Жереми Фель

Матери

У меня такое чувство, Тото, что мы уже не в Канзасе.

Виктор Флеминг. Волшебник страны Оз

Когда ягнята теряться в горах, сказал он, они плакать. Иногда приходить мама. Иногда волк.

Кормак Маккарти. Кровавый меридиан

И увидел я тьму.

Знаешь, как сильно я тебя люблю?

И надеюсь почему-то,

Что ты оградишь меня от тьмы.

Бонни «Принц» Билли

© Алчеев И., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Cтоя на коленях над жертвой, Томми вдыхал полной грудью железистые запахи своего нового царства.

Под парами алкоголя у него все еще кружилась голова. Он зажмурился, наслаждаясь удивительной тишиной, царившей в стенах старой скотобойни и на некоторое время ограждавшей его от жуткого мира, позволив сосредоточиться лишь на страхе, замкнутом в его собственном теле и готовом однажды вырваться наружу, чтобы в конце концов оставить его в покое.

Псина лежала на боку и выла, ее пронзительные завывания походили на скрипы велосипедного колеса. Томми провел рукой по приоткрытой пасти – ладонь обдало теплым дыханием. Псина лизнула его пальцы, словно умоляя оставить ее в живых.

Томми приволок ее сюда, оставив за собой длинный липкий след в высокой траве. У хозяев псины, Ламли, километрах в двадцати от его дома была ферма, и, когда он был ребенком, их здоровенная бельгийская овчарка частенько пугала его: она грозно скалилась, стоило ему проехать мимо на мопеде или велосипеде, и только цепь не позволяла ей вцепиться ему в горло.

Но этим утром он сумел отплатить за все, когда приметил ее на обочине дороги. Как во сне. Мигом прибавив газу, он сшиб ее на скорости чуть больше восьмидесяти километров в час.

Это было десятое животное, которое он притащил сюда с начала лета. Начал он с кошек и кроликов, потом поймал собаку, бродившую возле старой водокачки, – подманил ее шматком мяса. Животные требовались ему живыми: он был уже не в том возрасте, чтобы забавляться с трупами. Ему хотелось отбирать у них тепло, наблюдая, как кровь вытекает из ран, прежде чем сердце перестанет биться раз и навсегда.

Мертвые, они принадлежали ему всецело. Мертвые, они принадлежали ему все до одного.

Электропроводку оборвали несколько лет назад. В разбитые фрамуги порой залетали голуби – они гнездились в нишах верхней части стен, и, слыша, как во тьме хлопают их крылья, Томми представлял, что это огромные насекомые, которые вот-вот набросятся на него.

Когда-то живодеры разделывали здесь лошадей и свиней с соседних ферм, пока в окрестностях Топики не построили новую скотобойню. Томми хотел использовать это строение, пока его не разрушили для того, чтобы возвести тут в начале следующего года социальное жилье для неимущих семей, в основном чернокожих, заполонивших город. Но, если понадобится, он будет рядом и станет защищать родную землю от всякого сброда.

Когда он был младше, ему рассказали историю про одного живодера, похищавшего местных детишек и обрекавшего их на ту же участь, что и животных на скотобойне. История эта волновала его воображение с давних пор куда больше, чем несусветный вздор про вампиров и оборотней, который обычно несут у костра. К тому же от прочих россказней она выгодно отличалась тем, что все это произошло по соседству с его домом, в сероватой постройке, которую он видел вдалеке всякий раз, когда возвращался из школы домой. И тогда он представлял, что же еще могло там твориться, пока все спали.

Послышалась череда выстрелов. Ружейная пальба.

Томми бросил взгляд в сторону входной двери: она была приоткрыта достаточно широко, и через нее можно было прошмыгнуть в пшеничное поле, чуть колыхавшееся под дуновениями знойного ветерка. Но он не шелохнулся, а лишь прислушался, силясь уловить голоса, которые выдали бы посторонних, случайно оказавшихся в здешних местах.

Убедившись, что опасности нет, он достал из рюкзака нож и провел пальцем по лезвию, совершенно отчетливо ощутив желание лизнуть его и оставить на нем след своей слюны.

Затем, не в силах больше сдерживаться, он прижал нож к горлу псины и резким движением перерезал его – кровь, хлынувшая из раны, мгновенно забрызгала ему бедра.

Он не ожидал, что будет столько крови, – казалось, она вся разом прилила к голове животного. Томми стянул с себя футболку с логотипом бейсбольного клуба «Канзас-Сити роялз» и отшвырнул в сторону – к джинсам и кедам, перепачканным темной землей. Теперь он был совсем голый. Так, казалось ему, удобнее разделывать плоть, к тому же мать ни за что не оставила бы его в покое, если бы заметила на одежде пятна крови.

Томми вонзил нож псине в бок, потом еще и еще раз; он бил все быстрее и при этом кричал от переполнявшей его радости, чувствуя, как от ударов ломаются кости. Затем он целиком распорол собаке нижнюю часть брюха. При соприкосновении с вытекавшей оттуда теплой кровью он, невзирая на стоявшую кругом вонь, ощутил сильнейшее возбуждение и заметил, как у него напрягся член.

Он вспомнил Тессу Уилкинс, о которой непрерывно думал последние недели, и начал мастурбировать, мысленно рисуя картину, как его нож оставляет на коже Тессы белые бороздки.

Его напряженный член пронзила боль, и, закрыв глаза, он задвигал рукой быстрее, а другую погрузил в еще не остывшее чрево овчарки, воображая, будто прикасается к теплому телу Тессы.

Он эякулировал судорожно, но без единого возгласа – сперма расползлась бледными островками поверх внутренностей и крови псины и вскоре полностью смешалась с ними.

В голове у него лопнуло громадное черное облако и пролилось дождем. Облегчая душу и умиротворяя его.

Протопав босыми ногами по каменному полу, Томми бросил останки собаки в мешок для мусора. Он закопает ее, как и всех остальных, в поросшей кустарником земле в паре десятков метров отсюда.

На стене висел пожарный рукав. Томми обдал струей пол, потом обмылся сам, чтобы избавиться от малейших следов крови, уже засыхавшей у него на бедрах, и стал завороженно смотреть на жижу, стекавшую через решетку в сточную канаву, представляя, как реки подобного месива разливаются по чреву земли.

Обсохнув, Томми оделся, просунул мешок в дверной проем и протиснулся в него сам, тотчас ощутив всем телом солнечный жар и пока еще не зная, что очень скоро он наконец заключит в объятия свою первую любовь.

Хейли

Хейли Хивз не сразу поняла, что находится в собственной спальне. Снова затрезвонил будильник, и она шарахнула по нему, чтобы он замолк. Девять утра. У нее еще было время немного понежиться в постели. Чемоданы стояли у шкафа – перед уходом ей оставалось только принять душ.

Окно справа было приоткрыто и впускало легкий аромат глициний, а также привычный для начала июля щебет птиц, сидевших на ветках яблони, что росла напротив дома, и крики местной детворы, гонявшей баскетбольный мяч по заасфальтированной улице.

Хейли, зевая, вытянула руки и согнула ногу, чуть прикрытую одеялом. Вспомнив про Нила, она взяла айфон, лежавший на ночном столике, и с горечью констатировала, что он не только не пытался ей позвонить, но даже не оставил сообщения. Видно, после вчерашнего он заснул с легкой душой. А она, напротив, наглоталась таблеток, и остаток ночи ее мучили тревожные сны. Один ей запомнился очень отчетливо: она была наглухо замурована в мягком, совершенно черном кубе, который болтался в метре над землей. Гости собрались вокруг и потешались над ней – она никого не видела, зато слышала их смех вперемешку с прерывистым дыханием Нила и скрипом пружин кровати, на которой он все еще забавлялся, издеваясь над ней.

Хейли поморщилась, потирая виски.

Зачем она так набралась?

Если бы она уступила первому порыву, то заснула бы снова и проспала весь день. Тогда время пролетело бы незаметно. И она ни о чем бы не думала.

Даже о нем.

Но надо было вставать. Иначе никак.

Через три недели Хейли рассчитывала принять участие в Международном юниорском чемпионате для девушек в Далласе – турнире, в котором состязались любительницы гольфа самых разных национальностей. Этим утром она собиралась к своей тетушке Оливии, жившей неподалеку от Сент-Джозефа, в Миссури. Оливия, с которой Хейли не виделась много лет, соседствовала и водила дружбу с Джорджем Кингсбери, одним из величайших американских гольфистов шестидесятых. У него была собственная площадка для гольфа, примыкавшая к его владению, и он предложил позаниматься с Хейли, что открывало перед ней невероятные возможности.

Победа в турнире означала бы первый большой шаг на пути к профессиональной карьере и контрактам на сотни и сотни тысяч долларов.

Однако еще вчера она сомневалась, стоит ли ехать: ей хотелось побыть с Нилом.

Полная идиотка.

Сумка с клюшками для гольфа стояла у стены, и биты с металлическими наконечниками чуть сверкали в лучах утреннего солнца. Клюшки достались ей от матери, и с ними она рассчитывала победить. Как бы отыграться за жизнь, которую у нее когда-то отняли.

Хейли нечаянно наступила на свечку, валявшуюся на ковре. Ей казалось, что, перед тем как лечь в постель, она все их выкинула заодно с уморительно простецкими украшениями, которые развесила в комнате специально для Нила, думая, что мгновения, проведенные вместе с ним, станут незабываемыми.

От злости она сунула все это в мешок для мусора, который так и стоял у двери. Она презирала себя за то, что поступила как последняя дура.

Сначала ей совсем не хотелось идти на вечеринку к лучшей подружке Линдси – надо было сидеть дома и спокойно укладывать вещи, предвкушая ночь, которую она надеялась провести с Нилом. Он собирался заглянуть к ней, когда она управится со всеми делами. Но Линдси так настойчиво уговаривала ее по телефону, что она согласилась прийти. Однако Нила Хейли не предупредила – хотела сделать ему сюрприз. Она надела его любимый наряд, расшитое золотом платье от «Дольче и Габбана», точно такое же, как у Дженнифер Лоуренс на закрытом просмотре ее последнего фильма.

Когда Хейли пришла, в доме подруги яблоку негде было упасть: во всех комнатах первого этажа дым стоял коромыслом, вечеринка была в разгаре. Хейли мигом отыскала Линдси, они выпили по «Мохито», втянули в себя по дорожке кокаина, после чего, уже начиная терять терпение, она принялась искать взглядом Нила. Линдси сказала, что он объявился в самом начале вечеринки, но больше она его не видела. Слегка встревожившись, Хейли высматривала его по всему дому, являвшему собой путаный лабиринт коридоров и комнат; попутно она здоровалась со знакомыми, нет-нет да и перехватывая пристальные взгляды парней и ставя на место молодых задавак, клеившихся к ней в открытую.

В конце концов она обнаружила Нила в одной из гостевых комнат на третьем этаже: полуголый, он лежал на Сидни Боуз.

Оторопев, Хейли не представляла, что ей делать, пока они спешно одевались.

А потом она заперлась в туалете третьего этажа и не отвечала на просьбы Нила открыть дверь. Упав на колени, она простояла там на полу битый час, время от времени извергая в умывальник весь поглощенный алкоголь, морщась от горьковатого привкуса мяты во рту и думая только о Сидни: как та, со всклокоченными, будто от удара током, рыжими патлами, развалившись на подушках, пялилась на нее, наслаждаясь болью, которую ей причиняла.

Но ненависть к Сидни не шла ни в какое сравнение с чувством омерзения, которое она испытывала к Нилу Барнсу, решившему переспать с другой, перед тем как провести с ней, Хейли, их первую ночь.

Она стойко держалась три месяца, а он три месяца твердил, что может подождать и что у них все случится не раньше, чем она будет готова. И она, как набитая дура, еще больше полюбила его за то, что он, такой чуткий и терпеливый, совсем не походил на других парней, пристававших к ней каждый божий день так, словно ее тело было для них лишь желанным трофеем, который они собирались выставить напоказ у себя на полке.

Сколько их было у Нила до Сидни? Неужели он изменял с самого начала?

Неужели она и в самом деле хотела это знать?

Хейли, только-только отметившая семнадцатилетие, отличалась от прочих малолеток-недотрог, свято веривших, что целомудрие следует хранить до брака, до того, как они с гордостью нацепят на палец кольцо. Просто она никак не могла встретить парня – по крайней мере, до Нила, – с которым ей действительно захотелось бы сделать «это». Но она всегда рисовала себе того, кто мог бы стать ее первым мужчиной.

Успокоившись и не сказав никому ни слова, Хейли украдкой побрела к себе домой.

Неужели она была настолько слепа?

Глупая девчонка.

Хейли, вздохнув, направилась в ванную, примыкавшую к спальне, забралась под душ и, припав спиной к стене, подождала, пока нагреется вода. Когда она намочила волосы, затрезвонил мобильный. Она бросила душевую лейку, выскочила из ванной и кинулась к постели, где оставила телефон. Это оказался не Нил, а Линдси. Хейли расстроилась и решила не отвечать, зная наперед, что ей скажет подруга.

Какое-то время Хейли стояла совершенно неподвижно, и стекавшая с нее вода темным пятном разлилась по ковру. Она проклинала себя за то, что по-прежнему надеялась: а вдруг это он. И знала точно, что сразу же ему ответит.

Если бы он позвонил прямо сейчас, она непременно ответила бы.

И в следующее мгновение опять угодила бы в ловушку.

Хейли бросила телефон в сумочку и вернулась под душ с неодолимым желанием хватить кулаком по стенке.

На кухне она плеснула себе в стакан грейпфрутового сока и расположилась лицом к широкому застекленному проему, выходившему в сад, частично погруженный в тень. Отец уехал по работе в Атланту, и, если бы не давно запланированная поездка к тетушке, она с удовольствием воспользовалась бы выпавшей возможностью побыть дома одной, поплевывая в потолок, прикинувшись без вести пропавшей, как уже раз было, когда она, повинуясь импульсу безрассудства, какое-то время не давала о себе знать никому, решив проверить, кто позвонит ей первым и кто действительно забьет тревогу по поводу ее исчезновения. Она продержалась целых два дня, просидев затворницей дома, – смотрела сериалы по телику и штудировала конспекты, пока наконец не ответила на звонок Линдси, которая тут же к ней примчалась. Убедившись, что Хейли в полном порядке, подруга потащила ее на вечеринку к Трейси Блетин, рыжей толстухе, с которой Хейли прежде сталкивалась раза два-три. Там-то она и повстречала Нила, когда тайком прошмыгнула на улицу. Нил учился в выпускном классе и играл в школьной футбольной команде. В тот вечер он забрался на здоровенный дуб и, свесив ногу с ветки, слушал музыку на айфоне. Хейли окликнула его, подумав, что он уснул и вот-вот свалится. Перекинувшись с ней парой слов, Нил пригласил ее составить ему компанию, и, хотя последний раз ей приходилось лазать по деревьям когда-то в детстве, она без малейших колебаний полезла к нему, рискуя испачкать узкое прямое черное платье, купленное для торжественных случаев. Она просидела бок о бок с ним почти всю ночь, мало-помалу потеряв всякое желание спускаться вниз.

С тех пор все было просто замечательно.

Хейли включила стоявший на кухне телевизор и попала на последние известия «Фокс ньюз». В Атлантике, неподалеку от Азорских островов, упал «Боинг-747» компании «Американ эйрлайнз». Никто не выжил. Отправленным на место крушения поисковым командам пока не удалось обнаружить черные ящики. Хейли до жути боялась самолетов, и, когда она смотрела на плавающие в воде обгоревшие обломки, ее пробила дрожь: она представила, что, должно быть, чувствовали обезумевшие пассажиры, которые, теряя сознание, понимали, что переживают последние мгновения, перед тем как упасть прямо в океан. В самолет она села всего раз, когда ей нужно было лететь к бабушке Мириам, жившей под Солт-Лейк-Сити. Ей тогда едва исполнилось десять, и она просидела весь полет, вперившись в небольшой телевизор, по которому показывали мультфильм «Машинки», лишь бы не думать о пропасти, отделявшей ее от земли.

Хейли поставила чемоданы на крыльцо и взглянула на машину, стоявшую на подъездной дорожке. Она выгнала ее из гаража еще вечером и помыла. Сверкающий на солнце красный кузов напоминал огромный помидор.

Отец купил коллекционную модель «Шевроле» пять лет назад и сам почти не пользовался ею. Он обещал Хейли, что это будет ее первая машина, которую он торжественно подарит ей на семнадцатилетие.

Хотя до сих пор Хейли каталась на «Шевроле» только по своему кварталу, она настояла на том, что поедет в Сент-Джозеф на машине, хотя изначально было решено: тетушка сама заедет за племянницей. Сначала та спорила, узнав о решении Хейли, но потом, как всегда, сдалась.

Над Уичито раскинулось ослепительно-голубое небо – ни облачка. При такой прекрасной погоде в Канзасе, казалось, вполне можно было жить.

Укладывая вещи в багажник, Хейли заметила Руперта Удолла, соседа из дома напротив, – он приглядывал за двумя своими сынишками, резвившимися с пластмассовыми саблями на лужайке. Руперт махнул ей рукой, и она решила помахать ему в ответ. Этому извращенцу. Она знала, что он подглядывает за ней, когда она в своей спальне одна. Впрочем, ее это скорее забавляло, и жаловаться на него отцу она не думала. Да и потом, он был не так уж плох, только староват на ее вкус, хоть и сохранил остатки былой привлекательности; в свои сорок он по нескольку часов в неделю торчал в спортзале, красуясь перед девицами, напрочь лишенными достоинства. Несколько дней назад Хейли специально расхаживала полураздетая перед окном, болтая по телефону с Линдси. Она знала: он следит за ней, затаившись в темноте, и в тот вечер она не раз делала вид, что расстегивает лифчик, но так и не доводила дело до конца, даря ему надежду и все откладывая минуту, когда он наконец сможет насладиться видом ее обнаженной груди. Закончив говорить по телефону, она быстро задернула шторы, оставив его, недовольного, сидеть в одиночестве в кресле и заниматься самоудовлетворением, рисуя себе то, что она так и не позволила ему увидеть.

Хейли, когда хотела, могла быть непревзойденной соблазнительницей.

Перед отъездом она обошла все комнаты дома, проверив, закрыты ли окна. Полгода назад обокрали Паркеров – они жили в конце улицы. С тех пор здешние домовладельцы платили частной компании, чтобы ее сотрудники дежурили по ночам и приглядывали за опустевшими домами, особенно в сезон отпусков.

И все же это мало утешало. В покинутых хозяевами домах могло случиться бог весть что.

Дверь в отцовскую спальню была приоткрыта. Хейли проскользнула внутрь и ступила босыми ногами на скрипучий паркетный пол. Она давненько сюда не заглядывала и следов присутствия отца почти не заметила, как будто он не ночевал у себя несколько дней. Все здесь казалось холодным, безжизненным.

Шторы были задернуты – Хейли раздвинула их, чтобы впустить немного света.

На ночном столике лежал экземпляр «Костров амбиций» Тома Вулфа. Отец ее всю жизнь был заядлым книгочеем. А она, несмотря на его попытки увлечь ее литературой, не прочла до конца ни одной книжки и всегда недоумевала, как он умудряется выкраивать время, чтобы проглатывать такие «кирпичи».

На стене, над кроватью, висела увеличенная фотография матери Хейли, стоящей на коленях на песчаном пляже в Санта-Монике; снимок был сделан, когда та была беременна. Хейли пристально вглядывалась в лицо матери – она смотрела, прищурившись, в объектив фотоаппарата, у нее были длинные, до плеч, темно-русые вьющиеся волосы, которые она потом коротко постригла и больше никогда не отращивала. Хейли снова попыталась уловить свое сходство с матерью, которое, как все обычно говорили, имелось. Однако носы у них были разные, это точно. Хейли задержала взгляд на округлом животе матери и представила, как лежит, свернувшись комочком, в ее утробе. Наверное, мать выглядела такой счастливой, а улыбка ее казалась такой светлой потому, что она ощущала жизнь внутри себя. По крайней мере, Хейли хотелось так думать. Ожидала ли тогда ее мать, что когда-нибудь этот комочек превратится в ребенка, а потом в девочку-подростка? Как бы то ни было, тогдашняя материнская радость навсегда запечатлелась на стене в этой спальне.

Родители Хейли жили в Санта-Монике. Мать была на четыре года старше отца, и примерно в одно и то же время они оба ходили в школу Хай-Хиллз. Однажды мать рассказала Хейли, что они часто встречались, когда были детьми, а потом подростками, но заговорить друг с дружкой никак не решались. По-настоящему они сошлись чуть позже – на вечеринке у одной общей подружки. Матери тогда было двадцать два, она училась на факультете журналистики в Университете Беркли и большую часть года жила в студенческом городке. Она сразу узнала в чертах сидевшего в уголке молодого человека паренька, которого не видела по меньшей мере три года, со школьных времен, и который в ту пору был слишком юн, чтобы она могла обратить на него внимание. Во всяком случае, так думала Хейли, хотя на самом деле, судя по тому, как мать об этом потом рассказывала, она влюбилась в него еще до этой знаменательной встречи. Хейли видела фотографии отца, где ему было пятнадцать лет. Он уже тогда был неотразим.

Они провели вместе всю ночь и с тех пор не разлучались. Следующей зимой они перебрались в просторную квартиру на Барнард-уэй, с видом на океан. Отец тогда учился на инженера, а мать вскоре устроилась спортивной журналисткой на местный телеканал, чтобы как-то сводить концы с концами. Она часто с ностальгией вспоминала о тех временах, о рождении дочери, благо с этим были связаны лучшие годы ее жизни. То было счастливое преддверие их последующего переезда в Канзас. У Хейли сохранились дорогие воспоминания о детстве, проведенном в Санта-Монике: о выходившем на проспект балконе, где она любила сидеть, свесив ноги за решетку, и о простиравшемся чуть дальше Тихом океане, который сверкал на солнце; о соседке снизу, миссис Моррис, угощавшей ее сладостями, когда та, случалось, забирала ее к себе по вечерам; о прогулках с отцом по пляжу…

Несмотря на любопытство, Хейли не решилась открыть ящики комода, боясь наткнуться на порнографические журналы, спрятанные под отцовским бельем. Или, хуже того, на фотографию чужой женщины.

Последний раз за совместным обедом, перед самым своим отъездом, отец выглядел озабоченным. Он приготовил одно из любимых блюд Хейли – пасту с лососем. Отец и дочь уже давно не сидели вот так, вдвоем. Они обедали за низким столиком в гостиной, а потом смотрели кино, после чего Хейли отправилась с подружками в бар в центре города. Отец все реже выходил из дома и проводил вечера в основном у себя в комнате за книгой. Ему едва исполнилось тридцать восемь, и, не будь он ей отцом, она с удовольствием вытаскивала бы его с собой на вечеринки.

Осмотрев все наверху, Хейли спустилась на первый этаж, включила сигнализацию и заперла входную дверь на ключ.

Она закрепила сумку с клюшками на заднем сиденье, выехала, дав задний ход, по дорожке и остановилась ненадолго на улице, просто чтобы напоследок взглянуть на дом. Деревянный фасад они недавно перекрасили в тон остальным домам на их улице. Ей казалось странным покидать дом, ведь она привыкла спать только в своей постели… Но ехать было необходимо. Там, вдали от всех неудач, от которых у нее голова шла кругом, ей наверняка станет лучше. Сзади к ней, петляя, подъехал на велосипеде мальчуган и зацепил ногой переднюю дверцу ее машины. Хейли вздрогнула и в следующий миг узнала Чада, младшего братишку Тоби Карвера. Раздосадованная, Хейли захотела догнать сорванца, но тот уже укатил слишком далеко, свернул направо и скрылся за стеной вязов, так что ей оставалось только проводить его взглядом.

Она вздохнула, поправила хромированное зеркало заднего вида и посмотрелась в него, потом достала из сумочки солнцезащитные очки, тронулась с места и через пару километров уже свернула к Норт-Лонгворд-Ин, решив сделать крюк и заглянуть к Линдси, прежде чем выехать из города.

Линдси Робсон жила в Форест-Хиллз. Родители ее, работавшие в авиационной промышленности, отправились в Италию – в город Брешиа, оставив ее на все лето одну. Она впервые не поехала на Великие озера, куда ее отправляли каждый год.

Хейли знала Линдси еще по колледжу. Поначалу они ненавидели друг дружку всей душой, и причиной тому было их соперничество, которое всячески подогревали однокашники. В ту пору Хейли легче сходилась с мальчишками, нежели с девчонками, а Линдси больше походила на богатенькую капризную проказницу, какой в некоторой степени и осталась. А подружились они, когда однажды их вдвоем оставили после занятий за прогул урока музыки. Классного надзирателя рядом не было, и девочки битый час просмеялись – у них нашлось много общего, о чем они прежде не догадывались. Ну, а со временем Линдси стала единственным человеком, которому Хейли всецело доверяла и с которым могла быть сама собой – не играть и не притворяться.

И ей хотелось думать, что это было взаимно.

Хейли поставила машину напротив дома Линдси, внушительных размеров трехэтажного особняка бледно-голубого цвета, горделиво возвышавшегося над остальными домами на улице.

Чуть в стороне какая-то домохозяйка в соломенной шляпе поливала лужайку. На шее у дамочки виднелась большая отметина, похожая на давний ожог.

Дверь в дом Линдси была открыта, и Хейли прошла прямо в гостиную. Там, на диванах, а то и прямо на полу, завернувшись в пуховые одеяла, все еще спали какие-то люди. Повсюду валялись пустые стаканы и бутылки, пахло потом, винным и табачным перегаром.

Ей послышалось, что где-то наверху хлопнула дверь.

Что, если Нил еще здесь? И что, если он так и остался с Сидни?

Из кухни показался, насвистывая, коренастый парень с голым торсом и с банкой пива в руке. Он прошел мимо Хейли, не обратив на нее ни малейшего внимания, и рухнул в кожаное кресло.

Хейли нашла Линдси в саду: та лежала в шезлонге на краю бассейна. На ней было желтое бикини, а ее густая черная шевелюра издалека напоминала лужу, растекшуюся вокруг лица. Трава была еще сыроватая – будто покрытая росой, которую не успело осушить вовсю жарившее утреннее солнце. На соседнем шезлонге возлежал бритоголовый малый, причем совершенно голый. Хейли видела его вчера среди гостей Линдси. Стало быть, ему-то и достался трофей.

Заметив ее, Линдси сняла солнцезащитные очки и встала, слегка покачиваясь.

– Хейли! А я чуть не умерла от волнения! – воскликнула она, беря ее за руки и обдавая стойким перегаром. – Я вчера раз сто звонила тебе на мобильный, обыскалась тебя, а ты пропала. Но разве я могла бросить всю эту свору гостей?.. Надеюсь, ты на меня не в обиде?

– Не могу же я обижаться на весь белый свет, – вздохнув, заметила Хейли. – Успокойся, во всяком случае, в списке моих обидчиков тебя нет.

Бритоголовый, услышав их, проснулся и смерил Хейли недовольным взглядом. Линдси украдкой подала ему знак убираться. Малый с томным видом встал и вернулся в дом.

– Он все еще там? – тихо спросила Хейли. – Нил…

– Нет-нет, он уехал чуть свет. Ему в самом деле было не по себе, он быстро смекнул, что совершил большую глупость. Вам надо поговорить, нельзя, чтобы все закончилось вот так.

– Он уехал один? На своей машине?

– Ну да, а Сидни я выгнала следом.

Хейли представила, как все происходило, но времени радоваться у нее не было. Получалось, Нил сел за руль, набравшись, определенно, сильнее обычного. Он уже раз попадал в аварию – в начале лета, когда возвращался с вечеринки от Антона Коллинза, который жил в Парк-Сити. Он угодил в отбойник на скорости сто тридцать пять километров в час и провел ночь в больнице. Отделался парой треснутых ребер и легким испугом. И теперь Хейли боролась с желанием позвонить ему, чтобы, по крайней мере, убедиться: он добрался до дома.

Если с ним произошло что-то серьезное, она должна узнать первая. Пока еще никто не представлял их друг без друга.

– О чем задумалась, Хейли?

– Ни о чем. Еду к тетке, как и собиралась, но сначала решила заехать к тебе и оставить вот это.

Хейли протянула Линдси свой мобильный телефон.

– Ты серьезно? – проговорила Линдси, забирая его.

– Не хочу все испортить из-за него, Линдси, не хочу постоянно смотреть на телефон – ждать его звонка или сообщения, чтобы услышать или прочесть добрые слова и лишний раз обмануться. Там в списке контактов есть номер моей тетушки, но звони мне только в крайнем случае. Я наберу тебя от нее сегодня вечером, расскажу, как добралась.

– А потом будешь перезванивать каждые пять минут, чтобы узнать, объявился он или нет. Да ты, вижу, совсем с катушек съехала!

Хейли на мгновение задумалась, понимая, что, в сущности, ее подруга права.

Она выхватила у Линдси телефон и швырнула его в бассейн.

– Вот так, вопрос закрыт!

Линдси застыла, разинув рот от изумления, словно у нее на глазах зарезали кошку.

Зато Хейли оставалась невозмутимой. Она, если честно, сразу пожалела о том, что сделала, но сейчас было не самое подходящее время для тонких душевных переживаний.

– И что, ты действительно собралась уехать? С твоими нервами тебе лучше остаться. Ты могла бы спокойно тренироваться в своем загородном клубе, а мчаться ради этого в такую даль нет смысла: это вряд ли что-то изменит. Ты же сама говорила вчера, что хочешь позвонить тетке и сказать, что не поедешь к ней. От себя не убежишь, Хейли.

– А я и не бегу! Единственное, от чего я охотно убежала бы, так это от предстоящего турнира, черт бы его побрал! Ты даже не представляешь, как меня колотит, когда я думаю, что решилась на дело, которое мне не по зубам. А тут еще он подкладывает мне свинью…

Хейли прошлась по мокрому краю бассейна, в котором плавали окурки.

– Но хуже всего то, что он это сделал в доме, где было полно наших общих знакомых, как будто ему хотелось, чтобы об этом узнали все, и сам он был не против, чтобы и я тоже все узнала. А потом он явился бы ко мне как ни в чем не бывало и… – Тут Хейли повернулась к Линдси. – И ты все знала? Про Нила с этой потаскухой – знала?

Линдси, явно испытывая неловкость, прикусила губу, и Хейли, зная ее как облупленную, поняла, что не ошиблась.

– Все не так просто.

Хейли подошла к подруге и отвесила ей пощечину.

Линдси приложила руку к щеке, поражаясь, что машинально не ответила такой же оплеухой. В другой ситуации она набросилась бы на Хейли и выдрала ей прядь волос, не считаясь с тем, что та ее близкая подруга.

Хейли упала на шезлонг и вытерла лоб рукой.

– Прости, – проговорила она, опустив взгляд. – Кажется, я теряю голову.

– Говорили, что между ними что-то было, но я точно не знала и не хотела тебя беспокоить… Нил сделан из обычного теста, Хейли, как и все люди. Так что не вешай нос и делай то, что задумала, если тебе это действительно нужно. Ты выиграешь этот чертов турнир. А когда победишь, если пожелаешь, будешь вспоминать все как дурной сон. Да и потом, я хочу, чтобы моя лучшая подруга стала богатой и знаменитой и познакомила меня с таким же богатым и знаменитым парнем, тогда я смогу, наконец, распрощаться с предками и свалить отсюда!

Хейли усмехнулась. У Линдси был талант смешить ее при любых обстоятельствах.

– Ладно, – продолжила Линдси, – давай договоримся: ты перестанешь киснуть и переведешь дух, а я сделаю тебе крепкого чаю со льдом, чтобы ты сняла напряжение.

– Как хочешь, – сказала Хейли, вытирая выступившие на лбу капли пота.

Линдси подмигнула ей и ушла в дом. Хейли устроилась лицом к бассейну, с видом на широкие цветочные клумбы, располагавшиеся в глубине сада.

Усталость не замедлила сказаться. Хейли на мгновение закрыла глаза, услышав рокот газонокосилки вдалеке, хлопок затворившейся двери и голос женщины, звавшей кого-то…

Женщина жаловалась на трещины в стене; то была рыжеволосая дама на велосипеде – теперь Хейли отчетливо видела ее, – с птицей на плече, она крутила педали, оставаясь, однако, на одном месте, и подавала ей какие-то знаки рукой, рот у нее был широко открыт.

Вдруг птица превратилась в клоуна в ярко-синем колпаке и сунула голову в песок.

Она содрогалась всем телом, а на спине у нее теперь торчала пара больших черных крыльев.

Хейли приоткрыла глаза – видение тотчас растворилось в ослепительном солнечном свете. Но усталость снова погрузила ее в глубины бесконечной неги.

Она ступала по широкому песчаному берегу, простиравшемуся насколько хватало глаз, и казалось, будто весь мир и есть этот бескрайний пляж.

А в сотнях метров поодаль сверкал океан под громадным стареющим светилом. Хейли слышала плеск волн, бившихся о берег, хотя с того места, где она находилась, вода казалась совершенно спокойной.

Лицом к океану сидела еще одна женщина. На ней было платье из плотной ткани, хлопавшее на ветру, и она стенала от боли перед неоглядной просоленной далью. Хейли подошла к ней и вдруг поняла, что та рожает, одна-одинешенька, всеми брошенная, а потом она увидела, как у роженицы между ног сочится темная вязкая жижа, которая, змеясь ручейком, течет по песку в сторону вспененной воды.

Вот уже показалась головка младенца, казавшаяся жгуче-красной по сравнению с обжимавшей ее дряблой плотью. Преодолевая отвращение, Хейли помогла несчастной разрешиться.

Хейли осторожно поднялась с младенцем на руках, стараясь его не уронить. И, не оглядываясь на мать, направилась к океану, ступая по глубокому, сырому, почерневшему от крови песку; она все шла и шла навстречу морскому простору…

– Хейли!

Линдси протянула ей стакан чаю со льдом; она стояла против света, и лицо ее казалось мрачным.

Бритоголовый малый нырнул рядом с ними в бассейн, обдав их фонтаном холодных брызг.

– Хочет произвести на нас впечатление, – прошептала Линдси, опускаясь на колени на плиточный пол. – Он неплох в постели, хотя нельзя сказать, чтоб уж совсем хорош.

– В общем, в твоем вкусе, – заметила Хейли, поднося стакан к губам. – Ладно, пора в дорогу, пока есть силы, иначе я так и не соберусь.

– Ты уверена?

– Да, не волнуйся, – сказала Хейли, поднимаясь. – Я не настолько устала, чтобы угодить в кювет.

Линдси проводила подругу до машины и, едва та села за руль, бросила ей круглый пластиковый пакетик с кокаином.

– Это чтоб ты не умерла с тоски в первый же вечер в той дыре, – со смехом пояснила она.

– И то верно, может пригодиться, – сказала Хейли, засовывая пакетик в карман джинсов.

Линдси приставила указательный палец к виску, делая вид, что стреляет себе в голову из пистолета, и небрежной походкой направилась обратно к дому. Хейли смотрела подруге вслед, пока за ней не захлопнулась дверь.

Теперь нужно было избавиться от тягостных мыслей. Поездка была для Хейли благословением. А окунуться в дрязги она еще успеет – по возвращении.

Через четыре часа она уже будет у тетушки.

Через четыре часа она найдет способ не думать обо всем, что ей так хотелось забыть.

Норма

Платье – просто загляденье! Настоящая розовая атласная мечта.

Норма Хьюитт сняла его с витрины и в неописуемом восхищении повернулась к дочери, опиравшейся на стопку одежды и посасывавшей карамельку. Не обращая внимания на ее недовольную мину, она протянула ей платье и знаком показала пройти в кабинку, чтобы примерить его.

Без всяких возражений.

Они уже целый час бегали по магазинам, высматривая самое подходящее платье, вроде того, что она представляла. Им оставалось прикупить кое-что из косметики, а потом можно было сосредоточиться на главном.

Хлопоты, споры, улыбки.

Норма в нетерпении отдернула шторку. На первый взгляд платье казалось узковатым в бедрах – впрочем, ничего страшного: расставить в двух-трех местах – и готово. Главное – не надо укорачивать. Синди превратилась в настоящую сладкоежку, однако формы у нее пока еще не очень выделялись.

– Ну как, нравится? – спросила Норма, проведя рукой по дивным белокурым волосам дочери.

Платье было дороговатым – на такую цену она не рассчитывала, хотя, в сущности, это ее не очень волновало. Синди будет в нем великолепна, остальное – пустяки.

– Ладно, скорее переодевайся, голубушка, нам надо поторапливаться, – сказала Норма, задергивая шторку.

Другие покупатели разглядывали товары равнодушно, так, словно просто пришли убить время и охладиться под кондиционером. Норма вздохнула, вспоминая, что им еще осталось сделать, прежде чем вернуться домой: следовало отвести Синди на танцы, потом докупить еще кое-что в супермаркете и заглянуть в парикмахерскую. Последнее время Норме редко выпадали минуты, когда можно было хоть немного позаботиться о дочери…

Норма пристально всмотрелась в висевшее на стене большое зеркало. Лицо бесцветное, длинные пряди спутались, кожа бледная, как будто после гриппа. Надо бы навести красоту, перед тем как везти Синди в Талсу, иначе судьи не поверят, что она ее родная дочь. Надо попросить парикмахершу в Канзас-Сити, чтобы сделала ей челку, – пусть будет хоть какая-то перемена в облике. А еще хорошо бы немного осветлить волосы, чтобы больше походить на Синди.

Наконец дочка вышла из примерочной, волоча новый наряд по полу. Норма резко схватила ее за руку, вырвала, чертыхаясь, платье и направилась к кассе.

Проходя мимо магазина высококачественной аудио- и видеоаппаратуры, Норма обратила внимание на телеэкраны: по всем программам шли новости о крушении самолета «Американ эйрлайнз» в Тихом океане. Перед экранами стояло множество зевак, ожидавших, что на поверхность вот-вот всплывут трупы погибших пассажиров. Наверное, подумала Норма, им необходимы такого рода встряски для самоуспокоения, чтобы на сердце стало легче. В сущности, лучше жить скучно, чем совсем никак.

Почувствовав, как ей на плечо легла чья-то рука, Норма повернулась. Это оказалась ее подруга Магда: она явно запыхалась, на ней был ярко-желтый топ, а в руках – пакеты с покупками.

– Норма! В прятки вздумала со мной играть? Надо было сказать, что собираешься в город!

– Да, верно, прости, немного закрутилась. Я выбралась только для того, чтобы купить платье для Синди и отвести ее на танцы.

– Какая прелесть! – воскликнула Магда, наклоняясь к Синди.

– Не помню, говорила я тебе или нет, что на следующей неделе ей предстоит впервые участвовать в конкурсе «Мини-мисс» в Талсе. Пустяк, конечно, но главное начать, к тому же она сможет выиграть приз в три сотни долларов и симпатичную корону.

Норма уже собралась было достать платье из пакета и показать подруге, но, нащупав пальцами упаковочную бумагу, вдруг передумала.

– Ладно, вы, должно быть, торопитесь! – сказала Магда, смахивая со лба крупные темные кудряшки. – Да, я вот о чем подумала! А если мне пристроить туда и мою Джейми? Вот здорово было бы поглядеть, как они дефилируют на пару! Как думаешь, еще не поздно?

Норма чуть не рассмеялась. У Джейми, которая была на год старше Синди, не было ни малейшего шанса попасть на подобный конкурс. Особенно, увы, с такой мужеподобной фигурой, как у ее матери. И с безобразным носом.

– Нет, запись давно… закончилась, – с запинкой произнесла Норма, выпучив взгляд в свои туфли и стыдясь, что плохо подумала о подруге, которую знала больше десяти лет.

– Ах, какая жалость! – расстроилась Магда. – Не беда, думаю, у нас еще все впереди. Во всяком случае, уверена, с такой очаровательной мордашкой у твоей Синди есть все шансы. Можешь ею гордиться. Вы похожи друг на друга как две капли воды.

Она расцеловала девочку в обе щеки, а та поморщилась и оттолкнула ее рукой.

– Ты в курсе про Бри? – прошептала Магда. – Томас бросил ее ради какой-то подружки. Бедняжку это сразило наповал.

Норма хоть и была потрясена новостью, ничего не ответила. Она не любила сплетничать, особенно на такие темы. А Магда поглощала их сверх всякой меры. И неудивительно, что она так раздалась.

На телеэкранах спасатели выловили наполовину обгоревшее тело. Глаза у стоявшей рядом старушки, казалось, заблестели.

– Вам надо бы как-нибудь заглянуть к нам в гости, – сказала Норма, кладя руку на плечо Синди. – После конкурса я буду посвободнее.

– Ладно, идет, хорошая мысль. Джейми с удовольствием поиграет с Синди. У вас такой роскошный участок. Не то что мой палисадник, где поместится разве что стол с парой стульев. Мне так хочется уехать отсюда и поселиться, как ты, на природе, но Гарри и слышать ничего не желает, ты же его знаешь.

Норма вяло кивнула. Она терпеть не могла мужа Магды, никчемного бездельника, который только и знал, что валяться на диване дни напролет.

– Ну, мне пора, Магда. Скоро тебе позвоню, и мы непременно увидимся, договорились?

Они расцеловались, после чего Норма взяла Синди за руку и быстро направилась к выходу из магазина. Оказавшись на Коммершиал-стрит, делившую центр города пополам, они двинулись по тротуару в сторону Театра Гранада.

Жара на улице была невыносимой, движение стало более оживленным, чем некоторое время назад, когда они приехали в город. Автомобили сигналили беспрестанно. На террасах и за распахнутыми окнами кафе люди громко разговаривали. Норма думала лишь о том, как бы поскорее вернуться домой – в тишину, испечь детишкам пирог, а потом устроиться в шезлонге с журналом и добрым коктейлем.

Из магазинчика тканей стремительно выскочила толстушка в зеленом платье; она налетела на Норму и тут же пробормотала извинения. Норма, вдохнув запах ее дешевеньких духов и почувствовав отвращение, обошла ее и устремилась к своей машине.

На противоположной стороне улицы припарковался торговец мороженым – из его фургончика лилась музыка, манившая местную детвору.

Норма, едва успев обратить на него внимание, вдруг почувствовала, как рука Синди выскользнула из ее ладони, и вслед за тем она увидела, как дочурка, будто в замедленной съемке, пошла через улицу – ее уже было не остановить.

Норма бросила пакеты на землю и закричала. Синди остановилась посреди проезжей части в тот самый миг, когда прямо на нее мчался, сигналя, красный кабриолет. Справа от Нормы послышался женский крик, и она услышала, близко-близко, визг колес автомобиля, который отчаянно тормозил, чтобы не сбить ее дочурку.

Мир вокруг нее вдруг превратился в кадры замедленной киносъемки, и она была единственной зрительницей. Оторванной от действительности, вперившей взор в экран.

Машина резко остановилась в каком-то метре от Синди, которая стояла, опустив руки, словно не зная, что делать – то ли остаться на месте, то ли вернуться к матери. Но перед глазами Нормы возникла совсем другая картина: дочка лежит посреди дороги, лицо искажено, а по асфальту медленно растекается вязкая кровь.

Водитель, круглолицый седовласый мужчина в рубашке в цветочек, кинулся к Синди, которая, сообразив наконец, что случилось, расплакалась.

На них таращились прохожие, и Норма, видя, что дочурка цела и невредима, почувствовала, как ее страх перерастает в стыд. Ей казалось, зеваки перешептываются; она ловила на себе их укоризненные взгляды – взгляды безликой глазеющей толпы, позволяющей себе осуждать ее, хотя ни один из этих ротозеев ничегошеньки про нее не знал. Может, они мнили себя совсем уж безгрешными? Она подумала: что, если та толстуха в зеленом тоже все видела? И в то же мгновение разозлилась на родную дочь, хотя такого прежде от себя никак не ожидала. Как она посмела! Как могла унизить ее до такой степени, выставив беспечной мамашей, плюющей на родное чадо, хотя на самом деле она беспрестанно твердила Синди: будь осторожна, никогда не переходи улицу одна! А вдруг в толпе зевак оказался кто-нибудь из знакомых? Та же Магда, например.

Норму обдало жаром. Ей хотелось остаться одной, пойти куда глаза глядят, провалиться сквозь землю, бросить Синди, чтобы та хоть на миг почувствовала, что это такое – остаться без матери.

Просто преподать ей урок.

Она подбежала к дочке, схватила ее за руку. И, не проронив ни слова и даже не взглянув на водителя кабриолета, повела ее к тротуару.

Случилось то, что случилось, и выставлять себя на всеобщее обозрение ей больше не хотелось.

Она подняла с земли пакеты и пошла прочь, собрав в кулак остатки достоинства, которое было ее единственной защитой.

