем парню действительно стало лучше. Головокружительная растерянность, терзавшая его в июле, уступила место смутной неясности, легкой дымке, застилавшей глаза, и привычке смотреть на горизонт, как будто ожидая, что из-за него кто-то появится. Даже любимые литературные газеты теперь не могут надолго завладеть вниманием юноши. Его родные полагают, что рано или поздно это пройдет, а сам Сэмюэль надеется, что ноющая боль в груди утихнет, а с ней и ощущение, будто он лишился чего-то ценного, но не может вспомнить чего.

Три недели назад произошло событие, после которого его состояние ухудшилось: когда он привез партию товаров в гостиницу «Шелберн», к нему подошла женщина. Она явно была иностранкой, черной, как уголь, но в то же время выглядела знакомо, что было очень странно, учитывая ее необычный облик. Женщина наговорила ему какой-то бессмыслицы – точнее, он вроде бы понимал ее слова, но их смысл тут же ускользал от него, и ему, почти как наяву, слышался голос, который твердил: «Забудь все это, мальчик». В итоге она начала злиться.

Женщина вложила ему в руку листок с адресом, написанным красными чернилами, и прошептала:

– На всякий случай.

– В каком смысле, мэм? – спросил он.

– Вдруг ты вспомнишь. – Незнакомка вздохнула, и что-то в этом вздохе заставило его предположить: возможно, она тоже живет с дырой в сердце. – Или если увидишь ее. – Сказав это, женщина ушла.

С тех пор боль в груди Сэмюэля стала похожа на окно, открытое посреди зимы.

Особенно плохо бывает по утрам, вот как сейчас, когда он остается один, а вокруг разносятся крики ворон, резкие и холодные. Безо всякой на то причины ему вспоминаются серые пони, которых он запрягал в повозку в детстве, и как, когда они подъезжали к особняку Локка, Сэмюэль запрокидывал голову и смотрел в окно третьего этажа, надеясь увидеть… Он не помнит кого. Он старается думать только о маршрутах, муке и том, как лучше поставить набитые мешки, чтобы они не повалились.

Какое-то движение заставляет его вздрогнуть. Две фигуры появляются из тумана в конце мощеного переулка: собака с массивными челюстями и темно-золотистой шерстью и девушка.

Она высокого роста, с коричневатой кожей, а ее волосы заплетены и скручены в прическу, какой он никогда в жизни не видел. Девушка одета так, будто пыталась сойти одновременно за бродягу и за дебютантку на балу: на ней красивая синяя юбка с перламутровыми пуговками, на бедрах – кожаный ремень, а сверху – бесформенное пальто, которое выглядит старше хозяйки на пару веков. Она слегка прихрамывает, как и пес.

Последний приветствует его радостным лаем, и тогда Сэмюэль осознает, что слишком очевидно уставился на них. Он решительно переводит взгляд на мешки с мукой. Но есть в этой незнакомке что-то особенное, словно свет, который сияет из-за закрытой двери…

Он представляет ее в платье цвета шампанского, с жемчугами на шее, окруженную шумом и суетой роскошной вечеринки. В этой фантазии девушка выглядит несчастной, словно зверь в клетке.

Сейчас она кажется вполне довольной: ее лицо озарено яркой, как костер, диковатой улыбкой. Сэмюэль не сразу понимает, что она остановилась и что эта улыбка обращена к нему.

– Здравствуй, Сэмюэль. – Ее голос словно стучится в закрытую дверь.

– Мэм, – вежливо отвечает он и сразу же понимает, что сказал что-то не то, поскольку яркая, как костер, улыбка слегка тускнеет. А вот пса все это мало волнует – он пляшет вокруг Сэмюэля, будто они старые друзья.

Улыбка девушки наполняется печалью, но ее голос звучит ровно.

– Я принесла вам кое-что, мистер Заппиа. – Она извлекает из-под пальто толстую стопку бумаги, завернутую в тряпку, перевязанную бечевкой и чем-то похожим на кусок проволоки. – Прошу прощения за неаккуратность, мне не хватило терпения сдать ее на перепечатку и заказать переплет.

Сэмюэль забирает стопку, не видя никакого другого выхода из ситуации. В это мгновение он замечает хитросплетение шрамов и татуировок на ее левом запястье.