И мир вокруг мало-помалу превратился в рыхлую, копошащуюся гадкую массу.

Норма свернула в первую же улицу справа, присела на скамейку и здесь, вдали от любопытных взглядов, наконец дала волю слезам.

Все произошло так быстро. Жизнь ее могла в мгновение ока перевернуться, пойти под откос. Она едва не потеряла дочь, которую любила больше всего на свете. Если бы это произошло, уже ничего нельзя было бы изменить.

Рядом все еще всхлипывала Синди. Норма схватила дочку за подбородок, чтобы привлечь ее внимание.

– Ты сильно напугала маму, милая, – сказала она ей, глядя прямо в глаза. – Ты хоть понимаешь, что могло случиться?

Синди чуть слышно проговорила «да», но не очень искренне, а будто для того, чтобы поскорее перевести разговор на другую тему, и Норма едва не хлестнула ее по щеке.

– Ладно. Сейчас ты отправишься на танцы, а про эту историю давай забудем, договорились?

Норма еще крепче схватила руку Синди, чтобы дочь поняла: она не шутит. Какое-то время Норма сжимала ладошку дочери, ожидая, когда та не вытерпит и вскрикнет.

Затем она ослабила хватку и запустила руку в спутанные волосы Синди.

– Чтобы порадовать меня, будь умницей всю следующую неделю. Ничего лучше для меня и быть не может, ты ведь понимаешь…

– Хорошо, мама, – сказала Синди, болтая ножками в воздухе.

Норма одним пальцем снова приподняла дочурке подбородок, и та ответила ей самой очаровательной улыбкой на свете.

В общем, они помирились. Все было забыто, страх развеялся как дым, как дурной сон.

Добравшись до машины, Норма уложила пакеты на заднее сиденье, села за руль и двинулась в сторону Вустер-драйв, на севере Эмпории, где Синди занималась танцами.

Она поставила машину напротив небольшого здания в стиле ар-деко, достала из багажника спортивную сумку с костюмом Синди и вместе с ней вошла в студию, хотя обычно провожала ее только до двери. Танцевальный зал, располагавшийся на третьем этаже, был залит мягким светом и немного напоминал Норме зал в Ноксвилле, куда она сама ходила, когда ей было десять лет. Таланта к танцам, в отличие от дочери, у нее совершенно не было, однако, ступив на вощеный паркет, она тут же вспомнила, притом удивительно отчетливо, как когда-то часами ходила на пуантах по точно такому же полу.

Синди отправилась в раздевалку, где уже переодевались ее подружки, и Норма, воспользовавшись этим, решила поговорить с их педагогом, мисс Гудж, милой, коротко стриженной женщиной лет тридцати. Она была родом из Кентукки, а в Эмпорию перебралась прошлой зимой вслед за мужем, работавшим в здешней страховой компании. Она рассыпалась в похвалах Синди, которая, по ее мнению, делала значительные успехи.

Выйдя из студии, Норма перешла улицу и направилась к озеру, находившемуся в противоположной стороне.

В парикмахерскую, в конце концов, можно сходить в другой раз. А пока она решила просто подождать Синди до конца занятий в тени раскидистого дуба, ветви которого нависали над мутной водой. Что может быть лучше, чем оказаться под сенью листвы, на островке спокойствия, где только и было возможно оправиться от недавно пережитого потрясения.

Норма легла в траву и залюбовалась небом, иссеченным тонкими полосками облаков, потом закрыла глаза, все еще испытывая тревогу, от которой пока не избавилась полностью, хотя думала, что уже заглушила ее.

Но ведь все закончилось хорошо: машина остановилась вовремя. У Синди нет ни единой царапины. Она сейчас танцует в белом трико и скоро поднимется в свете прожекторов на пьедестал почета во всей своей сияющей красе, которая ослепит судей.

Норма достала мобильный телефон и набрала номер Грэма, своего старшего сына. Включился автоответчик, и она попросила сына остаться ночью дома. Грэм чуть ли не каждый вечер зависал у своей подружки, жившей в центре Эмпории. Мальчик вырос, тут уж никуда не денешься, но она жалела о том времени, когда он принадлежал ей целиком и полностью.

Вдалеке послышалась музыка, и Норма сразу ее узнала. Затем она с удивлением заметила знакомый фургончик мороженщика с Коммершиал-стрит: он проехал вдоль озера и остановился возле телефонной будки, у тротуара напротив танцевальной студии, где занималась Синди.

Такое совпадение показалось ей почти нелепым. С чего это вдруг его занесло сюда? Может, он следил за ними? Но с какой стати? А вдруг он ждет, когда Синди выйдет после занятий и снова направится к нему через улицу?

Впрочем, нет, это, конечно же, другой фургон. Должно быть, по улицам Эмпории таких колесит целая уйма.

С того места, где лежала Норма, она не могла разглядеть мороженщика в кабине, однако, подумав об этом, вспомнила, что не обратила внимания на его лицо и в первый раз.

Во всяком случае, беда тогда чуть не случилась по ее собственной вине.

Она встала и, охваченная любопытством, направилась к фургону. К нему уже успели сбежаться ребятишки. Мороженщик выглядел лет на шестьдесят, на нем были роговые очки. Норма тотчас мысленно упрекнула себя в том, что вообразила какую-то чушь. Решив, что она покупательница, мороженщик спросил, какой вкус она предпочитает, и, застигнутая врасплох, Норма попросила ванильный рожок. Со словами благодарности он протянул ей мороженое, и она, вдруг представив, как удивится Синди, увидев ее, рассмеялась. С рожком в руках она отошла в сторонку и присела на высокий бордюр, опоясывавший озеро. Она уже сто лет не ела мороженое и почти забыла, как это вкусно.

Насладившись рожком, она выбросила обертку в урну.

И в тот самый миг, когда от сладкого привкуса лакомства у нее на нёбе осталось лишь воспоминание, она снова ощутила, как ее накрывает волна тревоги. Норма закрыла глаза и сделала медленный вдох, силясь ее прогнать.

Когда же наконец из студии вместе с подружками выплыла Синди, похожая на белую лебедушку в стае уток, и когда Норма увидела счастливое личико дочери, все ее страхи растаяли, точно снег на солнце.

И это счастливое личико улыбалось ей.

Хейли

После многочисленных гудков Оливия все же ответила.

Заткнув левое ухо, чтобы не слышать рева проносившихся мимо грузовиков, Хейли попыталась объяснить ей, где находится, что по мобильному до нее не дозвониться и что она подъедет во второй половине дня. Тетушка вырвала у нее обещание, что она будет ехать осторожно, поскольку здешние шоферы-лихачи превратили дорогу в гоночную трассу.

Хейли успокоила ее, пообещав смотреть в оба, повесила трубку, вышла из телефонной будки и направилась в закусочную, находившуюся поодаль, метрах в десяти.

Она расположилась за столиком в глубине зала, у широкого окна, выходившего на автостоянку, чтобы видеть свою машину. Рядом с ней мужчина преклонного возраста смаковал здоровенный бифштекс, весьма неприятно при этом чавкая.

Подошла официантка, чтобы взять у Хейли заказ. В своем розовом форменном костюме она выглядела расфуфыренной пигалицей, да еще была чересчур наштукатурена. Хейли внимательно пробежала глазами меню и, не заметив ни одного аппетитного названия, без особого энтузиазма выбрала Кобб-салат и низкокалорийную колу.

Был почти полдень. На еду Хейли отвела себе полчаса, поскольку хотела попасть в Сент-Джозеф засветло, чтобы успеть полюбоваться дивным тетушкиным садом. С завтрашнего дня ей, по правде говоря, будет недосуг, если она собирается точно следовать намеченной программе. К делу надлежит относиться серьезно, сосредоточившись на главной цели, как когда-то учила ее мать. Это позволит ей не отвлекаться на другое. Особенно на Нила.

Тетушкин голос звучал по телефону довольно странно – впрочем, она всегда была немного чудаковатой, о чем отец Хейли не уставал напоминать ей на каждом шагу. Но у Хейли остались о ней только самые добрые воспоминания. Оливия приходилась ее матери старшей сестрой, они всегда были близки, а когда матери не стало, она часто приезжала к ним домой и оставалась с Хейли, когда отец отлучался на несколько дней по работе.

Официантка быстро принесла салат: должно быть, он давно стоял в холодильнике, поскольку его ингредиенты успели слипнуться, и теперь он напоминал застывшую массу. Официантка, похоже, была ровесницей Хейли, у нее было вытянутое лицо, правда, с довольно тонкими чертами. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она подкрасилась с бо́льшим вкусом. Девица пожелала Хейли приятного аппетита, и та проводила ее взглядом до подсобки в глубине зала, где чернокожий повар жарил на гриле куски мяса в клубах дыма, который через приоткрытую дверь распространялся по всей закусочной.

Хейли поднесла ко рту первую вилку с салатом, когда в зал, звякнув дверью, вошла дородная дама с двумя пухлыми сыновьями. Младший, блондинчик с короткой стрижкой, отвесил подзатыльник брату, так же коротко постриженному, который выглядел года на два старше, и тот дал ему сдачи, в итоге малыш едва не грохнулся на пол. Их мамаша при этом оставалась абсолютно невозмутимой, будто давно свыклась с подобными проделками своих чад. Такие люди вызывали у Хейли отвращение. Она не понимала, как можно настолько пренебрегать материнскими обязанностями, хотя сама она всегда жила по строгим правилам в мире, где слабаков считали ничтожествами – по крайней мере, здоровяки, которые действительно могли за себя постоять.

Семейство расположилось через несколько столиков от нее. Мамаша сделала заказ, и другая официантка принесла им шесть гамбургеров и столько же порций картошки фри. Хейли смотрела на них, и ей казалось, что ее салат пропитан жиром их блюд. Ее родная мать всегда внимательно следила, чем они питались, так что, если отец в этом смысле придерживался не самых строгих принципов, Хейли неизменно блюла себя, стараясь выбирать здоровую пищу. А уж если иногда и переедала, то совесть вынуждала ее бежать в туалет, чтобы освободить желудок.

Метрах в тридцати от закусочной, возле склада, расположенного на другой стороне пустыря, остановилась полицейская машина. Коп захлопнул дверцу машины и, разговаривая по рации, направился к двери склада.

Хейли уже почти приготовилась к тому, что вот-вот грянут выстрелы и она увидит, как пустятся наутек грабители, а полицейский кинется за ними в погоню.

В дальнем углу закусочной какой-то лысый мужчина опустил монетку в видавший виды музыкальный автомат, и в зале зазвучала композиция «Rolling Stones». Мужчина развернулся на скамейке – он улыбался, явно наслаждаясь музыкой, и подпевал в такт, уминая при этом рогалик.

Хейли окликнула стоявшую за стойкой официантку и попросила немного кофе. Девица поспешила к ее столику и плеснула ей кофе в чашку с выщербленными краями.

– А вы у нас впервые, как я погляжу? – осведомилась она, выпрямляясь.

– Да, я здесь проездом, направляюсь в Миссури. А вы здешняя?

– Да, живу в Эль-Дорадо. Родом-то я из Канзас-Сити, но года четыре назад мне подвернулась эта работа.

Хейли не нашлась, что ответить: ей было жаль девицу до глубины души. Официантка, которую звали Камилла, протерла тряпкой стол, забрала почти пустую тарелку Хейли и вернулась за стойку.

Хейли машинально потянулась к сумочке за мобильным телефоном. Зачем надо было выбрасывать его в бассейн? Она поступила опрометчиво и теперь корила себя, как делала всякий раз, совершив какую-нибудь глупость.

Впрочем, отсутствие мобильника не мешало ей думать о Ниле. Как раз напротив. Линдси была права: теперь она уже не узнает, пытался ли он до нее дозвониться, упрекал ли себя за свое поведение или ему было попросту наплевать на нее.

Ей следовало поступить иначе, когда она застала их врасплох в спальне. Не убегать и не прятаться в туалете, а смело посмотреть им обоим в лицо.

Надо было схватить эту шлюху за волосы и шарахнуть головой об стену. Что же касается его, лучше было подождать, когда он опустится на колени и будет прилюдно вымаливать у нее прощение.

А потом красиво послать его ко всем чертям.

Она не виновата в том, что случилось, а значит, ей не пристало стыдиться и прятаться от посторонних взглядов.

Хейли взяла себя в руки, решив, что все это ее уже не касается, а впереди у нее очень важная неделя тренировок. Ее ждет невероятная возможность встретиться с игроком класса Джорджа Кингсбери. Когда-то мать говорила, что искренне восхищается им. О тренере такого уровня перед выходом на финишную прямую можно было только мечтать.

Посмотрев в очередной раз на свою машину, Хейли заметила парня в бейсболке такого же красного цвета, как корпус ее «Шевроле»: он стоял у передней дверцы автомобиля и заглядывал внутрь. С того места, где сидела Хейли, ей показалось, что он пытается вскрыть замок. Она вскочила и бросилась к выходу, едва не столкнувшись с мужчиной в клетчатой рубахе, который как раз входил в закусочную.

Хейли извинилась и с облегчением увидела, что парень уже отошел от ее машины.

По дороге проехал огромный грузовик, да так близко, что в закусочной задребезжали окна. Вдалеке трещал транзисторный приемник. С другой стороны автостоянки, возле склада, стояла та же полицейская машина, и ее плохо закрытая дверца хлопала на ветру.

Хейли вернулась за столик и допила кофе.

Потом встала и расплатилась по счету.

Когда она вышла из закусочной, парень в красной бейсболке стоял, прислонившись к электрическому столбу. Он курил, вперив в нее взгляд. Она тоже пристально посмотрела на него, и он отвел глаза в сторону.

В таких играх ей не было равных.

Пропустив вперед несколько грузовиков, она тронулась с места и покинула зону отдыха.

Оливия сказала вчера, что, возможно, к ним подъедет ее дочь Милли. Они с Хейли были ровесницы и в детстве часто играли вместе. В прошлом году Милли вышла замуж за офтальмолога, который был на десять лет старше, и с тех пор жила в центре Канзас-Сити. Она ждала первенца, эта новость неприятно поразила Хейли, когда ей стало об этом известно. Надо же, только девятнадцать лет, а уже замужем, да к тому же беременна! Девушки давненько не виделись, и Хейли не знала, найдут ли они общий язык, тем более что их пути-дороги разошлись. Впрочем, в компании Милли ей будет не так одиноко. Оливия – прелестная женщина, но уж очень нудная: она целыми днями читала, вязала и после развода, состоявшегося восемь лет назад, ни с кем не общалась.

Хейли вспомнила, что перед отъездом обещала позвонить отцу. Ей даже в голову не пришло, что он может попробовать дозвониться до нее днем и начнет беспокоиться, если будет постоянно попадать на автоответчик.

Ведь это он подарил ей такую дорогую машину и разрешил поехать в такую даль, и она точно знала, что в эту самую минуту он думает о ней и будет думать до тех пор, пока она не доберется до места и не успокоит его. Ну конечно, он волновался, зная, что единственная дочь собирается в дальний путь. Разве могло быть иначе?

Хейли хорошо помнила, как однажды вечером, пять лет назад, к ним домой нагрянули полицейские. Она сидела в пижаме перед телевизором – как раз показывали мультфильмы Текса Эйвери – и, будучи чересчур любопытной девчонкой, подсмотрела, как ее отец согнулся в три погибели в коридоре перед входом и как он, словно забыв про нее, закричал с таким надрывом, что она перепугалась не на шутку, поскольку и представить не могла, что он способен так кричать.

Мать возвращалась из Оклахома-Сити с затянувшихся переговоров. В тот год весь ноябрь шли проливные дожди, но она отказалась останавливаться на ночь в мотеле. Разговаривая с ней последний раз по телефону, отец просил ее быть за рулем предельно осторожной и не рисковать понапрасну. Потом Хейли все никак не могла вспомнить, о чем они беседовали с матерью в последний раз и как та посмотрела на нее тем утром, прощаясь на пороге дома.

Не отводя взгляда от дороги, Хейли нащупала в сумочке солнцезащитные очки и нацепила их на нос, чтобы навернувшиеся на глаза слезы, засверкавшие на солнце, не слепили ее.

Норма

Удобно расположившись в чайной в центре Эмпории, Норма взяла у дочери стакан и плеснула в него свежевыжатого апельсинового сока. Прежде она никогда не бывала в этом милом, уютно обставленном местечке с широкими окнами, обрамленными занавесками в цветочек, с видом на сквер, где мамаши присматривали за детишками, резвившимися в песочнице. Она приметила его чисто случайно, когда возвращалась из «Уолмарта», куда заезжала купить что-нибудь к обеду. Заведение выглядело довольно странно для этого города.

Сидевшая напротив нее Синди казалась счастливой, даже когда время от времени отвлекалась на ребятишек, игравших за окном.

Несколько лет назад Норма с Магдой и другими подругами частенько наведывались в чайную на Коммершиал-стрит, но потом хозяин продал ее, и на этом месте построили забегаловку. Во время таких еженедельных встреч за чаем они говорили о жизни, о кино и о книгах, которые читали в своем читательском клубе. Этих особенных минут Норма всегда ждала с нетерпением, чтобы наконец, не стыдясь, выплеснуть наружу все, что наболело… Со временем такие встречи устраивались все реже. Когда подруги случайно пересекались или созванивались, они неизменно договаривались встретиться снова. И лучшего места для этого, подумала Норма, пожалуй, не сыскать. На следующей неделе она непременно подбросит идею Магде, а заодно расскажет, как прошел конкурс.

Мимо их столика прошла женщина преклонных лет и улыбнулась Синди, которая держалась как настоящая юная дама, стараясь сидеть прямо и не запачкать платьице. Она видела, что за ней наблюдают, и делала все возможное, чтобы мать гордилась ею.

Норма души в ней не чаяла, когда она вела себя таким образом. Она бы не пережила, если бы та машина…

Но все неприятности остались позади. О них можно было забыть.

По возвращении домой она позвонит мисс Гудж, попросит последний раз отрепетировать танцевальный номер, который Синди собиралась представить на конкурс. Времени оставалось в обрез. Все должно пройти без сучка без задоринки.

В кармане у нее зазвонил мобильный телефон. Номер не определился. Мгновение Норма колебалась, ответить или нет, и в конце концов отложила телефон в сторону, так и не нажав кнопку ответа на вызов. Никто из знакомых не звонил ей анонимно.

Впрочем, это опять могла быть она, ее старшая сестра Элизабет, которая вдруг позвонила вчера, хотя они не общались по меньшей мере шесть лет.

Норма тогда не сразу поняла, что звонит именно сестра. Следовало признать, однако, голос у нее ничуть не изменился. Они говорили обо всяких пустяках, как будто расстались неделю назад, и только потом Элизабет объяснила, почему на самом деле решилась ей позвонить: от рака горла умер Эдвард, ее муж. Похороны прошли накануне на кладбище Монтроз. От неожиданности Норма не нашлась, что сказать: она даже не знала, что он был болен. Она была едва знакома с Эдвардом – видела его лишь однажды, на их свадьбе в Чикаго, где сестра прожила уже добрых два десятка лет.

Элизабет вроде бы держалась стойко – через какое-то время они даже вспомнили счастливые мгновения из своего детства и дружно посмеялись, забыв про сотни километров, разделявших их. Тем не менее ни одна из них так и не решилась первой пригласить другую к себе в гости, пусть и ненадолго.

После их вчерашнего разговора Норма отключила телефон со смешанным чувством радости и, как ни странно, неловкости. Наверное, сестра, когда звонила, ожидала чего-то большего, а Норма так и не смогла подобрать нужных слов, в которых та нуждалась. Но что она могла ей сказать, если они не общались долгие годы?

На улице настойчиво сигналила машина. Норма мысленно проклинала водителя, который, как ей было видно, дергался за рулем.

Она встала из-за стола и направилась к девушке за кассой расплатиться.

Не успели они выйти из чайной, как ее обдало жаром. А еще уличным смрадом.

Эмпория. Канзас.

Они направились по Кристиан-стрит к своей машине, и Норма крепко стиснула руку Синди, чтобы дочурка ненароком не вырвалась снова. Ее мимоходом приветствовал продавец хот-догов, как будто они были знакомы. Норма отвела взгляд, скрывая отвращение к запаху жира, распространявшемуся от его ларька. Немного поодаль, метрах в трех у обочины, остановился серый «Кадиллак» – из него вышла женщина, вся в розовом, от туфель до шляпы. Это была Бетси Блумберг, жена мэра, и за пристрастие к вычурным нарядам ее называли фифой-расфуфырой. Эмпория считалась городом довольно строгих нравов, здесь не мирились даже с пустячными вольностями.

Проходя мимо парикмахерской, Норма заглянула сквозь стекло внутрь. Клиентов там не было – мастер подметал пол. На первый взгляд салон показался ей сомнительным – она не хотела, чтобы Синди испортили прическу в канун знаменательного дня. Она пострижет ее в другом месте – может, в той же Талсе, почему бы нет. Уж там-то наверняка найдутся заведения получше. По возвращении домой не забыть бы поискать что-нибудь подходящее в Интернете.

Норма договорилась о встрече в агентстве юных моделей в Канзас-Сити на следующей неделе. С подобного рода конторами поддерживали связь многие студии, предлагая им воспитанниц для съемок в телефильмах, рекламе и даже в кино, не говоря уж о фотосессиях и показах, где Синди могла бы заметить какая-нибудь важная персона. Норме не хотелось думать, что все будет зависеть от первого конкурса, но из этого вовсе не следовало, что он не требует к себе особого внимания.

На углу Кристиан-стрит и Буш-авеню Норма остановилась, заметив на пешеходном переходе мужчину в черной ковбойской шляпе стетсон, как две капли воды похожего на Вернона Лири, приятеля Харлана, ее бывшего мужа. Она не видела его уже лет десять. Знала только, что он перебрался с женой и двумя дочерьми в Миссури, куда его перевели по службе. Вернон не очень нравился Норме. Она не забыла, как он уставился на нее на похоронах Харлана, когда священник читал заупокойную над гробом усопшего. В его взгляде было столько холода, что она подумала: он хочет ввергнуть ее в полное отчаяние, упрекая бог весть в чем. Стоя среди гостей, пришедших проводить ее мужа в последний путь, она так крепко сжала руку Грэма, что тот, стараясь выглядеть взрослым в свои девять лет, вскинул голову и посмотрел на нее с нескрываемой болью в глазах.

После похорон Вернон с женой уехали, не перекинувшись с ней ни единым словом, и с тех пор она ничего о нем не слышала.

Присмотревшись к лицу мужчины в стетсоне, она убедилась, что это точно не Вернон. Ну конечно же, не он. Родных у него здесь не осталось, к тому же Эмпория была не тем городом, куда хотелось бы вернуться, однажды покинув его.

Норма вздохнула с облегчением. Она не представляла, как повела бы себя, столкнись они лицом к лицу. Вернон остался в ее прошлой жизни, которая теперь казалась такой далекой…

В той жизни, которая оборвалась со смертью Харлана.

Однако, вспомнив бывшего мужа, она вздрогнула. Даже сейчас, спустя десять лет, когда его бренные останки покоились на глубине шести футов под землей, мысли о нем все так же ввергали ее в дрожь.

Норма уложила пакеты на переднее сиденье машины и на какое-то мгновение задержала взгляд на багажнике стоявшего впереди зеленого «Доджа». Этого мгновения ей вполне хватило, чтобы выбросить из памяти образ Харлана, до того ясный и четкий, что она уж было подумала, будто столкнулась с его призраком посреди улицы. Хватило, чтобы избавиться и от его неприятного запаха, который она, казалось, вновь уловила.

В городе ее больше ничто не удерживало – можно было возвращаться домой.

Это был единственный уголок на свете, где она ощущала себя на своем месте.

Синди поглядывала в окошко. Очень смышленая девочка – она была ограждена от всех невзгод и ничего не знала только потому, что родилась после того, как они пережили ужас, обрушившийся на них совершенно неожиданно, точно гром среди ясного неба.

Норма вздохнула, поправила прическу и тронулась с места.

Она ехала по улице, что вела на север Эмпории, и всю дорогу молилась, чтобы этот день закончился лучше, чем начался.

Хейли

Сосредоточив все внимание на дороге, Хейли Хивз, однако, нет-нет да и поглядывала с тоской на простиравшиеся вокруг коричневые равнины Канзаса – однообразные поля, утыканные по краям рекламными щитами и опорами ЛЭП и перемежавшиеся безымянными фермами, которые тут же стирались из ее памяти.

По правде говоря, она никогда не понимала, что заставило ее родителей бросить Калифорнию и переселиться в Уичито. Хотя отец и получил прекрасное место в компании «Боинг», это все равно мало что объясняло. Хейли видела: делая вид, что счастлива, мать терпеть не могла это захолустье. Детей в подобных вещах не проведешь. Как-то раз мать даже сказала ей, что в ближайшие годы они непременно вернутся в Лос-Анджелес. Это было за несколько недель до аварии.

Порой Хейли задумывалась, действительно ли мать в это верила и как бы сложилась их жизнь, если бы строительный рабочий по имени Роберт Вон не набрался до чертиков, перед тем как сесть за руль и на скорости больше ста километров в час врезаться в «Додж» ее матери, которую буквально размазало по салону.

Впереди, на обочине, девушка различила силуэт многотонного грузовика. Рядом стояла полицейская машина. Хейли сбавила газ в ту самую минуту, когда водитель показывал полицейским документы и один из них направился к задней части кузова грузовика. Она проехала мимо и посмотрела на них в зеркало заднего вида. Возможно, это было как-то связано с обыском на складе возле закусочной, и Хейли почувствовала, что зарделась, вспомнив про пакетик с кокаином, который спрятала в кармане джинсов.

Голубое небо Канзаса стало голубее, чем в Калифорнии.

Нил снял домик в Мелрозе. Они собирались отправиться туда за неделю до турнира, чтобы отдохнуть, урвав немного времени от каникул. Еще одна бредовая идея. Тем не менее она клюнула, хотя ей не терпелось вернуться в город, где у нее была бы возможность добиться больших успехов и куда ее обещала увезти мать…

Только не на этот раз, Хейли…

Не отрывая глаз от дороги, она вспомнила последнюю встречу наедине с Нилом, когда они сидели друг напротив друга на лужайке в Спринг-Лейк-парке и говорили о будущей поездке, лишь бы отвлечься от того, что на самом деле занимало их мысли и что должно было произойти тем же вечером в уютной спальне. Она никогда не любила его так, как тогда, а он избегал разговора на щекотливую тему, боясь ее разозлить. И, как большинство влюбленных парней, выглядел очень трогательно в своей неловкости.

Ну зачем он все испортил?

Он не любил тебя, Хейли, потому что, если бы любил, не сделал бы такого.

Хейли нервно барабанила пальцами по рулю, стараясь сосредоточиться на своей главной цели.

Турнир. Только о нем она должна сейчас думать. Скоро все наконец определится, и она узнает, чего на самом деле стоит. Отчасти она пожертвовала своим детством – только бы ее жертва была не напрасна! – которое провела на площадках загородного клуба Уичито вместе с матерью, своей неизменной наставницей, придиравшейся к малейшим ее промахам, подобно непреклонному капралу. Но благодаря усиленным тренировкам Хейли смогла в десять лет выиграть Национальный детский кубок по гольфу. И стала знаменитостью в школе, куда даже приезжали телевизионщики, которые брали у нее интервью прямо в классе, после чего она уже раздавала свои первые автографы.

Мать вечно обещала ей великолепную карьеру, достойную Анники Сёренстам. И Хейли, заразившись ее энтузиазмом, со временем полюбила этот вид спорта, поверив в себя. В конце концов, матери было виднее, что для ее дочери лучше всего.

Впрочем, после смерти матери Хейли быстро об этом забыла и, мало-помалу забросив тренировки, стала вести более спокойную жизнь, как самый обычный подросток, хотя и продолжала еще какое-то время соблюдать некоторые правила, установленные матерью. Годы ограничений постепенно отошли в прошлое, и Хейли, по своей нерадивости, будто отрешилась от всего, что старалась вложить в нее мать. Ей просто больше не хотелось оставаться одной. А отец, которому не нравились частые тренировки дочери, никогда не пытался поощрять ее увлечение спортом.

Однако все изменилось год назад, когда Хейли стала свидетельницей победы Сандры Оутс на престижном международном турнире в Майами. Им приходилось сражаться друг с другом на спортивных площадках, когда они были совсем девчонками, и теперь у Хейли – а в те времена она была лучшей из них двоих – больно кольнуло сердце: она подумала, что у нее украли награду, полагавшуюся ей по праву.

На следующий день она связалась с Мередит Паркс, профессиональной гольфисткой, занимавшейся переподготовкой игроков в загородном клубе. Они встретились в кафе, и Хейли объяснила ей суть дела, Мередит согласилась ее тренировать и занималась с ней до тех пор, пока не сочла, что она вполне готова участвовать в соревнованиях, и главное – в Международном юниорском турнире для девушек. Хейли постепенно восстановила форму, хотя сама не вполне верила, что способна совершить такой подвиг за столь короткое время. И тогда она заметила в глазах Мередит то самое выражение, которое видела во взгляде матери.

Радом с ней появился еще один человек, разочаровать которого она просто не могла.

Хейли резко вернулась к реальности, заметив, что из-под капота ее машины пробивается струйка белого дыма.

Она не сводила с него глаз, чувствуя, как у нее все быстрее колотится сердце. Руки у Хейли затряслись, и она крепче ухватилась за руль, чтобы не потерять управление машиной.

Главное – не паниковать. И хорошенько все обдумать. Возможно, дело выеденного яйца не стоит, надо лишь остановиться, проверить, что с двигателем, и добраться до зоны отдыха, где есть телефон.

Она почти не ездила на этой машине и не представляла, что могло привести к поломке. Возможно, все не так и серьезно.

Тут она подумала про паренька на автостоянке у закусочной и вспомнила, как он водил рукой по капоту ее машины.

Может, он успел пошуровать и под капотом?

В зеркале заднего вида Хейли увидела грузовичок – он ехал в полусотне метров следом за ней. Неужели это тот самый малый с автостоянки преследует ее?

Да нет, быть такого не может, она бы непременно увидела, если бы он поднял капот ее машины, ведь все происходило метрах в десяти от нее.

Впрочем, сейчас было не самое подходящее время поддаваться мании преследования.

Указательный щит подсказывал, что через пять километров будет съезд. Первоначально Хейли не собиралась сворачивать с Канзасской автомагистрали, но выбора не было. Она могла добраться до какого-нибудь городка, где есть автосервис, так было бы вернее, чем ехать дальше наугад в надежде, что движок не взорвется.

Она взяла вправо, повернула на съезде и проехала с десяток километров, не заметив ни одного указателя, что поблизости есть какой-то город. Между тем дым из-под капота валил все сильнее – Хейли уже с трудом различала дорогу, и ей пришлось остановиться прямо посреди бескрайних полей, без признаков жилья на горизонте, потому как она не хотела, чтобы ее движок приказал долго жить.

Ко всему прочему, у нее не было возможности позвонить кому бы то ни было.

Хейли выбралась из машины и открыла капот, выпустив из-под него остатки дыма, от которого она закашлялась. В механике она ничего не смыслила. И после беглого осмотра движка так и не поняла, в чем, собственно, дело.

Она со злостью пнула ногой по переднему колесу.

Томми

Вода, в которой он плавал, казалась холоднее обычного. Томми перевернулся на спину и поплыл на середину озера, где, поговаривали, глубина была метров пятьдесят, не меньше. На берегу какая-то семейка устроила пикник. Мамаша, в белой рубашке и джинсах, просто сидела за деревянным столом, а папаша, тучный брюнет, кормил младшую из их двух дочурок. Та, что постарше, лет десяти, стояла на скамейке и что-то пела, размахивая руками. Томми опустил глаза и посмотрел на свои ноги, двигавшиеся в темно-синей воде, потом нырнул головой вперед и тут же вынырнул. И только тогда заметил, что старшая девочка, с банкой пепси-колы в руке, не сводит с него глаз.

Он улыбнулся ей, подплыл к понтону, где сложил свою одежду, взобрался на него, обтерся полотенцем и натянул джинсы с футболкой.

Удостоверившись, что ничего не забыл, он быстрым шагом направился к тому месту, где оставил машину, которую одолжил ему лучший его друг Дилан, уехавший вчера с родителями в Форт-Лодердейл: это был черный «Мустанг», недавно украшенный изображением огромного беркута на капоте.

Скоро и у него будет своя машина. Мать обещала подарить.

И он наконец сможет податься куда глаза глядят.

Томми остановился в двадцати километрах от озера на обочине проселочной дороги, откуда была видна красноватая крыша дома Уилкинсов, чьи владения выделялись вдалеке на фоне кукурузных полей. Он знал – заявиться к ним средь бела дня не самая хорошая мысль, но ему не терпелось. Он захлопнул дверцу машины и полез в заросли кукурузы, чувствуя, как с каждым шагом у него все чаще бьется сердце.

Тесса Уилкинс лежала в шезлонге у самого края террасы. На ней было черное бикини, соломенная шляпа и солнцезащитные очки. Из стоявшего рядом транзистора изливалось нечто вроде рока пятидесятых.

Томми присел на колени в пятнадцати метрах от нее. Он мог часами сидеть вот так и просто любоваться ею.

В окне кухни промелькнула миссис Уилкинс, вся в разноцветных бигуди. Она была его учительницей, когда он еще учился в школе в Лобо. Он ненавидел ее всеми фибрами души.

Тесса отпила фруктового сока. Томми показалось, что он уловил запах крема для загара, который она втерла в чуть тронутую солнцем кожу.

Он мог бы подкрасться к ней сзади так, что она бы его не заметила. И просто шарахнуть по голове. Она весила, должно быть, не больше шестидесяти кило. И он легко донес бы ее до сарая.

И тогда она принадлежала бы ему.

Он увидел ее впервые в бакалейной лавке Холмса полгода назад – в тот день она заглянула туда с подружкой за печеньем и содовой, и исходивший от нее особый аромат вдруг произвел на него эффект удара молнии, вспоровшей ночную мглу. Томми затаился в подсобке и сидел там, пока мистер Холмс не окликнул его, чтобы он встал вместе с ним за прилавок. Она тогда посмотрела на Томми с удивлением и улыбнулась. Так ему еще не улыбалась ни одна девчонка.

Через неделю он случайно повстречал ее на улице – она была совсем одна и разговаривала по мобильнику, прижав его к уху. Ее мать Томми узнал сразу: она подъехала за ней на машине к зданию муниципалитета, и он направился вслед за ними на мотороллере, стараясь, чтобы они его не заметили. В тот день он целый час следил за их домом, пытаясь узнать, где ее комната.

На другой день вечером он приехал снова, взобрался на высокую яблоню и стал наблюдать за ней – окно было открыто. Томми просидел так до тех пор, пока она не погасила свет.

Ее глаза, до краев полные другого, неведомого света, на мгновение вспыхнули во тьме, точно лампочки.

Как-то раз, днем, когда в доме не было ни души, он прокрался туда через дверь в кухню и быстро поднялся в комнату Тессы, волнуясь так, будто ступал по плитам некоего святилища. Он обшарил все ящики в ее шкафах, перечитал письма, которые она оставила на письменном столе, затем разлегся на ее постели и стал глубоко вдыхать воздух, которым она дышала каждый день. Перевозбудившись не на шутку, он даже начал прикидывать, а не дождаться ли, когда она вернется; надо было придумать что-нибудь такое, чтобы больше никогда не покидать этот дом и остаться с ней навсегда. Вот бы превратиться в воздух, чтобы она дышала им, наполняя свои легкие, и таким образом сохранить ей жизнь.

Перед уходом он украл фотографию Тессы в купальнике и сунул себе в бумажник. А потом часами водил кончиком языка по ее изображению.

Он собирался как-нибудь вернуться и украсть другие фотографии.

И ее, главное – ее.

И тогда он ощутит кончиком языка ее живую кожу.

К Тессе подошла мать с фарфоровой тарелкой в руке. Томми прислушался, но их слов не расслышал. Потом миссис Уилкинс принужденно усмехнулась и направилась обратно в кухню, тихо напевая.

Тесса съела что-то похожее на кусок торта, поставила тарелку на землю. И принялась бегло просматривать иллюстрированный журнал, шелестя страницами.

Сзади подъехал синий «Форд» и остановился у крытого входа. Это был тот самый кретин – Элиас Барнс. Пожаловал к Тессе.

Томми растянулся на животе в зарослях кукурузы, испугавшись, как бы его не заметили.

Элиас посигналил. Услышав его клаксон, Тесса выключила радиоприемник и легкой походкой направилась ему навстречу.

Томми не сводил с них глаз. Рука Элиаса торчала из открытого окна машины. Двигатель продолжал рокотать. Подойдя к Элиасу, Тесса сняла шляпу, наклонилась, чтобы его поцеловать, согнув при этом правую ногу, и ее голова скрылась в салоне «Форда».

Элиас выключил двигатель, и, когда Тесса отпрянула, вылез из машины; на нем были джинсы и белая майка-безрукавка.

Он стиснул Тессу в объятиях, и Томми сделал то же самое, потом запустил пальцы ей в волосы, мягкие-мягкие, и еще раз поцеловал, чтобы снова вспомнить вкус ее губ.

Тесса шепнула что-то ему на ухо, и, взявшись за руки, они скрылись за ивами, укрывшими их непроницаемым покровом тени.

Томми догадывался, куда они отправились и чем собирались заняться, и стиснул зубы, силясь совладать с охватившей его ревностью. Он решил проследить за ними и, прячась в колыхавшихся стеблях кукурузы, двинулся к старому хозяйственному сараю, стоявшему в роще, что находилась в километре отсюда, возле дороги, куда Тесса иногда наведывалась, желая побыть в одиночестве.

Томми зашел с тыльной стороны. В задней стенке сарая зияла щель, достаточно широкая, через нее можно было заглянуть внутрь, не опасаясь, что тебя заметят.

Тесса лежала на матрасе совершенно голая. Когда Томми увидел ее грудь, у него захватило дух: ведь он впервые мог любоваться ею вблизи. Элиас, стоявший рядом, снял майку, обнажив мускулистую грудь, на которую Тесса загляделась, сияя как солнце. Она приложила руку к животу Элиаса, провела ею вниз и, вцепившись в пояс его джинсов, притянула к себе. Элиас, целуя ее, расстегнул джинсы и стянул с себя трусы.

Нагота Элиаса смутила Томми, и он сосредоточил все внимание на Тессе – ее лице, приоткрытых губах, ресницах, которые, казалось, трепетали, точно крылья бабочки. Элиас водил языком по ее груди, прижимая к себе и раздвигая ей ноги. И Тесса, закрыв глаза, начала постанывать в его объятиях.

Томми опустился на траву и припал спиной к стенке сарая. Меж камушков прошмыгнула ящерица, но схватить ее он не успел: она мигом ускользнула прочь.

Он не одну сотню раз представлял, как будет заниматься с Тессой тем же, чем они сейчас занимались за стенкой сарая. В своем доме, на берегу реки, на вершине горы, на неведомой планете.

Он долго сидел неподвижно и, уставившись в небо, слушал, как они любят друг друга. А когда они, уйдя, оказались уже довольно далеко, он забрался в сарай и улегся на еще теплый матрас.

Простыни до сих пор хранили запах ее кожи.

Как-нибудь он сам приведет ее сюда.

И заставит так же стонать.

Снаружи послышался хруст. Томми опрометью выскочил из сарая. Совсем неподалеку, метрах в пяти, стояла собака. Она рылась в куче мусора, а когда заметила его, тут же пустилась наутек.

Томми ухмыльнулся, отступил от сарая и пустился бежать в ту же сторону, куда умчалась зверюга.

Возвращаться домой прямо сейчас ему не хотелось. Впрочем, он и так бывал там все реже и в свободное от работы время где-то слонялся. По крайней мере, до захода солнца.

Но и с наступлением ночи, когда дом становился одним из редких и пока еще надежных убежищ, он не осмеливался ступить туда ногой, предпочитая прятаться в кукурузных полях.

И насколько долго это могло продолжаться? Демон разговаривал с ним теперь почти каждую ночь и показывал ему в вязких, точно кровавое месиво, снах вещи, которые он не хотел видеть, хотя они возбуждали его до крайности. И, когда Томми просыпался, ему порой казалось, что дух его витает в спальне, ощерив зубы и готовясь его укусить.

Томми добрался до своей машины и тут заметил, как к нему приближается паренек на велосипеде. Это был Родни Дюпри, бывший его однокашник, он притормозил рядом, поигрывая обнаженными грудными мышцами, меж которых струился пот.

Неужели он видел, как Томми выбирался с поля Уилкинсов?

– Привет, Томми! Куда пропал? – спросил Родни, утирая лоб кулаком.

Томми стоял, держась за дверцу машины и не решаясь сесть за руль. Раньше Родни с ним почти не разговаривал, и теперь, глядя ему прямо в лицо, он не мог выдавить ни слова.

– Неплохая тачка! – заметил Родни, осматривая капот с нарисованным беркутом. – Мы тут все думали, что с тобой стало после того, как ты бросил школу.

– Теперь вот вкалываю в свое удовольствие.

– Клево, рад за тебя. А мне еще год тянуть лямку, потом думаю пойти работать в кинотеатр в Канзас-Сити… Во всяком случае, ты ничего не потерял: с тех пор как у нас сменился директор, в школе стало совсем хреново.

– Что, мистера Брука уже нет?

– Ну да, его заменили на другого. Никто не знает почему, но думаю, не последнюю роль тут сыграла выпивка.

Томми не смог сдержать улыбки. Так ему и надо! Пусть подавится своим пойлом!

– Ладно, до скорого! – бросил Родни, снова садясь на велосипед. – Меня подружка ждет уже битый час – она прибьет меня, если я не потороплюсь!

Они пожали друг другу руки, и Томми тронулся с места, глядя, как Родни катит вдаль по дороге.

Болван! Он, конечно же, понятия не имел, что с ним стало. А ведь раньше Родни, как и остальные мальчишки, даже внимания не обращал на чудаковатого паренька, который ни с кем не водил дружбу в школе и после уроков постоянно куда-то пропадал, не желая участвовать в так называемой общественной жизни Эмпории.

Томми всегда ненавидел школу. В детстве он не находил себе места по утрам при одной лишь мысли о том, что надо собираться в школу, и умолял мать позволить ему остаться с ней дома. В отчаянии он взял в привычку забиваться на переменах в какой-нибудь уголок и читать книжки со сказками и легендами; или смотреть, как другие мальчишки резвятся, а потом, уже в средней школе, – сбиваются в кучки и перемывают косточки девчонкам.

Если бы только эти глупцы знали хоть половину того, что творится у него голове, если бы только видели все эти жуткие пропасти и искрящиеся вершины, они крались бы вдоль стен, едва увидев его.

Как-то днем три девчонки, школьные знаменитости, подловили его у мужского туалета и, дыша запахом табачного перегара, предложили выбрать, кто из них сделает ему минет. Ни для кого не было секретом, что эти самые девчонки отсасывали в сортире у всех парней в школе. Они делали это за сигареты, пару-тройку долларов или же, как уверяли некоторые мальчишки, просто так, поскольку им это нравилось.

И он, дурак, недолго думая, выбрал самую смазливую и светловолосую – Трейси Хиллман.

Он закрылся с ней в туалете, а две другие девчонки сторожили у двери и посмеивались. Трейси попросила его снять джинсы и рубашку. А чтобы он скорее клюнул на удочку, она расстегнула свою блузку и позволила ему погладить ее грудь, что он тут же и сделал, едва не кончив в трусы.

Тогда он готов был достать для нее луну с неба. Как во сне.

Однако Томми ни о чем не догадывался. В этой чертовой школе он ни с кем не дружил и потому не знал, какие штучки проделывали эти девицы с теми, кому делать минет считали ниже своего достоинства.

Напрочь потеряв голову, он не успел ничего предпринять, когда давившаяся от смеха Трейси сунула его шмотки под мышку и кинулась наутек. Обычное дело. Самое что ни на есть обыкновенное. Он попался на удочку.

Томми не сразу смекнул, что она не вернется. В полной растерянности он весь день просидел в одних трусах на холодной крышке унитаза, содрогаясь при одной лишь мысли, что его увидят, и всякий раз чувствуя, что у него вот-вот разорвется сердце, когда он слышал, как в туалет кто-то заходил и пытался открыть запертую дверцу его кабинки.

Он просидел так до тех пор, пока через час после окончания уроков на него не наткнулась уборщица, она-то и вернула ему остальные его вещи, которые нашла в мусорном ведре.

Проникшись к нему сочувствием, она хотела позвонить его матери, но он не позволил.

Томми еще легко отделался: ведь эти мерзавки могли сфотографировать его и сразу же разместить фотки в Интернете.

О случившемся он, конечно, никому не рассказал и весь вечер проплакал от злости, забившись в угол кровати.

Спустя пару дней Томми отыгрался на первом же мальчишке, который косо на него посмотрел, и таким образом показал всем, кто он есть на самом деле. На Бредли Меллоне, футболисте из школьной команды. Он давно этого ждал. Ему казалось – с самого рождения. Он превратил бы лицо Бредли в сплошное месиво, если бы две надзирательницы не остановили его и не отвели к директору.

С тех пор Томми часто представлял, как подвергает самым жутким пыткам всех, кто унижал его, только теперь его уже некому было остановить. Он воображал, как насиловал и насиловал Трейси и ее подружек, заставляя их кричать от ужаса так, как мог только он один; и они кричали до тех пор, пока у них между ног не появлялась стекающая ручьями кровь, пока он не раздирал ногтями их лица и кровь не заливала им горло, заглушая их крики.

А потом со всеми этими фанфаронами, мнившими себя крутыми парнями, он вытворял такое… В общем, его фантазии не знали границ, и после того, как он заканчивал их пытать, от них оставались лишь бесформенные кучи рыхлой плоти, которые он бросал на съедение стервятникам.

После этого он успокаивался и мог вернуться к нормальной жизни.

Когда же на него снова накатывала злоба, он мысленно запускал руки в их чрево, унимая поток жутких фантазий.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды он не попробовал на вкус кровь животных.

Томми прибавил газу и представил, как, развернувшись, нагонит Родни и собьет его на скорости больше сотни километров в час.

Он подбросит его над своей головой. А потом с наслаждением услышит, как его тело глухо шмякнется на асфальт. Лицом вниз.

И его подружке уже незачем будет спешить: она с ним больше не увидится.

Минут через десять Томми поставил машину в центре города, прихватил рюкзак и зашел в небольшую бакалейную лавку. Он взял с полки пакет куриных чипсов, убедился, что в отделе никого нет, и сунул себе в штаны плоскую бутылку виски. Потом расплатился за чипсы с менеджером, который едва отвел взгляд от телевизора, и выбежал из лавки.

Чипсы он тут же выбросил и, пройдя немного, пристроился на ступеньках лестницы какого-то здания, вдали от посторонних взглядов, открыл бутылку и отпил несколько глотков.

Из приоткрытого окна доносились звуки фортепьяно. Томми прислонился спиной к стене, подставив лицо теплым лучам солнца, пробивавшимся сквозь теснившиеся вокруг дома.

Проходивший мимо мужчина в сером костюме внимательно посмотрел на него, задержав взгляд на бутылке с выпивкой. Томми отошел подальше и свернул на улицу за домом, где было спокойнее и никто не помешал бы ему выпить.

Но тут он заметил другого мужчину – он сидел на низком барьере в десятке метров, держа на коленях мальчонку. Малыш ел мороженое, а глаза у него были такие красные, как будто он только что отревелся. Мужчина что-то шептал ему на ухо. Томми наблюдал за ними, время от времени прикладываясь к бутылке. За целый день он не съел ни крошки и скоро почувствовал, как у него закружилась голова.

Мужчина выглядел лет на сорок, у него были темные волосы и красноватое лицо, как у заправского пьяницы. Томми распознавал таких с первого взгляда. Малыш сидел тихо, потупившись, словно не смея окинуть взглядом мир, что раскинулся перед ним.

Томми сделал еще глоток виски, и ему показалось, что на этот раз он ощутил в нем горчинку.

Через некоторое время мужчина достал из кармана телефон и встал, он начал с кем-то разговор, уже стоя. Дав отбой, он так крепко схватил мальчонку за руку, что тот аж вскрикнул от боли и выронил мороженое. Мужчина ударил малыша по щеке и, волоча за собой, направился в дальний конец улицы.

Что он с ним сделает там, в темноте?

Томми утер рот рукой, схватил здоровенную деревяшку, валявшуюся возле стены, и, чувствуя, как от злости у него в жилах закипает кровь, двинулся следом за этими двумя; ускорив шаг, он догнал их в несколько прыжков.

На улице, кроме них, не было ни души. Мужчина даже не успел его заметить. Томми хватил его деревяшкой по спине изо всех сил.

Мужчина тут же рухнул наземь. Томми снова ударил его – на сей раз по бедрам, затем выбросил деревяшку и с дикими воплями принялся бить ногами в живот.

Потом он стал колошматить его по лицу и разбил ему нос.

Вскоре мужчина захрипел и потерял сознание.

Томми, отдышавшись, плюнул на эту жалкую неподвижную кучу плоти. Оставаться тут было нельзя. Однако ему страшно хотелось втоптать беднягу в грязь, выхватить нож, вспороть клинком жирное брюхо и поглядеть, как оттуда на землю вывалится требуха.

А малыш стоял рядом с потерявшим сознание мужчиной, и ножки его будто утопали в тени, падавшей от его тела.

Однако он не боялся Томми. Потому что знал: тот не причинит ему вреда.

Они понимали друг друга.

Хейли

Хейли нанесла на руки тонкий слой солнцезащитного крема, чтобы предохранить кожу, и стала ждать – вдруг кто-нибудь придет к ней на помощь.

Солнце нещадно жгло голову, и она уже пожалела, что не прихватила с собой шляпу или бейсболку, чтобы укрываться от его жара. В воздухе кружили стайки черных букашек, то и дело норовивших сесть на ее блестевшую кожу, – они слетались на исходивший от нее запах кокосового масла, который их явно привлекал.

Она уже полчаса торчала в этой глуши, рассчитывая, что кто-то случайно проедет мимо. Если же так будет продолжаться и дальше, ей придется отправиться пешком через поля в поисках жилья, хотя она совсем не хотела бросать свой «Шевроле» без присмотра на обочине дороги.

Хейли закрыла крышечкой тюбик с кремом, бросила его на заднее сиденье, прихватила волосы на затылке резинкой и собралась размять ноги, пройдясь по горячему асфальту. Немного дальше, метрах в пятидесяти, посреди пшеничного поля торчало пугало. На плече у него сидела ворона – она кивала головой, будто в знак приветствия.

И тут Хейли заметила, как на другом конце поля что-то блестит – какая-то штуковина, от которой отражался солнечный свет. Она прищурилась, но разглядеть издалека, что это такое, не смогла. Мигающие отблески походили на морзянку – некий код, словно кто-то подавал ей световые сигналы.

А может, кто-то подманивал таким образом добычу.

Хейли, неужели ты и в самом деле собираешься дать волю страху?

На обочине дороги желтели маленькие цветочки. Она сорвала несколько и поднесла к носу, но они ничем не пахли – разве что землей, и то как-то неопределенно.

Послышался шум мотора. Вдалеке Хейли заметила направлявшийся в ее сторону грузовичок. Она встала посреди дороги и стала размахивать руками. Грузовичок остановился рядом с ней, и из открытого окна кабины высунулось загрубевшее на солнце лицо мужчины в клетчатой рубахе. Взгляд его тут же упал на ее декольте.

– Спасибо, что остановились, – натужно улыбаясь, сказала Хейли. – У меня движок забарахлил на автостраде, пошел дым, а я не знаю, куда звонить, чтобы вызвать техпомощь…

Не говоря ни слова, мужчина выключил двигатель, подошел к «Шевроле», открыл капот и заглянул под крышку.

– Похоже, у вас пробило радиатор охлаждения и вся вода вытекла, так что вам нужно в автомастерскую, прежде чем ехать дальше.

– А у вас нет телефона, чтобы позвонить и вызвать мастера?

Мужчина на мгновение задумался и огляделся кругом, словно проверяя, что они здесь совсем одни.

– Сожалею, дамочка, телефона у меня с собой нет, но, если желаете, могу подбросить вас до города, мне как раз по дороге.

– Я бы не хотела бросать машину, – несколько высокомерно сказала Хейли. – Может, вы сами кого-нибудь попросите мне помочь?

– Ничего не могу обещать, я и так опаздываю на работу. Да, чтоб вы знали, по этой дороге вообще-то мало кто ездит.

– Что ж, ничего не поделаешь, придется ждать еще кого-нибудь, – вздохнула Хейли, садясь на капот.

Мужчина посмотрел на нее в упор и через секунду-другую сорвался с места, только шины взвизгнули. Хейли проводила его полным тревоги взглядом, надеясь, что он чуть дальше остановится и повернет обратно.

Над головой у нее с криком пролетела стайка птиц, и она вздрогнула.

Грузовичок скрылся из поля зрения.

И снова тишина.

Хейли вдруг почувствовала себя дурой, оттого что не поехала с ним. Ведь следующую машину можно было прождать не один час. Впрочем, она никуда не торопилась. Стряхнув пыль с джинсовых шорт, она расстелила полотенце на капоте «Шевроле», улеглась на него и, подняв глаза, стала любоваться небом, рассеченным белым дымным шлейфом, тянувшимся за спортивным самолетом. Лежа на капоте, она достала из кармана шорт старенький айпод, включила песню Кэти Перри и начала, не всегда попадая в ноты, ей подпевать.

Погрузившись с головой в музыку, Хейли не заметила, как подъехала другая машина, и не расслышала, как у нее выключился двигатель и хлопнула передняя дверца.

На грудь ей легла тень, которая вслед за тем упала и на ее лицо. Хейли открыла глаза и подскочила. Над ней склонилась женщина. С виду лет сорока, с тонкими чертами, волосы забраны в хвост, в светло-голубом платье.

– Вам, как видно, нужна помощь, – сказала незнакомка, улыбаясь.

– Да, точно, – снимая наушники, призналась Хейли.

И только тут разглядела на заднем сиденье остановившегося посреди дороги «Бьюика» светловолосую девчушку, которая прильнула щекой к окну.

– Я встретила Макса Боттекера в десяти километрах отсюда, – продолжила женщина. – Он сказал, вы тут застряли, а ехать с ним побоялись. Макс на первый взгляд кажется грубоватым, но обижаться на него не стоит: он славный малый. Сама я не разбираюсь в машинах, но живу тут неподалеку. Могу дотащить вашу машину на буксире до своего дома, и оттуда мы позвоним в техпомощь, – по-моему, это самый простой выход, правда?

– Да, вы окажете мне большую услугу. – Хейли понимала, что другого выхода у нее все равно нет.

В такой глуши лучшего попутчика, чем эта незнакомка, конечно же, было не найти.

Женщина надела солнцезащитные очки и вернулась к своей машине. Она поставила ее перед «Шевроле», открыла багажник, достала жесткую сцепку и с ее помощью соединила обе машины. Хейли взяла свою сумочку, ключи от «Шевроле» и устроилась на переднем сиденье «Бьюика». Женщина тотчас тронулась с места. Хейли оглянулась на сидевшую позади девчушку и дружески кивнула ей. Девчушка никак не отреагировала: она все сидела, безучастно вперившись в окно, за которым расстилался однообразный пейзаж.

– Кстати, я, кажется, не представилась, – сказала водительница, не отрывая глаз от дороги. – Меня зовут Норма.

– Очень приятно, а меня – Хейли.

– И давно ты ждешь вот так, на обочине?

– Целый час, наверное. Пожалуй, надо было дойти пешком до ближайшего жилья, но я побоялась оставить машину без присмотра. Глупо, конечно, иначе я бы уже давно отсюда уехала.

– Да, понимаю. На самом деле машины проезжают по этой дороге нечасто, и тебе пришлось бы отмахать несколько километров, прежде чем ты вышла бы к какому-нибудь дому.

– Во всяком случае, я рада, что встретила вас!

– Ты местная?

– Я из Уичито, еду в Сент-Джозеф к тетке, хочу там потренироваться. Скоро мне предстоит участвовать в большом турнире по гольфу, и я решила побыть немного в одиночестве.

– По гольфу? – переспросила Норма, не скрывая удивления.

– Это у меня от матери, она была большой поклонницей гольфа. Она мне с самого детства твердила, что в один прекрасный день я непременно прославлюсь и стану чемпионкой. Так что скоро увидим, права она была или нет.

– Знаешь, мать редко ошибается, когда речь идет способностях детей, – улыбнувшись ей, заметила Норма.

– Да, возможно, вы правы, – согласилась Хейли, глядя на уходящую вдаль дорогу.

Через десять минут они подъехали к владению Нормы – большому, обитому светло-желтой доской дому, окруженному бескрайними кукурузными полями. Хейли поднялась по ступеням на крыльцо и заметила висевшего на окне нижнего этажа ловца снов.

Не успели они зайти в дом, как девчушка кинулась к лестнице, что вела на верхние этажи, и хлопнула дверью. Норма со вздохом поставила пакеты на пол в коридоре.

– Подожди, пожалуйста, в гостиной, – обратилась она к Хейли, – я принесу тебе попить.

Хейли опустилась в глубокое светло-коричневое кресло. В доме оказалось уютно, хотя гостиная была обставлена скромно и выглядела слегка старомодной. На каминной полке стояли многочисленные фотографии дочки хозяйки, что, впрочем, ее ничуть не удивило.

Норма подала ей стакан лимонада и присела в соседнее кресло. Хейли отпила глоток. Она терпеть не могла лимоны, но не хотела показаться невежливой.

– Я позвоню в автомастерскую Роберту Грейвсу, он мой хороший знакомый, да и дело свое знает неплохо. Он работает в Эмпории, в паре десятков километров отсюда. Так что скоро сможешь поехать дальше.

Она взяла большущий черный телефон и набрала номер.

– Так, ну что ж, линия занята, – сказала она, отложив трубку. – Попробую перезвонить позже.

В комнату вошла Синди с толстой книжкой в руках и, примостившись на ковре, начала читать.

– Танцами занимаешься? – полюбопытствовала Хейли, взглянув на обложку книги с изображением балерины на пуантах в свете софитов.

– Да, с мисс Гудж.

– Синди от природы способная девочка, – сказала Норма, кладя руки на плечи дочери. – Не уверена, что она сама это понимает, иначе старалась бы чуточку больше. Скоро она должна принять участие в своем первом конкурсе красоты, но мне порой кажется, что ей на это наплевать.

– Нет, неправда! – недовольным тоном возразила Синди.

– Как видишь, характера ей тоже не занимать! Она подготовила прекрасный номер для конкурса, и сейчас мы только и делаем, что его отшлифовываем.

Хейли услышала, как открылась входная дверь. В гостиную вошел парень в черной футболке и джинсах и, увидев ее, очень удивился. У него были тонкие черты, большие голубые глаза и взъерошенные темные волосы. Хейли уловила в нем отдаленное сходство с Николасом Холтом.

Синди тут же бросилась в объятия паренька – он чмокнул ее в щеку, опустил на пол и стянул со спины рюкзак.

– Познакомься, Грэм, это Хейли, – сказала Норма. – У нее сломалась машина неподалеку отсюда, и мы собираемся отбуксировать ее в автомастерскую.

Паренек подошел к Хейли и пожал ей руку, потом взял яблоко из стоявшей на столе корзины с фруктами и скрылся в кухне.

Норма тоже плеснула себе лимонаду и отпила глоток.

Она снова позвонила в автомастерскую, но линия была по-прежнему занята.

– Ладно, рано или поздно дозвонимся, – улыбнулась она. – А нет, так придумаем что-нибудь другое. Ну, а пока давай пройдем в сад, там как-то лучше.

Хейли кивнула и последовала за Нормой в заднюю часть дома. Они устроились в шезлонгах под широким желтым зонтом. Трава здесь казалась зеленее, как будто хозяйка только за этим уголком сада и ухаживала.

– Вы фермерша? – спросила Хейли, устраиваясь поудобнее в шезлонге и оглядывая кукурузные поля.

– Нет, когда-то эти поля принадлежали моему мужу. Тут больше тысячи гектаров. А когда он умер, я все продала одному предприятию, с той поры они за всем и ухаживают. Копаться в земле – это не мое, да и одной мне все было не потянуть.

К ним подбежала Синди с куклой Барби в руке. Хейли мысленно взмолилась, чтобы девчушка не сильно им докучала. Детей она выносила лишь в небольших дозах. Особенно девчонок. Им только волю дай – начнут тараторить так, что потом никакими силами не остановишь.

– Ладно, а теперь расскажи про свой турнир, – с нескрываемым любопытством попросила Норма.

– Ну что ж, он проходит каждое лето, и в нем участвуют девушки до восемнадцати лет из пятнадцати стран мира. Так что вряд ли нужно объяснять, что это прекрасная возможность показать себя и перейти в профессионалы.

– И это твой первый турнир?

– Нет, в десять лет я выиграла Национальный детский кубок по гольфу – в общем, неплохое было начало, но потом у меня умерла мать, и гольф пришлось на время забросить.

– О, соболезную, – проговорила Норма, ставя стакан на траву.

Ей на руку села божья коровка. Норма тряхнула рукой и согнала ее.

– Ничего страшного, вы же не знали. Она погибла в автомобильной аварии, когда мне было двенадцать, и тут уж ничего не поделаешь.

Хейли подняла глаза и посмотрела на Грэма, сидевшего на подоконнике с сигаретой в руке.

– Если тебе нужно позвонить, не стесняйся, – предложила Норма, протягивая ей телефон.

Хейли поблагодарила ее и собралась было позвонить тетушке. Но в итоге передумала: ей не хотелось беспокоить Оливию по пустякам, да и потом, она не собиралась до скончания веков торчать в этой глухомани. Скоро она поедет дальше, как бы хорошо ей ни было в компании этой женщины, такой рассудительной, радушной и совсем не похожей на тех провинциалок, которых она себе представляла.

В конце концов Хейли набрала номер отца и попала прямо на автоответчик. Сомневаясь, стоит оставлять ему сообщение или нет, она через мгновение-другое отключила телефон. Она уже слышала, как полным укоризны тоном он сказал бы ей, что всегда знал: с ней непременно случится что-нибудь в этом роде. Но не по ее же вине двигатель перегрелся: ведь до этого она машиной почти не пользовалась.

– Ну и как, нравится тебе в Уичито? – спросила Норма, помешивая льдышки в стакане. – В прошлом году я наезжала туда несколько раз за покупками. Этот город показался мне каким-то холодным, безжизненным…

– Тут наши мнения совпадают. Но я не собираюсь там надолго задерживаться – мечтаю в дальнейшем посвятить жизнь путешествиям. Хоть это и банально, но как раз по этой причине я и решила снова заняться спортом. В некотором смысле это мой шанс.

– Да уж, кто об этом не мечтает?

– Увы, мой отец, к примеру.

– Понимаю, – произнесла Норма, наклоняясь к садовому столику, где лежали ее солнцезащитные очки. – А что думает о твоих планах отец?

– Поначалу не очень-то обрадовался, но потом смирился. Когда мать умерла, он не хотел, чтобы я и дальше занималась спортом, – считал, я слишком маленькая, впрочем, они с матерью всегда пререкались по этому поводу. Но сейчас он понял: это был не просто каприз. Знаю, у меня все получится, но главное – я не хочу жить дальше, постоянно думая, как сложилась бы моя жизнь, если б мне хватило смелости ввязаться в это дело. Понимаете меня?

– Да, отлично понимаю.

– А вы давно здесь живете?

– О, уже почти семнадцать лет. Сама я родом из Теннесси, выросла в пригороде Ноксвилла, а потом муж купил это владение, и я приехала к нему – вот так, ничего особенно интересного. Когда он нас бросил, я сто раз собиралась продать дом и уехать. Вот только куда? Детям было семь и десять, волновать их еще больше мне не хотелось, а потом в конце концов мне здесь стало нравиться, хотя я мечтала о совершенно другой жизни. Ну, а теперь я об этом не думаю.

Норма взяла телефон и перезвонила в автомастерскую – ответом ей были все те же короткие гудки.

– Должно быть, что-то случилось на линии, – сказала она с легким раздражением. – Лучше пусть Грэм отвезет тебя прямо туда, так будет проще. Боюсь, у меня уже нет сил возвращаться в город…

Не дожидаясь ответа Хейли, Норма окликнула сына, и через некоторое время он предстал перед ними с заспанным лицом.

– Вот что, родной. Ты не смог бы перегнать машину Хейли в автомастерскую к мистеру Грейвсу? Я пытаюсь дозвониться до него с тех пор, как мы приехали, но линия постоянно занята, а дело срочное.

– Как скажешь, – ответил Грэм, явно довольный, что ему представилась возможность выбраться из дома. – Да, я тут прослушал твое сообщение, и мне показалось, голос у тебя какой-то не такой – что-нибудь случилось?

– Нет, в общем, ничего серьезного, все в порядке. Поужинаешь с нами вечером?

– Да, пожалуй, а потом заеду к Эмбер и пробуду с ней до самого ее отъезда, я тебе уже говорил.

– Ах, ну да, чуть не забыла. Ладно, счастливого пути! – сказала Норма, повернулась к Хейли и обняла ее. – Надеюсь, твои планы осуществятся.

– Уж я постараюсь, – ответила Хейли и направилась вслед за Грэмом к машине.

Она устроилась на переднем сиденье и положила сумочку себе на колени.

– Я не хотела тебя беспокоить, – сказала она Грэму, когда он тронулся с места. – Может, и сама как-нибудь выкрутилась бы.

– Ничего страшного, уж я-то знаю, каково это, сам сломался на прошлой неделе…

Они выехали на подъездную дорожку, а с нее – на узкий проселок, пролегавший вдоль обширного участка необработанной земли.

– А что с твоей машиной?

– Похоже, радиатор охлаждения накрылся, движок начал дымить так, что пришлось съехать с федеральной автострады. Лучше не стало, а потом и вовсе ехать было невозможно… Я-то думала дотянуть до какого-нибудь автосервиса, но это оказалось чересчур самонадеянно для человека из других мест.

– Каким же ветром тебя сюда занесло?

– Я ехала в Сент-Джозеф погостить недельку у тетушки. Сама-то я из Уичито.

– В университете учишься?

– Да, на психолога, но сейчас у меня каникулы. А ты где учишься?

– В Топике, на втором курсе исторического, – вздохнув, ответил он.

– Похоже, тебе это не очень по душе.

– Трудновато немного. Моя подружка через неделю переезжает в Нью-Йорк, будет учиться там в школе изобразительных искусств. А меня приняли в фотошколу, вот только пока не знаю, стоит ли туда ехать…

– А что тебе мешает?

– Скажем прямо: мать не в восторге от этой мысли. Я сказал ей об этом две или три недели назад, а она посмотрела на меня прямо как на ненормального. Ехать в такую даль, в незнакомый город… в общем, сама понимаешь.

– Да уж, мой отец отреагировал бы так же, скажи я ему, что собираюсь перебраться в другой конец страны. С ним даже говорить на такие темы бесполезно.

– Да и потом, я выбрал не самое подходящее время: она только и думает, что о дурацком конкурсе красоты – хочет отправить туда Синди. Не знаю, видела ли ты, на что это похоже: девчонок там размалевывают так, будто собираются послать на панель. Не хотел бы я видеть свою сестренку в таком виде – даже не представляю, зачем матери нужны все эти глупости. Жалкая пародия на «Маленькую мисс Счастье».

– Да, согласна, но, может, Синди там будет весело, если дело не зайдет слишком далеко.

– Вот именно. Во всяком случае, я не узнаю мать, она сильно изменилась с тех пор, когда я был мальчишкой.

По радио, когда они проезжали мимо огромных обветшавших зернохранилищ, звучала песня «Tennis Court» певицы Лорд.

– О, обожаю! – сказала Хейли. – Я была на ее концерте месяц назад, представляешь?

– Да, конечно, только, если честно, я предпочитаю другую музыку.

– Что же ты слушаешь?

– Все понемногу, но главным образом рок и электро, что-нибудь в стиле «Tame Impala», «Interpol», «Berut», если это тебе что-то говорит.

– Нет, на самом деле ничего, но я послушаю, честное слово.

Хейли высунула руку в окно и, всматриваясь в проплывавшие мимо места, остановила взгляд сначала на стойле с воротами, на которых было намалевано белой краской лицо, потом – на покосившейся церквушке, а вслед за ней – на змеившейся по неухоженному травяному полю, почти пересохшей речке, в которой плескались мальчишки…

Минут через двадцать они подъехали к автомастерской Роберта Грейвса – серой постройке в самом центре Эмпории.

Слева от здания, в сотне метров, стояла машина «Скорой помощи». Рядом с ней толпились зеваки – они смотрели, как санитары заталкивают в нее носилки с телом.

Со станции тянуло запахом бензина и машинного масла. Под грузовичком лежал мужчина в джинсовой спецовке. Из стоявшего на полке радиоприемника лилась трескучая композиция, смутно напоминающая какую-то песню в стиле кантри.

– Мистер Грейвс! – громко позвал Грэм.

Мужчина сдвинул платформу и выпрямился.

– А, это ты, сынок, – сказал он, утирая лоб. – Чем обязан твоему появлению?

– У Хейли движок барахлит, и я притащил ее машину на буксире, так что, может, глянете, а то ей срочно надо ехать.

– Отлично! – бросил мужчина, снимая бейсболку. – Показывайте, что там у вас стряслось.

– Моя мать несколько раз пыталась до вас дозвониться, – сообщил Грэм, провожая Роберта Грейвса к машине Хейли. – Но у вас все время было занято – должно быть, что-то с линией случилось.

Хозяин автомастерской остановился, показав знаком, чтобы они немного подождали, и быстрым шагом направился в контору, располагавшуюся справа от главного входа. Когда он туда вошел, Хейли разглядела за окном девицу в джинсовых шортах, сидевшую на стуле с телефоном в руке. Та смутилась и тут же отложила телефон. Грейвс хлопнул дверью и подошел к машине, возле которой они его ждали. Без лишних проволочек он открыл капот.

Мельком заглянув под крышку, он выпрямился.

– Да, точно, у вас пробит радиатор охлаждения, правда, не уверен, что у меня найдется подходящий на замену, зато обещаю поставить временную заглушку, чтобы вы смогли двигаться дальше.

– А сколько времени, по-вашему, это займет?

– Боюсь, до вечера не управлюсь: перво-наперво надо разобраться вон с тем, – сказал он, махнув в сторону грузовичка, под которым они его застали, когда приехали.

– Ладно, – немного расстроенным голосом сказала Хейли.

– В худшем случае могу доставить тебя обратно к нам домой, – предложил Грэм, – а потом привезти сюда.

– Спасибо, но у тебя и без того из-за меня полно хлопот, наверное, я лучше поищу поблизости кафе, где можно подождать.

– Валяйте, поезжайте, – бросил мистер Грейвс, смерив Грэма взглядом. – Я закрываюсь сегодня раньше, а твой дом мне как раз по дороге, так что подгоню машину прямо туда, заодно самолично поприветствую твою матушку.

Хейли ненадолго задумалась: уж очень не хотела она оставлять машину. Но куда меньше ей хотелось торчать целый вечер в этом городе. К тому же она не имела ничего против того, чтобы провести еще какое-то время в компании Грэма и Нормы.

– Что ж, идет, так и сделаем, – все же согласилась она.

Между тем мимо ворот станции под вой сирен пронеслась машина «Скорой помощи», которую они уже видели.

Мистер Грейвс вскинул голову и взял тряпку, чтобы вытереть руки.

– Тут после полудня зверски избили какого-то малого, – сказал он, провожая взглядом отъезжавших медиков. – Его нашли в паре кварталов отсюда, он валялся на улице, а рядом с ним стоял на коленях шестилетний мальчонка, такая вот беда.

Хейли встала у входа на станцию техпомощи и оглядела улицу. Спектакль закончился, и небольшая толпа зевак начала расходиться.

Грэм отцепил жесткую сцепку, с помощью которой тащил машину Хейли на буксире. Хейли открыла свой багажник, достала оттуда чемодан и сумку с клюшками для гольфа и переложила их в багажник «Бьюика» Нормы. Затем она передала мистеру Грейвсу ключи от «Шевроле», села на переднее сиденье «Бьюика» рядом с Грэмом и, взглянув в зеркало заднего вида, увидела, как хозяин автомастерской заталкивает ее машину в бокс.

Грэм включил радиоприемник, выехал на улицу и свернул направо, на проспект, где было множество магазинов.

– Моей подружки нет дома, а то могли бы заехать к ней и пропустить по маленькой.

– Вы давно вместе?

– Скоро будет полгода. А у тебя есть кто-нибудь?

– Есть, правда, сейчас у нас все не так просто.

– Ладно, в таком случае не буду допытываться, – сказал он и улыбнулся, щурясь от солнца, игравшего всеми цветами радуги на кончиках его волос.

Хейли немного смутилась и отвела взгляд в сторону: а что, если Грэм, с виду такой милый паренек, точно так же обманывает свою подружку, стоит ей только отвернуться. Она сдержала улыбку, представив, что сделал бы Нил, если бы застал ее в компании с Грэмом. Будь у нее с собой смартфон, она непременно сфотографировалась бы вместе с ним и отправила снимок Нилу.

– Раз уж мы здесь, я бы хотел воспользоваться случаем и кое-что себе купить, если не возражаешь, – сказал Грэм, оторвав ее от раздумий.

– Ну да, не вопрос, – кивнула Хейли, наблюдая за двумя мужчинами в костюмах, которые стояли на тротуаре и разговаривали.

Парень остановился в полусотне метров, рядом с магазином бытовой техники. Хейли осталась ждать его в машине и открыла окно со своей стороны, чтобы впустить немного воздуха. Она достала из сумочки мятную конфету и стала наблюдать за прохожими на улице: вот идет дама, блондинка, в солнцезащитных очках и чересчур облегающем топе; вот по тротуару мчится на скейте мальчишка; а вот еще одна дамочка во всем розовом широким шагом переходит улицу, будто перемахивая через лужи. Хейли открыла бардачок и порылась внутри. Не обнаружив там ничего интересного, стала разглядывать двух- и трехэтажные домики, стоявшие в ряд на другой стороне улицы, удивляясь: неужели Грэм действительно раздумывает, стоит ему жить здесь дальше или лучше перебраться в Нью-Йорк.

Несмотря на очередную задержку, она чувствовала себя на удивление умиротворенной. В конце концов, торопиться было незачем, и маленькие неожиданности не сулили ничего плохого. Многие месяцы ее жизнь была расписана как по нотам, и так продолжалось бы до самого турнира. А сегодня ей не о чем было беспокоиться – оставалось только воспользоваться возможностью и провести еще какое-то время в компании приятных людей, с которыми она никогда бы не встретилась, если бы не поломка машины.

Интересно, как там сейчас Нил? Все так и пьет у себя дома не просыхая? Может, он заходил к ней, чтобы объясниться? Хейли становилось все обиднее, оттого что она так ничего и не узнала. И все, что ей теперь оставалось, – это дать волю воображению и представить, как он снова якшается с Сидни, ведь сама она уже не в силах ничего изменить до своего возвращения, а это будет только через неделю.

Сидни, верно, решила, что добилась наконец своего и навсегда разлучила ее с Нилом. А ведь она уже некоторое время ухлестывала за ним…

Теперь, когда в голове у Хейли немного прояснилось, она поняла, что слишком рано вышла из игры. По сути, она даже не попыталась в нее вступить. А это было совсем на нее не похоже. Линдси, пожалуй, была права, когда советовала ей никуда не уезжать. По крайней мере, прежде следовало выяснить отношения с Нилом, а уж потом отправляться в дорогу, следовало, по крайней мере, выслушать его самого…

Возможно, Нил ее попросту разлюбил. Может, он давно решил бросить ее ради Сидни. Кстати, об этом Хейли как-то не подумала. Ей сейчас так его не хватало, на расстоянии одиночество становилось просто невыносимым. Она была готова проглотить свою гордость и все простить Нилу, лишь бы он оказался рядом. Лишь бы не уступать его этой девице.

Рядом с прачечной стояла телефонная кабинка. Хейли очень удивилась, увидев, что такие раритеты еще существуют. Она посмотрела в сторону магазина, откуда Грэм еще не показался, подошла к кабинке, опустила в аппарат несколько монет и с бьющимся сердцем набрала по памяти номер Нила. Она попала на автоответчик и тут же повесила трубку, не оставив никакого послания.

Она попробует дозвониться до него от тетушки. Надо с ним поговорить. И как можно скорее.

Если бы Хейли прислушалась к своему внутреннему голосу, то этим же вечером повернула бы обратно в Уичито.

Она поставила бы его в неловкое положение, а потом бы все забыла.

И Сидни осталось бы только одно – повеситься.

В конце концов, не самая глупая мысль. Представив себе такое, Хейли почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

И тут вдруг женщина в розовом с криком растянулась прямо на тротуаре. Оказавшиеся рядом люди пялились на нее, не пытаясь ей помочь. Женщина поднялась сама, тщательно отряхнула платье, собрала разлетевшиеся в разные стороны пакеты и пошла дальше, а когда поравнялась с Хейли, даже улыбнулась ей, несмотря ни на что.

Норма

Норма вздрогнула, услышав шум, похожий, как ей показалось, на выстрел.

Из окна своей комнаты она быстро осмотрела участок, простиравшийся на сотню метров перед домом. Когда-нибудь она непременно разобьет красивый газон на месте всей этой высохшей травы. По крайней мере, он будет выглядеть куда приличнее, и гостям наверняка понравится.

Вдалеке виднелась кровля величественного дома Фишеров. Норма подумала, правда ли то, что Магда рассказывала про Бри, – может, стоит ей позвонить и узнать, как она там? Они были знакомы по меньшей мере лет десять, хотя подругами так и не стали. Встретились однажды у дверей школы. Бри была с дочками-близняшками, ровесницами Грэма. Норма сама рассказала ей про тот дом, который два года назад выставили на продажу. Бри работала продавщицей в шляпном магазине, а Томас – в компании «Вестерн юнион». Норма давно знала, что у них не все ладится, но и представить не могла, что Томас может ее бросить ради другой женщины. Глупышка, наверное, изо всех сил старалась его удержать, поскольку принадлежала к той категории женщин, для которых муж – центр мироздания, а значит, сейчас ей и впрямь было худо.

Но, в конце концов, после смерти Харлана, ее саму даже никто не проведал. И потом, ей надоело узнавать новости от других. Это работало только в одном направлении.

Войдя в кухню, Норма решила испечь пирог, чтобы как-то отвлечься. С начала лета ей жутко хотелось чего-нибудь сладкого. К счастью, благодаря правильному обмену веществ полнота ей не грозила. Она достала из шкафов и холодильника все необходимое: яйца, муку, сахар и плитку шоколада «Херши».

Тут пришла Синди – она села за кухонный стол и принялась рисовать в тетрадке толстыми разноцветными фломастерами.

Норма растопила в кастрюле шоколад и масло. Запах напомнил ей, как однажды они с матерью, стоя на коленях на расстеленной в саду циновке, лакомились кусочками торта и смеялись от удовольствия. Сейчас ее матери, томившейся в доме для престарелых, вряд ли случалось лакомиться шоколадными тортами и смеяться от души. Норма уже два года не приезжала навестить ее. Это было выше ее сил – улыбаться, глядя на тело, отличавшееся от трупа лишь тем, что оно все еще дышало. К тому же мать все равно перестала ее узнавать. Нет ничего хуже, чем стерпеться с мыслью, что ты стала чужой для женщины, которая произвела тебя на свет.

Норма слила смесь в миску, добавила взбитые яйца и остальные ингредиенты, затем перелила все в форму и поставила в духовку.

Через двадцать минут она выставила еще дымящийся пирог на поднос. Потом приготовила глазурь и полила ею пирог.

Затем Норма взялась за посуду. Она не выносила, когда в мойке скапливались грязные тарелки, и беспрестанно воевала с детьми, пытаясь привить им свою любовь к чистоте. Перемыв всю посуду, она сняла фартук и повернулась к Синди, увлеченной «творчеством».

– Вставай-ка, дорогуша, сейчас будем смотреть видео с прошлогоднего конкурса. А потом отведаем тортика.

Это было куда полезней, чем заниматься ужасной мазней.

Норма включила в гостиной телевизор и вставила в считывающее устройство диск. Затем, пропустив фрагменты с неказистыми девочками, остановилась на самой, как ей казалось, яркой из всех – победительнице конкурса 2015 года. Бриттани Мур.

Она сверкала на сцене, точно алмаз в кучке углей. И всем своим естеством улавливала свет софитов.

Мать Бриттани, Глория, получила титул «Мисс Айова» в 1995 году.

Определенно, из собак кошек не получается.

Они жили вдвоем в Де-Мойне. После победы Бриттани не вылезала из фотостудий. А один голливудский агент даже предложил ей сняться в мини-сериале.

Можно было бы позвонить Глории и попросить у нее совета. У Нормы где-то был записан номер ее телефона – кажется, в ежедневнике. Но она уже слышала ее снисходительный тон – таким могла говорить только бывшая «Мисс Айова», мать чудо-девочки, и только с обыкновенной матерью-домохозяйкой из Канзаса.

В качестве художественного номера Бриттани танцевала чечетку. Зато Синди пришпилит их всех к креслам танцем, который она репетировала с мисс Гудж на музыку из «Лебединого озера».

Впрочем, Бриттани не отличалась идеальной физической формой: у нее был длинноватый нос и широковато расставленные глаза. Так что всеобщее одобрение судей она заслужила только благодаря своей улыбке и золотистому цвету волос.

Норма остановилась на фрагменте, когда судьи выносили решение, – на нескольких мгновениях, когда у всех конкурсанток и их родителей кровь стынет в жилах, когда слышно, как нервы натягиваются, будто струны, и вот-вот лопнут.

Судя по выражению личика Бриттани, она в глубине души уже знала, что победит. Только бы Синди держалась так же уверенно!..

А уж как бы ее дочурке, подумала Норма, пошла серебряная, инкрустированная красными камнями корона, которую председатель жюри конкурса возложила бы ей на голову!

Скоро, уже скоро.

По Си-эн-эн Норма опять увидела картинки с обломками самолета, плавающими в водах Атлантики. Только что обнаружили один из черных ящиков. Число жертв составило сорок восемь человек, в основном это были американцы. Норма подумала о родителях, узнавших в прекрасный солнечный день о гибели своих детей и спешно собиравшихся в дорогу, чтобы встретиться всем вместе в траурном зале.

Она переключилась на другой канал и оставила его для Синди: там как раз показывали мультфильмы.

– Можешь смотреть, пока не вернется Грэм, а вечером никакого телевизора, договорились? Тебе надо лечь пораньше, а то у тебя появились нехорошие круги под глазами.

Вернувшись в кухню, она плеснула себе в стакан воды и вновь представила, как рядом с застывшей посреди улицы Синди кружит смерть, ожидая, когда железное чудовище принесет малютку ей в жертву после страшного кровавого столкновения.

Однако этого не произошло.

Что бы там ни было, терзавший Норму с самого полудня страх полностью не развеялся, но она знала: если ей и суждено избавиться от него, то лишь после доброго ночного сна.

А пока следовало заняться оставшимися хозяйственными делами, чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей.

В примыкавшем к дому сарае Норма собрала стопку недавно выстиранного белья, сложила все в пластмассовую корзину и понесла в сад, где меж двух деревьев была натянута бельевая веревка.

В пяти метрах от нее шуршали на ветру кукурузные листья. Норма поднесла к лицу край простыни и вдохнула исходивший от нее аромат чистоты и свежести, стараясь не запачкать ее своим потом.

За домом послышался шум машины. Прислушавшись, Норма поняла, что это не ее «Бьюик». Она бросила прищепки на траву, обошла дом кругом, чтобы посмотреть, кто к ней пожаловал, но ничего не увидела. Это было странно, поскольку она прекрасно слышала, как по гальке, которой была посыпана подъездная дорожка, прошуршали автомобильные шины. Чтобы выяснить, в чем дело, она прибавила шагу и направилась к старому амбару, стоявшему чуть поодаль, метрах в пятнадцати.

Прямо за амбаром она наткнулась на него. Это был черный «Мустанг», которого она раньше никогда не видела. И никаких признаков водителя.

Одолеваемая недобрым предчувствием, Норма обошла вокруг машины и осторожно приложила руку к капоту, на котором был нарисован огромный страшный беркут.

Кому могла принадлежать столь аляповато разрисованная машина? И почему она оказалась возле ее дома?

Водитель, наверное, был где-то рядом. Может, затаился за амбаром и ждал, когда она подойдет поближе, чтобы напасть. Теперь людей грабили даже средь бела дня. А защищаться ей было нечем.

Возле двери стоял пес. Тощий, оцепенелый. Кто его хозяин? Владелец машины?

Осторожно ступая по сухим стеблям, Норма двинулась к ограде.

И тут из дома послышался крик Синди.

У Нормы сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Она кинулась к крыльцу, едва не рухнув с разбегу на траву, а оттуда – прямиком в гостиную.

Синди лежала на ковре, вытянув руки вперед. Она кричала и смеялась. А он – Норма видела его только со спины – склонился над ней и потехи ради щекотал ее.

В панике Норма не сразу его признала. Эта голова – волосы, шея, уши, – что семнадцать лет назад показалась из ее чрева, будто принадлежала кому-то чужому – хищнику, который склонился над ее дочерью, собираясь избить ее, обесчестить и убить.

Томми. Ее родной сын.

Догадавшись, что она стоит у него за спиной, он выпрямился и подмигнул ей. Синди, улучив минуту, вскочила и, все так же смеясь, запрыгнула на диван.

– Вы оба так меня напугали! – сказала Норма, садясь за стол. – Тебе что, Томми, не надо было сегодня на работу? И чья это машина стоит там, у амбара?

– Ее одолжил мне на каникулы Дилан. А мистер Холмс дал мне сегодня выходной, потому что ему нужно было поехать проведать больную мать.

– Я позвоню ему и проверю – надеюсь, ты меня не обманываешь и прекрасно понимаешь, что хорошая работа на дороге не валяется.

– Да, мам. А Грэм дома?

– Нет, твой брат поехал в Эмпорию с девушкой, у которой в дороге сломалась машина.

Томми с задумчивым видом поднял валявшийся на полу журнал и неохотно принялся его листать. Последнее время он стал какой-то странный и почти все свободное время проводил на улице, занимаясь бог весть чем. Но мистер Холмс уверял, что работал Томми хорошо и покупатели от него в восторге. Это было самое главное, и тут уж упрекнуть сына Норма не могла. Впрочем, она не хотела тратить время на то, чтобы его разговорить, по крайней мере, сегодня.

Норма вздохнула и взяла с книжной полки «Поворот винта» Генри Джеймса.

Пристроившись на ступеньках крыльца, она стала искать то место в книге, на котором остановилась вчера.

Норма проглотила эту повесть еще девчонкой – и вот недавно нашла ее в картонной коробке на чердаке. Сейчас она читала совсем мало, но ей вдруг захотелось вновь погрузиться в атмосферу этой книги и ощутить легкий трепет, который охватывал ее, когда она, девчонка, совсем одна в комнате, поглощала страницу за страницей, догадываясь, что ее страх вызван не собственно словами, а скорее чувствами, которые они в ней пробуждали, хотя их смысл она до конца не понимала.

Но в этот раз она увидела в книге нечто большее, и невротические припадки героини, как ей показалось, вдруг проступили сквозь напечатанный текст со всей явственностью. Очевидно, это была не просто история о привидениях, как мог бы подумать подросток или глупец.

Возле ограды остановился грузовичок. Из него выбрались пестро разодетые мужчина с женщиной и стали рассматривать дом, намереваясь его сфотографировать. Норма невозмутимо сидела с книжкой в руке, не собираясь поднимать крик и прогонять незваных гостей. В этом году они повадились сюда целыми толпами: всем хотелось на дармовщинку пощекотать себе нервы, приблизившись к тому самому месту, где тридцать восемь лет назад Дэрил Грир убил собственных родителей, хотя дом Нормы уже не имел ничего общего с тем, который сгорел в ту небезызвестную летнюю ночь. Норма когда-то сама, не отрывая глаз от телевизора, следила за перипетиями жуткой истории, поражаясь, зачем иные матери пугали своих непослушных чад этим таинственным парнем, который сначала как сквозь землю провалился, а потом вдруг объявился в Сан-Франциско в обличии эдакого крестного отца наркомафии.

Любопытствующая парочка, заняв места в машине, умчалась в сторону города. Поскольку они не решились вторгнуться в личное пространство Нормы, ей нечего было им сказать, в отличие от того случая, когда, проснувшись после сиесты на диване в гостиной, она заметила, что за ней, прильнув лбом к окну, следит незнакомец, которого ей пришлось прогнать, пальнув пару раз из ружья в воздух.

Она устремила мысленный взор в будущее, стараясь представить, как в скором времени это место прославится тем, что именно здесь провела детство юная Синди Хьюитт, которая своей блистательной карьерой заставит рассеяться тени, все еще застилающие эти края, и докажет, что и на поле брани могут зацвести нежнейшие розы.

Хейли

Как только машина въехала во владения Нормы, Хейли почувствовала: что-то здесь не то, как будто каким-то непостижимым образом нарушилась гармония.