– Я знаю, тебе, должно быть, все это кажется очень странным, но, пожалуйста, просто прочитай. Ради меня. Хотя, пожалуй, теперь это уже не аргумент. – Незнакомка издает что-то похожее на смешок. – Но ты все равно прочитай. А когда закончишь, приходи ко мне. Ты знаешь… Ты ведь помнишь, где находится особняк Локка?

Сэмюэль начинает подозревать, что эта девушка немного не в себе.

– Да. Но мистер Локк уже несколько месяцев отсутствует… Дом пустует, прислуга расходится… Ходят слухи о его завещании и о том, что он вернется…

Девушка только отмахивается.

– О нет, он не вернется. А его завещание как раз недавно, м-м, обнаружили. – Она улыбается лукавой, озорной улыбкой, в уголках которой читается что-то похожее на мстительность. – Как только юристы разберутся со всеми подписями, попутно отмыв как можно больше денег, дом станет моим. Думаю, он отлично подойдет для моих целей, как только я избавлюсь от всех этих жутких экспонатов.

Сэмюэль пытается представить эту юную дикарку в роли законной наследницы особняка Локка, но у него не выходит. Возможно, эта девушка не только сумасшедшая, но и преступница. Почему-то эта мысль его не слишком тревожит.

– Думаю, нужно по возможности вернуть все эти артефакты законным владельцам, а для этого придется отправиться в очень странные и неожиданные места, – заявляет она, сверкнув глазами. – Для начала мы, разумеется, отправимся в Восточную Африку. Нужно будет, чтобы Джейн показала дорогу, но, полагаю, она не заставит себя ждать. Ты ее случайно не видел? – Она продолжает, не дав Сэмюэлю времени ответить. – Я буду жутко по ней скучать, когда она вернется домой, но, возможно, я что-нибудь придумаю… В особняке Локка столько дверей – кто знает, куда они могут вести?

Она щурится, будто выбирает новые обои в гостиную.

– Одна в Африку, другая – в Кентукки, третья, может, в хижину на северной оконечности озера, если захочешь. Они мне дорого обойдутся, но игра стоит свеч. К тому же я, кажется, становлюсь сильнее.

– Понятно, – говорит Сэмюэль.

По-летнему яркая улыбка возвращается, сияя, словно маленькое солнце.

– Читай побыстрее, Сэмюэль. У нас много работы.

Она бесстрашно протягивает руку и касается его щеки. Ее пальцы, теплые, как угольки, дотрагиваются до холодной кожи. Незнакомка так близко, ее глаза сияют, и дыра у него в сердце ноет, дрожит и стонет…

И на мгновение он вспоминает, как видел ее лицо в окне третьего этажа особняка Локка. «Январри». Это слово словно открывает в его душе скрипящую дверь, заполняя пустоту светом.

Она целует его – мягко, тепло и так мимолетно, что это вполне могло ему почудиться, – и отворачивается. Сэмюэль обнаруживает, что потерял дар речи.

Он смотрит вслед девушке с собакой, которые уходят обратно по переулку. Девушка останавливается и проводит пальцем по воздуху, как будто пишет что-то прямо в небе. Туман кружит, и вьется возле нее, как большая бледно-серая кошка, и принимает форму то ли арки, то ли дверного проема.

Девушка проходит сквозь арку и исчезает.

От автора

Говорят, детей растят всей деревней. То же самое и с книгами. Благодаря везению, привилегиям и некоторой доле колдовства у меня есть самая лучшая деревня за всю историю человечества. С арифметикой не поспоришь.

Я благодарна своему агенту, Кейт Маккин, которая терпеливо и любезно отвечала на все мои письма, даже когда в них были пункты, выделенные точками и цветом, и слишком много исторической статистики. Спасибо Нивии Эванс, редактору, которая знает разницу между дверями и Дверями и чья основная работа заключается в том, чтобы построить как можно больше Дверей, через которые читатели смогут попасть в другие миры. А также Эмили Байрон, Эллен Райт, Энди Боллу, Эми Шнайдер и всей команде издательства Orbit/Redbook, знающей, как сделать так, чтобы эти Двери засияли на полках.

Спасибо Джоне Саттон-Морзе, Зиву Уитизу и Лоре Блэкуэлл – первым людям, которые прочитали эту книгу, не будучи связанными со мной ни кровными, ни брачными узами, и все равно благосклонно отнеслись к моему творению.