Однако это был тот же дом, та же земля, то же безоблачное небо.

Норма сидела на ступеньках крыльца, словно ждала их. Увидев, что они подъезжают, она приложила руку козырьком ко лбу, заслоняя глаза от солнца.

– Ну, что стряслось? – спросила она, сделав несколько шагов им навстречу.

– Бак радиатора пробит, – сказала Хейли, выходя из машины. – А поскольку на его замену требуется время, Грэм предложил мне вернуться. Мистер Грейвс обещал подогнать мою машину к вашему дому, так что я поеду дальше прямо отсюда.

– Что ж, превосходно! Сожалею, что тебе снова придется задержаться, но, что ни говори, вы хорошо сделали, что вернулись. Я испекла пирог, и ты доставишь мне удовольствие, если попробуешь его вместе с нами! Мы расположимся с другой стороны: там намного лучше, чем в доме.

– Хорошо, как скажете, – согласилась Хейли и пошла следом за Нормой по дорожке.

За домом она сняла туфли, решив пройтись по траве босиком, а хозяйка направилась в кухню.

Синди не сводила с нее глаз. Но Хейли не собиралась вступать с ней в разговор. Она с большим удовольствием прогнала бы девочку простым взмахом руки, как назойливую муху.

Норма вернулась с подносом и водрузила его на стол.

– Хорошо, что я испекла пирог, – у меня было такое чувство, что мы с тобой еще увидимся.

Хейли помогла ей расставить тарелки на столе. Внезапно ее ослепил резкий свет – она прищурилась. А потом заметила паренька, сидевшего на бревне в десятке метров от них. Довольно сухощавый, темноволосый, коротко стриженный, он пялился на нее и, водя зеркальцем, старался направить солнечный зайчик прямо ей в лицо.

Издали его улыбка напоминала уродливую гримасу.

– Томми, у нас гостья, иди сюда и поздоровайся с ней, – сухо велела Норма.

Паренек швырнул зеркальце на землю, подошел к Хейли и пожал ей руку, стараясь избегать ее взгляда, словно она смущала его своим присутствием.

– Хочешь кусочек?

– Я не голоден, мама. Съем потом.

– Как хочешь, но хоть посиди с нами…

– Нет, мне еще надо кое-что доделать у себя в комнате, – сказал Томми и скрылся в доме.

– На него не стоит обижаться, – совсем тихо проговорила Норма, – Томми подчас ведет себя робко с незнакомыми людьми. Мы все, кто живет в этих местах, почти как одна семья…

Значит, у Нормы трое детей, подумала Хейли, которая, будучи у родителей единственным ребенком, всегда мечтала о братике.

К ним подошел Грэм с бутылкой кока-колы в руке.

– Что происходит с Томми, знаешь? – спросила сына Норма.

– Нет, последнее время мы с ним редко виделись, а что?

– Ничего, мне просто показалось. Поживем – увидим, – сказала она, отрезая кусок пирога.

Они ели молча под шелест листьев кукурузы, колыхавшихся на ветру. Иногда Хейли украдкой посматривала на Грэма, который, замечтавшись, проглотил свой кусок в три приема.

После долгих размышлений о том, что же все-таки ей делать, Хейли решила не ехать к тетушке, а вернуться домой и повидаться с Нилом – может, удастся с ним поговорить. Чтобы успешно довести до конца тренировки, ей было необходимо по возможности полное душевное спокойствие. Возможно, она совершала большую ошибку, но теперь, когда она все смогла обдумать, не могло быть и речи о том, чтобы проторчать целую неделю вдали от дома, отказавшись от попытки заново наладить свою личную жизнь. Она будет с удвоенной силой тренироваться в загородном клубе и попросит Мередит помочь ей отточить мастерство, а потом во всеоружии отправится на турнир.

Она уже свыклась с этой мыслью. Она не выпустит победу из рук. Ни за что.

Однако победа потеряла бы для нее прежний смысл, если бы рядом с ней не было Нила.

По правде говоря, ей вообще не хотелось никуда ехать – Линдси с самого начала была права. Однако Хейли приняла решение поспешно – думала, пусть это станет ей жизненным уроком, да и мать посоветовала бы ей поступить именно так. Вот только матери больше не было. И теперь делать выбор предстояло только ей самой.

Как бы то ни было, откровенничать с Нормой она не стала. Ей не хотелось выглядеть в ее глазах легкомысленной.

Покончив с угощением, Хейли позвонила тетушке и постаралась объяснить, в какое положение попала. Оливия, видимо расстроившись, принялась было ее отчитывать, напирая на то, что она упускает прекрасную возможность, но потом сказала, что она уже взрослая и сама вправе решать, что для нее лучше. Под конец тетушка опять посоветовала ей быть внимательной на дороге и попросила перезвонить по возвращении домой.

Хейли тут же пожалела, что в последнюю минуту подвела Оливию, которая уже наверняка приготовила вкусный обед, несказанно радуясь, что племянница в кои-то веки приедет к ней погостить, пусть и ненадолго. Но, с другой стороны, она вздохнула с огромным облегчением при мысли, что возвращается домой… Хейли подумала было позвонить Линдси и сообщить ей эту новость, но потом решила сделать ей сюрприз.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Хейли подняла голову и в окне третьего этажа увидела Томми. Она помахала ему рукой, но он стоял не шелохнувшись и неотрывно смотрел на нее.

Хейли подошла к Норме, надеясь, что та больше не станет ее ни о чем расспрашивать. Но, в конце концов, она не сделала ничего плохого и скрывать ей было нечего.

Тогда откуда у нее, несмотря ни на что, взялось это обостренное чувство стыда?

Синди что-то шепнула матери на ухо.

– Прекрасная мысль! – воскликнула Норма.

Девчушка побежала к дому.

– Синди хочет показать тебе несколько танцевальных движений, которые разучила сегодня, – подмигнув гостье, сказала Норма.

Понимая, что ей от этого не отвертеться, Хейли учтиво согласилась.

Через пять минут появилась Синди в пачке.

Хейли заставила себя смотреть на нее в надежде, что мучение продлится недолго. Впрочем, хотя движения рук девочки были несколько угловаты и па не отличались изяществом, в целом все у нее получалось неплохо.

Когда представление закончилось, Хейли с Нормой восхищенно зааплодировали. Синди, поклонившись, бросилась в объятия матери, и это напомнило Хейли трепетные мгновения, которые она сама переживала не раз, когда несколько лет назад зрители приветствовали ее победы бурными овациями, и радость при мысли о том, что где-то в толпе болельщиков находилась ее мать.

– Знаешь, а ведь Хейли тоже собирается участвовать в соревнованиях, – сказала Норма, обнимая Синди. – Скоро она у нас станет чемпионкой по гольфу!

– Ты играла когда-нибудь в гольф? – спросила Хейли, наклонившись к девочке.

– Нет, ни разу, – ответила вместо нее Норма. – А хочешь попробовать?

– Еще бы! – обрадовалась Синди, хотя она, вероятно, даже не понимала, о чем шла речь.

– Тогда я скоро вернусь, – вставая, сказала Хейли.

Грэм оставил ее сумку с клюшками и чемоданы на крыльце. Вместо того чтобы пройти через дом, Хейли решила обойти его вокруг. На полпути она вдруг почувствовала неприятный запах, как будто где-то рядом что-то гнило, и стала искать взглядом, не валяется ли поблизости дохлая кошка или крыса.

В нижней части стены помещалось зарешеченное подвальное окошко. Но воняло, кажется, не из подвала, а со стороны кукурузного поля, метрах в десяти справа.

Подойдя к крыльцу, Хейли раскрыла сумку, достала клюшку, метку для мяча и мешочек с мячами. И резко, даже слишком, встала. У нее тут же закружилась голова. Хейли выронила клюшку и, закрыв глаза, схватилась за деревянную балку. Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, она постояла так минуту-другую, пока не пришла в себя. Потом подобрала клюшку, вернулась к Синди с Нормой, воткнула метку в траву и положила на нее мяч.

– Самое главное – распределить вес тела, принимая исходное положение. Чтобы получился хороший удар, важно использовать мышцы ног и верхней части тела. Ровно дышать и держать равновесие. А еще – не спускать глаз с мяча. – Крепко держа клюшку в руках, она сделала движение, как будто собираясь ударить по мячу. – Вот видите? Все очень просто.

Затем она повторила то же движение, только замедленно. Синди смотрела на нее, широко открыв рот от изумления.

– А теперь, Синди, давай попробуем вместе, – сказала Хейли, протягивая руку девочке.

Синди встала перед ней, и Хейли расставила ей ноги, прижав их к своим. Затем она приложила руки девочки к клюшке и так же медленно ударила по мячу.

– Видела, мам?

– Да, отличный удар, моя крошка!

– А можешь отбить его еще дальше? – спросила Синди, сдвинувшись в сторону.

– Погоди-ка, сейчас попробуем, – подмигнув ей, ответила Хейли.

Она вся собралась, прижала руки Синди к клюшке и сделала великолепный удар, отправив мяч в самую гущу кукурузного поля.

– Куда это он улетел? – спросила Синди, глядя прямо перед собой. – Мам, можно, я пойду поищу?

Не дожидаясь ответа, девчушка кинулась к кромке поля, но мать остановила ее, схватив за руку.

– Ты с ума сошла? И куда ты собралась? Хочешь потеряться?

Синди вскрикнула от боли. Норма отпустила ее, и девочка бросилась в траву.

– Ну что за возраст, никакой сознательности! – воскликнула Норма, потирая лоб. – Как тут не выйти из себя! Ей хоть кол на голове теши, ничего не втолкуешь.

– Ничего страшного, Синди, – сказала Хейли, наклоняясь к малышке. – У меня в мешке их целая куча. Твоя мама права, ходить туда не стоит: там полно всяких чудищ, точно тебе говорю, а кроме того…

Тут она снова почувствовала, как у нее закружилась голова, только в этот раз еще сильнее. Она приставила клюшку к столу и опустилась на стул.

– Все хорошо? – осведомилась Норма, прикладывая руку к ее лбу. – О, да ты вся горишь! Точно, перегрелась на солнце, надо бы тебе полежать в теньке, в гостиной, глядишь, и полегчает…

Хейли побрела за ней в дом и прилегла на диван. Норма ненадолго оставила ее, принесла мокрое полотенце и смочила ей лоб.

– Отдохни, – предложила она, включив стоявший на столе беленький вентилятор. – Надеюсь, у тебя не солнечный удар. Какая же я дурочка, надо было одолжить тебе шляпу. Если что-нибудь понадобится, позови меня, я буду в саду. А хочешь, вызову врача.

– Спасибо, все скоро пройдет, не беспокойтесь.

Норма улыбнулась ей, выпрямилась и вышла из комнаты.

У Хейли над головой послышались шаги, потом скрип, как будто кто-то лег прямо на пол где-то на верхнем этаже. Она также расслышала музыку со стороны лестницы – видимо, из комнаты Грэма. А может, из комнаты Томми, странноватого паренька, который, как ей показалось, из-за нее ушел и затаился в доме. Он, пожалуй, совсем не походил на своего брата. Разница в возрасте у них, вероятно, составляла года два-три, не больше, а сходства между ними не было никакого, словно одного из них усыновили или у них были разные отцы.

Впрочем, второй был полной противоположностью первого не только внешне.

Хейли обвела взглядом комнату. Она была обставлена довольно скромно. Ничто в ее убранстве не отвечало ее вкусам: здесь не было подлинной цельности, хотя ощущалось нечто, от чего возникало ощущение уюта. Почему же у нее никогда не было этого ощущения в своем собственном доме?

Будь там мать, все обстояло бы по-другому.

Хейли задумалась о том, что случится, когда она окажется перед Нилом, и представила самые разные варианты.

Вот он орет от злости ей прямо в лицо, а она его выслушивает, заставляя его точно так же помучиться и терпеливо ожидая, когда он попросит у нее прощения.

А что, если она ему больше не нужна? Вдруг он не захочет ее видеть? Ей было невыносимо свыкнуться с мыслью, что он бросил ее ради Сидни.

На глазах у Хейли выступили слезы.

Как видно, за сегодняшний день она еще не наплакалась.

Томми

В это самое время, когда Хейли двумя этажами ниже пыталась дать себе отдых, Томми Хьюитт лежал с голым торсом на кровати, зашторив окна и заперев свою дверь на ключ. Спрятавшись от посторонних глаз и от всего мира, он допивал из горлышка бутылку «Уайлд терки» и в наушниках слушал на полную мощность песню «Schism» группы «Tool».

Сейчас он был закованным в доспехи воином и ехал верхом по бескрайней бурой долине, заваленной телами его поверженных товарищей по оружию.

А он все еще держался. Он, единственная надежда своего народа. Последний из своего племени.

С мечом в руке он скакал навстречу чудовищу, повинному в этой бойне, – дракону, сверлящему его глазами, похожими на две пещеры, в глубине которых полыхало пламя.

Тела убитых также висели на деревьях в каких-то нелепых позах – казалось, они стекают с веток. Томми слышал, как вопиют их души, и видел, как из все еще дымящихся тел эти души вырываются. И тут надо было спешно отводить глаза в сторону. Чтобы не видеть, куда они потом деваются.

Дракон уже вздымался в десятке метров от него, готовый вкусить его плоти и почувствовать, как жизнь покидает его, после того как он вопьется в него своими клыками.

Томми с криком вскинул меч острием к небу и припустил коня галопом прямиком на вражину. При его приближении дракон резко выгнулся, собираясь напасть, но Томми в последний миг соскочил с коня, которого чудовище тут же сцапало и перемололо челюстями.

Томми извалялся в пыли, вскочил на ноги и кинулся на зверюгу, целясь мечом врагу прямо в сердце. Дракон взревел от боли и испустил последний вздох, обдав жаром еще не тронутые огнем участки долины и спалив тела павших воинов до костей.

Томми еще раз вонзил меч ему в грудь – из раны потоком хлынула черная кровь, которая обрушилась на него тяжелым дождем, покрыв доспехи липкой жижей. Черная кровь оживляла его кожу, питала ее…

Три резких удара в дверь.

Томми вздрогнул и сорвал с головы наушники.

– Томми!

Он узнал голос Грэма, встал и пошел открывать дверь

В дверном проеме стоял старший брат в белой футболке и джинсах. Волосы у него все еще были мокрые и пахли шампунем.

– Ты что, сегодня не на работе?

– Нет.

– Ясно, тогда, может, пыхнем?

– Это тебя мама послала?

– Чтобы выкурить с тобой косячок? – Грэм достал из кармана пакетик с индийской коноплей.

Томми улыбнулся, а Грэм присел на стул и вытащил бумагу для самокруток.

– Что это там за девчонка?

– Хейли? Мама подцепила ее на дороге, а потом мы ездили в Эмпорию чинить ей движок. А что, она тебе приглянулась?

– Не в моем вкусе, – сказал Томми, стараясь продемонстрировать безразличие.

Конечно, она ему нравилась. Потому как походила на куклу.

– Да ну! А то могу поговорить с ней, замолвить за тебя словечко, если хочешь, – бросил Грэм, рассмеявшись.

– Значит, тебе она не нравится?

– Окажись по-другому, Эмбер, думаю, была бы не в восторге, – сказал он, сворачивая самокрутку. – Я как раз собираюсь к ней после обеда, побуду у нее пару-тройку дней… Она скоро уезжает, надо использовать возможность по полной…

– Ты-то сам не передумал ехать в Нью-Йорк?

– Нет, на самом деле хотелось бы поехать, правда, с мамой я пока не говорил, хотя уже представляю, что она скажет.

– Ясное дело!

– Если она начнет тебя расспрашивать, отвечай, что ты не в курсе, ладно?

– Даже не знаю, о чем это ты.

Грэм несколько раз затянулся самокруткой и передал ее Томми.

– А ты что думаешь делать осенью? Ты ведь не собираешься вкалывать в своей бакалее целый год?

– Поглядим. Мне там нравится.

– Почему бы тебе не поступить куда-нибудь на заочное отделение? Работал бы пока спокойно, а потом смог бы выбрать себе что-нибудь более подходящее.

– Не знаю, Грэм, я ведь не такой, как ты.

– Не говори ерунду. Я думаю так: для тебя, как и для меня, лучше всего поднакопить деньжат и дать отсюда ходу. Очень сожалею, но пока я воспользуюсь привилегией старшего брата. Так что скоро, возможно, перестану капать тебе на мозги по любому поводу.

Томми ничего не ответил. Если бы он только мог сказать ему, что сейчас творилось в его мозгах! Но Грэм был единственный, кто не считал его неполноценным. И рисковать ему совсем не хотелось, иначе мнение брата на его счет могло измениться.

– Ладно, братишка, еще увидимся, – потягиваясь, сказал Грэм.

Встал и, хлопнув Томми по плечу, вышел из комнаты.

Томми снова улегся на кровать, затянулся пару раз чинариком – его оставил ему Грэм – и подумал о мужчине, которого он избил в Эмпории. Такое произошло с ним впервые с тех пор, как он подрался во дворе школы с Родни Фергюсоном, которого потом увезли в больницу. Тогда он впервые дал волю своей ярости, отыгравшись не на животном. Но в этот раз, в отличие от случая с Родни, тот человек ничем его не спровоцировал. Томми даже не знал, как его зовут и где он живет. Томми просто не сдержался. В подобных случаях ему казалось, что он больше не владеет собой.

Тот малый, наверное, здорово покалечен, но рассмотреть, кто на него напал, чтобы потом составить точный фоторобот, он уж точно не успел.

А что, если в запале Томми наследил и полицейские выйдут на него по его же следам? С животными в этом смысле нечего было опасаться. Кому какое дело до пропавших собак или кошек?

Обнаружат ли его отпечатки на той деревяшке? Или на бутылке виски, которую он оставил на лестнице того дома? При мысли об этом у него скрутило живот. Почему он раньше об этом не подумал? Но страсть оказалась сильнее – тогда ему вдруг стало так хорошо, как будто он от чего-то освободился.

Сперва надо научиться лучше владеть собой. А после можно снова браться за дело. Да, и он непременно возьмется. Чтобы опять разогнать кровь и избавиться от скуки.

Родни тогда три дня пролежал в больнице. С перебитым носом и парой сломанных ребер. Родители избитого мальчика не стали подавать жалобу на Томми, но из школы его все равно исключили. Мать, сделавшая все, что было в ее силах, чтобы умаслить директора, потом не разговаривала с сыном целых две недели, как будто совсем не замечая его. У нее это очень здорово получалось.

А теперь вот Грэм намылился в Нью-Йорк.

Норма вряд ли смирится с таким поворотом, тем более что Грэм собрался жить на другом конце страны. А он, Томми, даже не знал, стоит ли ему радоваться, если он останется единственным мужчиной в доме. Он довольно долго завидовал старшему брату: в школе тот был очень популярным, девчонки так и вились вокруг него. Но особенно Томми завидовал тому, как их мать смотрит на Грэма – казалось, она чувствовала бы себя куда счастливее, если бы, кроме него, у нее не было других детей.

В комнате, у стены, лежало снаряжение для подводного плавания: маска, гидрокостюм и баллончик с кислородом. Томми задумал завтра днем обшарить озеро в надежде отыскать в его холодных водах несметные сокровища. Он с радостью предложил бы Грэму составить ему компанию, как бывало в детстве, когда они вдвоем целыми днями играли в искателей приключений.

Но Грэм слишком увлекся Эмбер. Последние несколько месяцев он только о ней и думал. За все это время Томми видел его раза два или три.

Темненькая худышка, да еще вся в татуировках, она была ну совсем не в его вкусе. У Грэма определенно имелись довольно странные предпочтения в том, что касалось девиц.

Томми направился в ванную комнату, расположенную в дальнем конце коридора. Одна ванная примыкала к комнате матери, а другой, на втором этаже, пользовались Грэм с Синди, так что третья была в полном его распоряжении.

Он разделся и скользнул под душ. Уже несколько недель он мылся по два-три раза на дню, чтобы очиститься от грязи, которая, как ему казалось, приставала к его коже всякий раз, когда он выходил из дома.

Вытершись полотенцем, он взглянул в окно, выходившее на передний двор, решив проверить, там ли еще Хейли. Как видно, мать быстро нашла с ней общий язык.

Быть может, Грэм уже подготавливает для нее почву. Порой брата беспокоило, что Томми не приводит домой своих подружек, а однажды он даже заявил – если Томми гей, это не страшно. Томми стало противно от одних этих слов. И как только Грэм мог подумать такое?

Прошлепав босыми ногами по коридору, он вернулся к себе в комнату, включил телевизор – попал на очередную серию «Закона и порядка» и стал смотреть ее вполглаза, допивая бутылку.

В коридоре послышался скрип шагов – кто-то медленно приближался к двери в его комнату. Он насторожился. Может, это мать? Или Хейли? Но что она забыла на его этаже? У него в голове пронеслась целая куча предположений. От некоторых он даже почувствовал легкое возбуждение.

Он немного распрямился, но больше не расслышал ни звука, как будто тот, кто находился за дверью, тоже прислушивался.

Собравшись с духом, Томми встал и открыл дверь.

В коридоре не было ни души.

Из любопытства он вышел из комнаты и огляделся вокруг. Окно в конце коридора было распахнуто настежь, как и дверь в ванную, откуда все еще струился пар.

Томми вздрогнул, увидев на полу мокрые следы, что вели к его комнате. Впрочем, он сразу смекнул, что он сам их и оставил, когда вышел из душа.

И потом, будь в коридоре еще кто-то, он непременно услышал бы удаляющиеся шаги.

Томми снова вернулся к себе в комнату и на сей раз для верности заперся на ключ. На какой-то миг ему вдруг показалось, что это мог быть он – тот, кого он старался забыть и кто, возможно, нашел способ проникнуть к нему в дом.

Но только не сейчас – не средь бела дня…

Накануне вечером Томми уловил его присутствие совсем близко, когда, вернувшись из амбара, уже был в нескольких метрах от ступенек крыльца. Луна ярко освещала все вокруг, но он не смел оглянуться в сторону кукурузных стеблей, частоколом возвышавшихся слева от него. Охваченный бесконтрольным страхом, Томми медленно двинулся вперед, не сводя глаз с висевшего над входной дверью фонаря, о который бились букашки.

И тут, услышав у себя за спиной шаги, он бросился в дом и чуть не столкнулся с матерью, которая стояла в коридоре со стопкой тарелок в руках, но он на нее даже не взглянул.

У себя в комнате, затаившись возле окна и поглядывая украдкой во двор, он ругал себя за то, что оказался таким слабаком.

Даже когда он засыпал, у него все еще тряслись руки.

Томми впервые почувствовал его совсем рядом прошлым летом. Он сидел на качелях и покуривал самокрутку с травкой, любуясь, как солнце заходит за кукурузные поля. Мать уехала вместе с Синди в город, Грэм еще не вернулся с учебы. И вдруг, когда Томми наслаждался одиночеством и возможностью снять накопившееся за день напряжение, у него возникло неприятное чувство, что за ним подглядывают. Он, естественно, посмотрел в сторону дома, рассчитывая увидеть Грэма или мать, но внезапно услышал хруст, доносившийся со стороны поля. Он встал и подошел к самой его кромке, готовясь хватить по голове непрошеного гостя, который должен был вот-вот показаться из кукурузных зарослей.

Может, это грабитель, шаривший по округе в поисках домов, покинутых обитателями… или, может, Родни, нагрянувший вместе с дружками, чтобы ему отомстить…

На мгновение Томми застыл как вкопанный, прислушиваясь к тишине, затем щелчком отшвырнул чинарик к опоре качелей. Он уже был готов повернуть обратно, как вдруг услышал его смех, сиплый такой смешок, который тут же заполнил все пространство вокруг и который он сразу признал. Этот смех рвался прямо из его кошмаров.

И тогда он вспомнил фигуру, присевшую на его детскую кроватку и пожиравшую что-то живое.

Томми в ужасе бросился домой и запер дверь в кухню на ключ. А потом рухнул без сил на диван в гостиной и пролежал не шелохнувшись до тех пор, пока мать не застала его в таком странном состоянии – до смерти напуганного, будто на его глазах только что убили целую семью.

Он не посмел ни в чем ей признаться. Она все равно бы не поверила, да и Грэм как пить дать поднял бы его на смех.

Он приходил ко мне иногда во сне и всегда прятался там – за домом, в кукурузном поле. Я узнал его смех. Да, я курнул, но точно знаю, мне ничего не привиделось.

За ночь Томми так и не сомкнул глаз – думал, что он все еще где-то рядом, во дворе, и что стоит дать слабину, как он в тот же миг вопьется зубами в его шею.

На другой день утром он искал в саду его следы, но не нашел ничего необычного.

Всю следующую ночь Томми просидел на табурете, глядя в окно. Поскольку он долго и напряженно всматривался во тьму, ему привиделось лицо, мерно покачивавшееся вместе со стеблями кукурузы.

С той поры он взял в привычку спать с задернутыми шторами.

Но демон от него не отвязался. И вскоре стал являться ему во сне. Как-то раз Томми стоял в коридоре школы и любовался девчонкой, говорившей по телефону: ее золотистые волосы играли на солнце, а из-под блузки у нее выпирали соски. Завороженный видом тела, которым ему захотелось овладеть во что бы то ни стало, Томми заметил рядом с ней его, будто прилипшего плечом к одному из стеллажей, однако, кроме Томми, этого, похоже, больше никто не видел. Будучи не в силах позвать на помощь, Томми в ужасе стоял как пришпиленный посреди коридора, а чудище вдруг зловеще расхохоталось, в то время как у девчонки, продолжавшей говорить по телефону, между ногами потекла тонкими струйками кровь.

Томми внезапно проснулся и тотчас потянулся к блокноту, чтобы попробовать зарисовать демона. В тот раз он впервые увидел его вблизи и захотел все запомнить до мельчайших деталей.

Он сделал несколько набросков, пытаясь распознать своего врага, изобразив как можно точнее его долговязую, слегка сгорбленную фигуру; кожу лица, будто присыпанную белой пудрой; ветхое, побитое молью зеленоватое одеяние; всклоченные волосы; злобный, как у акулы-убийцы, взгляд; бесчисленные острые зубы, проступавшие всякий раз, когда он открывал рот, и приспособленные не только рвать плоть, но и перемалывать кости.

Порой ночами Томми, пока еще не спал, слышал, как демон к нему обращается. А потом, уже во сне, он показывал Томми то, что ему совсем не хотелось видеть: всякие непристойности и мерзости, которые при всем том, как ни странно, пленяли его своей красотой.

Цвет внутренностей еще теплого тела; хруст костей, ломающихся под давлением; слабеющее дыхание, которое палач ощущал своей кожей…

Томми знал, что эта тварь находится где-то рядом и терпеливо ждет подходящего случая, чтобы в конце концов украсть его душу.

И что она исчезнет лишь тогда, когда раздавит его и сожрет.

Тремя неделями раньше он почувствовал его присутствие совсем близко прямо средь бела дня, когда потягивал пиво на берегу ручья. Он вскинул голову и заметил ворону, сидевшую на электрическом столбе. Птица пялилась на него так, будто следила за ним.

И в ее черных глазах он разглядел его.

Томми прицелился в ворону камнем, но она, закаркав, взмыла в воздух и, описав несколько кругов у него над головой, улетела куда-то на юг.

Иной раз эти поганые птицы преследовали его, когда он шатался без дела. Он начал швыряться в них камнями, пытаясь сбить. Чудовище не решалось выбираться из своего логова днем и пускало на его розыски своих стервятников.

Верных шпионов, готовых следовать за ним куда угодно.

Когда-нибудь кошмары прекратятся. Томми иногда уверял себя в этом перед тем, как заснуть.

Он опять нацепил наушники, закурил новую самокрутку и стал развлекаться, пуская колечки дыма. Осталось ишачить еще месяц – потом целые две недели отпуска. Он рассчитывал съездить с Диланом в Канзас-Сити – посмотреть матч «Роялс», а потом переночевать у старшего брата своего дружка, Патрика.

Тот знал всех местных девчонок – во всяком случае, Дилан заверил Томми, что его брат настоящий ловелас.

Так что они вдвоем наверняка смогут приударить за парочкой девиц из его компании.

В саду Синди забавлялась, дубася клюшкой для гольфа по воображаемым мячам, а мать, лежа в шезлонге, почитывала журнал. Вдалеке звучала музыка – вроде бы рок, словно кто-то забыл в поле радиоприемник. Хейли с ними в саду не было – значит, она где-то в доме. Может, это и впрямь была она – кралась, чтобы подсматривать за ним? При этой мысли он покраснел.

Томми вскочил с кровати и, подойдя к зеркалу, пригладил волосы.

Теперь его ход. Надо спуститься вниз и попытать удачу.

В конце концов, он сокрушил дракона. И может предстать перед дамой, заточенной в неприступную башню, в ореоле славы.

Спустя три дня

Вокруг нее все заколыхалось волнами – крохотные розовые кристаллики, искрясь, закружили в искаженном пространстве, точно пыльца.

От музыки из телевизора разболелась голова. На экране Дороти шла, что-то напевая, в сторону Изумрудного города в компании Страшилы, Трусливого Льва и Железного Дровосека.

Под ее босыми ногами стелился вязкий ковер, усеянный мелкими белыми катышами, похожими на гальку. Она подобрала один такой катышек – и увидела, что это ее зуб.

Она выбросила его, провела дрожащими пальцами по дырявым деснам и припухлостям на месте губ; жирное кровавое пятно, расползающееся дугой по обоям в гостиной.

Ее мозг пронзила внезапная боль. Как будто в голову воткнули иголку. Она открыла рот, собираясь закричать, но не смогла издать ни звука.

В зеркале у стены она разглядела то, что осталось от ее лица. Ей стало все ясно, правда, не сразу…

И она закричала. На этот раз из горла вырвался душераздирающий вопль – он так и повис в воздухе, а в это время бедра обдало струйкой мочи.

Лязгнула дверь. Кто-то пробежал по коридору. В панике цепляясь за диван, она попробовала подняться, однако ноги у нее так ослабли, что удрать было невозможно. Вконец разболевшаяся голова кружилась и кружилась…

Силуэт Нормы, возникший посреди комнаты против света, был последним, что она успела разглядеть, прежде чем все вокруг исчезло за смутной, зыбкой пеленой, мягкой, точно ткань.

Хейли

Стоя на крыльце, Хейли с облегчением вздохнула, увидев, как грузовичок Роберта Грейвса тянет на буксире ее «Шевроле», выруливая на подъездную дорожку. Ей уже стало намного лучше, тем не менее Норма предусмотрительно одолжила ей соломенную шляпу, чтобы укрыть голову от все еще жаркого вечернего солнца.

– Ну вот, ваша игрушка как новенькая, – сказал Грейвс, подходя к ним. – У меня ушло чуть больше времени, чем я рассчитывал, но если я вас задержал, то, надеюсь, совсем ненадолго.

– Главное – теперь можно ехать! Хорошо, что вы оказались на месте!

– Я приладил вам временный охлаждающий бачок, только на досуге поставьте фирменный – для вашей модели, его может запросто заказать любой автослесарь в ваших краях. – Увидев направлявшуюся к нему Норму, Роберт Грейвс всплеснул руками. – Насколько я понимаю, чтобы узнать, как ты поживаешь, следует просто к тебе заехать!

– Да уж, точно, – обнимая его, сказала Норма. – Я вся в домашних делах, ни одной свободной минуты.

Между тем Хейли пошла за бумажником – он лежал в сумочке, которую она оставила у дивана, – и уже из гостиной какое-то время наблюдала в окно за разговором мистера Грейвса и Нормы. Судя по словам Нормы, после смерти мужа она жила здесь одна с детьми. Вероятно, чтобы их не травмировать, она решила больше не выходить замуж.

Хейли и сама не воспринимала новых пассий своего отца. После того как матери не стало, он довольно долго ни с кем не встречался, а чуть погодя, когда у него стали появляться женщины, Хейли всегда воспринимала их в штыки. Потом он стал скрывать от нее свои мимолетные увлечения, но прошло время, и ей порой даже хотелось ему сказать, что теперь все в порядке и он может заново устраивать свою личную жизнь, потому как она уже повзрослела и избавилась от комплексов маленькой эгоистки, требовавшей, чтобы ее папа принадлежал только ей одной. Но разговоры на эту тему у них обычно не складывались. Да и о своих собственных увлечениях Хейли никогда не распространялась. Отец видел Нила всего раза два-три с тех пор, как она с ним познакомилась. У них вообще не было принято заводить подобные разговоры. Если бы не погибла мать, у Хейли с ней в этом смысле наверняка все сложилось бы по-другому.

Как и во всем остальном.

Хейли не раз задумывалась, как бы ее мать, если бы была рядом, вела себя, пока ее дочь взрослела, и потом, с девушкой-подростком, которой она стала.

Хейли уже наверняка стала бы чемпионкой и не доводила себя до болезненного состояния перед открытыми соревнованиями для новичков.

Она расплатилась с мистером Грейвсом наличными. Он сунул деньги в карман, но чека не дал. Впрочем, придираться она не стала.

Не желая мешать его беседе с Нормой, она направилась к своей машине, с облегчением вздохнув. Отец все равно ничего не поймет. Даже если в конце концов она скажет ему, что чуть не попала в аварию. Обычно он сам занимался этой машиной и должен был увидеть, что с ней есть проблемы.

Но даже если бы Хейли угодила в аварию по его вине, он все равно никогда бы в это не поверил.

Поболтав с Нормой минут десять, мистер Грейвс вернулся к своему грузовичку и отбыл восвояси.

Зазвонил телефон. Норма извинилась и ушла в гостиную. Было половина шестого вечера. Чтобы добраться до дома, Хейли понадобится часа полтора при условии, что на дороге не будет заторов. Отец вернется только завтра, но звонить Нилу ей не очень хотелось: встречаться с ним стоило лишь после того, как она придумает, что ему сказать. Можно было бы заехать прямо к Линдси, но, зная ее очень хорошо, Хейли понимала, что подруга наверняка соберет у себя вечером толпу народу. А у Хейли сейчас не было ни малейшего желания встречаться с кем бы то ни было из этой компании: она догадывалась, что они там перемывают ей кости, должно быть, еще со вчерашнего дня.

Лицо ей обдало свежим ветром, но на душе стало тоскливо, стоило ей подумать о том, что пора уезжать. К тому же она никак не могла отделаться от неприятного чувства поражения. И все же менять решение в очередной раз она не собиралась.

Скоро все станет ясно: права она или нет.

– Ну что ж, ладно, не буду вас больше отвлекать от дел, – сказала Хейли, обращаясь к Норме и глядя прямо перед собой.

Бескрайние, угрюмые, плоские равнины.

– Готовы тронуться?

– Да, пожалуй. Хотя торопиться мне особенно некуда.

– Э, вижу, тебе понравилось в нашей тихой глуши, – рассмеялась Норма.

– Может, и так. Но уже скоро я вернусь в Уичито и снова стану обычной добропорядочной горожанкой.

– А может, ты поужинаешь с нами? Мы сядем за стол не слишком поздно, сделаем барбекю, тогда не придется ехать на голодный желудок.

– Ну же, соглашайся! – воскликнула Синди, подпрыгивая перед ней.

– Нет, правда, это очень любезно, но я вам, наверное, и так надоела…

– О, так ведь я же сама тебе предлагаю! Правда, это доставит мне удовольствие, и потом, обедать с гостем всегда веселее.

– Ну пожалуйста! – взмолилась Синди и потянула ее за руку.

Хейли на мгновение задумалась, тронутая предложением Нормы разделить с ними ужин. Это была восхитительная женщина, и Хейли с удовольствием составила бы ей компанию, ведь, оставшись здесь, она могла бы отвлечься от мыслей обо всем, что обрушится на нее по возвращении домой. В конце концов, торопиться ей действительно было некуда: вечером ее никто не ждал. Кроме того, она не знала, когда еще снова увидится с Нормой, да и увидится ли вообще.

– Что ж, хорошо, тогда я остаюсь, – радостно сказала она.

– Вот и отлично! Можешь предупредить тетушку, если хочешь.

– Нет, не стоит, я ей уже сказала, что приеду поздно и ждать меня не нужно.

– Прекрасно! Тогда пошли готовить еду.

В кухне Хейли принялась разглядывать висевшие на стене открытки. Норма включила радио и поставила на стол тарелку с мясом в целлофановой упаковке.

– Ты же не прямо сейчас собираешься в дорогу, – сказала она, беря с разделочного стола бутылку вина «Зинфандель». – Так что можешь присоединиться ко мне…

Норма протянула ей бокал. Хейли немного удивилась, что такая женщина предлагает выпить несовершеннолетней.

– Я и дня не могу прожить без бокальчика красного вина. Одни говорят, оно полезно для здоровья, а другие – так недолго и спиться.

– Вот и мой отец обожает вино, он обустроил у нас дома винный погребок и иногда даже зовет меня попробовать, хотя мне еще рановато.

– О, как же тебе повезло! Я тоже подумывала устроить у себя в подвале винный погребок, но, увы, на хорошее вино у меня не хватает денег.

Они чокнулись, и Норма посмотрела в сад.

– По крайней мере, Синди нашла себе забаву в виде твоей клюшки для гольфа, – заметила она, поднося к губам бокал. – Я попросила ее быть осторожнее, ведь клюшки, должно быть, дорого стоят.

– Это клюшки моей матери, так что главная их ценность именно в этом.

– О, надо было раньше сказать, я бы ей мигом растолковала, что к чему!

– Нет, пусть играет, ничего страшного. Признаться, когда я была в ее возрасте, для меня это было что угодно, только не развлечение. Я их просто ненавидела, для меня было просто невыносимо тренироваться после школы вместо того, чтобы играть с подружками. Ладно, раз уж на то пошло, расскажу вам про будни почти профессиональной спортсменки. На самом деле я полюбила все это после того, как выиграла свой первый турнир: на меня нахлынуло какое-то необъяснимое чувство, и мать так…

– …гордилась, – сказала за нее Норма, подходя ближе. – Да и как в таких случаях не гордиться! Знаю, сама я порой слишком многого требую от Синди, но она очень быстро падает духом, а на нашем поприще тех, кому улыбается удача, можно по пальцам перечесть. Пока для нее это как игра, но она еще успеет меня поблагодарить, как-нибудь потом. Чтобы поверить в себя, ей нужно победить в конкурсе, как, в сущности, и тебе.

К ним в кухню вошел Грэм с большим мешком угля в руке. Он поставил его к стене, тоже плеснул себе вина и прислонился к газовой плите.

– Надо бы и Томми позвать, – предложил он, сделав пару глотков. – А то он все сидит, запершись в своей комнате.

– Я только и зову его, Грэм, или что, прикажешь привести его под дулом пистолета?

Грэм рассмеялся. Хейли посмотрела в его небесно-голубые глаза и, почувствовав, что зарделась, тут же отвернулась.

Вот дурочка: он уже наверняка заметил, как она смутилась! Сейчас в ее душу можно было заглянуть как в раскрытую книгу.

Грэм поставил бокал на рабочий стол, подхватил мешок с углем и понес в сад.

Время шло к семи вечера, и стало уже не так душно. Норма с Хейли устроились у шезлонгах, а Синди качалась на качелях, взмывая все выше и выше, так, что веревки скрипели. Норма наблюдала за ней с некоторой опаской, но сдерживалась и молчала. Потом взяла бутылку с вином и снова наполнила бокалы.

У Хейли на душе становилось все легче: вино и мысль о том, что не нужно ехать к тетушке, словно избавили ее от тяжкого бремени. И что ей вдруг взбрело в голову отправиться куда-то там на целую неделю!..

Они говорили с Нормой обо всем на свете: о непривычной жаре, с некоторых пор установившейся на Среднем Западе; о крушении самолета «Американ эйрлайнз», в причастности к которому кое-кто уже подозревал террористов… Потом Хейли едва ли не самым естественным образом заговорила о личном: о своих непростых отношениях с Нилом; о недавних спорах с Линдси; об отце, которого она любила, несмотря ни на что; о жизни, которую она рисовала себе после турнира; о своем желании поскорее уехать в Лос-Анджелес и побродить босой по песчаному пляжу в Санта-Монике…

Где Нил сфотографировал бы ее, увековечив так же, как восемнадцать лет назад сделал отец, запечатлев на пленке ее мать.

Норма слушала внимательно. Она была из тех людей, которые действительно умеют слушать. Возможно, потому, что она была старше Хейли: ведь ей было почти столько же лет, сколько могло быть ее матери, не попади она в ту аварию.

Спустя час они сидели в саду и ужинали по-настоящему в семейном кругу, к чему Хейли не привыкла. Норма приготовила говядину с жаренной на гриле кукурузой и запеченной в углях картошкой; она бдительно следила, чтобы Синди ела, запрещая ей класть слишком много кетчупа и майонеза, что явно раздражало Грэма, – когда мать отлучилась на кухню за водой, он бросил внушительный ломоть бекона на тарелку сестренке, и та, прыснув, мигом отправила его себе в рот.

Томми заглатывал говядину большими кусками, будто не ел несколько дней. Хейли не преминула заметить странные взгляды, которыми братья, точно заговорщики, обменивались во время обеда. Она прекрасно понимала: дело было в ней.

И это ее даже забавляло.

Мальчишки и есть мальчишки.

Норма вернулась с большущим кувшином воды, когда Синди поспешно дожевывала остатки бекона. Посмотрев на дочурку какое-то время и сообразив, в чем дело, она нежно погладила ее по голове, едва сдерживая слезы, поскольку отлично понимала, что бывает слишком строга к своей девочке, еще такой маленькой.

Опустошив свою тарелку, Грэм ушел готовиться к отъезду в город, где собирался встретиться с подружкой. За обедом Хейли чувствовала, что он чем-то озабочен. Возможно, это было как-то связано с их разговором в машине о том, что он собирается в Нью-Йорк, но так и не успел признаться в этом матери. Перед отъездом Грэм всех поцеловал. Хейли подмигнула ему и пожелала удачи. Он сразу смекнул, что она имела в виду, и подмигнул ей в ответ.

Чуть погодя Норма повела Синди укладываться спать. Хейли с тревогой смотрела, как темнеет небо. Ей не очень-то улыбалось рулить всю ночь, но до федеральной автострады отсюда было рукой подать. Однако, если отец все узнает, у него наверняка случится припадок, решила она, нервно почесав ногу сквозь джинсы.

В одной из комнат второго этажа зажегся свет. Хейли представила, как Норма укладывает дочку в постель, и подумала, а будет ли она рассказывать ей сказку перед сном. Мать Хейли иногда пела ей какую-нибудь песенку. Тогда она становилась совсем другой, не похожей на ту женщину, которой была на поле для гольфа: из нее так и лилась нежность, напрочь исчезавшая во время многочасовых тренировок.

Потом Хейли пришлось привыкнуть засыпать без колыбельных; она закрывала глаза и представляла, как в тишине, в которой она будто растворялась, звучит материнский голос; со временем она стала забывать его тембр и мало-помалу он превратился в подобное тонкой нити смутное воспоминание, которое она, однако, старалась сохранить в глубине своего сознания.

Она резко оторвалась от своих мыслей, когда заметила, что за ней наблюдает Томми.

Глаза мерцали, точно огоньки в лесу. Человечьи глаза, очень похожие на волчьи.

– Чем ты занимаешься сейчас, летом? – спросила она, отпив воды.

– Работаю в бакалейной лавке, потому что год назад бросил школу. Скукотища!

– Судя по твоей внешности, ты серьезно занимаешься спортом.

– Угу, качаю мышцы два-три раза в неделю, и потом, потаскаешь коробки весь день – волей-неволей будешь в форме.

Он откровенно, без утайки посмотрел на ее грудь. Он разглядывал ее, словно стриптизершу, покачивающуюся на сцене. А она молила Бога, чтобы Норма поскорее вернулась.

Томми вдруг резко вскочил и запустил руку ей в волосы. Хейли отпрянула и тут заметила у него на коже черного паучка.

– Их здесь полным-полно, – усмехнулся он. – Особенно этим летом.

Он раздавил паука двумя пальцами, вытер руку об траву и снова сел на стул.

– Спасибо, Томми, – проговорила Хейли, вся дрожа. – С детства ненавижу пауков – испытываю к ним чуть ли не патологическое отвращение.

– Грэм сказал, мама встретила тебя, когда ты застряла на дороге, которая ведет к старой церкви, – сказал он, положив ноги на стол. – Я тоже частенько возвращаюсь той дорогой и, как знать, может, чем и подсобил бы тебе.

Только я ни за что не села бы к тебе в машину, подумала Хейли.

– Заночуешь у нас?

– Нет, вряд ли, мне уже пора собираться в дорогу.

Зачем он ее об этом спросил?

К ним присоединилась Норма – она подала Томми знак убрать ноги со стола. Он прихватил с собой несколько приборов и, что-то бурча себе под нос, скрылся в кухне.

– Спасибо за обед, он явно пошел мне на пользу, – сказала Хейли, потирая шею. Она была довольна, что наконец-то осталась наедине с Нормой.

– Да брось, ерунда! Я уже забыла, когда мы последний раз садились все вместе за стол, потому что Грэма вечно где-то носит. Впрочем, у него такой возраст.

– Да уж, и мой отец про меня говорит то же самое.

– У тебя есть братья или сестры?

– Я единственная дочь.

– Одной-то, наверное, скучно?

– Честно говоря, я об этом никогда не думала. Может, и скучновато, да, и мне бы, конечно, хотелось иметь братишку.

Но мать рано умерла. А отец знал, что я не потерплю ребенка от другой женщины.

Они вместе убрали со стола, и Норма заварила им на кухне кофе в старом итальянском кофейнике, очень похожем на тот, которым каждое утро пользовался отец Хейли.

– Ладно, думаю, не стоит вас больше утомлять, – сказала Хейли, не выпуская чашку из рук, – а то я тут совсем разленюсь.

– Ну да, конечно. А я люблю ездить по ночам – успокаивает. Хотя, с другой стороны, такого случая у меня уже давненько не было.

Хейли допила кофе, Норма проводила ее до машины и помогла уложить в багажник чемоданы и сумку с клюшками.

– Знаешь, как выехать на федеральную автостраду? Поворачиваешь отсюда налево, проезжаешь пару километров и потом возле водокачки поворачиваешь направо. А дальше сориентируешься по указателям. Хочешь, могу нарисовать, как проехать.

– Нет, спасибо, разберусь.

– Что ж, отлично, тогда желаю тебе счастливого пути… Рада знакомству и надеюсь, на турнире ты не подкачаешь…

– Я тоже надеюсь. Во всяком случае, буду стараться изо всех сил.

– Погоди, я тут записала тебе номер моего телефона, – сказала Норма, протягивая Хейли карточку. – Непременно позвони, расскажешь, как у тебя дела.

Они тепло обнялись. Хейли открыла дверцу машины и уселась за руль.

Пристегнулась ремнем безопасности, последний раз попрощалась с Нормой, помахав ей рукой, и повернула ключ зажигания.

Но двигатель не завелся.

Удивившись, Хейли попробовала запустить его снова – безрезультатно. Потом еще раз и еще… но двигатель упорно не хотел заводиться.

В ярости она хватила кулаками по рулю.

– Что-то не так? – спросила Норма, наклонившись к ней с другой стороны окна.

– Да вот движок что-то не заводится! Ума не приложу почему, ведь мастер сказал, с машиной полный порядок!

Хейли снова и снова пыталась запустить двигатель, потом, выбившись из сил, хлопнула дверцей и, ругаясь, принялась расхаживать по дорожке туда-сюда.

Ну и дурочка! Прежде чем расплачиваться, надо было самой проверить, все ли в порядке с машиной. Вот что бывает, когда слишком доверяешь людям.

– Даже не знаю, что тебе сказать. – Норма смутилась. – На него это совсем не похоже, обычно он довольно-таки добросовестный.

– Хотелось бы вам верить, но результат налицо, – сухо заметила Хейли.

И тут же об этом пожалела: ведь Норма была тут совершенно ни при чем.

– К сожалению, сейчас, думаю, поздно кому-то звонить. У нас на третьем этаже есть гостевая комната, и, раз уж тебя не будут разыскивать, ты можешь там переночевать. Я завтра же утром позвоню Роберту и попрошу его снова заехать. А хочешь, отвезу тебя в город, в гостиницу…

Хейли повернулась к ней с неодолимым желанием разреветься. Определенно, у нее с самого начала все пошло кувырком. Невезение преследовало ее, точно тень. Уж скорее бы этот день закончился!

Она затерялась бог весть где, оказавшись далеко-далеко от своего привычного мирка.

– Ну же, идем, я покажу тебе комнату, – сказала Норма, знаком приглашая Хейли следовать за ней.

По дороге к дому ни одна из них не подняла голову и не увидела его, с самой обворожительной своей улыбкой наблюдавшего за ними из окна третьего этажа в предвкушении того, что обещала ему грядущая ночь.

Комната была хоть и маленькая, зато уютная: на стенах бледно-голубые обои, мебель светлого дерева, как и кровать. Хейли присела на матрас – он оказался жестковат, на ее вкус, но на одну ночь сойдет и такой.

– Справа по коридору ванная, – объяснила Норма, потрогав на батарею. – Захочешь принять душ, чистые полотенца в шкафу.

– Спасибо, признаться, сейчас душ мне будет очень даже кстати.

– После смерти мужа я несколько недель спала в этой комнате, – сказала Норма, задергивая шторы. – Все никак не могла зайти в спальню, которую мы с ним делили столько лет, это было выше моих сил.

– Ваш муж болел?

Норма задумчиво провела рукой по затылку.

– Нет, его убили, почти десять лет назад. Говорили – несчастный случай на охоте, все произошло в лесу, в нескольких десятков километров отсюда. Виновного так и не нашли.

– Очень вам сочувствую! – сказала Хейли, потупив взор.

– Такое случается, что тут скажешь, – только и ответила Норма.

Хейли снова спустилась на первый этаж и вернулась к машине за косметичкой и футболкой.

Сумочку она оставила на обеденном столе в гостиной, потом заглянула в кухню проведать Норму.

– Я совсем без сил, – призналась Норма, проводя тряпкой по крышке стола. – Кажется, мне пора в постель. А ты можешь посмотреть кино, если хочешь, у нас полно видеодисков.

Они еще раз обнялись, Норма пошла наверх, к себе в комнату, и Хейли немного взгрустнулось: уж очень она хотела поболтать с ней подольше.

Что теперь? Она подумала было расположиться перед телевизором, но потом все же решила подняться в свою комнату, боясь остаться в одиночестве. В конце концов, завтра надо было рано вставать. К тому же Грэм уехал, Норма легла спать, а оказаться наедине с Томми ей, честно говоря, совсем не хотелось.

Поднявшись на второй этаж, Хейли остановилась перед заключенными в рамки фотографиями Нормы с детьми. Ее внимание привлекла фотография, на которой Норма стояла перед домом вместе с коротко стриженным Грэмом, положившим голову ей на плечо. Норма держала на руках Синди, которой было, может, года два или три. На остальных снимках были Томми, Грэм и Синди в разном возрасте. Хейли подметила, что ни на одной из этих фотографий не было мужа Нормы.

Дверь прямо напротив была приоткрыта – из нее струился аромат благовоний. Хейли бесшумно проскользнула внутрь. Это наверняка была комната Грэма: как и в любой мальчишечьей комнате, там царил легкий беспорядок, высились стопки книг и виниловых пластинок, по полу была разбросана одежда. На ночном столике лежал сборник стихов Эмили Дикинсон, а рядом – несколько фотографий темноволосой девушки с аккуратной стрижкой, должно быть, Эмбер. Подруга Грэма на снимке в точности соответствовала образу, который Хейли мысленно нарисовала. Одна стена была целиком увешана черно-белыми фотографиями: безымянными портретами, промышленными ландшафтами, витринами баров… Хейли не разбиралась в фотографии, но все это складывалось перед ее глазами в одно пленительное целое.

В ванной на третьем этаже она почистила зубы, смыла макияж, проверив, закрыта ли дверь, разделась и встала под душ. Струя оказалась слабовата, но вода была теплая и, покрыв кожу, мгновенно сняла усталость. Хейли нанесла на волосы немного шампуня, повернулась и вздрогнула: ей показалось, что за душевой шторкой что-то промелькнуло. Она отдернула ее, щурясь оттого, что в глаза попала стекавшая с волос пена, и с облегчением обнаружила, что рядом никого не было. Она усмехнулась собственной глупости, ополоснула волосы и вытерлась полотенцами, которые Норма оставила для нее на батарее. Она уже собиралась направиться в гостевую, как вдруг заметила в другом конце коридора приоткрытую дверь – в проеме стоял голый по пояс Томми и подглядывал за ней. Хейли помахала ему рукой и, снова содрогнувшись, бросилась в свою комнату, решив запереться на замок.

Она подошла к окну и выглянула во двор, задержав взгляд на своей машине. Она непременно постарается уговорить отца, чтобы он купил ей самую последнюю модель, а эту оставил себе.

Не нужна ей такая рухлядь.

Хейли положила косметичку на пол и, повернувшись, вдруг заметила паука: он промчался по ковру и скрылся под кроватью. Она остолбенела. Вот что значит спать в доме, затерянном в такой глухомани. Ей никак не удавалось сомкнуть глаза – она не могла выбросить из головы ползучую тварь, затаившуюся где-то в комнате. Наконец Хейли схватила половую щетку, стоявшую в углу, опустилась на колени и принялась шуровать ею под кроватью, пытаясь выгнать оттуда паука. И ей это, хоть и не без труда, удалось, после чего она раздавила его туфлей, прежде чем он успел улизнуть и скрыться в другом укромном месте. Собрав в платок то, что осталось от паука, она выбросила все это в окно.

Хейли выключила свет и скользнула под простыни. Лежа на спине, она рассматривала тень дерева, которая простиралась по всей стене, и прислушивалась к ночным звукам, которые прокрадывались в комнату через приоткрытое окно. Хейли снова вспомнила о Норме и подумала, что ей очень повезло, когда она встретила ее. Она непременно постарается достать для Нормы билеты на свой турнир. Ведь Норма сделала ей столько добра. Там она наверняка встретит ее отца. Может, он ей понравится? В конце концов, Норма красивая и, что немаловажно, свободная. Мимолетная мысль о том, что это может закончиться чем-то серьезным, изрядно позабавила Хейли.

Она закрыла глаза, желая поскорее заснуть и пораньше отправиться домой, чтобы снова увидеться со всеми своими.

Под «всеми» она имела в виду и Нила.

Норма

Устремив взгляд в прозрачную канзасскую ночь, Норма Хьюитт докуривала вечернюю сигарету, уперев ноги в стену. Еще несколько месяцев назад она выкуривала по меньшей мере пачку в день, теперь же позволяла себе это маленькое удовольствие разве что перед сном.

По дороге, визжа шинами, промчался легкий грузовичок. Должно быть, местная молодежь под покровом ночи нарушила скоростной режим.

На кузове машины Хейли отражался свет почти круглой луны. Если бы Норме сказали утром, что в ее доме будет спать совершенно незнакомая девица, она бы не поверила. У нее здесь уже тысячу лет никто не был в гостях… В глубине души она была даже рада, что девушка не уехала после обеда. Особенно же ее тронул рассказ о бедной матери Хейли. Норме самой пришлось долго бороться с сыновьями, чтобы они не садились за руль слишком рано, и нередко вечера напролет она ждала, когда Грэм наконец вернется домой, чтобы потом спокойно уснуть. Норма знала: за ней водилась вредная привычка все драматизировать, однако избавляться от нее сейчас, когда ей вот-вот стукнет сорок, она не собиралась. Как бы то ни было, завтра утром она приготовит им добрый завтрак, и Хейли в прекрасном настроении отправится восвояси. Она довольно приятная девушка и, по всему видно, хорошо образованная, а кроме того, очень целеустремленная… Норма искренне надеялась, что они будут поддерживать связь. В дальнейшем Хейли могла бы давать добрые советы Синди, став для ее дочки примером, и показывать, чего можно добиться в жизни, если посвятить себя целиком любимому делу, и главное – как подняться после падения. Ведь Норма лучше кого бы то ни было понимала, что путь, который мог привести Синди к успеху, будет сплошь усеян шипами. Но вдвоем с дочкой они его непременно преодолеют, вот только жаль, что Хейли осталась одна, без матери.

Норма докурила сигарету, легла в постель и включила телевизор, стоявший на комоде прямо перед ней.

На экране какой-то демократ из партийных деятелей, выступая перед сотней своих сторонников, поносил на чем свет стоит администрацию Трампа. Она слушала его вполуха, поскольку политика интересовала ее все меньше. Родители Нормы и Харлан были рьяными республиканцами. В свое время она сама голосовала за Джорджа Буша, но с тех пор ее ноги больше не было на избирательном участке.

Норма вспомнила сестру, которой сейчас приходилось привыкать ложиться в постель одной. Может, как раз поэтому та и позвонила ей. В конце концов, Норма сама прошла через подобное десять лет назад. Элизабет, верно, надеялась, что Норма утешит ее и подскажет, как совладать с одиночеством, о котором она прежде не задумывалась и не имела ни малейшего представления.

Что же она сейчас поделывает? Может, смотрит телевизор, чтобы как-то отвлечься? Или глотает таблетки, надеясь заснуть? Норме вдруг захотелось позвонить сестре, несмотря на позднее время. Что, если Элизабет втайне только этого и ждет?

Норма вспомнила, как много лет назад они вдвоем, чтобы их не услышали родители, шептались до глубокой ночи в спальне, которую делили в их доме в Теннесси. И вот от их былого сообщничества не осталось и следа. Норма, конечно, могла бы съездить к Элизабет в Чикаго и поддержать ее в минуты тяжкого испытания, ведь сестра никогда не выберется к ней в Канзас.

Впрочем, Элизабет, конечно же, была бы рада повидаться с племянниками и племянницей после стольких лет разлуки. Она видела Синди один-единственный раз через три недели после рождения девочки, когда приезжала к ним в гости на несколько дней. Потом Норма посылала ей фотографии, а дальше связь оборвалась: Элизабет перестала отвечать на любые знаки ее внимания, даже самые тактичные.

Не найдя ни одной интересной программы, Норма выключила телевизор.

Она слышала шаги Томми и приглушенные звуки музыки наверху – у себя над головой. Надо было бы выкроить вечером немного времени и поговорить с ним. Она чувствовала, что он чем-то озабочен, и уже начинала тревожиться. Но сейчас в голове у нее крутилось столько разных мыслей. Томми совсем недолго побыл с ними минувшим вечером и за все время не произнес ни слова. Неужто Хейли произвела на него такое сильное впечатление?!

Норма улыбнулась, вспомнив, как он оробел, оказавшись лицом к лицу с незнакомой девицей: ведь он был такой скрытный, а она даже не знала, есть ли у него вообще девушка.

Норма поставила будильник на полвосьмого утра. Завтрашний день для нее начнется с приготовления завтрака, затем она отвезет Хейли к мистеру Грейвсу – пусть он проверит, что опять неладно с этой чертовой машиной. История вышла и в самом деле странная: халтурить было не в его характере. И он должен непременно во всем разобраться. В конце концов, машина далеко не новая. И хорошо еще, что двигатель не заглох по дороге домой!

Воспользовавшись поездкой в Эмпорию, она кое-что закупит на конец недели. Кроме того, ей хотелось присмотреть платье к свадьбе Сьюзен Блэндри, на которую ее пригласили в следующую субботу. Все наряды, что имелись у нее дома, казались простоватыми для такого события. Впрочем, она очень удивилась такому приглашению – Сьюзен была подругой Магды. Норма вовсе не горела желанием туда идти, но все же решила пойти, поскольку для нее это был какой-никакой выход в свет.

А еще она выкроит время и заглянет в бакалейную лавку к Томми – пусть он увидит: ей вовсе не безразличны его дела, хотя он с самого начала дал понять, что ей не следует приходить к нему на работу и кому-нибудь про нее рассказывать. Однако ничего постыдного в этом не было, и после того, как Томми исключили из школы, он быстро пришел в себя. Она сама заставила его подыскать себе работу. Он был не такой, как другие его сверстники, привыкшие дни напролет бить баклуши, во всяком случае, она бы ему этого не позволила. Порой она корила себя за то, что бывала с ним чересчур строга, но ведь это для его же блага. За Томми пока еще нужен был глаз да глаз, в отличие от Грэма, который начал сам зарабатывать себе на хлеб. Правда, Грэм постарше, и с ним все иначе. Ему уже девятнадцать – столько же лет было и его отцу, когда Норма с ним встретилась и когда его потеряла. А Грэм ей сказал, что собирается со своей подружкой в Нью-Йорк! К счастью, она сумела его разубедить, доказав, что эта затея неразумная и неосуществимая. Эмбер ему не подходила: она казалась слишком ветреной. Это даже не требовало объяснений – и без того было ясно, что очень скоро он разочаруется. К тому же Норма и в мыслях не могла допустить, что он будет жить в тысячах километрах от нее… Тем более в этом самом городе! Думая о Грэме и его планах, она невольно вспомнила и то, что старалась давно забыть.

Натан… Если бы он видел оттуда, где сейчас находится, как его сын похож на него!

В оконное стекло что-то ударилось – Норма вздрогнула. Подошла к окну, но ничего во дворе не увидела. Может, просто птица.

Вдалеке послышались раскаты грома. Норма закрыла окно и задернула шторы в надежде, что гроза пройдет стороной и не обрушится на них ночью.

Все, что ей было сейчас нужно, – это долгий сон без сновидений.

Томми

Грудь у нее поменьше, чем у Тессы.

Да и волосы потемнее.

Зато губы, напротив, полнее. Да и ростом она чуть повыше. Томми нравились крупные девчонки, как он сам.

И она спала под одной с ним крышей, только в другом конце коридора.

А может, не спала и терпеливо дожидалась, когда он придет.

За обедом Хейли не смела на него посмотреть – она задержала на нем взгляд только разок, когда высказалась по поводу его внешности. Ни одна девчонка не сказала бы ничего подобного, не будь у нее задней мысли в голове.

Он сразу почувствовал, как она смутилась, когда он запустил руку ей в волосы, вдохнув сладкий аромат ее духов, смешанный с запахом пота.

Но тут появилась мать и все испортила.

Возвращаясь в дом, он тотчас смекнул, что нужно делать. Надо выкрутить свечи зажигания из двигателя в машине Хейли.

Плевое дело.

Потом он расположился у окна в гостевой комнате, и его бросило в дрожь, когда мать подошла к Хейли и предложила переночевать у них.

Хейли, кажется, расстроилась, но он внушил себе, что в глубине души ей только этого и хотелось.

Вслед за этим Томми ушел к себе в комнату и стал терпеливо ждать своего часа. Чуть погодя он услышал, как она пошла в душ, – он представил ее голой, и ему вдруг очень захотелось помастурбировать.

Но он все же решил подождать.

Чтобы все не испортить.

Услышав, что вода перестала литься, он встал, надеясь увидеть, как она почти нагишом выйдет из ванной.

А когда она заметила его за приоткрытой дверью, что вела к нему в комнату, он покраснел до корней волос.

Томми отпил несколько глотков виски для смелости.

Грэм должен был поговорить с ней о нем, и, будь ей все равно, брат наверняка предупредил бы его, чтобы он не сел в лужу. Но вместо этого он ему подмигнул, что означало – валяй, вперед!

Может, позвонить ему для верности? И заодно попросить совета, чтобы не попасть впросак, когда он останется с ней наедине.

Но у Грэма сейчас были дела поважнее.

Брат все время думал только об Эмбер.

Томми уже знал, что он помчится следом за ней в Нью-Йорк. Для него это была подходящая возможность уехать из дома раз и навсегда, и если он ее упустит, то будет дураком.

Томми собрался пойти в гостевую комнату и постучать в дверь, Хейли, конечно же, откроет ему, и они, конечно же, проведут вместе весь остаток ночи. Да, он так и сделает – и наконец станет мужчиной, как Грэм, Родни и все остальные…

Томми пристально посмотрел на себя в зеркало и слегка поправил прическу – впрочем, волосы у него были короткие и особенно приглаживать их рукой не было надобности.

Он слегка опрыскался туалетной водой и с бьющимся сердцем вышел из комнаты.

Но, прежде чем направиться к Хейли, ему осталось еще кое-что сделать. Томми спустился прямо в трусах на первый этаж и, по привычке, оставшейся у него с детства, проверил, как всегда делал по вечерам, заперта ли входная дверь и окна. Со временем эта привычка превратилась в своего рода ритуал – не исполнив его, он не мог спать. Он ждал, когда все уснут, и лишь тогда убеждался, что в дом не проникнет ни одна душа.

На столе в гостиной он увидел дамскую сумочку. Это была сумочка Хейли. В ней лежала косметика, бумажник, блокнот, несколько пластинок жевательной резинки и айпод. В общем-то, ничего особенного. Томми вернул сумочку на место и пошел проверить другие комнаты.

Он включил свет на кухне – и сдавленно вскрикнул. Дверь в сад была раскрыта, и за ней простиралась кромешная, чернее ночи тьма – непроглядная бездна, заполненная лишь шорохом кукурузных початков, колыхавшихся подобно океанским волнам и будто готовых поглотить его вместе со всем домом…

Томми с опаской двинулся к двери, не сводя с нее глаз. Он должен ее закрыть, но для этого ему нужно подойти к ней поближе.

Из мрака к нему взывали голоса. Они были ему знакомы.

Их крылья, хлопающие крылья…

И прямо перед ним тень за порогом вдруг изменила форму.

Хейли

Она стояла посреди огромного поля для гольфа и готовилась отправить в лунку последний – победный мяч. На трибуне сидел ее отец, а рядом с ним была Норма. Они держались за руки и разговаривали, как старые друзья. Чтобы произвести на них впечатление, и только ради этого, она исполнила самый красивый из своих ударов. Мяч взмыл вверх свечой – публика восторженно зааплодировала. Когда Хейли снова оглянулась на трибуны, то поняла, что отца там уже нет, а его место рядом с Нормой заняла тощая, черная как уголь фигура, на которую Норма смотрела, будто ведьма, готовая бросить кошку в кипящий котел.

Только-только наступила полночь. Все еще витая во мгле кошмара, Хейли снова закрыла глаза – и вдруг услышала голос, шептавший ей из мрачных глубин, куда ее, кажется, опять затягивало. Но что он ей шептал? Кружа в слабом водовороте, она никак не могла разобрать…

Хейли!

Теплое, похожее на ласку прикосновение к руке. Она открыла глаза, почувствовала резкий запах травы. И разглядела в синеватой дымке его силуэт.

Томми.

Хейли включила свет. И не поверила своим глазам. Он действительно был тут, совсем рядом, и смотрел на нее вожделеющими, как у распаленного мальчишки, глазами.

Надо было запереть чертову дверь на засов.

– Ты что здесь делаешь, Томми? – спросила она, стараясь сохранять спокойствие.

Но Томми не отвечал.

Как долго он пялился на нее, спящую, в темноте? И что увидел? Неужели решил воспользоваться темнотой и облапать ее?

– Ты напугал меня, – продолжила она. – Уже поздно, давай-ка возвращайся к себе и ложись спать.

Томми не шелохнулся: он словно не понял, что она ему сказала. Хейли почувствовала, как у нее по спине прокатились капли пота.

В напряженной тишине вдруг словно что-то лопнуло. И в следующее мгновение Томми потянулся к ней, собираясь поцеловать.

Хейли в изумлении тут же оттолкнула его.

– Нет, да что с тобой? Ты больной, что ли?! – воскликнула она и влепила ему пощечину, но промахнулась.

Он вытаращился на нее в полном недоумении.

– Я думал, ты сама хотела, – проговорил он, понурив голову.

Хейли на мгновение оторопела. Хотела? Кого – его?

– Послушай, Томми, я очень сожалею, если тебе что-то там внушила, только это не так. Совсем не так. Шел бы ты лучше к себе, а то мне завтра рано вставать…

Словно не расслышав этих слов, Томми снова подошел к ней и крепко стиснул ее грудь. Хейли вскрикнула, тогда он с размаху хлестнул ее по лицу так, что она упала с постели и ударилась лбом о комод.

Ее голову пронзила боль, а тело задрожало так, словно его кто-то начал трясти.

Они смеялись. Он слышал это, хотя они прятались за стенами. Они смеялись, как в тот день, когда бросили его, полуголого, в школьном туалете.

Скоро и Хейли будет смеяться точно так же. Она ничем не лучше других девчонок. Она соблазнила его, а потом отвергла, и он опять оказался униженным.

Томми-девственник.

Только на этот раз он не даст себя провести. Пусть они навсегда заткнутся!

Хейли закричала что было сил. Томми ударил ее головой об пол. Потолок и стены комнаты закружились у нее перед глазами, будто она была пьяной. Хейли почувствовала его руки: он схватил ее и стал срывать с нее футболку и трусики. А потом ощутила теплое прикосновение его губ к животу и языка, оставлявшего на нем влажные следы.

Все, о чем он грезил, теперь было здесь, у него перед глазами. Прекрасно сложенное тело, с которым он мог делать все, что угодно. Теперь его никто не остановит. И уж тем более эта девчонка, которую он одним шлепком превратил в безвольную куклу.

Дичь попала к нему в логово. А он был охотник.

Обезумев от страсти, он ласкал ей бедра, чувствуя, что вот-вот достигнет оргазма, а потом сжал ей левую грудь и принялся лизать ее и кусать, будто желая запечатлеть на ней следы своих зубов.

Он прижался к ней грудью – плотно-плотно, чтобы между ними не осталось ни малейшего зазора. Томми чувствовал его совсем рядом: он подглядывал за ними из тьмы за дверью, подсказав ему перед тем, что и как нужно делать, а теперь вот принялся блуждать меж стен его дома…

Белые когтистые пальцы впивались в плоть, оставляя на ней кровоточащие борозды…

Хейли отбивалась, но он был такой тяжелый, что она даже не могла пошевелиться. Она вообще ничего не могла поделать. Только чувствовала, как ужас сковывает ее разум.

Томми овладел ее телом и пронзил насквозь ее душу.

Быстро закончив свое грязное дело и тяжело дыша, он выпрямился, ощутив, как задувавший в окно еще теплый ветерок иссушает выступивший у него на коже пот. Его все еще возбужденный член был в крови.

Томми любовался ее телом, распластанным на ковре, и этим совершенным телом обладал он.

Он, и только он.

Затем Томми начал все сначала, и жестокость его уже не знала предела.

Хейли закрыла глаза и решила не открывать их, пока он не закончит, отдав ему лишь свою телесную оболочку, за которую у нее уже не осталось сил биться. Она представила, как высоко в небе сверкает солнце, ослепительное солнце, заливающее лучами все вокруг. А потом – разбушевавшийся океан, увлекающий ее своим течением в неоглядную бездонную синеву. Затем она представила, что стоит на поле для гольфа, как в детстве, и бьет по мячу снова и снова, отправляя его все выше и выше, и он взмывает в самое поднебесье.

Но сопевший ей в ухо Томми резко вернул ее к действительности, оказавшейся страшнее любого кошмара. А еще боль… Казалось, в нее вонзили нож, так ей было плохо, и кромсают нижнюю часть живота.

Но ей пришлось молчать. Она не издала ни единого возгласа.

Томми, точно зачарованный, смотрел, как его член входит в нее, а потом выходит, как под его натиском содрогаются ее бедра. И, прикрыв рот Хейли рукой, он задвигался еще быстрее.

Но перед самым оргазмом он с неимоверным усилием сдержал себя, решив растянуть удовольствие, чтобы оно длилось как можно дольше.

Целую вечность.

Будь у него под рукой нож, он не преминул бы пустить его в ход, заставив ее кричать.

Но она безнадежно молчала.

В последнее мгновение он отпрянул от Хейли и извергнул сперму ей на живот.

Потом погладил по лбу, убрав прилипшие к нему прядки, и лизнул в щеку.

Хейли лежала неподвижно, не смея открыть глаза.

Прошла не одна минута, прежде чем она поняла, что он ушел.

Но в комнате по-прежнему ощущалось его присутствие. Хейли все еще чувствовала запах Томми. Так пахла его кожа, и теперь этот запах исходил от ее собственной кожи.

По ее щеке скользнула струйка прохладного воздуха. Выйдя мало-помалу из ступора, она подошла к двери и заперла ее на ключ.

Какое-то время она стояла, не в силах отвести глаз от постели, и чувствовала, как по ее ногам струится что-то теплое. Не смея опустить глаза ниже, она молила, чтобы это была проникшая в нее ядовитая белая жижа, а не ее собственная кровь.

Хейли содрогнулась, подняла голову и через открытое окно всмотрелась в ночь; она осталась одна-одинешенька в бескрайнем мире, ставшем вдруг чужим и враждебным, ее пугал малейший шорох, поскольку ей казалось, что он опять предвещает жестокость; всю ее грудь пронзала боль – она билась в ней, подобно множеству крохотных злобных сердец.

Она сняла со стула одежду и медленно оделась, борясь с тошнотой.

Надо было уходить. И как можно скорее. Это ей было по силам. Одолеть всего несколько метров. Потом пуститься бегом – добежать до ближайшего дома и вызвать полицию. А потом можно и домой.

Хейли набралась решимости и повернула ключ в замке.

Прижимаясь к стенам, она двинулась по коридору к лестнице, не подумав, что забыла обуться. Вслед за тем, шаг за шагом, она спустилась по лестнице, чувствуя, как ее решимость тает с каждым скрипом деревянной ступеньки.

Она являла собой лишь пустую телесную оболочку, устремленную к одной-единственной цели.

Она догадалась, что Томми где-то рядом, еще до того, как и в самом деле его увидела.

Томми стоял в другом конце коридора, по-прежнему голый, похожий на оборотня, вновь превратившегося в человека: на его теле были отчетливо видны даже мельчайшие волоски, поблескивавшие в лунном свете, который струился через окно.

Он поджидал ее. Он еще не закончил с ней. Томми был кошмаром, от которого невозможно было очнуться.

Хейли кинулась к входной двери, но, не успев добежать до нее, она вдруг почувствовала резкий удар чуть ниже спины и не удержалась на ногах. Она ударилась головой об пол. Глаза заволокло алым туманом.

Щека прижалась к холодной плитке пола, в нос ударил острый запах земли и пыли.

Лицо Томми расплывалось все шире, зато пока еще отчетливо была видна его ослепительная плотоядная улыбка.

Неужели она умирает? В этом коридоре? Нет, Томми не может быть последним человеком, которого она видит на этом свете!

У нее даже не осталось сил плюнуть ему в лицо, исцарапать его. У нее больше ни на что не осталось сил.

Хейли сдалась почти без сожаления.

Взор ей затуманило сплошными темными мазками, похожими на следы тончайшей черной ткани, скользнувшей по ее глазам.

Томми пощупал ей пульс. Сердце еще билось – значит, не умерла. Он хлестнул ее по щеке, но в себя она так и не пришла.

Может, покончить с ней? Убить, а тело где-нибудь спрятать?

Закопать возле старой скотобойни рядом с другими.

Окрыленный этой мыслью, он стиснул ей шею руками, готовясь свернуть.

В сущности, это совсем просто.

Но он не мог зайти слишком далеко. Хейли не заслуживала того, чтобы умереть в этом коридоре.

Тогда он вышел из дома и двинулся прямо вперед, навстречу ветру, хлеставшему его по лицу.

А если она кому-нибудь расскажет о том, что случилось?

Его матери?

Полицейским?

Вдруг, словно громом пораженный, Томми остановился в паре метров от машины Хейли.

И, взглянув на ее темный кузов, с наслаждением представил, что нужно сделать.

Когда Хейли открыла глаза, она с облегчением увидела, что Томми ушел.

Она встала, хватаясь трясущимися руками за стену и боясь ее отпустить.

Главное – упорство. И не проиграть схватку.

Еще каких-нибудь пять метров – и можно бежать.

В глубине души у нее все же теплилась слабая надежда.

Кругом громоздились мрачные деревья – казалось, чья-то рука нарисовала их жирным фломастером на фоне ночного неба. Вокруг нее все качалось. А тут еще этот жар…

И тут она уловила запах – запах горелого. Глаза резало от дыма, от которого она закашлялась.

Костер – как раз слева. Горела ее машина. А рядом стоял Томми с канистрой бензина в руке: он подпрыгивал и вскрикивал, как умалишенный.

Хейли пробиралась вперед, завороженная языками пламени, лизавшими корпус ее машины.

Из глаз у нее что-то потекло. Она сразу поняла – это кровь.

Томми почуял ее. Его улыбка полыхнула огнем. Он вознамерился и ее облить бензином. Чтобы она тоже превратилась в черный дым…

И тут у нее за спиной вспыхнул свет – зажегся фонарь под козырьком над входной дверью и вырвал из тьмы широкий квадрат поросшей травой земли. Ее собственная тень, громадная, уродливая, растянулась на несколько метров, будто готовясь сбежать от нее.

Томми выронил канистру с бензином и бросился прочь по подъездной дорожке. Обернувшись, Хейли увидела на фоне дверного проема Норму.

Девушка попыталась позвать на помощь, но не смогла проронить ни звука. Она сделала несколько шагов навстречу Норме, разглядев ее белую ночную рубашку, которая показалась ей маяком, что указывал верный путь заблудшим в открытом море.

И в этот миг мир у нее за спиной взорвался, обдав волной горячего воздуха, настолько сильной, что она рухнула наземь.

Оглушенная, Хейли выплюнула пучок травы вперемешку со слюной. Она почти ничего не слышала – только какой-то назойливый свист.

Под ладонями у нее все ходило ходуном. Она ползла среди краснеющих обломков, разбросанных во все стороны взрывом, и удивлялась, что чувствует боль.

Значит, ее тело живо.

Норма бросилась к ней. Хейли перевернулась на спину, и успела разглядеть усыпанный звездами небосвод, лишь местами затененный клубами дыма.

Она терпеливо ждала, когда Норма подбежит к ней, и лишь тогда наконец с облегчением вздохнула.

Она была спасена.

Норма

Норму разбудил хлопок входной двери. Прислушавшись, она было подумала, что ей это послышалось и что хлопнула дверь не у нее в доме, а где-то вдалеке.

Ну конечно, послышалось, и произошло это, вероятно, в странном сне, из которого она, несмотря ни на что, все-таки вырвалась.

Неужели она и в самом деле столкнулась с ним на берегу реки?

Только час ночи. Она забыла принять снотворное и знала, что теперь вряд ли уснет. В таких случаях она обычно что-нибудь читала или включала телевизор, ожидая, когда ею снова овладеет истома.

В горле пересохло. Она встала, пошла в ванную и плеснула в стакан воды.

И в это самое мгновение до нее донесся крик. В окно она увидела Томми – он стоял, совершенно голый, рядом с машиной Хейли. Норма вздрогнула, догадавшись, что он обливает ее бензином, – и не поверила своим глазам. Быть того может – ей все это снится…

Однако в следующую секунду из салона машины вырвались первые языки пламени…

Норма не мешкая бегом спустилась на первый этаж. Зажгла фонарь над входной дверью, выскочила из дома – и с удивлением увидела Хейли возле «Шевроле», а еще Томми, бежавшего к воротам.

Девушка двинулась ей навстречу, едва передвигая ноги.

И вдруг машина взлетела на воздух. Хейли отбросило вперед, и она упала на землю.

Норма бросилась к ней, схватила за руки и помогла встать, завороженная пламенем. Подобное зрелище, да к тому же на ее участке, казалось ей совершенно нелепым. Опасаясь, однако, как бы огонь не распространился, она на минуту оставила Хейли на ступенях, сходила за огромным огнетушителем и принялась заливать пламя снизу.

В ванной на втором этаже Норма наполнила умывальник теплой водой и добавила в нее немного жидкого мыла. Смочив водой перчатку, приложила к ране на лбу Хейли. Рана оказалась неглубокой – девушка, как видно, поранилась не в результате взрыва, – и Норма обработала ее дезинфицирующим средством, а затем наложила повязку.

Хейли никак не реагировала: она пребывала в шоковом состоянии и держалась рукой за низ живота.

– Хейли, ты меня слышишь? Скажи, что с тобой случилось? – спрашивала Норма, гладя ее по волосам.

– Отец… – прошептала она, – надо позвонить моему отцу. Он приедет за мной.

Норма вытерла дрожавшей девушке лицо и, положив руку ей под голову, нащупала огромную шишку у нее на затылке.

Надо было догадаться!

– Это Томми – что он с тобой сделал? – спросила она дрогнувшим голосом.

Хейли молча повернулась к ней – в глазах девушки Норма увидела всю глубину ее страдания. Она обняла ее и прижала к себе в надежде заглушить ее боль. И в ее объятиях Хейли разрыдалась.

Но боль лишь коварно свернулась клубком, затаившись у нее под ложечкой.

– Успокойся, все кончено, – сказала Норма. – Поверь, все кончено…

Хотя она знала: все только начинается.

Норма отвела Хейли к себе в комнату, уложила в постель и накрыла простыней.

– Тебе надо немного отдохнуть. Я сама обо всем позабочусь. Здесь ты в безопасности.

Она дала ей таблетку снотворного из своих запасов. Хейли безропотно ее проглотила. Она была до того растеряна, что даже не обратила внимания, что́ выпила.

– Я посижу с тобой, пока ты не уснешь.

– Нет, я не хочу спать, – проговорила Хейли, отбиваясь. – Вы ничего не понимаете!

Норма заставила ее снова лечь, прижала запястья к матрасу и стала ждать, когда подействует снотворное.

Скоро Хейли перестала сопротивляться. И, посмотрев на нее, даже улыбнулась – Норма так и не поняла, действительно ли она увидела ее, а не кого-то другого.

Постепенно веки девушки сомкнулись.

Норма вышла в коридор и заперла за собой дверь на ключ.

Решив проверить, спит ли Синди, она приоткрыла дверь в ее комнату и заглянула внутрь.

– Мама? – робко спросила Синди из темноты.

Разве она могла спать, когда поднялся такой шум!..

– Да, милая?

– А что это там за грохот во дворе?

Норма только сейчас увидела, что дочь сидит на кровати, прижимая к себе подушку. Она, должно быть, внезапно проснулась от взрыва автомобиля.

– Ничего страшного, это просто гроза, ложись и спи.

Расхаживая по гостиной, Норма пыталась собраться с мыслями, понимая, что оказалась на краю пропасти.

Один неверный шаг – и она полетит в бездну.

У нее в голове не укладывалось, что Томми был способен так низко поступить с этой девочкой. Она все поняла по ее глазам, увидев в них неизбывное страдание человека, у которого украли тело.

И надругались над ним.

Кому звонить? Врачу? В полицию? Отцу Хейли? Но она даже не знала номера его телефона… И что будет потом? Ее сына тут же арестуют, заберут в участок, потом будут судить за изнасилование и посадят в тюрьму. Все просто, чуть ли не обыденно. Жертва – виновный – приговор. Никто даже не попытается войти в его положение. Норма и сама вряд ли чем-то сможет ему помочь, скованная бессилием. Так, может, закрыть на все глаза? И стать его пособницей?

Не стоит действовать поспешно, надо все хорошенько обдумать и обстоятельно взвесить.

Никто ничего не знает. По крайней мере, это хоть какой-то шанс. Прежде всего нужно подумать о Томми, пока есть возможность.

О том, чтобы позволить полицейским схватить ее сына, не могло быть и речи. Она не переживет, если его посадят. Она знала, что делают в тюрьме с такими мальчишками, как он.

И все об этом узнают. Ее жизнь сразу превратится в ад, как и жизнь Синди и Грэма.

Ну зачем он это сделал? Почему все испортил?

Норма не знала точно, что произошло в той комнате. А если Хейли сама соблазнила Томми? Она-то в этом ни за что не признается, а такое в принципе возможно. Она вполне могла заигрывать с ним просто забавы ради, и он, бедный дуралей, не смог совладать с буйством гормонов и не сдержался. Мальчишки есть мальчишки – ее сыновья вовсе не исключение из правил. И уж кому-кому как не ей знать, какими бывают девчонки в таком возрасте.

Как же легкомысленно было выделить ей спальню рядом с комнатой сына!.. Выходит, в том, что случилось, есть и ее доля ответственности.

С чертовым телефонным звонком можно и подождать.

Первым делом необходимо найти Томми и заставить его выложить все начистоту – пусть сам расскажет, как было дело.

Сейчас он совсем один где-то там. И ее помощь нужна ему как никогда.

Выпив таблетку снотворного, Хейли проспит не меньше двух-трех часов. Норма схватила пальто, взяла с тумбочки в коридоре карманный фонарик и вышла из дома.

Неподалеку догорал корпус машины. Не было слышно ни единого звука – природа снова успокоилась. Бледная луна светила тем не менее так ярко, что Норме даже не пришлось включать фонарик, чтобы выйти на подъездную дорожку.

Продвигаясь к воротам, она миновала амбар и с облегчением увидела, что черный «Мустанг» стоит на месте. Значит, Томми ушел пешком. И находился наверняка где-то неподалеку.

Ни воя сирены, ни проблесков мигалок на фоне ночного неба. Вполне могло случиться так, что в округе никто даже не заметил взрыва. Норма еще какое-то время постояла на обочине дороги, боясь пропустить спасателей, которые, не исключено, могли вот-вот подъехать. Но в таком случае их кто-то должен был вызвать. Ближайшие соседи, Конрои, вероятнее всего, ничего не слышали, ведь их дом, едва заметный с того места, где стояла Норма, был все так же погружен во тьму.

Норма двинулась дальше, поймав себя на мысли, что сейчас она ощущает ароматы природы куда отчетливее, нежели днем: пахло землей, булыжниками, кукурузными полями, простиравшимися сразу за дорогой, шерстью хищных зверей, гонявшихся за добычей на всем этом просторе.

Как же давно она не выходила из дома среди ночи? С тех пор как сбежала от своих родителей? Ей тогда было шестнадцать, и с рюкзачком за плечами, в котором уместился весь ее нехитрый скарб, она пустилась на велосипеде куда глаза глядят. Но не успела она проехать и полсотни километров, как у нее спустило колесо, и ей, собрав в кулак всю свою смелость, дальше пришлось идти пешком. Примерно через час она добралась до городка, название которого успела позабыть, – там работал единственный ночной бар, и назывался он «У Вуди». Она уселась за столик с бокалом пепси, совершенно не представляя, что ей дальше делать, и сидела так до тех пор, пока официантка по имени Люси, которой она вкратце обрисовала свое положение, не предложила отвезти ее обратно домой.

Отец, уже успевший сообщить об исчезновении дочери в полицию и дожидавшийся ее в гостиной, устроил ей такую взбучку, что щеки у нее потом горели до самого утра.

Норма тогда заперлась в своей комнате и дала себе клятву в самое ближайшее время уйти из дома навсегда.

Но ждать ей пришлось еще два года. Вот только она и представить не могла, что, расставшись с одним чудовищем, спустя несколько лет встретит другое.

Норма дошла до леса, находившегося в двух километрах от дома. Пройдя вдоль лесной опушки, она увидела вдалеке хижину, которую Грэм и Томми построили, когда были еще детьми. У хижины неподвижно сидел на корточках Томми. Весь бледный, он казался живым воплощением заблудшей души.

Норма вздохнула с облегчением. Она опустилась на колени рядом с ним и положила на землю фонарик. Огромная ящерица юркнула в траву, потревоженная электрическим светом.

Хлипкие стены хижины скрипели на ветру. Томми дрожал всем телом, и не только оттого, что ему было холодно.

Норма сняла пальто и накинула на плечи сыну. Тот даже не шелохнулся. Сейчас было не самое подходящее время в чем-либо его упрекать. Она не хотела, чтобы ему стало еще хуже.

– Давай, пошли домой, – сказала она, запустив пальцы ему в волосы.

– Это он виноват, мама, – буркнул Томми, потупив взор, – все никак не оставит меня в покое и заставляет вытворять такое.

– Кто – он? Ты о ком?

Когда сын поднял голову и посмотрел на нее, в его взгляде она увидела ужас, который был ей очень хорошо знаком: точно такой же ужас она видела в его глазах, когда он был совсем маленький.

– Он никак не оставит меня в покое, – повторил Томми и заплакал.

И Норма второй раз за этот день вспомнила этот ненавистный лик.

Но это невозможно, он, наверное, имел в виду не его.

Мертвые покоятся в своих могилах.

– Что со мной творится, мама? – спросил Томми, и его полные слез глаза сверкнули. – Почему я такой?

Норма почувствовала, как у нее сжалось сердце, и тут же вспомнила, как десять лет назад взбежала на второй этаж – все происходило у них дома – и распахнула дверь в комнату Томми, с тревогой услышав его жалобные стоны…

Сын оттолкнул ее и резко вскочил. Вид у него был решительный – он напоминал юного воина, готового отправиться на войну.

– Ну же, Томми, пожалуйста, – сказала Норма, дав ему руку, – пойдем домой.

Томми попятился. И, прежде чем Норма успела его удержать, бросился бегом к полю.

Норма встала и громко закричала, окликая его по имени. Но он уже скрылся в ночи. Она подобрала фонарик и кинулась за ним вдогонку, высматривая его в темноте и пугаясь длинных мрачных теней, метавшихся вокруг нее шальным хороводом.

Она остановилась лишь через сотню метров, потеряв его след.

Сын бросил ее в непроглядной ночи и сам скрылся в ночном мраке.