Спасибо историческим факультетам Берия-колледжа и Вермонтского университета, которые не имеют отношения к моему вольному обращению с фактами, но на которые можно возложить вину за наличие сносок.

Спасибо маме за то, что позволила нам выбирать любые из десяти тысяч миров: Средиземье и Нарнию, Торталл и Хайрул, Барраяр, Джип и Перн, а братьям – за то, что бродили по ним со мной вместе. Спасибо папе, который верил: мы можем построить свой мир – и стоял со мной рядом на том самом заросшем сенокосе в западном Кентукки.

Спасибо Финну, который родился в разгар написания этой книги, и Феликсу, который родился в самом конце. Ни один из них ничем не помог в написании книги, если не считать того, что они как следует потоптались в моем сердце, ломая стены и впуская в него свет.

И Нику, первому и последнему, навсегда. Потому что нельзя излить сердце на бумагу, если ты его еще не обрел.

Примечания

1

Мечтатель (итал.).

2

Ранее ученые достигли успехов в сборе и документировании подобных историй, но совершили ошибку, не поверив в них, и таким образом упустили единственный артефакт, связующий воедино каждый миф: дверь.

См. Джеймс Фрэзер. Золотая ветвь: Исследование магии и религии. Второе издание (Лондон: Макмиллан и Ко. Лимитед, 1900).

3

Сипаи – наемные солдаты в колониальной Индии, рекрутировавшиеся европейскими колонизаторами. – Примеч. ред.

4

Ученые утверждают (Клаус Бергнон, «Эссе о судьбе и праве крови в средневековой литературе», отправленное Американскому антикварному обществу, 1872), что значимость кровных уз и происхождения является повторяющимся мотивом во многих сказках, мифах и легендах.

5

Эта теория – описанная во введении как положение III – основана на десятилетиях полевых исследований, но также находит косвенное подтверждение в многочисленных работах западных ученых.

Взять, к примеру, «Историю Монгалов», высоко оцененный источник, касающийся ранних исследований европейцев и описывающий путешествие Джованни Плано Карпини к монгольскому двору в 1240-х годах. Карпини утверждает, что несколькими десятилетиями ранее в татарском государстве произошли огромные перемены, которым невозможно дать никакого разумного объяснения. Он записал распространенный монгольский миф о том, как в детстве Великий Хан исчез на какое-то время. Он прошел через проклятую дверь в пещере и не возвращался семь лет. Карпини предположил, что тот провел это время «в чужом мире» и вернулся с некой жуткой мудростью, позволившей ему завоевать Азию.

Вполне вероятно, что человек не может пройти через дверь и вернуться обратно, не изменив при этом мир.

6

После разговора с Лебланами я провел какое-то время в этом регионе, исследуя упомянутый феномен. Похоже, это вариант стандартного мифа о ведьмах – старухах, которые питаются молодыми людьми, высасывают их кровь или дыхание, иногда даже крадут их кожу и устраивают «скачки» по ночам. Чаще я встречал такие истории на островах у побережья Джорджии, где словосочетание «ведьмин кошмар» очень распространено и является ругательством.

Аделаида Ларсон не знала об универсальности этой истории. Она шла к цели не путем научной дедукции и тщательного исследования, а руководствуясь менее точным внутренним компасом бродяги.

7

Пожалуй, можно сказать, что она плохо подходит на роль смелого первооткрывателя – бедная, необразованная, ничем не примечательная девушка. Но литература, которую мне удалось собрать на эту тему, судя по всему, указывает на то, что двери редко влекут к себе типичных исследователей и первопроходцев вроде доктора Ливингстона и мистера Буна, которые храбро отправляются в пограничные места. Намного чаще я нахожу путешественников, подобных себе, среди бедных и обездоленных, никому не нужных и бездомных; короче говоря, таких людей, которые бродят по краю жизни и ищут выход из этого мира.

Взять хотя бы Томаса Эйкенхеда, молодого человека, который был одновременно сиротой и инвалидом и неосмотрительно опубликовал манифест, в котором утверждал, что рай действительно существует и располагается прямо за маленькой облупленной дверью в старой шотландской церквушке. Он не исключал, что это место может на самом деле оказаться адом, но отмечал, что оно, по крайней мере, «теплое и солнечное, намного лучше Шотландии». В тот же год его повесили за богохульство.