Она решила повернуть обратно к дому, надеясь, что на рассвете домой вернется и он.

Переступив порог, она прежде всего пошла проверить, спит ли Синди, затем поднялась в гостевую комнату.

Простыни свешивались с кровати, настольная лампочка валялась на полу, как и вазочка, разбившаяся вдребезги. Норма нагнулась, чтобы собрать осколки, и, заметив на ковре темное пятно, тут же отвернулась.

Пройдя дальше по коридору второго этаже, она застыла перед дверью – той самой, что вела в бывшую комнату Томми и была давно заперта на ключ.

Закрыта наглухо, как и прошлое, которое за ней скрывалось.

И вот эту самую дверь, казалось, кто-то открыл по недосмотру – и зло, которое удерживалось там столько лет, как будто заразило их вновь.

Норма спустилась в гостиную, прилегла, не включая свет, на диван и стала ждать, впрочем без особой надежды, что Томми опомнится и вернется к ней.

Там, у хижины, она увидела перепуганного ребенка, а не злодея, на которого все – все без исключения – показывали бы пальцем, предстань он перед правосудием. Никто не знал его лучше, чем она, никто не знал, через что ему пришлось пройти. Никто, кроме нее, не смог бы его понять. И сейчас он бродит где-то один в ночи. И, может, даже не посмеет прийти домой. Он был такой ранимый. И ей было необходимо снова обнять его и заверить, что она будет защищать его вопреки всем и против всех, как любая преданная мать.

У нее над головой заскрипел паркет.

Это Хейли, это могла быть только Хейли. Значит, она дала ей мало успокоительного.

Потом раздался стук в дверь и послышались крики.

Норма инстинктивно схватила лежавший рядом карманный фонарик и двинулась к лестнице.

Хейли все громче стучала в дверь своей комнаты и кричала, чтобы ее выпустили, и это резало Норме слух. Она больше ничем не напоминала девочку, над которой только что надругались. Помешанная. Опасность.

Стоит ей уехать, как она заявит на него. Норма была в этом уверена, потому что подобное состояние исступления ей было хорошо знакомо. У нее не было никаких шансов ее успокоить. Хейли будет мстить. Причем любым способом.

Норма тихо подошла к двери. У нее дрожали ноги, ей казалось, что она того и гляди упадет в обморок.

Ей стало страшно. Страшно в собственном доме.

Но надо открыть – другого выхода не было.

Внезапно Хейли перестала барабанить в дверь со своей стороны, словно догадавшись, что Норма рядом.

Подумав об этом, Норма содрогнулась. Что ей взбрело в голову? Может, она набросится на нее? И в отместку сделает какую-нибудь гадость?

Однако она должна ей открыть: другого выхода ведь и в самом деле не было.

Наконец Норма достала из кармана ключ, вставила в замок и, затаив дыхание, повернула дверную ручку.

Хейли, увидев ее, отпрянула; лицо у нее было исполнено ярости и казалось отвратительным. Девушка выглядела все еще слабой и с трудом держалась на ногах, но в ее глазах Норма мгновенно увидела будущее, которое она уготовила ей и Томми – им обоим.

И, недолго думая, она хватила ее фонариком прямо по лицу.

От столь неожиданного удара Хейли покачнулась, тогда Норма изо всех сил ударила ее снова – прямо в висок. Девушка рухнула навзничь и застыла на полу.

Будучи уверена, что убила ее, Норма бросила фонарик на постель и кинулась в ванную за пузырьком со снотворным. Затем она взяла новенький шприц, наполнила его, вернулась к Хейли, перетянула ей руку ремнем, наподобие жгута, и стала нащупывать вену, чтобы впрыснуть в нее лекарство, и при этом ее не покидало чувство страха – вдруг девушка очнется…

Но она не очнулась.

Сделав укол, Норма стала всматриваться в тьму за окном, осознавая, что мир вокруг ее дома рушится почти в такт ударам ее сердца.

Сначала следовало убрать Хейли, лучше куда-нибудь подальше от дочери. Запереть где-то в закутке, откуда ей не выбраться.

И не думать о том, что она только что сделала.

Вот если бы можно было просто дотащить ее до машины, увезти далеко-далеко, оставить в номере какого-нибудь мотеля или возле приемного покоя больницы! Чтобы она забыла обо всем, и об их существовании тоже, чтобы оставила их в покое…

Не желая терять ни минуты, Норма схватила девушку под мышки и выволокла из комнаты, затем поволокла по коридору, делая короткие передышки и молясь, чтобы Синди невзначай не проснулась, услышав подозрительный шум.

Она потащила неподвижную Хейли вниз по лестнице, не обращая внимания на то, что та ударялась о каждую ступеньку.

Синяки, всего лишь синяки… После таких травм можно оправиться довольно быстро.

Дотащив Хейли до первого этажа, Норма бросила ее на полу в коридоре.

Везти ее в город, разумеется, было невозможно – слишком поздно. Тогда где спрятать девчонку? Придется ее крепко связать, чтобы не набросилась на нее, если вдруг оклемается.

Потом, со связанными руками Хейли станет сговорчивее.

Между тем Норма совершенно не представляла, что ей скажет.

Я испугалась, Хейли. Когда я тебя увидела, мне показалось, что ты набросишься на меня с кулаками, – думать было некогда. Я очень сожалею. Я не хотела сделать тебе ничего плохого. Прости меня! И сына моего прости за то, что он с тобой сделал…

Кинувшись искать что-нибудь покрепче, чтобы связать девушку, Норма вспомнила про наручники, которые Герберт Бонс, теперь шериф округа Лайон, подарил Харлану спустя некоторое время после их переезда. Эти самые наручники, кажется, защелкнули на руках Майкла Хоровица, механика, убившего ни с того ни с сего собственную жену и двух сыновей в Эмпории в начале девяностых. Благодаря этому делу и особенно благодаря тому, что о нем трубили все средства массовой информации, Герберт, в ту пору обыкновенный полицейский, через десять лет выдвинулся в шерифы.

Норма давным-давно спрятала их в подвал вместе с инструментами Харлана.

Подвал.

Это же ясно как божий день. Почему она не подумала об этом раньше?

Норма прошла дальше по коридору и отперла укрепленную дверь в подвал, которую в свое время зачем-то поставил Харлан и которая открывалась только снаружи.

Она включила свет, спустилась по узкой деревянной лестнице и стала обшаривать верстак, заваленный садовым и прочим инструментом. Она нашла наручники довольно быстро в одном из ящиков. Хотя и малость потускневшие от времени, они, однако же, произвели на нее не менее сильное впечатление, чем когда-то.

Норма обвела взглядом подвал – мрачное подземелье, единственное, что осталось от старого дома.

Сюда-то ей, по всему видно, и придется заволочь Хейли: более надежного места не сыскать.

Справа у стены валялись два матраса, положенные один на другой. Норма сбросила один на пол, оттащила к противоположной стене подвала и прислонила к огромной ржавой трубе, закрепленной намертво.

Если бы ты только знал, Томми, на что я иду ради тебя…

Потом она зашла на кухню, налила себе бокал чистого виски и, прислонившись к столу, залпом осушила его. Чтобы придать себе храбрости.

В Бога она давно не верила и даже не могла проклинать его за то, что он ниспослал ей такое испытание.

Наконец Норма вернулась к лежавшей в коридоре Хейли. Ее внезапно затошнило, и ей пришлось с этим бороться, чтобы ее не вырвало виски, который она только что в себя влила. Не желая больше тратить время, она схватила девушку за руки и потащила по паркетному полу, затем снова подхватила ее под мышки и медленно, ступенька за ступенькой спустила в подвал.

Норма уложила Хейли на матрас, взяла наручники, защелкнула один у нее на запястье, пропустила цепочку за трубой и закрепила второй на другом ее запястье.

Иного выхода не было – ей пришлось принять все меры предосторожности и приготовиться к худшему.

Хейли, казалось, безмятежно спала. Возможно, ей даже что-то снилось. И Норме очень хотелось, чтобы сон ее был легким и приятным.

Потому что скоро наступит пробуждение, и оно покажется Хейли кошмаром, в который Норма будет вынуждена погрузить ее, чтобы самой не оказаться в плену другого – невероятно страшного.

Стоит ли остаться с ней? После такой дозы снотворного, которую она ей дала, девушка наверняка проспит до утра.

Норма содрогнулась. Тоска, сырость, грязь. Ей казалось, что стены подвала хорошо помнят Харлана.

Она взяла девушку за руку.

И мысленно попросила у нее прощения.

За все, что случилось.

За все, что еще должно произойти.

Затем она встала и стряхнула пыль с ночной рубашки, хотя понимала, что скоро опять испачкается.

Этой ночью ей уже не уснуть – она будет терпеливо дожидаться Томми.

И найдет способ его утешить.

Второй раз.

Томми

Он больше не мог полагаться на луну, служившую ему проводницей. Она завела его бог весть куда. Он даже не понимал, где очутился.

Томми замедлил бег и остановился на грунтовой дороге, тянувшейся вдоль кукурузных полей. У него нещадно ныли ноги, а ступни были сбиты в кровь, оттого что пришлось бежать по мелким камням.

Он окончательно заблудился, словно оказался не в Канзасе, который знал как свои пять пальцев. Но надо было идти дальше и найти хоть какое-нибудь место, где он мог бы сориентироваться.

Вдалеке послышался лай собаки.

Наброситься на нее и руками вспороть ей брюхо.

Он смог бы без труда найти дом, откуда доносился лай, и позвонить матери, чтобы она за ним приехала.

Но что скажут хозяева, когда увидят его, совершенно голого, на пороге своего дома?

То же, что сказала уборщица, которая наткнулась на него в школьном туалете.

А как она тогда на него посмотрела!..

Луна, огромная, оранжевая, заливала светом спящую землю, укрывая ее, точно пушистой пеленой.

Томми прошел еще примерно сотню метров, вдыхая запахи природы, которую он топтал своими ногами, и вдруг застыл как вкопанный, заметив, что к нему приближается что-то сверкающее.

То была полицейская машина – она продиралась по полю, подобно кораблю, рассекающему носом морские волны, и сверкала в темноте мигалками, свет которых, отражаясь от ее корпуса, отбрасывал синеватые блики.

Его уже искали.

Томми провожал машину взглядом до тех пор, пока она не скрылась в ночной мгле.

Ноги у него дрожали все сильнее – он остановился передохнуть, потом двинулся дальше и вышел на дорогу, покрытую асфальтом, еще хранившим дневное тепло. Он прибавил шагу, не обращая внимания на плясавшие вдоль обочины тени, на доносившиеся со всех сторон потрескивания и на мрачные отблески, лизавшие его кожу.

Вскоре он уловил запах костра и чуть дальше, метрах в двадцати, увидел кровлю дома. Ни машины на подъездной дорожке, ни огонька в окнах. Томми толкнул входную дверь – она оказалась не заперта и как будто приглашала войти. В доме было холодно, хотя в камине еще тлели угольки. Томми направился в кухню, где все было затянуто розоватой пылью. Снаружи послышался скрип – это его насторожило. Юноша вышел через веранду во двор – и оказался под усеянным звездами небесным куполом. Кругом все очень четко просматривалось. И выглядело почти как в сказке.

Слева от него на качелях, к нему спиной, сидел светловолосый мальчуган и дергал за веревки – так вот откуда доносился скрип.

Томми подошел к нему и тронул его за плечо. Мальчуган, не обернувшись, вскрикнул и рванул в сторону кукурузного поля.

Томми попробовал его остановить, крикнув вслед, что туда нельзя. Но мальчуган, не вняв его окрику, скрылся в зарослях кукурузы. Томми почувствовал, как его больно кольнуло в сердце. Он не мог бросить малыша. Поскольку знал, что с ним может случиться в этом аду.

Он нагнулся, подобрал камень и двинулся вперед, раздвигая руками жесткие листья, больно хлеставшие его по бедрам.

Так он шел минут десять, крепко сжимая камень в кулаке и прислушиваясь к малейшему шороху, который мог бы подсказать ему, где мальчонка. Звать его он не смел, боясь привлечь внимание того, кто, как он чувствовал, таился где-то рядом в темноте.

Было еще не поздно повернуть обратно, выйти на дорогу, вернуться по ней к себе домой и на веки вечные запереться в четырех стенах своей комнаты.

Но тут он услышал звук, который донес до его ушей ветер и который он сразу узнал…

Понимая, что у него не осталось выбора, в следующий миг он полностью погрузился в кошмар под открытым небом.

Мальчонка лежал на темной земле чуть поодаль, метрах в пяти. Над ним нависло чудовище, придерживая лапой его грудь и впившись зубищами ему в лицо.

Томми не мог отвести взгляда от этого жуткого зрелища. Пережевывая плоть, людоед запустил острые когти внутрь вскрытого черепа, извлек оттуда что-то переливчатое, похожее на шар, и в мгновение ока проглотил.

Тело мальчика постепенно обезображивалось, пока не превратилось в сероватую бесформенную кучу, почти слившуюся с землей. На нее тотчас слетелось с карканьем воронье, застив крыльями лунный свет, отчего все вокруг утонуло во мраке, среди которого лишь мерцали алчные глазищи хищника.

Томми выпустил камень из руки и попятился на несколько шагов назад, собираясь пуститься наутек, но у него в голове разразилась сильнейшая буря, которая давила на его сознание так сильно, что он рухнул лицом в землю и потерял сознание.

Синее небо простиралось во всю ширь, насколько хватало глаз. Вокруг раскачивались на ветру и протяжно стонали стебли кукурузы.

Превозмогая боль, сковавшую все тело, Томми с трудом поднялся. Ему казалось, он проспал тысячу лет.

Наступило утро. Воздух прояснился, и вдалеке показалась старая водокачка, указавшая ему путь домой.

Почему он остался в живых? В очередной раз…

Томми выбрался с поля и побрел вдоль дороги, стесняясь своей наготы и прикрывая причинное место руками от посторонних взоров.

Услышав шум машины, он присел на корточки в кустах и увидел синий «Мерседес», промчавшийся так близко, что ему удалось разглядеть водителя – красавицу блондинку в белом платке и солнцезащитных очках.

Боковая дверь дома, ведущая на кухню, была открыта. Он проскользнул в нее, ожидая, что на него тут же набросится полицейский.

Но кругом все как будто было тихо. У него пересохло в горле, и он залпом выпил стакан воды, потом направился в гостиную и увидел лежавшую на диване мать. Она вроде бы крепко спала, и он, подумав, решил ее не будить. Да и что он мог ей сказать?

Томми едва не расплакался, осознав, что потерял все.

Комната, где спала Хейли, оказалась пустой. Там все было прибрано, словно ее никто никогда не занимал.

Не исключено, что мать отвезла девчонку в город.

Хейли непременно все выложит полицейским. Остальное – вопрос времени.

Но Томми не испытывал ни малейшего сожаления, хотя второпях не успел сотворить с ней и четверти того, что собирался.

Попадись она ему опять, уж он постарается, чтобы все продлилось подольше.

Но тут он вспомнил, что ему снова нужно бежать во влажную духоту…

Понимая, что времени мало, Томми быстро натянул футболку и джинсы, сунул в спортивную сумку кое-какие вещи и прихватил железную коробку из-под печенья, где хранил все свои сбережения – часть денег, которые он заработал в бакалейной лавке. Там было больше трех тысяч долларов – на них он рассчитывал купить себе первую машину.

Перед уходом он вернулся в гостиную и еще раз взглянул на мать.

Выглядела она спокойной, безмятежной. Не исключено, что он видит ее в последний раз, и этот образ он запомнит навсегда.

Он понимал, что после случившегося его жизнь станет не такой, как прежде. Но он уже давно был готов к тому, что однажды маски будут сорваны.

Выйдя из дома, Томми бросил сумку в багажник «Мустанга» и сел за руль.

Теперь можно ехать куда глаза глядят. Главное сейчас – найти место, где бы спрятаться. Ехать в Эмпорию было немыслимо: вполне вероятно, что его там уже искали, заподозрив в избиении того мужчины на улице.

И Хейли тоже искали.

Однако он живо смекнул, куда лучше всего податься. Туда, где никому и в голову не придет его искать. Это было единственное место, где он действительно мог чувствовать себя в безопасности.

Томми завел двигатель и выбрал дорогу, что вела к старой скотобойне.

Прибыв туда, он оставил машину за строением и, забравшись внутрь, наконец вдохнул полной грудью знакомый запах пыли, железа и старой крови.

Он заберется на второй этаж, где когда-то помещалась сторожка, – там, у дальней стены, стояла маленькая железная койка.

Пусть чудовище только сунется сюда, он найдет, чем его встретить.

Ведь это была скотобойня. И он убьет его, выпустит из него требуху собственными руками, а то, что останется от туши, повесит на крючок.

Прямо здесь. Как добычу. И под мерное покачивание трупа он мирно уснет.

При мысли об этом Томми рассмеялся и резко захлопнул тяжелую дверь.

Наконец-то покой и темнота.

Норма

Ей только что снился Томми, она была в этом уверена, даже несмотря на то, что, когда открыла глаза, сон улетучился из ее головы и растаял как дымка.

Удивившись, что провела остаток ночи на диване, Норма спешно поднялась в комнату сына, и у нее сжалось сердце: там было пусто. Она высунулась из окна и увидела, что нет и машины, которую он оставил за амбаром.

Получалось, он приходил, когда она спала. Норма в ярости вскрикнула и, хлопнув дверью, вышла в коридор.

Вот-вот проснется Синди. Надо собраться с духом и вести себя так, как будто ничего не случилось, – приготовить дочери завтрак и отвести в сад, на солнышко.

Их ждал самый обычный день.

А Хейли… Наверное, она уже пришла в себя. Рано или поздно придется сходить проведать ее.

Мерзкая ночная реальность заявляла о себе средь бела дня.

Если бы только она смогла сделать то, что задумала еще вчера: сходить с Синди в лес, устроить пикник на берегу речки, проведать Грэма с Эмбер…

Грэм… А что, если попросить его, чтобы он занялся поисками брата вместо нее? Ведь он лучше знает, где его искать. Но он непременно начнет у нее допытываться, что да как, и ей вряд ли хватит смелости выложить ему все начистоту.

Нет, нельзя впутывать Грэма. Она, и только она должна попытаться все уладить.

Спустившись на первый этаж, Норма приложила ухо к двери подвала. Мертвая тишина. Значит, Хейли все еще спит?

Или ей просто кажется? А может, девчонка сумела высвободиться и поджидает, притаившись в темноте, чтобы наброситься на нее, как только она войдет?

– Мама!

Норма, вздрогнув, оглянулась. На лестнице стояла заспанная Синди с куклой в руке.

Только бы не сдали нервы – ради нее!

Прислонившись к кухонной стене, Норма смотрела, как Синди ест кашу, и все думала о девушке, прикованной наручниками к трубе в подвале.

Если все хорошенько обдумать, дело можно уладить. Наверняка еще не все потеряно. Просто надо подобрать нужные слова.

Я не знала, что делать, Хейли, все произошло так быстро. Когда я открыла дверь и увидела тебя, то решила, что ты накинешься на меня с кулаками. Я испугалась – думать тут было некогда…

Как только Синди закончила завтракать, Норма попросила ее пойти умыться и одеться.

Затем ополоснула ее миску в мойке.

Надо бы и ей приготовить что-нибудь поесть. Хейли, наверное, проснется голодная, а когда поест, станет покладистой.

И будет готова ее выслушать.

Фрукты, гренки, шоколад.

Пусть это будет первым шагом ей навстречу.

Шагом к примирению.

Хейли

Сначала в нос ударил смешанный запах сырости и пыли, потом, когда она открыла глаза, ей показалось, что все вокруг качается.

Она лежала на спине, на матрасе возле бетонной стены. Попытавшись встать, она поняла, что ее руки крепко прикованы к канализационной трубе у нее за спиной.

Хейли что было сил потянула наручники – без толку.

Каморка, где она находилась, казалась довольно просторной и была завалена коробками. В глубине, на деревянной панели, висели детские рисунки. Дневной свет проникал внутрь только через зарешеченное оконце.

Подвал. Под домом Нормы.

И тут она все вспомнила: и машину, полыхнувшую в канзасской ночи, и взрыв, и Томми…

Хейли попыталась успокоиться и понять. Понять, почему она не в больнице?.. Увезли ли Томми на допрос в полицейский участок?.. Едет ли уже отец сюда, чтобы вырвать ее из этого ада?..

И почему она сидит в наручниках в этой грязной дыре?

Потом она вспомнила, как Норма ударила ее карманным фонариком.

Скрежет двери… запах глухого подземелья… она падает на холодный пол.

Тишина и снова непроглядная темень.

Норма, наверное, напичкала ее чем-нибудь, чтобы она уснула. Да-да, после того, как уложила у себя в комнате. То-то она сейчас еле шевелится – будто сонная муха.

Будто одурманенная.

Давно ли она здесь находится? И сколько сейчас времени? Неужели она провалялась здесь до утра?

И почему эта женщина, такая добрая, вдруг так с ней поступила?

Дверь в подвал открылась. Хейли выпрямилась, испугавшись, что на лестнице появится Томми. Но это была лишь Норма. Потупив взгляд, держа в руках поднос с тарелкой, она осторожно спускалась по лестнице, чтобы не опрокинуть его.

Хейли постаралась взять себя в руки, понимая, что не владеет ситуацией.

Норма поставила поднос на пол. Лицо у нее осунулось, как будто она всю ночь не смыкала глаз.

– Что вы собираетесь со мной делать? – спросила Хейли, глядя на нее в упор.

Норма, ни слова не говоря, присела на колени рядом с ней.

– Обещаю, я никому ничего не скажу, только дайте мне уехать! Вы не можете меня здесь держать!

– Сейчас я буду тебя кормить, ты же проголодалась.

– Я не голодна! Вы что, не понимаете? Я хочу выбраться отсюда! Освободите меня сейчас же!

– Прошу тебя, Хейли, успокойся, все не так-то просто. Ты, конечно, переволновалась и ненавидишь меня за все, что с тобой случилось, так что сердиться на тебя было бы глупо. Не скрою, я тоже думаю, как нам выпутаться из создавшегося положения.

– Никто ни о чем не узнает, обещаю.

– Не надо успокаивать меня такими обещаниями, они как будто из плохого кино. Неужели ты действительно думаешь, что я тебе поверю? Я не дура и знаю, что с тобой сделал Томми. Ты не забудешь этого и ни за что его не простишь. Я не собираюсь преуменьшать случившееся, но я не позволю, чтобы его сгноили в тюрьме, Хейли, чего бы мне это ни стоило. Он этого не переживет…

Немного помолчав, Норма поставила тарелку обратно на поднос.

– Все просто. Ты выйдешь из этого подвала лишь в том случае, если я буду точно знать, что ты никоим образом не станешь угрожать моим детям. На карту поставлена не только судьба Томми. Грэму с Синди также придется расплачиваться. Так неужели ты думаешь, я с этим смирюсь? Постарайся меня понять, Хейли. Если бы в таком положении оказалась твоя мать, она наверняка поступила бы так же. Тебя… коробит от моих слов, но это правда. Знаешь, у меня в твои годы уже был Грэм, только, в отличие от тебя, мне никто не мог прийти на помощь, когда я в ней нуждалась. Я вышла замуж за нелюбимого человека и растила сына не в лучших условиях. Потом появился Томми. Он уже успел познать зло, слишком много зла – после такого далеко не всякий мальчишка способен оправиться. А я ничего не замечала и не смогла за него заступиться. В твоем возрасте я тоже витала в облаках, но они быстро рассеялись, и мне пришлось столкнуться с действительностью. Первая беременность, подлость родителей, страх, что мне нечем накормить моего малыша… Когда я встретила Харлана, отца Томми, то думала – черные времена остались позади.

Норма прервалась и вздохнула, поправляя выбившуюся прядь волос.

– Не стоит недооценивать заключенную в нас силу, Хейли, и то, на что мы способны ради наших детей. Никто не вправе меня судить. И я не дам моему сыну снова пропасть. – Она отвернулась и вытерла глаза и лицо тыльной стороной ладони. – Если бы я только знала, точно знала, что ты никому ничего не расскажешь, если бы я могла поверить тебе!

– Я просто хочу домой, хочу все забыть, – сказала Хейли, стараясь поймать взгляд Нормы. – Сами понимаете, вы не можете держать меня здесь до бесконечности.

– Тебе надо немного поесть. Потом продолжим разговор.

– Не хочу я есть! – воскликнула Хейли, не в силах сдержаться. – Неужели вы не понимаете? Совсем с ума сошли, что ли?

– Не повышай голос, пожалуйста.

– А то что? Ну, что вы сделаете? Освободите меня, Норма, пока не поздно! У вас нет выхода!

– Нет, выход как раз есть.

– Вы так просто не отделаетесь! Вчера я встречалась с кучей народу! Автомеханик вспомнит меня и подтвердит, что я была у вас. А у моей тети сохранился номер телефона, с которого я ей звонила! Сюда нагрянет полиция, и вас вместе с Томми посадят, а ваша противная девчонка сгниет в детском доме!

Норма слегка насторожилась, и Хейли поняла, что дала маху.

Она всегда была слишком порывистой, мать постоянно твердила ей это на площадке для гольфа.

– Единственная, кто может сгнить, и очень скоро, так это ты, Хейли, – проговорила Норма с нездоровым блеском в глазах.

Выйдя из себя, Хейли плюнула ей в лицо. Норма сперва никак не отреагировала, а потом принялась затыкать Хейли рот чем-то вроде кляпа, в то время как та отбивалась и кричала, тщетно пытаясь ей помешать.

Покончив с этим и не произнеся больше ни слова, Норма вышла из подвала.

Первое, что пришло в голову Хейли, – необходимо сдержать приступ тошноты от страха, а то она задохнется.

Этим утром Хейли о чем только не думала: что творится в голове у Нормы?.. Как она собирается выпутаться из этой ситуации?..

Неужели она не понимала, что с Хейли сделал Томми? И как после случившегося Норма могла обращаться с ней подобным образом?

А что отец? Что он подумает, когда вернется, и сможет ли ее найти здесь, если Оливия его предупредит? Сколько времени пройдет, прежде чем он обратится к властям? И как они узнают, куда она пропала? Сколько людей исчезает бесследно каждый год?

А еще Хейли прокрутила в памяти череду событий, которые привели ее в ловушку: проблема с движком, которую можно было бы решить как-нибудь иначе; невероятная встреча с Нормой; ее легкомысленное решение остаться на ночь у незнакомых людей… Хейли почти поверила, что стала героиней второсортного кино вроде того, которое она смотрела на прошлой неделе по кабельному телевидению, – по сюжету, глупая как пробка девица угодила в западню на двадцатой минуте фильма, оказавшись в доме у семейства людоедов.

Что бы с ней было, если бы она и дальше поехала по Канзасской автостраде? Может, она смогла бы дотянуть до какой-нибудь зоны отдыха?

Хейли услышала, как наверху Норма настойчиво окликала Синди. Затем хлопнула дверь.

Однако она пока не уловила голоса Томми. Почему он до сих пор не объявился? Наверное, не знал, что ее заперли. В каком-то смысле так даже было лучше. Она бы не вынесла, если бы он приблизился к ней еще раз, когда ее, со связанными руками, буквально посадили на цепь.

Хейли все еще видела, как он, совершенно голый, с канистрой в руке, приготовился облить ее бензином.

Он чокнутый. Они все тут чокнутые.

А Грэм? Знает ли он, что с ней сделал его братец? Грэм мог бы ей помочь. Ведь он не такой, как они. И наверняка образумил бы свою мать. Хейли надо всего лишь поднять побольше шума, как только она расслышит его голос, надо будет колотить по стенке, каким-то образом избавиться от кляпа и закричать. Возможно, это ее единственный шанс выбраться отсюда.

По стенке, на которую попадал дневной свет, ползали какие-то черные точки. Хейли вспомнила, что Томми рассказывал ей в саду про пауков. Она представила, как они копошатся вокруг, ожидая, когда она забудется сном, чтобы облепить ее с ног до головы.

Какая-то тварь забралась ей под футболку и поползла по спине. Хейли заметалась и принялась что было мочи кричать через кляп, будто не замечая закрывавшую ей рот тряпку и пытаясь всполошить всех обитателей Канзаса, так, чтобы Норма, устав слушать ее крики, спустилась в подвал и размозжила ей голову киркой.

Ей ужасно хотелось пить, и у нее совершенно пересохло в горле. Надеясь хоть каким-то образом облегчить свои муки, она стала воображать, что на нее низвергаются струи прохладной воды.

Она слышала, как наверху носится Синди, а Норма что-то говорит, расхаживая по гостиной, – по крайней мере, ей так показалось.

Эта ненормальная вела себя как обычно, будто ничего не произошло, будто она привыкла держать людей взаперти у себя в подвале. Хейли не верилось, что это та самая женщина, которая помогла ей на дороге, пригласила ее к себе домой, ухаживала за ней, когда у нее случился тепловой удар, и рассказала ей столько сокровенного о своей жизни.

Возможно, она не первая, с кем случилось нечто подобное, быть может, Норма держала у себя под замком и других девушек, а Грейвс, который был с ней в сговоре, намеренно испортил движок машины, чтобы задержать здесь Хейли.

Что, если он приедет и тоже надругается над ней?

Эта боль, нестерпимая боль между ног, которая постепенно разливается по всему телу…

Хейли стала высматривать, не осталось ли здесь хоть каких-нибудь следов других узниц, ее предшественниц.

Пятен крови, царапин на стене…

Она представила десятки мертвых тел, закопанных возле дома. Скоро рядом зароют и ее труп, и никто об этом не узнает.

И станет она компостом, которым удобрят окрестные земли.

Томми надругался над ней, не задумываясь о последствиях, поскольку знал – ей нипочем не выбраться живой из этого дома. Норма отдала ее ему на растерзание. Между ними – чокнутой матерью и ее сыном-извращенцем – существовало молчаливое согласие.

Нет, это уже слишком, пора опомниться, и главное – держать ухо востро, а потом поднять шум, чтобы дать о себе знать, как только она услышит незнакомый голос, хотя она прекрасно знала – Норма не станет никого приглашать к себе в дом, пока здесь томится пленница.

А еще надо было придумать, что сказать Норме, когда та вернется, – какие-нибудь слова, которые ее образумят.

Она, в общем-то, женщина разумная, только вот не сумела с собой совладать в критической ситуации.

Хейли непременно нащупает ее самое чувствительное место, надавит на него – и снова окажется на свободе.

Ведь иначе и быть не могло.

Норма

Было пять часов дня или чуть больше. Норма весь день просидела за рулем – искала Томми везде, где только могла. Она вернулась к хижине, потом заглянула в бакалейную лавку Холмса и объехала все места в Эмпории, где он обычно бывал, включая баскетбольную площадку и старый кинотеатр на Джордж-стрит, но все напрасно. В конце концов она даже позвонила Грэму и, попав на автоответчик, оставила ему сообщение, самым спокойным тоном задав вопрос, не знает ли он случайно, где его брат, после чего отключила телефон.

Возможно, Томми уже где-то далеко-далеко.

И все из-за этой девчонки.

Ну зачем она ворвалась в их жизнь? Чтобы все разрушить?

Томми даже не захватил с собой мобильник. Связаться с ним не было никакой возможности – оставалось только ждать, когда он сам объявится.

Рядом с ней Синди мирно что-то раскрашивала в своем альбоме. Тут Норма заметила на обеденном столе сумочку Хейли. Прекрасную черную кожаную сумочку незнакомой ей фирмы, но, должно быть, известной. В ней лежала всякая всячина: косметика, пачка жевательной резинки, старенький айпод… Норма достала оттуда бумажник – там оказалось шестьдесят долларов наличными и документы, удостоверяющие личность Хейли. Затем она вытащила тюбик губной помады «Шанель» и, закрыв глаза, понюхала ее. Сама Норма не пользовалась помадой уже несколько лет, но ее запах обожала до сих пор. Она встала перед зеркалом и слегка подкрасила губы. Помада была ярко-красная и резко выделялась на фоне ее кожи. Норма усмехнулась, увидев, до чего вульгарно стала выглядеть. Она принялась с силой тереть рот рукой, после чего бросила помаду обратно в сумочку.

Нельзя давать волю жалости, которой она прониклась было к этой девчонке. Жалость надо решительно гнать прочь. Хейли – чужачка. Норма была знакома с ней всего-то несколько часов, и этого времени недостаточно, чтобы позволить ей разрушить их жизнь.

Решение непременно должно быть. Ей только нужно время, чтобы его найти. Прежде всего необходимо смягчить ненависть, которую Хейли, должно быть, испытывала к Томми.

И для этого ей, как видно, придется все рассказать. Хейли казалась толковой и, конечно, все поймет, когда узнает, что пришлось пережить Томми. И что с ним сделали. Она поймет, что он тоже жертва, да еще какая.

Впрочем, Норма уже знала: ей не хватит на это сил. О том, что было, никто не знал. Ей удалось довольно долго хранить тайну… Как можно кому-то объяснить, что за фасадом простой и незамысловатой жизни может скрываться самый позорный из кошмаров?

Она снова вспомнила день, когда приехала в эти края на стареньком «Форде» Харлана. Ей было от силы двадцать, и она почувствовала непередаваемое облегчение, рассмотрев наконец этот внушительных размеров дом, который раньше видела только на фотографиях. Грэм сразу начал резвиться в саду, а Харлан взял ее под руку и повел в дом, где на столе в гостиной ее ждал огромный букет красных роз. И тогда у Нормы, беременной Томми, возникла уверенность, что здесь она сможет начать жизнь сначала. Владение было просто огромное и не шло ни в какое сравнение с квартирой в Ноксвилле, где она до этого жила. Харлан обещал дать ей все, о чем она только мечтала. И прошло немало времени, прежде чем она поняла, что́ на самом деле скрывалось за этими красивыми словами.

Первые годы все шло благополучно: их сельскохозяйственное производство развивалось и процветало, обеспечивая все их потребности. Грэм и Томми подросли, стали жизнерадостными мальчиками, хотя родной сын имел так же мало общего с Харланом, как и приемный. Норма, в сущности, никогда не любила мужа, однако всегда чувствовала себя обязанной человеку, который обещал, что ее жизнь изменится. Она почти всегда прощала ему злоупотребление алкоголем, несмотря на то что постепенно он стал выпивать все чаще. В конце концов, он ни разу не поднял на нее руку и к тому же не имел привычки напиваться в присутствии мальчиков.

К шести годам Томми вдруг резко изменился: его все чаще преследовали кошмары, он стал вести себя агрессивно с другими ребятами в школе.

Но это не настораживало Норму, ведь он всегда был сорванцом.

Настоящий Хьюитт. И в его жилах текла кровь истинного сурового канзасца.

А потом пришел тот сентябрьский день, когда все разом рухнуло.

Норма уехала на несколько дней в Ноксвилл проведать мать в доме для престарелых, но вернулась обратно раньше, чем собиралась. Мужу она заранее не позвонила – хотела сделать ему сюрприз. Грэм тогда был в школе, а Томми сидел дома с отцом. Харлан сообщил ей по телефону, что Томми нездоровится и он решил дать ему отдохнуть.

Норма оставила машину возле амбара с приятным ощущением, что она вернулась домой, – уж очень не терпелось ей их увидеть. Не найдя никого на первом этаже, она поднялась по лестнице и направилась к комнате Томми, располагавшейся тогда на втором этаже в глубине коридора.

Едва приоткрыв дверь, она стала свидетельницей сцены, которую не пристало видеть ни одной матери.

Норма тут же попятилась назад, в коридор, не издав ни единого звука, ни единого вздоха возмущения: разум ее был опустошен.

Она села в гостиной и просидела, не шелохнувшись, бог весть сколько времени, пока Харлан, спустившись вниз, ее не заметил.

Он поцеловал ее – она не сопротивлялась, поскольку не в силах была вымолвить ни слова. Когда он ее спросил, давно ли она тут сидит, она ответила, что только приехала. Он это и хотел услышать.

Потом Норма отлучилась в ванную и, оставшись наконец одна, попыталась осмыслить увиденное. В конце концов, она могла ошибиться, могла застать любящего отца в тот миг, когда тот прижимал к себе больного сына.

Она попросту не могла смириться с очевидным.

Однако их тела в красном свете, потухший взгляд Томми – все эти жуткие картинки беспрестанно кружили в ее голове, несмотря на то что она вновь и вновь пыталась найти в них иной смысл…

И лишь тогда она вдруг поняла, что Томми так и не вышел из своей комнаты, а она так и не пошла проведать его после того, как Харлан спустился вниз.

Но ей не хватало сил. Сын находился в другом конце коридора, но расстояние в пятнадцать шагов, что отделяло ее от его постели, казалось ей непреодолимым.

Он был нездоров и нуждался в отдыхе. Так Харлан сказал по телефону, и поэтому он оставил его дома.

Норма вышла из ванной только для того, чтобы заняться Грэмом, который вернулся на школьном автобусе. Ей пришлось сдержать слезы, когда она обняла старшего сынишку, ей и думать не хотелось, что Харлан способен причинить зло и ему. Когда к ним спустился Томми, она сначала даже не могла на него взглянуть. Подойдя к ним, он молча обнял обоих.

Его рука, прижатая к ее спине, горела огнем.

Ночью Норма, отвергнув все попытки Харлана к сближению, так и не заснула. Их физическая близость казалась ей просто невыносимой. Она была готова схватить любой острый предмет, который попадется под руку, и вонзить ему сначала в один глаз, а потом в другой.

Следующим утром она, как обычно, приготовила завтрак и отвезла обоих мальчиков в школу. А потом почти весь день провела в саду, не в силах вернуться в дом без двух любимых существ, ради которых жила.

Она целую неделю пыталась наладить свою жизнь и заниматься сыновьями так, будто ничего не случилось, и при этом старалась как можно реже оставаться наедине с Томми. Она презирала себя за это, прекрасно понимая, что Харлан не остановится и что своим молчанием она будет его только провоцировать, как было с отцом ее подруги детства, Терезы Лимп, которая, едва ей исполнилось тринадцать, положила конец своим мучением, прыгнув с крыши дома в центре Ноксвилла.

Однажды воскресным утром, когда Харлан очень рано уехал на охоту, Норма целый час разглядывала бесчисленные трещины на потолке, такие тонкие, что от нее требовалось предельное внимание, чтобы не упустить из виду ни одной.

Затем она быстро оделась и достала из оружейного шкафа винтовку – хранившимся там оружием Харлан особенно гордился, потому что официально его нигде не зарегистрировал. Она знала, куда он отправился и что он был один. Она разыскала его довольно быстро. Этот скот сидел в засаде за холмиком, подстерегая добычу.

Она прицелилась в него, не смея думать ни о чем, кроме траектории пули. Один-единственный выстрел – и прямо в сердце.

Он самолично научил ее обращаться с оружием, чтобы она могла постоять за себя, если в дом проникнет чужак.

Норма вернулась домой как ни в чем не бывало, поднялась к Томми и прилегла рядышком. Обняв его, чего давно себе не позволяла, попробовала объяснить, что теперь ему нечего бояться.

Винтовку она почистила и поставила на место. А потом терпеливо ждала телефонного звонка…

На похоронах, на кладбище в Эмпории, она не проронила ни слезинки. Пряча сухие глаза под темными очками, она показала им всем то, что они хотели увидеть, – разбитую горем, но полную достоинства женщину.

Потом она больше никогда не приходила на кладбище. Когда-нибудь и ее могила точно так же придет в запустение.

Норму и не заподозрили в причастности к смерти мужа. По пуле, извлеченной из тела Харлана, эксперты не смогли установить, из какого оружия она была выпущена. К тому же несчастные случаи на охоте происходили в Канзасе довольно часто. Так, годом раньше в окрестностях Топики застрелили подростка. В него угодила пуля охотника, гнавшегося за оленем.

Томми тогда был еще совсем маленький и толком ничего не понимал. Главное – все забыть. Норма не доверяла психологам, которые мучили бы его без толку. Она не выносила их предосудительных взглядов.

Время лечит все.

Но тогда почему он произнес те слова там, у хижины?

Стоя на крыльце, Норма смотрела на то, что осталось от «Шевроле» Хейли, – огромный жуткий почерневший каркас. Щебетавшие вдалеке птицы, казалось, бросали ей вызов.

Она уже собралась идти за дочкой, когда к дому подъехала сверкающая на солнце полицейская машина.

Это был Герберт Бонс. И прибыл он, конечно же, не с визитом вежливости. Норма, скрестив руки на груди, спустилась с крыльца и направилась к нему, прекрасно понимая, что должна держаться как можно более естественно и главное – перестать трястись.

Даже если Хейли закричит, ее никто не услышит благодаря кляпу. Но это служило слабым успокоением. Герберт мог разыскивать девчонку и потому приехал сюда, хотя вряд ли ее объявили в розыск так быстро.

Неужели Томми пришел в полицию с повинной?

Когда Норма переехала в Канзас, Герберт был рядовым полицейским. Он уже двадцать лет был женат на Марине Донохью, чернявой красавице, которая родила ему троих детей: Брендана, Уильяма и Нелли. Герберт первый заговорил с ней тогда, на вечеринке с барбекю, которую устроил Харлан, чтобы познакомить ее со всеми своими друзьями. Он с самого начала выказывал ей всяческую учтивость и внимательно слушал, в то время как остальные смотрели на нее так, словно она была тайной, которую им предстояло разгадать. Норма чувствовала себя не в своей тарелке и, сказавшись усталой, ушла немного отдохнуть в их с Харланом спальню. Но не успела она прикрыть за собой дверь, как услышала в саду громкий хохот. Притаившись за окошком, она силилась уловить обрывки разговора, полагая, что, воспользовавшись ее отсутствием, гости взялись перемывать ей косточки. Она присела на край кровати, а потом в конце концов решила спуститься вниз и встретиться с ними лицом к лицу. В дальнейшем ее уже мало заботило, что о ней думают другие, – она изображала образцовую супругу, которой Харлан гордился.

После смерти последнего Герберт с женой иногда приглашали ее вместе с детишками на завтрак в свой просторный дом в самом центре Эмпории. С годами они встречались все реже – в основном когда она выезжала в город или когда Герберт, выкроив время, сам наведывался к ним, чтобы проверить, все ли у них в порядке.

Норма старалась улыбаться. Подойдя к ней, Герберт снял солнцезащитные очки – вид у него был явно озабоченный.

– Привет, Норма, – сказал он, расцеловав ее в обе щеки. – Я приехал повидать Томми, не знаю, в курсе ты или нет, вчера, около полудня, на улице в Эмпории избили одного малого. Свидетель утверждает, что видел, как твой сын бежал по той самой улице, как раз когда все и произошло.

– О боже! – воскликнула Норма, поднеся руку к губам.

Свидетель? Неужели в этом городе их так ненавидят?

– Состояние жертвы все еще тяжелое, но врачи не теряют надежды – говорят, малый выкарабкается, отделавшись переломом носа и пары ребер. Не думаю, Норма, что Томми как-то с этим связан. Я знаю твоего сына, сына Харлана, но после того, что случилось у них в школе, сама понимаешь, мне хотелось бы его допросить.

– Да, понимаю, только я понятия не имею, где Томми. Он уехал сегодня рано утром, но, когда вернется, я попрошу его обязательно к тебе зайти.

– Конечно, это лишь обычный допрос, сама знаешь, какой здесь народ.

– А кто хоть его видел, можешь сказать? Если его кто-то узнал, значит, он с ним знаком, но я больше чем уверена: здесь какое-то недоразумение. Томми вчера весь день был со мной – получается, это не он.

Лгать следует убедительно. Со временем она научилась и этому.

– Ты же понимаешь, я не могу делиться с тобой такими сведениями…

Герберт всегда по-доброму относился к Норме. Она еще могла ему все рассказать, снять с души груз, пока дело не зашло слишком далеко. Герберт не станет обращаться с вдовой Харлана Хьюитта как невесть с кем. И наверняка он сможет все устроить так, чтобы Томми не окончил жизнь в тюрьме.

Но где та грань, которую ей нельзя переступить, ударившись в откровения?

Герберт повернул голову – и увидел то, что осталось от «Шевроле» Хейли.

– А что с этой машиной?

– Не знаю, – сказала Норма, едва держа себя в руках. – Все случилось ночью, я забыла закрыть ворота, вот какой-нибудь мальчишка из местных небось и нашкодил. Я купила ее по случаю в автосервисе, в Канзас-Сити, – хотела сделать Томми подарок.

– Надо было мне сразу заявить! Советую подать жалобу – может, дело и выгорит, кто знает. Этот подонок рано или поздно попадется: таких ничто не останавливает.

– Я подумаю, – проговорила она, стараясь, чтобы это прозвучало убедительно.

Герберт, не шелохнувшись и не сказав ни слова, пристально посмотрел на нее, как будто ожидая услышать что-то другое. Норма знала: его всегда, в той или иной степени тянуло к ней. Когда она вышла за Харлана, он постоянно заигрывал с ней и при всяком удобном случае замечал, что она должна была выбрать его. К тому же тогда он был даже красив: правильные черты лица, мускулистое тело, не то что у Харлана. А спустя семнадцать лет он превратился в пузана, да еще с лысиной, которую ему приходилось скрывать под стетсоном. Так что она уже вряд ли поддалась бы его чарам.

– А ты-то сама как, в порядке? Дети уже большие – странно, время летит так быстро, вот и Нелли в следующем году оканчивает университет.

– Вот именно, а ты чего хочешь? Тут ничего не поделаешь.

– Да уж, если б только знать волшебное заклинание! Ладно, поеду обратно, а ты держи меня в курсе насчет Томми и при случае заглядывай с ребятами к нам в гости – Марина будет рада.

– Само собой, спасибо, что заехал.

Он попрощался с ней и направился к своей машине.

Норма чувствовала, как тягостное чувство покидало ее по мере того, как он отъезжал все дальше. Дождавшись, когда он совсем скрылся из виду, она вернулась в дом.

Неужели Томми действительно избил того малого в Эмпории? Если так, выходит, это случилось раньше, чем он сел за руль той машины. Неужели сын обманул ее и обокрал того малого? Томми подрался на школьном дворе – было дело, но это еще ни о чем не говорит, хотя она тогда его здорово отчитала. Но не столько за драку, сколько за то, что его бесповоротно отчислили из школы. На радость всем сплетницам Эмпории. Еще бы, более подходящего случая, чтобы показывать на вас пальцем, было не сыскать.

Да, но кто же мог его узнать? И сколько лет ему за это грозит?

Самое главное – поговорить с ним, как только он вернется. А что, если Герберт допросит его раньше? И Томми в конце концов не выдержит и сознается?

Норма в панике бросилась звонить Грэму – и опять включился автоответчик. На сей раз она не оставила ему никакого сообщения.

Она принялась переключать телевизор с одной программы на другую – и на канале «Фокс ньюз» наткнулась на экстренный выпуск новостей, где предупредили о возможности сильных торнадо в штатах Канзас, Миссури и Оклахома.

Скорей бы они нагрянули, подумала Норма, и разнесли по пути все к чертям собачьим!

Загрохотали трубы. Это Хейли – ну никак она не хочет оставить ее в покое!

Норма прибавила звук и стала пристально вглядываться в мелькавшие на экране картинки.

А если рискнуть и дать ей уехать – что тогда? В таком случае ей самой предстоит жить в постоянной тревоге, в ожидании, что того и гляди нагрянет кавалькада машин с полицейскими, и они схватят ее вместе с Томми. Или ее одну, если к тому времени Томми не вернется. Синди станет сиротой. Грэм больше не захочет ее видеть. Да и остальные, все остальные…

Она на веки вечные отгородится от всех стеной стыда.

Хейли обещала, что никому ничего не расскажет, но ведь она могла и соврать, лишь бы ее отпустили. В таком положении любой наобещает все что угодно.

А если девчонка действительно будет молчать – долго ли она продержится, прежде чем сдастся, решив избавиться от своего груза?

Нет, на безмятежную жизнь Норме рассчитывать не приходится – на смену молчанию придет жажда мести.

Несколько месяцев назад Норма видела репортаж о том, как одна девица из Нэшвилла разоблачила насильника через два года после того, как он над ней надругался. Его сразу же привлекли в качестве обвиняемого, и он так и гниет в тюрьме. А здесь Канзас – местные присяжные не выказывают ни малейшего снисхождения к насильникам, даже несовершеннолетним, как Томми. К тому же она была наслышана и о том, какая участь их ждет в тюрьме.

Норма совершенно не верила, что Хейли сдержит слово. Вопрос стоял так: стоит рисковать или нет, вверяя судьбу всей семьи в руки этой девчонки?

Да и потом, Хейли вряд ли ограничится обвинением в изнасиловании. Она наверняка расскажет, как Норма избила ее и заперла в подвале, невзирая на ее мольбы. В ярости она запросто наговорит бог весть что, лишь бы погубить ее раз и навсегда.

Лучший способ заглушить такую боль – заставить обидчика поплатиться за все, воздав ему сторицей.

Герберт ничем не сможет помочь. Как, впрочем, и кто-то другой.

Хейли знала, где живет Норма. Если ее отпустить восвояси, она сможет вернуться с какими-нибудь грязными подонками и жестоко отомстить ей и ее детям за все.

Норма попала в ловушку.

Она достала из холодильника остатки жаркого и постаралась выбросить мрачные мысли из головы. Она приготовит Синди поесть и пораньше уложит ее спать. А потом отнесет поесть ей.

Норма разогрела овощи в микроволновке и направилась в сад накрывать на стол.

После ужина Норма попросила Синди лечь пораньше, пообещав, что завтра они вместе съездят в кино, потом, как обычно, помыла посуду и положила остатки обеда в тарелку для Хейли.

На кухонном столе лежал нож для разделки мяса, которым она нарезала ломтики для жаркого. Норма содрогнулась, представив, что с его помощью можно покончить со всеми неприятностями раз и навсегда.

Ведь это так просто. Один удар в живот – и можно уйти без оглядки, бросив девчонку на всю ночь истекать кровью в подвале.

Никто, кроме нее, не знал, что Хейли до сих пор здесь. И если она сделает все как надо, если проявит достаточно мужества, никто ничего не узнает – никогда. Она закопает Хейли где-нибудь на своем же участке. И девушка навсегда исчезнет из их жизни. Равно как и из жизни других. Только как в конечном счете на это отреагируют другие?

При мысли об этом Норма содрогнулась. Она сошла с ума. И как такое могло прийти ей в голову!

Но разве у нее был другой выход? Может, еще не поздно отступить? А ведь она могла уговорить Хейли чуть раньше, когда открыла дверь к ней в комнату. Теперь же девчонка и слушать ее не захочет.

Впрочем, однажды ей уже пришлось убить. Она знала, как это делается.

Но хватит ли смелости? Она не питала ни малейшей злобы к бедной девчонке. Та не сделала Норме ничего плохого, ничего такого, что могло бы заставить ее всадить в нее нож.

И посмеет ли она встретиться с Хейли взглядом, когда спустится в подвал с ножом в руке? Ведь единственная промашка девушки состояла в том, что она перешла дорогу ее сыну.

Норма налила в стакан воды и поставила его на поднос, взглянув на свое отражение в нем.

Главное – не дать слабину.

Томми, Грэм, Синди.

В конце концов, существует множество способов убить человека. Например, оставить его сидеть на цепи в подвале в самый разгар лета. Тогда Норме даже не придется спускаться туда.

Она вдруг ощутила облегчение – у нее будто камень с души свалился. Ей не нужно будет снова встречаться с ней лицом к лицу.

Без воды и еды человек может протянуть от силы несколько дней. Ведь, по сути, люди – очень уязвимые создания. И нет ничего постыдного в том, чтобы уничтожить нечто настолько слабое.

Норма изумилась: подобные мысли показались ей самыми что ни на есть логичными. Прежде всего следовало набраться терпения и постараться, чтобы никто не пронюхал о пленнице в подвале. Грэм, к счастью, уехал к своей подружке. А к Норме никто в ближайшее время в гости не собирался.

Вот он, единственный выход. Все снова станет как прежде. А груз воспоминаний будет нести лишь она одна.

Окрыленная надеждой, Норма с трепещущим сердцем схватила стакан и выплеснула воду в раковину.

Два дня спустя

Она открыла глаза: мир вокруг показался ей чужим и затуманенным, как на киноэкране.

Лицо горело огнем, и ей казалось, что ее голова стала раза в два больше и тяжелее – настолько, что ее едва можно было повернуть. Потом она почувствовала, что кто-то держит ее за руки, и увидела незнакомца, который что-то прижимал ей к губам.

Она вдохнула чистого воздуха, и он наполнил ее легкие свежестью. Потом ее подняли, она взмыла вверх, точно на ковре-самолете, и увидела над головой краешек синего неба, а еще – машину «Скорой помощи», к которой ее несли…

Потом на белом потолке замигали неоновые огни, возникли чьи-то лица и зазвучали голоса, напоминавшие рокот машин, проносящихся по автостраде…

Ее окружали женщины в белых халатах и мужчина в зеленой маске, прикрывавшей весь рот; мужчина сделал ей какой-то знак пальцами, и в руках одной из медсестер она увидела шприц, затем почувствовала укол в руку и, не успев испугаться, снова провалилась в бездну – взор ее затуманился.

Хейли

Выбившись из сил, Хейли перестала колотить наручниками по трубе. Она уже битый час пыталась позвать Норму, хотя понимала, что это бесполезно.

Она не имела понятия, который был час, но почувствовала, как от голода свело живот. В горле у нее настолько пересохло, что ей казалось – еще немного, и она вся пойдет трещинами.

Нет, такого на самом деле быть не могло.

Она злилась, оттого что была не в силах выбраться отсюда. Она тысячу раз пыталась освободиться от оков, дергая цепочку, оказавшуюся очень крепкой. Норма, должно быть, хранила ключ от наручников при себе, но если она подойдет совсем близко, ее можно ударить ногами, свалить на пол, отобрать ключ, улучив минуту, и подтащить его ногой поближе к себе.

Потом она точно так же запрет в этом подвале Норму и вызовет полицию. А если в это время невзначай объявится Томми, никакой жалости к нему у нее не будет. Самооборона, только и всего.

Нож. Отвертка. Пила. Только бы посмотреть, как что-то острое вонзится в его тело.

Она расслабила руки – они уже стали затекать, поскольку долго оставались в одном положении, как и плечи.

Скоро она выберется отсюда. Нужно цепляться за эту надежду и так победить страх. Потом все это останется лишь далеким воспоминанием. Она вернется домой к отцу, которому расскажет все-все. Он отменит свои деловые встречи и станет заботиться о ней, как раньше, когда ему казалось, что его святой долг – оберегать ее от всего мира.

Узнав, что Хейли пришлось пережить, он не станет упрекать ее за машину. Ведь машина – ничто по сравнению с жизнью единственной дочери.

Она заявит в полицию, и Норму с Томми в конце концов упекут в тюрьму. Когда же ее мучители окажутся в камере, за решеткой, она придет проведать их и не будет скрывать злорадства.

Уж тогда-то она вволю поглумится над ними.

У Хейли переполнился мочевой пузырь. Она сжала бедра, стараясь не думать об этом. Неужели она того и гляди обмочится? При мысли об этом ей стало тошно. Нет, она будет держаться до конца. Чтобы, по крайней мере, сохранить остатки достоинства.

По ее лодыжкам что-то проскользнуло. Она вскрикнула, расправила ноги и осмотрела матрас под ногами, но ничего не увидела.

Однако она чувствовала, как они копошатся в темных углах подвала.

Пауки.

О том, чтобы поспать, не могло быть и речи: этим тварям только дай волю – они вмиг облепят ее с ног до головы.

Или того хуже: вдруг, проснувшись, она опять увидит его – как он стоит рядом, приготовившись мучить ее снова и снова?

Но, если хорошенько подумать, он не мог знать, что она оказалась взаперти в подвале, да еще в наручниках. Если бы этот скот был в курсе, то какой же легкой добычей для него она могла бы стать: что называется, бери не хочу.

Норма заперла дверь на ключ. Так, по крайней мере, ему до нее не добраться.

Кстати, а чем все это время занималась Норма? Она не спускалась в подвал уже несколько часов. У Хейли не было больше сил сидеть в одной позе и ждать. Держать ее взаперти просто глупо – этим хозяйка дома только усугубляет свое положение.

Хейли с первого же взгляда поняла, что Томми какой-то чудной, – ей не следовало подпускать его слишком близко. Неужели она сделала что-то не так и он вообразил, что она его хочет? Она все еще чувствовала тяжесть его тела. Ей было очень больно – она и представить не могла, что бывает такая боль. Как не могла забыть и ад, который ей пришлось пережить. Если бы только у нее была возможность собрать в кулак все эти воспоминания и ощущения, сжать в комок и швырнуть в бездонный колодец!

Она хоть и сопротивлялась, но слабо, и сама позволила ему совершить с ней такое. Она могла бы высвободиться, схватить что-нибудь тяжелое и уложить его на месте, а потом сбежать в надежде найти помощь.

Все что угодно – только не слабость!

За свою слабость ей теперь приходится слишком дорого расплачиваться.

Над головой Хейли послышались шаги – и вдруг они разом стихли, словно кто-то наверху, догадавшись, что она прислушивается, замер на месте.

В окно повеяло запахом жареного мяса, и у Хейли снова пробудилось чувство голода. Норма, вероятно, что-то готовила и наконец-то принесет ей поесть. Может, мяса, овощей, сыра, сочных фруктов и воды, главное – воды, целую бутылку чистой воды. При одной мысли, что скоро сможет наесться досыта, Хейли немного успокоилась. У нее появилась хоть какая-то надежда, за которую можно было уцепиться. Еще ни разу в жизни она не испытывала такого голода и такой жажды.

Она сидела на кровати в гостевой комнате. Было еще светло, но струившийся в окно свет казался каким-то искусственным – не солнечным. Хейли расслышала, как за окном защебетала птица, и уже собралась встать, но тут поняла, что в дверном проеме стоит Томми, – его голое тело на темном фоне казалось более мускулистым, чем в первый раз. И мышцы у него набухли от желчи.

Он с воплем набросился на нее – и растекся по ее коже, точно жижа.

В следующий же миг она вонзила лезвие огромного ножа прямо ему в горло.

Хейли попробовала выпрямиться, но наручники так больно сдавили запястья, что она тяжело рухнула на матрас. Она осмотрелась вокруг – вдруг Томми еще здесь. Но было темно, хоть глаз выколи. Она несколько раз моргнула. Кромешная тьма – и больше ничего. Наконец она поняла: наступила ночь.

Сколько же времени она проспала?

Она уже ничего не различала дальше матраса – даже ноги ее наполовину скрывались во мраке.

Уже ночь, а Норма так и не спустилась к ней и не принесла ни поесть, ни попить.

В доме не было слышно ни звука. Все спали. И Норма ушла спать, так и не вспомнив про нее.

Неужели ей доставляло удовольствие ее пугать?

Нет, она про нее не забыла, она делала это нарочно. Ей хотелось, чтобы Хейли поплатилась за слова, которые вырвались у нее в порыве гнева.

Стало быть, она бросила ее здесь до утра.

Хейли закричала. Пропитавшийся слюной кляп чуть поддался, но он был слишком тугой, и вытолкнуть его языком ей не удалось. И тут она почувствовала, как у нее между ногами потекла теплая струйка, – ее нельзя было удержать никакими силами. Тело больше не подчинялось ей. Хейли расплакалась, а от запаха собственной мочи ее затошнило.

Однако Норма посадила ее под замок не столько ради своего сына, сколько, что важнее, ради того, чтобы не дать ей выступить на турнире и таким образом полностью втоптать в грязь – чисто из зависти. А о своих детях она рассказывала просто для отвода глаз.

Норме хотелось заставить ее страдать. Пусть сидит в подвале до полного изнеможения. Лишь бы помешать Хейли добиться того, чего ни ей самой, ни ее несносной дочке в жизни не достичь.

О том, чтобы снова заснуть, не могло быть и речи. Стиснув зубы, она дождется рассвета.

Тогда, может, и Грэм вернется.

Он не оставит ее в беде – она точно знала. Ведь он не такой, как они.

И впервые за последние годы Хейли начала молиться. Она молилась, чтобы Господь научил ее, как выбраться отсюда, чтобы кто-нибудь пришел ей на выручку. Чтобы торнадо обрушился на этот злосчастный дом и унес их всех к чертовой матери, а ей наконец принес избавление.

Ей на лицо что-то прыгнуло. Хейли помотала головой, думая, что это паук.

Из глубины подвала послышался сдавленный смех. Словно кто-то прикрыл себе рот рукой, чтобы его не услышали. Смех гадкого ребенка, собирающегося отколоть гнусную шутку.

Это Томми – он прячется в темноте.

Присмотревшись, Хейли заметила в черной глубине подвала еще более мрачную тень – согбенную, будто присевшую на корточки перед прыжком. Хейли не сводила с нее глаз, силясь разглядеть, действительно ли это Томми.

Тень не двигалась.

Догадалась, что Хейли ее видит. И играла с ней.

Должно быть, кто-то проник в подвал, пока она спала. И ждал, когда Хейли ослабит бдительность, чтобы ринуться на нее и в очередной раз овладеть ее телом, подобно кошмару, готовому овладеть слабой душой.

Но к чему столько усилий? Она же скована наручниками и никак не сможет ему помешать.

Тень в дальнем конце подвала между тем изменила форму – словно чуть сдвинулась в сторону. Хейли не могла отвести от нее глаз и старалась уловить малейшее ее движение, как это было однажды в детстве, когда она, еще совсем маленькая, оцепенев от ужаса, битый час следила за огромным круглым пятном на стене у себя в спальне, вообразив, что это тень головы человека, который подглядывает за ней в окно.

Она так и не узнала, что это было. И с тех пор ложилась спать только с задернутыми шторами.

Хейли заставила себя окликнуть его по имени, но ответа не услышала. Тогда она попыталась сосредоточиться на своем дыхании, поскольку знала, что это помогает успокоиться. Тем не менее она боялась, как бы он не набросился на нее, как пауки, когда она будет меньше всего этого ждать.

Впрочем, если ей действительно повезло и это не Томми, тогда это могли быть только пауки, а они меж тем успели окружить ее со всех сторон, точно солдаты деревню, которую они вот-вот предадут огню.

Быть может, она снова почувствует, как его рука хватает ее за бедро, почувствует его дыхание и тяжесть мускулистого тела, прижимающегося к ее животу. И ей снова станет дурно.

Только на этот раз она непременно его убьет, убьет, убьет!..

Томми

Томми нажал кнопку – вспыхнул карманный фонарик, осветив холодным светом потрескавшуюся стену напротив. Он целый час боролся с желанием его включить, опасаясь, как бы кто-нибудь издалека не заметил, что он здесь. Тьма в этих стенах была чернее ночи и мрака, к которому он привык, таясь в тиши своей комнаты. Хотя он знал это место как свои пять пальцев, сейчас ему казалось, что здесь все теперь по-другому. Очертания скотобойни резко изменились, утратив знакомый вид.

К тому же холод стоял собачий.

О сне он и помыслить не мог. Следовало дождаться первых лучей солнца, а там можно и отдохнуть.

Томми положил фонарик на землю, осветив кучки скопившейся со временем пыли.

В окно были видны только пустынные поля.

Хейли сейчас, должно быть, уже далеко – у себя дома, в городе, где ему нечасто случалось бывать. Она, наверное, тоже не забудет те мгновения, что они провели вместе. Ей все понравилось – он был уверен. Прокрутив в голове все сызнова, он подумал, что не ударил в грязь лицом, хотя для него это был первый такой опыт, и он боялся оконфузиться, извергнув сперму чересчур быстро и оказавшись не на высоте.

Скоро этот миг повторится. И так до бесконечности.

После полудня Томми рискнул подъехать к реке, разлегся на берегу в траве и целый час курил сигарету за сигаретой. Неожиданно чуть поодаль остановилась какая-то девица, проезжавшая мимо на велосипеде, – она попила воды и стала звонить по телефону. На ней было платьице в горошек, прикрывавшее ее почти прозрачную кожу; она даже едва заметно улыбнулась ему, когда их взгляды встретились. Томми внезапно захотелось подойти к ней поближе и попытать удачу – может, ему еще раз удастся обладать дивным телом, только теперь у него сразу все получится и он не повторит прежних ошибок. Но, вспомнив, что сейчас самый разгар дня, он мгновенно смутился и, силясь совладать с накатившим возбуждением, решил просто понаблюдать, как она разговаривает по телефону.

Следующей будет Тесса Уилкинс, и только она.

Из-за нее он все никак не отваживался уехать в другой конец страны, чтобы больше никогда не возвращаться. Ощущение, что Тесса совсем рядом, успокаивало его, придавало надежду, хотя как раз сейчас она, должно быть, мирно спала и видела дальние страны в своем прекрасном сне, в котором он себе отказывал.

Томми отрезал ломтик сыра, положил на кусок бескоркового хлеба и все это жадно проглотил.

В его голове крутились самые разные мысли. Прежде он не думал, что, когда окажется в этом месте один, ему будет так плохо. Он не смел признаться себе, что боится. Томми так хотелось быть сейчас рядом с братом у Эмбер, тот подсказал бы, что ему делать, и помог пережить одиночество.

При мысли об этом у него на глазах выступили предательские слезы, которые он смахнул ладонью.

Нельзя плакать. Ведь он уже не мальчишка.

Мальчишек пожирают ночами в полях. Мальчишек заставляют кричать за закрытыми дверьми.

Чтобы избавиться от мрачных мыслей, Томми попробовал думать о чем-нибудь другом: о том, как он прижимается к Тессе, заключив ее в объятия; о большом доме, где они будут жить вместе со своими детьми; о счастливом будущем, которое скоро настанет, если он больше не совершит ошибок.

А пока…

Надо постараться закрыть глаза. И поспать, чтобы поскорее прошла ночь.

Завтра наступит новый день.

Завтра он что-нибудь придумает.

Грэм

Грэм Хьюитт следил за оранжевой полоской света на стене спальни и вдруг почувствовал рядом движение. Он четко расслышал ее дыхание и увидел, что она наконец проснулась и смотрит на него. Плененный ее соблазнительным видом, он наклонился к ней, чтобы поцеловать. Эмбер, чья шея еще хранила аромат духов, которые он подарил ей вчера, прижалась к нему всем телом, и они еще долго лежали, обнявшись и прислушиваясь к своему мерному дыханию; они все были обессилены после нескончаемой ночи, проведенной за разговорами и в объятиях друг друга.

Они вместе приняли душ, потом оделись, и Грэм пошел в гостиную, в то время как Эмбер, сидя на кровати, сушила волосы. Журнальный столик был заставлен пустыми банками из-под пива и коробками из-под пиццы. Он распахнул окно, чтобы проветрить комнату, и вдохнул теплый, с привкусом выхлопных газов воздух.

Эмбер уже год жила в этой квартире. И к ней сразу же подселился ее лучший друг Гленн, после того как его выгнали из дома родители, узнав, что он гей. Гленн думал податься вместе с Эмбер в Нью-Йорк в надежде попасть там в театральную школу. Ему едва исполнилось восемнадцать, но он уже успел пережить такое, что любому хватило бы на целую жизнь.

Сначала друзья рассчитывали поселиться у двоюродной сестры Эмбер в Гринвич-Виллидже, а потом, когда подъедет Грэм, они втроем планировали снять отдельную квартиру.

Грэм с юности грезил о Нью-Йорке. Отец его прожил там пятнадцать лет, пока его собственные родители не перебрались в Теннесси. По крайней мере, так рассказывала Норма, – то был один из редких случаев, когда она соглашалась поговорить на эту тему. Отец умер до его рождения, когда ему было девятнадцать, – как сейчас Грэму. Норма наотрез отказывалась пересказывать обстоятельства трагедии, которую она всеми силами старалась забыть. И Грэм не пытался ничего выяснять – до сегодняшнего дня. Он знал только, что его родители познакомились в университете и что его отец – он даже не видел ни одной его фотографии – как раз в то время сочинил десяток с лишним стихотворений и записал их в красную кожаную тетрадку, которую Норма бережно хранила в шкафу. И только в прошлом году она прочитала ему несколько отрывков из отцовских сочинений – одни были посвящены ей, а в других он вспоминал свое бруклинское детство и серые будни, описывая все это с каким-то странным чувством отстраненности от окружающего мира, на который он, однако, смотрел с живым интересом и широко распахнутыми глазами. С тех пор Грэм частенько заглядывал к матери, чтобы почитать отцовские стихи вслух, а некоторые он переписал себе в блокнот и со временем даже выучил наизусть. Несмотря на его просьбы, Норма решительно отказывалась отправлять отцовскую рукопись в издательство. Не в силах смириться с мыслью, что стихи так и пролежат в шкафу до скончания века, Грэм начал записывать их отдельными строчками или целыми строфами везде, где только можно: на стенах, тротуарах, стволах деревьев, – и все ради того, чтобы отцовский голос, единственный, который он знал, не растворился в тишине комнаты. Одно из своих любимых стихотворений отца он даже увековечил на стене дома Эмбер и как-то вечером показал ей, не сообщив, впрочем, кто автор. Когда она сказала, что это просто великолепно, у Грэма мурашки пробежали по коже, и он твердо решил – как только переедет в Нью-Йорк, испишет отцовскими стихами стены в городе, где было все, чего недоставало Эмпории и Канзасу.

По радио звучала «Venus in Furs» группы «Velvet Underground». Когда Эмбер зашла к Грэму, он налил ей стакан апельсинового сока.

– Гленн еще спит? – спросила она, поднеся стакан к губам.

Грэм показал знаком, что понятия не имеет, и забрался поглубже на диван.

– Как насчет того, чтобы съездить на озеро? Когда я об этом думаю, мне кажется, это будет в последний раз, и у меня появляется желание поплавать, перед тем как отправиться к родителям…

– Как скажешь, лично у меня нет возражений.

Тут из своей комнаты вышел заспанный Гленн в черных спортивных трусах. Он махнул им рукой и направился в туалет.

Эмбер положила голову Грэму на плечо.

– Даже представить не могу, что скоро буду там. Сейчас мне мало что понятно – боюсь, буду мучиться неизвестностью, пока не приземлюсь в Ла-Гуардиа. Вчера я весь вечер проговорила по скайпу с кузиной, она не меньше нас ждет встречи, ведь мы не виделись столько лет. Когда прилечу, у нее уже начнутся каникулы, и она, похоже, приготовила для нас целую культурную программу! А потом, когда приедешь ты, попробуем снять отдельный угол. Она сказала, это не к спеху и гостевая комната в полном нашем распоряжении, но мне уж больно не хочется злоупотреблять ее гостеприимством. Ужасно не терпится оказаться в Нью-Йорке втроем.

Вскоре к ним присоединился Гленн и плюхнулся в красное кожаное кресло. Его темные волосы были пострижены очень коротко, и он был похож на новобранца, призванного в морскую пехоту.

– Я спал как убитый, – сказал он, потирая подбородок.

– Тут и удивляться нечему, если учесть, сколько ты вчера вылакал! – подмигнув ему, воскликнула Эмбер.

– Отдал последний долг доброй старой канзасской выпивке!

– Мы с Грэмом собираемся на озеро, поедешь с нами?

– Конечно, почему бы нет? Ничего такого у меня не запланировано, а малость подзагореть не помешало бы.

Гленн оглядел свои руки и скорчил гримасу, при этом его зеленые глаза, в которых отразился солнечный свет, засверкали, точно два изумруда, как и у Эмбер, отчего их можно было принять за брата и сестру. Грэму показалось, что с недавних пор черты его лица огрубели, а тело после тренажерного зала стало мускулистее. Только вот рот у него оставался все таким же чувствительным, а пухлые губы, если верить Эмбер, все так же сводили с ума некоторых мальчиков.

– Вечером я загляну к родителям и заберу билеты на самолет, – объяснила Гленну Эмбер. – Хочешь, заодно заедем к тебе – соберешь вещи в дорогу.

– Нет, брать мне там больше нечего. Да и встречаться с предками особой охоты нет.

– Ты хоть предупредил их, что скоро уедешь?

– Если честно, не вижу в этом необходимости. Во всяком случае, им на это наплевать, так что теперь они могут ездить в город, не опасаясь, что наткнутся на меня.

– Не говори так, ты же знаешь, это преувеличение.

– Ладно, пойду приму душ по-быстрому, – сказал Гленн, резко прерывая разговор, – через пять минут буду готов.

Эмбер кивнула, Гленн вскочил с кресла и направился в ванную.

А она меж тем, стараясь скрыть досаду, пошла на кухню делать бутерброды. Грэм, подойдя к ней, потерся лбом о ее шею, как кот. И она снова рассмеялась.

Озеро Блу-Мун, выкопанное в конце девяностых, со всех сторон окружали песчаные пляжи. Песок, кстати, завозили прямо с калифорнийского побережья. Оно располагалось в пятнадцати километрах к востоку от Эмпории. Местная молодежь ездила туда отдыхать после занятий или на каникулах, а по вечерам собиралась у костров.

Грэм оставил машину на стоянке, и они пешком двинулись к пляжу, где было не очень многолюдно.

Вдалеке виднелись разноцветные парусные яхточки. Дети из местного пансионата резвились на берегу с пластмассовыми мячиками и водяными пистолетами.

Эмбер, уже в бикини, устроившись на полотенце и посвистывая, принялась натирать руки и ноги кремом для загара. Потом Грэм стал наносить крем ей на спину, а Гленн тем временем побежал к озеру. Грэм, натянув плавки, кинулся следом за ним, они друг за другом бросились в воду, отплыли на сотню метров от берега и, пустившись наперегонки обратно, выбежали из озера прямо перед Эмбер, обдав ее холодными брызгами.

– Придурки! – вскрикнула она, переворачиваясь на спину. – Ну прямо как дети!

– А я думал, ты собиралась искупаться, – сказал Грэм, укладываясь рядом на полотенце.

– Пойду позже, а пока полежу на солнышке.

Грэм показал знаком Гленну, чтобы тот схватил Эмбер за ноги. А сам взял ее под мышки, и они бегом понесли ее к воде.

Не в силах сдержать смех, Эмбер попробовала приказать им, чтобы сейчас же опустили ее на песок, но они, не желая слушать, бросили ее в воду. Эмбер вскочила на ноги, кинулась на Грэма и, схватив его за шею, повалила на спину.

Гленн, оставшись в сторонке, смотрел, как они обнимаются под водой. Их тела сверкали ярче, чем солнечные блики на водной глади.

Еще никогда они не казались ему такими красивыми, как сейчас.

Когда они все втроем снова направились к воде, Эмбер широко махнула рукой в сторону пляжа, где их дожидались Элис Блейк и Тесса Уилкинс, обе в купальниках.

Они расположились все вместе на полотенцах. Вдалеке какой-то мужчина что-то бубнил в мегафон.

– Значит, скоро в дальнюю дорогу? – спросила Тесса, не отрывая глаз от смартфона.

– Да, послезавтра, – ответила Эмбер. – Странно, у меня такое чувство, что мы уезжаем на каникулы, я даже не успела собрать вещи.

– А квартиру свою будешь сдавать?

– Нет, предки присмотрят за ней и за мебелью на случай, если мои дела не заладятся. В этом смысле они у меня предусмотрительные – пришлось согласиться.

– Не обижайся, они же хотят, чтоб ты вернулась.

– В том-то и беда, что они решили, будто я собираюсь вернуться.

– Ну, а ты что решил, Грэм?

– А я, как и рассчитывал, прилечу к ним в конце лета. Мне еще нужно уладить здесь кое-какие дела, думаю, к тому времени Эмбер с Гленном подготовят для меня посадочную площадку.

– Такое впечатление, что все куда-то уезжают, – с досадой проговорила Тесса. – Через год здесь вообще никого не останется, просто ужас! Придется вам пригласить меня на зимние каникулы!

– Значит, вы будете жить втроем? – полюбопытствовала Элис, повернувшись лицом к солнцу.

– Так мы решили, – ответила Эмбер. – Было бы глупо разбежаться в таком большом городе.

– Ладно, хватит. – Тесса бросила телефон в сумочку. – Если честно, лично мне начхать!

Прямо напротив них опустился на корточки Элиас Крудап, приятель Тессы, в белой майке и тесных джинсовых шортах в обтяжку. Грэм поприветствовал его без особой радости. Он никогда не испытывал к нему дружеского расположения. Элиас слыл эдаким канзасским простаком и вдобавок был тупым как пробка.

– Значит, верно говорят, Грэм, что ты крутишь шашни с парочкой своих приятелей? – насмешливо спросил он, сняв бейсболку.

– Элиас, ты и правда тупица, каких поискать! – сказала Эмбер.

– Э, да будет тебе, я же пошутил, всем известно, из Грэма слово клещами не вытащишь!

Гленн сделал другу знак, чтобы тот не обращал внимания. Однако, хотя Гленн и старался оставаться невозмутимым, Грэм понял, что эта вроде бы безобидная шутка задела его за живое. Придурок хотел его оскорбить. Нашел слабака.

Тогда Грэм взял Гленна за шею и, не сводя глаз с Элиаса, при всех поцеловал его прямо в губы.

Девчонки радостно закричали. Гленн, оторопев от неожиданности, воззрился на него широко раскрытыми глазами. Элиас же скривил гримасу отвращения.

– Ну что, Элиас, тоже хочешь попробовать? – спросил Грэм, облизывая губы. – Как видишь, целоваться я умею.

Элиас не нашелся, что ответить, и быстрым шагом двинулся прочь, показав Тессе знаком, чтобы она следовала за ним. Та молча встала и нацепила на нос солнцезащитные очки.

– Уже уходишь? – спросила Эмбер.

– Да, пора возвращаться в город, созвонимся позже.

– Не забудь, сегодня вечером мы устраиваем у себя отвальную.

– Ни в коем случае, – сказала Тесса и направилась в сторону стоянки, где ее, сидя за рулем, уже ждал Элиас.

– Да уж, ребята, теперь придется не спускать с вас глаз, – весело заметила Эмбер. – С другой стороны, признаться, у вас это здорово получилось, так что при случае, когда останемся втроем, придется вам все повторить специально для меня!

Гленн, мгновенно покраснев, отвернулся в сторону озера. А Грэм обнял Эмбер и нежно поцеловал ее в шею.

Гленн, казалось, был занят своими мыслями и не обращал на них внимания. Тогда Грэм, достав из рюкзака фотоаппарат, увековечил это мгновение.

Потом он потянулся, включил телефон и прослушал вчерашние сообщение от матери, которая спрашивала, не знает ли он, где его брат. Удивленный ее тоном, Грэм тут же ей перезвонил, но она не ответила.

– Что-то случилось, Грэм? – встревожилась Эмбер.

– Бог его знает, прослушал вот сообщение от матери – какой-то странный у нее голос.

– Не обижайся, но твоя мать вообще странная. Перезвони ей позже, думаю, ничего серьезного не произошло.

– Нет, поеду-ка я лучше прямо домой, – сказал он, вставая, – кстати, и кое-какие вещички прихвачу.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Нет, оставайся с Элис и Гленном, тут недалеко, я живо обернусь.

– Ладно, – сказала Эмбер, запустив руку в горячий песок, не подозревая, что там таится что-то живое.

Приехав домой, Грэм с удивлением увидел, что ворота заперты, хотя днем их всегда держали открытыми.

Чуть дальше, возле старого амбара, на желтой подстилке сидели Норма с Синди.

Сестренка побежала ему навстречу и бросилась в его объятия. А Норма так и осталась сидеть с игральными картами в руке.

– К сожалению, я только недавно смог прослушать твое сообщение, – сказал Грэм, поставив Синди на землю. – Телефон у меня был отключен со вчерашнего дня. С Томми что-нибудь случилось?

– С Томми? Нет, успокойся, просто я искала его, вот и подумала, что он с тобой, только и всего. Не стоило тревожиться из-за такого пустяка.

– Он дома?

– Нет, еще утром куда-то укатил с приятелем.

– С Диланом?

– Нет, с другим.

– Прекрасно! – бросил Грэм, бросив взгляд на окно комнаты брата.

Отчего же у него такое чувство, что она врет?

– Дома точно все в порядке?

– Ну да, сынок, а что у нас может быть не так?

– Даже не знаю. Ладно, тогда пойду к себе, заберу кое-какие вещи и поеду обратно на озеро.

– Вот и отлично! – чуть сдавленным голосом проговорила Норма.

Грэм двинулся по дорожке к дому, не в силах отделаться от дурного предчувствия, которое неотвязно преследовало его. Зайдя в свою комнату, он собрал кое-какую одежду, прихватил роман, который читал, потом спустился в кухню и налил себе стакан яблочного сока. В какой-то момент он услышал странный шум в канализационных трубах, но, не придав этому значения, с вещами под мышкой направился обратно к матери.

– В любом случае звони, если что, – сказал он, подойдя к ней. – Телефон буду держать включенным, вернуться думаю послезавтра вечером.

– Конечно, Грэм, повеселись от души.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. От матери пахло духами, которыми она прежде никогда не пользовалась, – точно такой же тонкий фруктовый аромат был у духов Эмбер.

Подойдя к машине и открыв дверцу, Грэм последний раз глянул на мать. Она напряженно смотрела прямо перед собой, как будто борясь с искушением повернуть голову в его сторону.

Догадывалась ли она, что скоро он снова напомнит ей о своем отъезде? И что на сей раз она уже не сможет его удержать? А он беспрестанно откладывал дату расставания… Нет, дело не в том, что он боялся, вдруг она опять не захочет его отпускать, – удержать его ей не удалось бы никакими силами. Просто ему было неловко оставлять ее в сельской глуши с мыслью, будто он сбежал от жизни, которая для него больше не годилась, и не хотелось, чтобы она решила: ему нет до нее дела, раз он решил уехать так далеко.

В сущности, они с матерью никогда по-настоящему не расставались. Он помнил, чем она жертвовала ради него, прежде чем повстречала Харлана. Их отношения отличались от тех, что связывали ее с Томми или даже с Синди. Он был ее первенцем и знал, хотя она это скрывала, что в его глазах она всегда видела его отца.

И он ни за что не хотел ее огорчать.

Грэм снова вспомнил, как изменилось ее лицо, когда они сидели вдвоем в саду и он рассказал, что Эмбер хочет поступать в школу изобразительных искусств в Нью-Йорке, а сам он собирается поехать вместе с ней, чтобы учиться на фотографа. Минуту-другую Норма не могла вымолвить ни слова, а потом выпалила скороговоркой, что он совсем потерял голову, что он едва знаком с этой девицей и что ради нее он не может взять и все бросить… Да и как он рассчитывает устроить свою жизнь в таком большом городе, притом что у них в доме есть все, что ему нужно?

С тех пор он больше никогда не заводил с матерью разговор на эту тему, и она тоже молчала. Вероятно, ей казалось, что она сумела его урезонить.

Скоро придется поставить ее перед фактом. И твердо стоять на своем.

Ну а пока он думал только об одном: поскорее увидеться с Эмбер и обо всем забыть в ее объятиях.

Хейли

Хейли изо всех сил потянула на себя цепочку наручников, невзирая на нестерпимую боль в кистях, – она даже подумала, что металл врезался ей в кожу.

Цепочка не поддавалась. И вскоре у Хейли не осталось сил даже просто поднять руки.

Но чуть погодя она попробует еще раз. Только это ей и остается – пытаться снова и снова.

По крайней мере, во время тренировок мать приучила ее к терпению.

Она бодрствовала почти всю ночь, прислушиваясь к любым шорохам, – в конце концов ее утомленный мозг не выдержал, и она, сама того не ожидая, забылась сном. А когда проснулась, солнце уже заливало подвал.

Она едва не закричала от радости.

Томми куда-то подевался, если он вообще здесь был.

Ночь прошла.

И снова надежда. А затем ожидание. Долгое, нелепое ожидание, что Норма все же спустится и освободит ее.

Или хотя бы принесет ей попить и поесть, проявив хоть толику жалости.

У нее все сильнее болел живот, как будто там ворочались камни. Язык опух. Стоило чуть резче пошевелить головой, как она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

Стояла ужасная духота. Хейли стало противно от того, что она была вся грязная и насквозь провоняла. Она даже не пыталась осмотреть свое тело.

Если она все же поднимется, сумеет ли добраться до двери? А если упадет, хватит ли сил подняться снова?

Она даже не представляла, который теперь час. Она была напрочь сбита с толку и ощущала себя букашкой, замурованной в янтаре.

Всего лишь каплю воды. Если бы хоть капля воды смочила ей горло, она облегчила бы муки, наполнила бы ее свежестью.

Почему ты все еще надеешься, Хейли?

Если бы Норма хотела спуститься, она давно бы это сделала.

Не обольщайся.

Она здесь умрет. Ее постигнет самая худшая смерть.

В одиночестве.

Ее труп закопают где-нибудь неподалеку. И никто так и не узнает, что с ней сталось. Она навсегда останется без вести пропавшей – тайной, которая недолго будет вызывать ажиотаж среди падких на нездоровые сенсации журналистов.

Отец навсегда лишится сна.

А мать будет стенать в могиле.

Но их души наконец соединятся.

Хейли стало противно при мысли о том, что к ней будут прикасаться, когда она умрет, будут делать с ней что пожелают. Ее тело принадлежало только ей, и она не хотела оставлять его этим людям на поругание.

Быть погребенной как простое животное. Рядом с ними – навсегда. Словно она член их семьи.

К чему было жить эти семнадцать лет, если все должно закончиться таким образом?

Всего каплю воды!..

Хейли попробовала оторвать спину от пропитанного потом матраса. Но давившие на запястья наручники повергли ее обратно.

Она непременно сбежит из этого подвала. Это лишь вопрос времени. Она поймает попутку до Уичито, а может, Линдси приедет за ней на своей машине. Они переночуют у нее дома, выпьют и будут смотреть фильмы – один глупее другого. Она простит Нила. И уедет вместе с ним в Калифорнию, как они и планировали. Она пообещает ему, что со старым покончено. И у них все образуется. Победа так просто Сидни не достанется.

Благодаря пережитому кошмару она станет лучше, определенно.

Через оконце донесся смех Синди – звук ударил в голову Хейли, точно мерзкий, совершенно отвратительный с виду резиновый мяч, и едва не оглушил ее.

Чуть раньше, днем, Хейли, кажется, расслышала голос Грэма. Но она скоро поняла, что это, вероятнее всего, был не он. Иначе он бы ее уже нашел и освободил.

Синди беспрестанно бегала у нее над головой – шум ее прыжков протыкал пол тысячью иголок, которые вонзались ей в виски. Девчушка, казалось, знала, что она сидит внизу, и делала это нарочно.

С каким удовольствием Хейли разодрала бы кожу и мышцы на лице этой вредины, чтобы навсегда отучить ее смеяться!

Хейли уже не испытывала ни голода, ни жажды, ни страха. Она лишилась последних сил и хотела просто уснуть, а еще – чтобы рядом была мать и спела ей песенку, избавив от мучительных кошмаров.

Материнская рука ложится ей на лоб, нежный поцелуй в щеку.

Прощай, Анджелина, колокольчики короны…

Почему отец никогда не напевал ей песенки перед сном? Почему, чтобы успокоиться, ей всегда приходилось вспоминать голос той, которой уже нет?

Он ненавидел ее. И всегда винил в смерти матери. Это из-за нее она сорвалась из Оклахома-Сити посреди ночи в проливной дождь, хотя могла бы заночевать в гостинице. А Хейли упрашивала ее поскорее вернуться и даже пустила слезу, маленькая избалованная девчонка, которая могла веревки вить из тех, кто ее любил.

Он, конечно же, вздохнул бы с облегчением, если бы наконец избавился от нее.

Он-то и сломал ей машину, чтобы она навсегда исчезла из его жизни.

Она брела по улицам незнакомого города, держась за руку матери и человека, который, как ей казалось, был ее отцом, но у которого было чужое лицо. Здания вокруг сияли ослепительной белизной, а улица, по которой они шли, плавно спускалась к океану. Родители обещали покатать ее вечером на лодке и угостить клубнично-ванильным мороженым. Ей было так жарко, что у нее пересохло в горле, хотелось с головой нырнуть в прохладную воду и вдоволь напиться.

Океан скрылся из виду – впереди маячили только длинные стены, раскаленные так, что казалось, будто находишься в печке. У них над головой грянула гроза. Жесточайшие ветры, продувавшие улицу насквозь, унесли мать, и она не смогла ее удержать.

Отец посмотрел на нее так, будто она сама накликала ветер, который подхватил и его.

И вот она осталась одна на улице, среди домов, которые вдруг начали как будто обмякать.

Безжалостное солнце било сквозь зарешеченное оконце ей прямо в лицо, словно хотело расплавить его и придать ему другую форму.

Она стала бы неузнаваемой, и ее никто никогда бы не нашел.

А что, если смочить щеки слезами и попробовать ими напиться?

За дверью послышались шаги.

Удары по дереву. Сквозь замочную скважину брызнул слепящий свет.

И больше ничего.

Хейли попыталась крикнуть, но у нее так саднило в горле, что она не смогла издать ни звука.

Она битый час смотрела на торчавший из стены кирпич. Потом вытащила его – и увидела поля, море, город со сверкающими зданиями. И свою комнату – пустую.

Она изо всех сил ударила кирпичом по стене, чтобы сокрушить ее и сбежать.

Она ударила Норму по лицу и продолжала бить до тех пор, пока оно не превратилось в кровавое месиво.