8

Разумеется, не существует никаких падших женщин, разве что мы применим это словосочетание к женщине, которая споткнулась на лестнице. Одним из наиболее сложных для понимания аспектов этого мира является жесткость и бессмысленность его правил. Недопустимо совершать акты физической любви до заключения официального брака, если только ты не являешься молодым и богатым мужчиной. Мужчина должен быть смелым и настойчивым, но только если у него белая кожа. Люди могут любить друг друга независимо от социального положения, но только если один из них женщина, а другой – мужчина. Я не сове тую тебе руководствоваться этими ложными ограничениями в жизни. В конце концов, есть и другие миры.

9

Вспомним легенды о пропавших детях, подземных темницах, бездонных ямах, кораблях, которые заплывали за край океана и исчезали в никуда. Все это истории не о путешествиях и успешных перемещениях через портал, но о внезапном и неотвратимом конце.

Я полагаю, что успех путешествия во многом зависит от личности путешественника. Взять, казалось бы, довольно невинный сюжет романа «Дверь в Кириэль» Эдит Бланд: пятеро английских школьников обнаруживают волшебную дверь, которая приводит их в другой мир. На обратном пути самый маленький и пугливый мальчик проваливается в «великую темноту», и более о его судьбе ничего не известно. Критики сочли такой финал слишком мрачным и вредным для душевного здоровья детей.

Я же вижу здесь здравый совет: не открывай дверь, если не знаешь, хватит ли смелости через нее пройти.

См. Эдит Бланд, «Дверь в Кириэль» (Лондон, серия «Библиотека Зазеркалья», 1900)

10

Фарфей даже утверждал, что силу им дает чистое упрямство и ничто более. В пример он приводил Лейну Словотворицу, талантливую создательницу «Песни об Илгине», которая однажды спасла Город от мора. Она также приходилась Фарфею супругой и обладала, судя по всему, непростым характером.

См. Фарфей Ученый, «Трактат о природе словотворцев», Город Нин, 6609 г.

11

Я обнаружил, что кошки присутствуют во всех мирах примерно в одной и той же форме; полагаю, они проскальзывают через двери уже много тысяч лет. Любой, кто знаком с домашними кошками, подтвердит, что это одно из их любимых развлечений.

12

На монетах большинства Городов Амариканского моря изображены их Основатели; Город Нин был основан Нин Словотворицей много веков назад, и именно ее лицо с полуулыбкой посмотрело на Йуля в свете луны. На монетах также напечатаны магические слова, в которых заключена частичка души Города. Человек, держащий в руках монету из Города Нин, почувствует запах соленого моря и книжной пыли, и, возможно, перед его мысленным взором предстанут побелевшие от солнца улицы, полные радостной суеты. Именно этим Йуль хотел поделиться с Ади. Он принес ей серебряную частичку своего дома.

13

Надеюсь, я уже достаточно рассказал о природе дверей, чтобы дать понять, что волшебные палочки и хрустальные туфельки вполне могут существовать в каком-либо из миров.

14

На самом деле выбор у нее был. Ади, вероятно, забыла, что находится не в своем мире, а в мире Йуля, где есть словотворцы. Беременность – это хрупкое, неустойчивое состояние, особенно в начале, так что любой достаточно умелый мастер слова за разумную плату может избавить женщину от нежеланного ребенка, особенно пока это лишь слабая искорка зарождающейся жизни в утробе матери.

15

Созвучно англ. scholar – ученый. – Примеч. пер.

Content

Аликс Э. Харроу
Десять тысяч дверей

1 Синяя дверь

2 Дверь в кожаном переплете

Глава первая, в которой мы знакомимся с мисс Аделаидой Ли Ларсон и повлиявшими на нее событиями

3 Дверь, ведущая куда угодно

Глава вторая, в которой мисс Ларсон обнаруживает новые двери, а затем ее след теряется

4 Открытая дверь

Глава третья, в которой подробнее рассказано о дверях, мирах и словах

5 Закрытая дверь

Глава четвертая, о любви

6 Дверь из крови и серебра

Глава пятая, о потере

7 Дверь из слоновой кости

Глава шестая Рождение Джулиана Сколлера

8 Дверь из морского мусора

9 Дверь в огне

10 Одинокая дверь

11 Мамина дверь

12 Дверь из пепла

13 Открытые двери

Эпилог Дверь в дымке

От автора

Примечания