Она лежала на черном песке, прилипшем к ее коже, посреди пустыни, вокруг – бесконечный горизонт, над головой – огромные, тяжелые серые тучи в багровых прожилках. Норма в длинном белом платье, со сверкающими, налитыми кровью глазами, крепко сжимала ей запястья, в то время как угольно-черная фигура, взгромоздившись на нее сверху, входила в нее, судорожно обдавая холодной, жгучей струей, которая, будто что-то живое, растекалась по всему ее телу. Повернув голову, Хейли с ужасом увидела десятки других точно таких же фигур – они стояли друг за другом и терпеливо дожидались своей очереди, пялясь на нее глазищами как у Нормы.

Снаружи все еще не стемнело. Но ей, в сущности, теперь уже было все равно. Даже если наступит ночь, она ее больше не напугает.

Скоро она не сможет открыть глаза.

Скоро она перестанет испытывать голод, жажду и боль.

Скоро придет сладостное блаженство.

Норма

Норма Хьюитт прокралась в свой дом на мысочках, точно непрошеная гостья, она провела весь день в саду вместе с Синди, стараясь не думать о девушке, которая умирала у нее в подвале.

День в конечном счете пролетел довольно быстро. Они вдвоем перекусили на лоне природы, постелив на стол самую красивую скатерть, потом поиграли в карты, в куклы, покатались на велосипедах по подъездной дорожке. Когда неожиданно приехал Грэм, Норма едва во всем ему не призналась. Вот глупая! К счастью, она вовремя опомнилась. Она и не думала, что он мог приехать без предупреждения. После отъезда Герберта ей удалось оттащить на буксире в амбар то, что осталось от машины Хейли. Она и представить не могла, что бы подумал Грэм, если бы увидел обгоревший остов «Шевроле», и что́ ей пришлось бы ему отвечать. Если бы он узнал о проступке Томми, она бы этого не пережила.

Томми был нужен старший брат. И она не могла допустить, чтобы между ними возникло недопонимание.

Грэм сказал, что вернется дня через два. По идее, все должно закончиться до его приезда – может, даже завтра. После теплового удара Хейли совсем ослабела. И это следовало учесть.

Пора бы подыскать место, где ее можно будет закопать. Видимо, в дальнем конце сада, метрах в ста от дома, где все заросло сорняками. Никому и в голову не придет шарить в той стороне – с чего бы вдруг? О том, чтобы вывезти тело с территории владения, не могло быть и речи. Яма должна быть достаточно глубокой, чтобы запах не пробивался наружу. Кроме того, тело лучше присыпать негашеной известью и уж потом завалить землей.

Чтобы не испачкаться, она наденет какое-нибудь старье и перчатки. А тело перевезет к могиле на старенькой тележке, что стоит в сарае.

Надо приготовиться и к тому, что скоро начнется следствие по делу об исчезновении Хейли. Ее отец наверняка поставит на уши средства массовой информации и власти. В прошлом году в Эмпории пропала шестнадцатилетняя девчонка Эмма Вуф, так на ее розыск бросили целую армию полицейских, и все без толку. Норма тоже участвовала в поисках: вместе с Магдой они тогда обшаривали окрестные поля.

Сколько же народу пропадает без вести, без всякого следа!

Пожалуй, только Роберт Грейвс, не считая сыновей Нормы, знал, что Хейли гостила у нее. Если Роберт наткнется на сообщение, что Хейли объявили в розыск, если увидит ее фотографию на экране телевизора, он непременно ей позвонит. И она спокойным тоном скажет ему, что девушка уехала от них сразу после обеда, а что она делала потом, ей неизвестно. Глубже Роберт копать не станет: ему и в голову не придет заподозрить Норму в чем бы то ни было. А если к ней нагрянет с расспросами полиция, она скажет им то же самое. И Герберт Бонс ни на секунду не усомнится, что она непричастна к этому делу.

Норма бросила сумку с вещами Хейли в железный мусорный ящик возле сарая, облила бензином и подожгла.

Клюшка для игры в гольф, с помощью которой девушка учила Синди бить по мячу, валялась рядом, в траве. Смекнув, что такую клюшку легко не сожжешь, Норма подняла ее, отнесла в гостиную и поставила у камина.

Она еще найдет способ от нее избавиться.

Норма набрала номер бакалейной лавки, где работал Томми, и объяснила мистеру Холмсу, что сын заболел и в ближайшие дни на работе не появится. Управляющий, кашлянув в трубку, ответил, что это не страшно, и пожелал Томми скорейшего выздоровления. Какой этот мистер Холмс все-таки добрый и покладистый! Она почувствовала себя неловко, солгав человеку, который глазом не моргнув принял Томми на работу после того, как того исключили из школы.

Так что Томми не выгонят из лавки, когда он вернется домой. Он даже не представляет, насколько ему повезло, что у него такая мать.

Синди все каталась на велосипеде по дорожке, что вела к воротам. Через два дня у нее конкурс – надо, чтобы до обеда она еще разок повторила приветственную речь. Перед тем как сесть за стол, Норма снова попросила дочь показать ей танцевальный номер. Девочка с каждым разом танцевала все лучше – казалось, она очень старается. Очаровательная малютка хотела доставить матери радость: она знала, что та на нее очень рассчитывает, особенно сейчас.

Зазвонил телефон. Взяв трубку, Норма услышала голос Магды. Веселая, как обычно, подруга пригласила ее к себе на чашечку кофе. Однако Норма сказала, что вряд ли сможет выкроить время, как бы ей ни хотелось хоть ненадолго улизнуть из своей берлоги. Она не могла рисковать: что, если во время ее отсутствия к ним кто-то нагрянет или Томми, вернувшись наконец, не застанет ее дома?

Она прошлась по коридору с трубкой в руке, слушая рассказ о том, как Магда провела это утро, и вдруг остановилась в паре шагов от двери в подвал: ей показалось, что она чуть приоткрыта.

Норма подошла ближе и с облегчением поняла, что это ей действительно померещилось. Просто на дверной косяк упала тень, которая тут же исчезла, и с того места, где стояла сейчас, Норма ее уже не видела.

Магда тараторила без умолку – голос ее становился все более пронзительным.

Норма прикоснулась рукой к двери и собралась было ее открыть, чтобы хоть одним глазком посмотреть с верхней площадки лестницы, как там Хейли.

Она в наручниках – и уж точно не сможет на нее наброситься.

– Ты слушаешь? – спросила Магда.

– Да-да, – ответила Норма и быстро вернулась в гостиную.

– Кстати, можешь сказать, когда у Синди конкурс?

Вот оно что: Магда все еще надеется сунуть туда и свою дочку. А может, хочет поехать вместе с ними, чтобы скрасить свои безнадежно скучные будни и немного развлечься, помечтать. Вот только мечты исполняются не у всех. Иначе зачем обрекать себя на такие мучения!..

– Послезавтра. Мы выезжаем рано утром, чтобы не попасть в пробки. Потом расскажу тебе все в мельчайших подробностях, если хочешь.

– Даже очень! Во всяком случае, буду держать за не кулаки.

Тут в гостиную влетела Синди – и прямо в велошлеме запрыгнула на диван.

Норма извинилась перед Магдой, выключила телефон и подсела к дочери.

– Хочешь посмотреть видео? – взяв пульт, спросила Норма.

Не дожидаясь ответа, она включила запись на том месте, где на Бриттани возлагали корону.

– Скоро придет и твоя очередь. В следующем году все девчонки будут точно так же смотреть на тебя – как на образец для подражания, – сказала Норма, прежде чем оставить Синди одну у телевизора.

Зайдя к себе в комнату, она осторожно достала из пакета конкурсное платьице дочери, крепко прижала его к груди и спустилась вниз, вдыхая исходивший от него приятный запах свежести.

Надо хоть немного полюбоваться на дочку в нем. Ей, матери, это придаст сил.

Она с нескрываемым восхищением помогла Синди облачиться в платьице, поправила ей волосы, потом взяла с журнального столика фотоаппарат и принялась ее снимать, изображая фотографа-стилиста. Синди с радостью принимала разные позы, точно профессиональная манекенщица.

Она, безусловно, была создана для этого.

Норма подвела ее к большому настенному зеркалу. Синди как будто ослепило собственное отражение. Очень важно, чтобы дочка почувствовала себя красавицей в глазах матери. Норма всегда обижалась на свою мать за то, что та очень редко показывала, как гордится ею. Конечно, мать любила Норму, хотя никогда не проявляла по отношению к ней особой заботы: не покупала ей красивых платьев, не учила краситься, красиво держаться… Только учась в школе, Норма поняла, что может производить на мужчин должное впечатление.

Когда Синди улеглась в постель, Норма бережно сложила ее платьице в пакет и убрала в шкаф, чтобы не помять.

Вот прошел еще день.

Теперь, когда она была одна, ей оставалось только одно – ждать.

Еще ничего не кончено – слишком рано, в этом смысле она не строила никаких иллюзий.

Если Хейли не умрет к завтрашнему вечеру, придется ее прикончить, чтобы не рисковать понапрасну. Надо лишь опять набраться смелости, как в тот раз, когда она убила Харлана.

Только бы узнать, как там сейчас эта девица! Но для этого пришлось бы спуститься в подвал и вновь встретиться с ней взглядом, чтобы увидеть в нем неизбывную муку.

Отступать нельзя. Нужно поспать хотя бы часов восемь, чтобы время пролетело как один миг.

А завтра она снова проведет весь день в саду вместе с Синди. Они будут радоваться солнышку, и все у них будет так же, как накануне.

Как если бы они продолжали жить нормальной жизнью.

Только на это ей и оставалось уповать всей душой.

Норма поднялась в комнату Томми. На столе у него валялось в беспорядке множество рисунков, музыкальных журналов и фигурок для ролевых игр – одна страшнее другой. В выдвижном ящике она нашла фотографию, на которой его запечатлели вместе с Грэмом, когда им было пять и семь лет соответственно. Норма хорошо помнила этот снимок: она сделала его у амбара с помощью старенького фотоаппарата.

Она всмотрелась в лицо Томми, державшего старшего брата за плечи: устремленные в объектив глаза со смешинками, открытая улыбка. Потом он больше никогда так не улыбался. Присмотревшись к сыну повнимательнее, Норма с трудом его узнала.

Она вспомнила, как повезла Томми в школу после того, как ненароком заглянула в его комнату тем злополучным днем.

За все время в пути Томми, сидевший рядом с Грэмом, не проронил ни слова. Но перед тем, как переступить порог школы, он повернулся и сердито посмотрел на нее, будто обижался за что-то.

Ведь она все видела – и ничего не сказала.

Через год Норму вызвала к себе тогдашняя учительница Томми, миссис Уолкинс, которая призналась, что тревожится за него. Она не знала, что делать с мальчиком, который все сильнее замыкался в себе и при каждом удобном случае прятался в воображаемом мире, никого туда не впуская.

Однажды, проходя мимо школьного двора во время перемены, Норма увидела, как Томми сидит один-одинешенек на ступеньках игровой площадки, а вокруг резвится ребятня и будто его не замечает. Но, несмотря на охватившую ее душевную боль, она быстро ушла прочь, прежде чем он успел ее заметить.

Норма ничуть не удивилась, узнав, что Томми поколотил мальчишку в школе. Только она знала, откуда у него эта злоба, но избавить его от нее она уже не могла. С тех пор Норма не спускала с сына глаз, наказывала за малейшую провинность, позволяя при всем том Грэму жить как другие мальчишки. Но вести себя иначе Норма не могла, ведь она всегда предчувствовала: что-то должно случиться, взорваться, оборваться, – и была к этому готова.

И вот этот день настал, и она снова приготовилась запачкать свои руки, чтобы потом никогда не отмыться.

Войдя в свою комнату, она погасила свет и долго смотрела в потолок.

Спать ей совсем не хотелось, но принять снотворное она не могла – ей не хотелось провалиться в тяжелый сон.

Следовало придумать что-то, способное отнять у нее последние силы, тогда потом она упала бы в кровать как подкошенная.

Например – вырыть могилу.

Хейли

Через открытую входную дверь проглядывало бесцветное небо.

Ее машина, красавица «Шевроле» вишнево-красного цвета, стояла прямо у подъезда. Она слышала, как урчал ее двигатель.

Тогда почему, как только она подступала к автомобилю ближе, как только силы возвращались к ней, пронизывая насквозь, точно короткие электрические разряды, все вокруг внезапно обесцвечивалось и становилось нереальным?

Боль от сдавливающих запястья наручников.

Кислотный привкус дыхания.

Мрачный подвал.

Сквозь зарешеченное оконце она видела краешек луны. Той самой луны, которую в эту минуту, должно быть, видели тысячи людей: женщина, гуляющая по пляжу; парочка, пристроившаяся на крыше дома; ребенок, нежданно пробудившийся от кошмара; Линдси, сидящая в наушниках на кровати; отец, объезжающий город в тревоге за нее; душегуб, нависший над бездыханным телом в лесу; волк, испугавшийся чудища в человеческом обличье и пустившийся наутек сквозь заросли; Томми…

Десятки черных призраков мелькали вокруг. Оцепенев от ужаса, Хейли не могла сбросить пауков, ползавших по ее груди; она чувствовала, как их челюсти впиваются ей в кожу и яд медленно приливает к сердцу, угрожая его остановить.

Ну и пусть они сожрут ее, в конце концов, пусть заберутся в нее – заползут в ее внутренности и отложат там яйца, чтобы сотни их отпрысков потом выбрались из ее неживой плоти и напали на мир, к которому она бы уже не принадлежала.

Над ней нависала Норма. Рядом на полу лежал поднос – на нем стоял графин со свежей водой и тарелка с шоколадным тортом и фруктами. Увидев все это, Хейли невероятно разволновалась и не смогла сдержать слез: она понимала, что без посторонней помощи ей до подноса не добраться. Норма, конечно, тоже это понимала. Хейли посмотрела на нее умоляюще, однако она все так же неподвижно стояла с улыбкой на губах. Девушка скрючилась, не сводя глаз с еды.

Тогда Норма схватила поднос и со всего маху швырнула его об стену в другом конце подвала.

Хейли закричала, не в силах остановиться.

Скоро она умолкнет совсем.

Проникавший в подвал свет отражался от стены напротив, и Хейли показалось, что под тяжестью ее взгляда он смещается, ведомый ее глазами, которые как будто излучали его.

Она могла управлять светом. И должна этим воспользоваться, чтобы их сжечь.

Вконец обессилев, она на несколько мгновений забылась сном.

А когда проснулась, ей вдруг показалось – всего на миг, – что она видит свое отражение в зеркале. Но она видела не себя. Эти черные хитрые глаза принадлежали не ей, а кому-то другому с белым-белым лицом, склонившемуся над ней, и в этом лице самым естественным образом воплощалось все то, что обычно пугает детей.

Хейли даже не посмела вскрикнуть. Ее переполняло чувство, лежавшее за пределами ужаса. Она просто смотрела. Потрясенная.

Он оказался здесь не для того, чтобы ее спасти, а чтобы сожрать в мгновение ока то, что от нее осталось.

Тогда она собралась с силами и потянулась к нему – лишь для того, чтобы ему было легче с ней расправиться.

Грэм

Почувствовав, что перебрал, Грэм поставил стакан с ромом на журнальный столик, отошел к окну и присел на подоконник. Несмотря на поздний час, в гостиной у Эмбер, освещенной только свечами и развешанными по стенам красно-желтыми гирляндами, все еще оставалось человек десять, которые входили в сложившуюся с годами группку друзей, знавших друг друга по большей части со школьной скамьи. Они отмечали отъезд троих приятелей, и в их жестах, голосах и взглядах ощущались радость и вместе с тем предчувствие проблем.

В другом конце комнаты Эмбер разговаривала с Тессой, и Грэм перехватил взгляд последней. Она игриво подмигнула ему, будто послав воздушный поцелуй.

Грэм знал Тессу еще по колледжу и даже пару месяцев ухлестывал за ней, перед тем как встретил Эмбер. По обоюдному согласию, они решили ни о чем ей не рассказывать, тем более что между ними давно все было кончено.

Грэм проверил телефон – нет ли новых сообщений от матери. Вернувшись в город, он постоянно думал о ней, подозревая, что она скрывает от него что-то насчет брата.

Вечером он не раз пробовал дозвониться до Томми, чтобы пригласить его развлечься в их компании. Брат, должно быть, опять заперся у себя в комнате и смотрел кино или резался в видеоигры.

К Грэму подошла Тесса с зажженной сигаретой в руке и оперлась локтем на оконное ограждение из кованой стали.

– Какой-то ты задумчивый, – сказала она, взглянув в окно.

– Да, честно признаться, задумался и к тому же подустал… А ты как?

– Кажется, хватила лишнего, но, к счастью, у меня завтра выходной.

– Ты работаешь все там же, в магазине у своей тетушки?

– Да, и так до конца месяца. Но я не жалуюсь, с работой мне повезло, ведь могло быть и хуже.

Тесса достала из кармана мобильный и прочла сообщение, которое только что получила.

– Опять Элиас, строчит каждые пять минут… ну, в общем, мне пора.

– Если хочешь, можешь переночевать здесь.

– Ты же знаешь моих предков, я и так превысила свой лимит времени на развлечения. На следующие выходные переберусь к тетушке – ее квартира прямо над магазином, там спокойно и отосплюсь.

Эмбер громко рассмеялась в дальнем конце комнаты, и Тесса с Грэмом одновременно посмотрели на нее.

– Странно, я до сих пор поверить не могу, что они уезжают, – вздохнула Тесса. – Скоро придет и твоя очередь. – Она сделала затяжку и выбросила окурок за окно. – Я уже решила нагрянуть к вам в гости, ведь вы, надеюсь, не скоро соберетесь обратно?

– Думаю, да.

– Ты тут присматривай за Эмбер, ладно? Она все храбрится, а сама еле на ногах держится.

– Услуга за услугу: ты в таком случае постарайся бросить своего оболтуса и подыскать себе настоящего парня.

– Да, хорошо, я знаю, что́ ты о нем думаешь, и не стану зря тратить время, чтобы тебя разубедить. Я оставлю его при себе, скажем, до конца отпуска, чтобы было с кем проводить время, а потом найду какого-нибудь залетного красавчика, который по уши втрескается в меня и увезет с собой на край света.

Грэм заметил на улице «Форд» Элиаса: машина подъехала к дому Эмбер и остановилась.

– Ваша карета подана, – насмешливо бросил он.

Тесса хлопнула его по плечу и поцеловала в щеку – почти в самый уголок губ. Грэм обнял ее и крепко прижал к себе, как когда-то. Но она резко высвободилась, сразу как-то погрустнела, будто собираясь расплакаться, потом повернулась к Эмбер с Гленном и попрощалась с обоими.

В большинстве соседних домов было темно, и они напоминали декорации на заброшенной съемочной площадке. Услышав, как хлопнула парадная дверь, Грэм перегнулся через подоконник и увидел, как Тесса открыла дверцу машины.

Затем он отправился прямиком в спальню Эмбер – спать.

Грэм пока не до конца осознавал, что завтра она уезжает. Он и думать не хотел о долгих днях, которые ему предстояло провести без нее, – об этой незнакомой пустоте, перед которой он чувствовал себя беззащитным. Улыбаться, несмотря ни на что, даже если у тебя из груди вырывают часть сердца. Он обязательно к ней приедет, вот что важнее всего. Эта мысль придавала ему уверенности. В его жизни отныне не будет застоя.

Если бы всего год назад ему сказали, что он все бросит и увяжется за какой-то девчонкой, хотя давно решил жить сам по себе, особо не задумываясь о перспективах!

Грэм Хьюитт не имел привычки бегать за девчонками. Он не ухлестывал за ними, потому как до поры не чувствовал в этом необходимости; он как будто проезжал мимо обочины, где они стояли и ждали его, и решал, стоит останавливаться или нет, чтобы посадить рядом на время. Все, что он требовал от них, – это не привязываться к нему. Только они обычно не слушали его, и он, сам того не сознавая, разбил не одно девичье сердце.

А потом он повстречал Эмбер.

Хотя Грэм и Эмбер знали друг друга в лицо, первый настоящий разговор у них завязался возле кинотеатра в Топике, где в очередной раз показывали «Великолепие в траве» Элиа Казана; тогда они очень удивились, что оказались там одновременно. Они обменялись парой слов, укрывшись от дождя, потом пошли пропустить по стаканчику в кафе рядом с кинотеатром, решив обсудить фильм, и там вдруг обнаружили, что у них много общего.

Между ними сразу возникло взаимное влечение, и они не пытались скрывать это друг от друга.

На другой день Грэм зашел за ней в ресторан, где она работала, и следующую ночь они провели у нее. Ту ночь он помнил до последнего мгновения.

А через три недели Грэм познакомился с Патриком и Иден Гейл, родителями Эмбер, которые преподавали в университете в Канзас-Сити. Поскольку Эмбер была их единственной дочерью, они проявили к Грэму наиживейший интерес, который заставил его оробеть, однако он быстро овладел собой. Вообще-то, о Грэме весьма положительно отзывались родители всех друзей и подружек Эмбер, так что вскоре он стал своим и для Патрика с Иден. Эмбер до сих пор дружила только с мужчинами, которые были намного старше ее. Последнему ее приятелю было тридцать пять, и он играл на гитаре в рок-группе, имевшей определенный успех у местной публики. Увидев несколько его фотографий, Грэм, к своей радости, сразу заметил, что в общем и целом между ними не было ничего общего.

Грэм, Эмбер и Гленн частенько выезжали вместе в Канзас-Сити, Уичито или Сент-Луис и обычно бродили там ночью, деля потом на троих один гостиничный номер, а порой и одну кровать. Мир вокруг принадлежал только им троим, и в этом мире, в зависимости от того, до какой степени они его принимали, можно было жить вполне счастливо.

Гленн иногда приводил к ним мальчиков – так, вечерок скоротать, и забывал их сразу, как только они покидали его постель. И ничего другого, казалось, ему не требовалось. С любовью у Гленна все было как-то сложно.

Хотя юноша не показывал виду, его глубоко задевало то, как к нему относились его родители. Друзья нередко слышали, как он плакал, запершись в своей комнате. Грэм, сказать по правде, даже не смел заговорить с ним на эту тему, хотя не раз давал ему понять: в случае чего он всегда будет рядом.

Грэм закрыл глаза и почувствовал, что его медленно уносит куда-то далеко-далеко. Но вот хлопнула дверь – и он почти проснулся. Эмбер легла рядом и положила голову ему на грудь.

– Я разрешила им и дальше трепаться в гостиной: некоторые так набрались, что садиться за руль и ехать домой им противопоказано.

Грэм, пребывая в полусне, ничего не ответил.

– Ты хорошо себя чувствуешь? А то вернулся от матери сам не свой.

– Да, прости, – сказал он, потягиваясь. – Голова у меня забита разными мыслями. Потом, я все время думаю о ее вчерашнем поведении. Уверен, она что-то скрывает от меня, вот только что, не пойму. Может, я ошибаюсь, но завтра утром все же поеду домой – надо выяснить, что к чему.

– Если считаешь, что это необходимо, поезжай. Во всяком случае, мне будет чем заняться, а еще я обещала вечером выпить по бокальчику с Элис и Тессой.

– А потом двинешь к родителям?

– Да, и, кстати, у них же думаю пообедать – мать очень просила, а отказать я не смогла.

– Если хочешь, потом заеду за тобой и проведем вечер вдвоем.

– О, я так на это рассчитываю, – сказала Эмбер, обнимая его. – Да, кстати, оставлю-ка я тебе второй набор ключей от этой квартиры – приезжай, когда захочешь, будешь здесь коротать время, пока не вылетишь к нам.

– Ладно, думаю, мать поймет, хотя она просто мечтает, чтобы ты наконец уехала, – хочет видеть меня дома почаще. Правда, в одиночестве мне здесь будет неловко.

– Вы с ней уже говорили по душам?

– Нет пока, еще успеется, не переживай.

– Только не вздумай наседать на нее.

– Но почему это тебя так волнует?

– Не хочу, чтобы вы разругались, вот почему.

– Все будет в ажуре. По крайней мере, я постараюсь, чтобы так было, – сказал он, приникнув губами к ее лбу.

На следующее утро, выбравшись из машины, которую оставил у ворот, Грэм услышал звук вертолета. И разглядел его высоко в потемневшем небе, предвещавшем грозу.

Он надел куртку и двинулся по дорожке к дому. Справа от него бездомная кошка играла с полиэтиленовым пакетом. Проследив за ней взглядом, он вдруг заметил здоровенный, наполовину расплавленный осколок стекла, валявшийся на краю гравийной дорожки.

Грэм подошел ближе и поднял его. Потом он увидел другие точно такие же осколки, сверкавшие на солнце, и маленькие обуглившиеся обломки железа.

Прямо перед ним в траве были следы, довольно глубокие, они тянулись к старому амбару. Как будто туда тащили сломанную машину. В последний свой приезд он не заметил эту двойную колею.

Грэм двинулся по ней. И, когда вошел в амбар, остолбенел, увидев похожий на грязный голый труп остов принадлежавшего Хейли «Шевроле», наполовину прикрытый огромным куском брезента.

Войдя в дом, Грэм сразу устремился на кухню. Мать сидела за столом, глядя в окно. По радио передавали классическую музыку. Фортепиано и струнные. В кухне пахло свежесваренным кофе.

Грэм поставил рюкзак на пол. Норма, вздрогнув, повернулась к нему:

– Грэм? Ты напугал меня! Что так рано?

У нее были красные глаза. Она плакала.

– Я не вовремя?

– Нет, вовсе нет, что за вопрос! – воскликнула она, протирая глаза. – Хочешь кофе?

– Нет, обойдусь, мама, спасибо.

– Как знаешь, только не шуми, твоя сестренка еще спит. Завтра у нее важный день, ей надо набраться сил.

Грэм взял стул и сел рядом с матерью.

Он должен, должен все узнать прямо сейчас.

– Да, забыл спросить: Хейли благополучно добралась до дома?

– Думаю, да. Она уехала сразу после ужина.

– Значит, с ее машиной все было в порядке.

– Кажется, да.

Неужели у нее не сжалось сердце, когда она произнесла эти простые слова?

– А как Томми – есть новости?

– Он еще у приятеля. Но почему ты у меня все это выспрашиваешь?

Грэм взял мать за руку и попытался заглянуть ей в глаза.

– Где Хейли, мама? – спросил он уже более твердо.

– Я же сказала!

– Хватит врать, я видел, что осталось от ее машины, там, в амбаре!

Норма посмотрела на него так, будто не поняла, о чем он говорил.

И Грэм почувствовал, как дрожит ее рука, которую он сжимал в своих ладонях.

– Это Томми, так? Он что-то натворил? Вчера, когда я заезжал домой, у тебя был озабоченный вид, ты не стала бы посылать мне сообщение без всякой причины. Мама, ты должна мне все рассказать!

– О чем ты говоришь? Действительно, у Хейли сломалась машина, но Томми здесь совершенно ни при чем! Если хочешь знать, мы как раз доедали десерт в саду, как вдруг почувствовали запах, словно что-то горит. А когда обошли вокруг дома, было уже поздно – машину охватил огонь, и она готова была взлететь на воздух. Томми побежал искать виновников, вот я и отправила тебе сообщение. Потом он куда-то запропастился, и я испугалась за него, только и всего.

– Кто же мог сотворить такое?

– Говорю же, не знаю! Мы не успели разглядеть! Я разговаривала с Гербертом, и он сказал, подобное случается иногда. Такая красивая машина, не мудрено, что нашлись завистники. Хулиганы часто уничтожают то, что им не по карману.

– А Хейли – на чем же она в таком случае уехала?

– Она спала в комнате для гостей. Утром я отвезла ее в Эмпорию, и она села на автобус до Канзас-Сити.

– Вы подали жалобу?

– Да, только, думаю, дело ничем не закончится.

– Ладно, сожалею, я малость погорячился.

– Пустяки. Надо было мне позвонить, и я бы все тебе объяснила по телефону. Эмбер-то скоро уезжает? Тебе лучше поехать к ней и напоследок побыть вместе.

– У нее куча дел сегодня, я заеду к ней позже. А пока, раз уж я здесь, пойду к себе и немного отдохну.

– Как знаешь, родной. Оставаться здесь тебе вовсе не обязательно, у нас все в порядке.

– Верю, – сказал Грэм, вставая.

Поднявшись в свою комнату, он лег на кровать и закурил сигарету с травкой, чтобы расслабиться. Вся эта история казалась ему совершенно невероятной. Если хорошенько подумать, в рассказе матери многое не сходилось. Во-первых, она говорила каким-то странным, почти механическим голосом и ни разу не посмотрела ему в глаза. Обычно Норма Хьюитт, когда с кем-то разговаривала, не отводила взгляд в сторону.

И потом, если машину действительно подожгли чужаки, почему мать стала уверять его, что Хейли преспокойно уехала в Сент-Джозеф?

Но зачем она ему соврала? Что скрыла? Хотелось ли ему это знать на самом деле?

Нет, это все его мнительность, не иначе. Томми, если с ним ничего не случилось, вернется днем и подтвердит слова матери. И Грэм будет чувствовать себя круглым дураком, потому что не поверил ей.

Он положил окурок в пепельницу в ту самую минуту, когда в его комнату влетела Синди и бросилась к нему на кровать. Он обнял ее и поцеловал в щеку.

– Ну как ты? Хорошо спала?

– Ты колючий!

Грэм рассмеялся и поставил сестренку на пол.

– Мама сказала, у тебя завтра конкурс, так?

Синди кивнула.

– И тебе не терпится туда поехать?

– Хочешь посмотреть на мою новую подружку? – спросила она, протягивая ему фарфоровую куклу в шелковом розовом платьице. – Это была мамина кукла, а теперь она моя.

– Очень красивая, – сказал Грэм, всматриваясь в неподвижные зеленые глаза. – Кстати, ты не очень испугалась, когда тут недавно вечером загорелась машина Хейли? Наверно, было страшно!

Девочка, казалось, не поняла, о чем он говорит.

– Хотя ты, может, уже спала. Мама сказала, Хейли у нас ночевала. А ты видела ее на следующее утро?

– Нет, – сказала Синди, дергая куклу за платьице.

– Ладно, это не страшно. Она, должно быть, рано уехала.

Тут в коридоре послышались шаги.

К ним вошла немного запыхавшаяся Норма.

– А, ты уже проснулась, родная, – сказала она, погладив дочь по головке. – Кушать хочешь? Сейчас приготовлю завтрак. Ты поешь с нами, Грэм?

– Нет, спасибо, я уже перекусил у Эмбер.

– Отлично! Я тут подумала: а что, если нам втроем съездить в город? Сходим в ресторан, в кино, прошвырнемся по магазинам… А потом я доставлю тебя прямо к Эмбер.

– Даже не знаю, честно говоря, ехать мне пока никуда не хочется, лень что-то.

– Тогда поговорим позже. Синди, приходи ко мне в сад минут через пять! И береги куклу, она запросто может разбиться.

– Хорошо, мама, – проговорила Синди, бережно укладывая куклу на ковер.

Норма спустилась на первый этаж. Грэм повернулся к окну и увидел, как по раскинувшемуся над полями небу пронеслась стайка козодоев.

– Как думаешь, он все еще здесь – подвальный призрак? – спросила Синди, выведя его из состояния задумчивости.

– Кто-кто?

– Мама сказала, там никого нет, а я знаю, он там, потому что слышала его прошлым вечером, когда проходила мимо двери в подвал. Ты спасешь меня, если он вдруг выйдет оттуда?

Грэм сначала удивился: в детстве он очень долго боялся этого подвала и непроглядной тьмы за его дверью. Потом он вспомнил, что тоже слышал шум, когда приезжал накануне домой, как будто кто-то стучал по канализационной трубе.

Правда, он тогда не обратил на это внимания.

– Мама права, призраков не существует, и уж тем более у нас в подвале. Пойдем вниз, я тебя провожу, хорошо? Тебе пора завтракать.

Они вдвоем спустились в кухню, и Синди вприпрыжку побежала к матери, которая развешивала белье в глубине сада. Понаблюдав за ними какое-то время, Грэм направился к двери в подвал, ощущая тот самый животный страх, который одолевал его в детстве.

Ему в голову пришла ужасная мысль, и он хотел все проверить.

Грэм надавил на ручку, но дверь была заперта на ключ. Это было необычно. Впрочем, у него в связке имелся второй ключ, и он отправился за курткой, в кармане которой она лежала.

Он шел очень осторожно, будто боясь оступиться на скользком откосе.

Открыв дверь, Грэм проник в подвал и тихо закрыл за собой дверь. Даже не подумав включить свет, он стал спускаться по лестнице, затаив дыхание, и тут увидел неподвижно лежавшую на спине Хейли. Девушка была очень бледна – казалось, она уже лежит в морге. Потрясенный до глубины души, Грэм приблизился к ней, не смея проронить ни слова. Слава богу, она оказалась жива и просто спала. Но выглядела невероятно изможденной, как будто голодала несколько дней.

Неужели мать держала ее в заключении? И почему?

Томми. Что же ты натворил?

Хейли застонала и пошевелила рукой. Грэм опрометью кинулся на кухню – к холодильнику за жидким йогуртом и бутылкой с минеральной водой.

Потом, убедившись, что мать ни о чем не догадывается, он вернулся в подвал, еще не сознавая, какой бедой все это скоро обернется.

Спустя четыре часа

Она шла по дороге, вымощенной желтым кирпичом, в сопровождении Железного Дровосека, Страшилы и Трусливого Льва. Вдалеке возвышался Изумрудный город – там она наконец попросит волшебника Оз, чтобы он вернул ее в Канзас.

Она очнулась в больничной палате. Лицо у нее так опухло, что она едва могла открыть правый глаз и разглядеть смутные очертания качавшегося вдалеке дерева.

У окна сидела ее мать. Неужели ей все снится? Она не верила, что мать оказалась здесь, и попробовала ее окликнуть, но голос ей изменил, и у нее вырвался лишь хрип, пронзивший горло нестерпимой болью.

Наконец мать посмотрела на нее и взяла за руку. Ладонь у матери была теплая, как будто она согрела ее в горячем песке.

Но почему она так старается не смотреть ей в лицо?

Она закрыла глаз. А когда снова открыла, то оказалась в палате совсем одна. Опять ее бросили.

И тут она услышала, как сзади заскрипел пол, и с ужасом увидела темную фигуру со сверкающим оружием в руке. Не успев вскрикнуть, она почувствовала, как ей на голову обрушился удар, лицо разлетелось на куски, и мир вокруг на мгновение снова стал совершенно красным.

Хейли

Где-то вдалеке послышался крик, но он, однако же, вырвал ее из мрака, в котором она увязла.

По стене чиркнула полоска света. Неужели она расслышала шаги?

В ноздри ударил свежий аромат. Изо рта у нее вытащили кляп, затем чья-то рука крепко подперла ее голову сзади, и ей в рот потекла вода.

Она размежила веки и увидела устремленные на нее прозрачно-голубые глаза.

Грэм.

Он приподнял ее и влил в горло приятную, сладкую жидкость, которая мигом вернула ее к жизни. Хейли поняла: он ей что-то говорит, но ответить не смогла, а когда совсем пришла в себя, он уже ушел.

Она закрыла глаза и подумала, уж не сон ли это, но клубничный привкус во рту придал ей надежду.

Грэм вернулся под вечер и снова дал ей поесть. Ломтики сочных фруктов, хлеб, темный шоколад.

Ей казалось, что она в жизни не ела ничего вкуснее, несмотря на то что, глотая каждый кусок, чувствовала боль в горле. Но куда важнее было ощущение, пусть призрачное, что она словно возрождается к жизни.

Потом Грэм дал ей глотнуть воды и кока-колы из банки. Она пила осторожно, боясь, как бы все это не изверглось обратно. Тело ее не вправе отвергнуть эти сласти, оно обязано принять все до мельчайшей частички.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Грэм, поставив банку на пол. – Даже не представляю, что тебе сказать. Я вернулся только этим утром и ничего не знаю. Я нашел тебя совершенно случайно. Понимаю, это тяжело, но ты должна объяснить, что произошло, мне действительно нужно знать.

– Твоя мать, – прошептала Хейли, – это она меня заперла.

– И давно ты здесь сидишь? С того самого вечера, когда у нас ужинала? А твоя машина – кто ее сжег?

– Томми.

Грэм вздохнул.

– Он обидел тебя, да?

Хейли собралась было ему все рассказать, но вдруг спохватилась и на мгновение задумалась. Если рассказать ему всю правду, какова вероятность, что он не поступит с ней так же, как его мать, лишь бы спасти брата? Нет, нельзя дважды наступать на те же грабли.

– Нет. Он только попробовал, но я отбилась. А потом все произошло так быстро… Он совсем потерял голову и поджег мою машину, чтобы я не смогла уехать. Когда твоя мать вышла из дома, он сбежал.

– А куда – знаешь?

– Нет, я была в шоке, и, когда раздался взрыв, меня что-то ударило по голове. Я даже Норме не успела все толком объяснить. Она отвела меня к себе в комнату, уложила в постель и дала снотворного, а очнулась я уже в наручниках на этом самом матрасе.

– Но это же полный бред! Зачем она с тобой так поступила?

– Не знаю. А где он? Где Томми?

– Мама сказала, он не возвращался с прошлой ночи, но, признаться, теперь я ни в чем не уверен.

– Помоги мне выбраться отсюда, Грэм!

– Сначала тебе надо набраться сил. Я поднимусь наверх и заставлю мать тебя освободить, ведь ключ от наручников у нее.

– Нет, прошу тебя, ничего ей не говори! Она не в себе! Сам видишь, что она со мной сделала! Ты моя последняя надежда, без тебя мне отсюда не вырваться!

– Не вынуждай меня снова засовывать кляп тебе в рот! Я вернусь, как только смогу. А ты пока сиди тихо. Понимаю, ты многого хочешь, но попробуй хоть на миг войти в мое положение.

Не сказав больше ни слова, он шагнул в тень, и она тут же поглотила его целиком.

Оставшись опять в одиночестве, Хейли боролась с собой, чтобы не закричать. Главное – Норма не должна догадаться, что она освободилась от кляпа.

К тому же нельзя было лишать себя надежды, которая у нее вновь появилась. Если Грэм поверил ей хоть отчасти.

Вслед за тем она услышала радостные крики Синди в саду.

Конкурс.

Она про него чуть не забыла. Сейчас Норма, наверное, только о нем и думает.

Охваченная яростью, Хейли представила, как эта маленькая чертовка Синди оступается на ковре и падает прямо перед судьями и как сидящая в первом ряду Норма краснеет от стыда.

Мысленно увидев такую картину, она рассмеялась от души.

Грэм

Ну как она могла пойти на такое безрассудство? Норма Хьюитт, которая пела им песни каждое утро перед школой, которая воспитывала всю их троицу и учила различать добро и зло, – с какой же легкостью она переступила черту!

А Томми… Грэм прекрасно видел, что последнее время его братец был сам не свой. Он знал о бесконечных перепадах настроения, участившихся приступах жестокости, равно как и о том, что большую часть времени он проводил в одиночестве. Неужели только поэтому он попытался оскорбить эту девушку в их доме?

У Грэма в кармане завибрировал мобильник. Звонила Эмбер, но отвечать он не стал. Если бы она его услышала, то сразу поняла бы, что с ним не все в порядке, а впутывать ее в эту историю ему совсем не хотелось.

Не поддаваться желанию все бросить, улететь вместе с ней на самолете и больше никогда сюда не возвращаться.

Ему в лицо ударил сильнейший порыв ветра, от которого заскрипели деревянные стены дома. Грэм посмотрел в сторону полей. У него появилось странное ощущение, что за ним кто-то следит, затаившись в зарослях кукурузы.

И тут он вспомнил, что́ рассказал ему Томми однажды вечером, когда они вдвоем решили раздавить бутылочку: в посадках кукурузы якобы пряталось чудовище – людоед, который подстерегал его, намереваясь схватить, а потом украсть у него душу. Грэм сначала решил, что Томми просто шутит, но потом смекнул: брат и впрямь здорово напуган, хотя в его возрасте не пристало верить в такую чепуху. Желая его подбодрить, Грэм сказал, что, даже если это так, он всегда будет рядом и спасет его. А Томми равнодушно ответил, что его уже никто не спасет.

И вот теперь, оставшись в полном одиночестве, Грэм понял, насколько Томми был прав. Чудовище, которого так боялся его младший брат, так или иначе сумело овладеть ими обоими.

Норма сидела вместе с Синди в гостиной на диване, они смотрели телевизор.

– Видишь, какая она у нас красавица? – спросила мать, показывая рукой на Синди. – Это платье я купила ей для конкурса. А она вдруг захотела принарядиться специально для тебя.

Растерявшись, Грэм тем не менее выдавил улыбку:

– Да, верно, просто раскрасавица.

– Ну так что ты решил? Едем втроем в город?

– Нет, к сожалению, у меня так и не появилось желания куда-то ехать.

– Что ж, ничего не поделаешь. В кои-то веки нам представилась возможность сделать хоть что-нибудь вместе. Синди, если хочешь, можешь пойти к себе в комнату и поиграть. Только не забудь переодеться, а то испачкаешь платье.

Девочка охотно согласилась. Грэм опустился в кресло, чувствуя, как у него сводит все внутри.

Пришло время с ней объясниться. Теперь, когда он узнал правду, она не сможет все отрицать.

Но тогда прямо на его глазах разрушится привычный образ матери. А вернее, существа, которое приняло перед ним обличье его матери.

– Пойду прилягу в саду, – сказала она резковатым тоном. – Погода прекрасная – грех сидеть дома… А ты когда собираешься в город?

– Не знаю, мама. Днем.

– Отлично! В таком случае сам приготовь себе что-нибудь.

Норма надела солнцезащитные очки и вышла из гостиной, оставив его одного.

Как же подобрать слова? Как сказать ей, что он знает о ее лжи, знает, что она и Томми сделали с девушкой? И каким образом смириться с тем, что мать, давшая ему жизнь, уже никогда не будет смотреть на него, как прежде?

Грэм внезапно почувствовал, как на него накатил страх и, забыв выключить телевизор, пошел к себе. Войдя в комнату, он дрожащими руками захлопнул дверь и шарахнул кулаком об стену.

Потом раскурил свой бычок и снова задымил, пытаясь хоть как-то успокоиться.

Этажом выше послышался шум. Грэм вдруг подумал, уж не Томми ли вернулся тайком, но у него не было сил подняться наверх и проверить.

Через открытое окно он увидел мать: она сидела в шезлонге, а у ее ног лежал какой-то журнал. Она терла пальцами глаза, словно только что плакала.

Он понимал, какое испытание ей выпало и что́ она чувствовала, оказавшись одна среди этого ужаса. Одна, потому что ей не хотелось вовлекать и его в этот кошмар.

Неужели она и правда бросила девушку умирать в подвале от голода и жажды? Неужели она была способна на подобную жестокость? Он поверить не мог, что она дошла до крайности, в то время как Томми еще не достиг грани безумия.

Грэм понимал: пытаться образумить ее бесполезно. Если Норме Хьюитт что-то взбрело в голову, переубедить ее практически невозможно.

Из всех противоречивых чувств, которые Грэм питал к матери, он сосредоточился на сострадании и желании ей помочь единственно возможным способом.

Хейли пообещала молчать. И ему ничего не оставалось, кроме как поверить ей.

Потом, когда девушка окажется вне досягаемости, он все спокойно расскажет матери.

И, когда объявится Томми, им втроем придется хорошенько подумать, как выбраться из этого тупика.

Времени у Грэма было в обрез. Он не мог предвидеть, как поведет себя мать, когда узнает, что Хейли понемногу оклемалась.

Полный решимости, Грэм спустился на первый этаж. Из гостиной доносилась музыка – ее он сразу узнал: это была мелодия из фильма «Волшебник страны Оз».

Он открыл дверь в подвал в ту самую минуту, когда Дороти повстречалась с Трусливым Львом.

Хейли лежала на боку и молча смотрела на него. Она, верно, удивилась, почему он не принес ей поесть. Грэм показал знаком, чтобы она молчала, взял слесарную ножовку и принялся распиливать цепочку наручников, стараясь не поранить пленнице руки.

Через пять минут сталь поддалась. Грэм помог Хейли встать, придерживая за бедра.

– Тебе надо поторапливаться. Мать сейчас в саду, и я пойду к ней, чтобы она ничего не заподозрила. Прошу тебя только об одном: обещай никому не рассказывать о том, что здесь произошло. С Томми случилось неладное, он сам не свой, это уже не тот Томми, которого я знал и с которым прожил бок о бок семнадцать лет. А мать – что бы ты о ней ни думала, – она добрая и просто хотела его спасти, как бы странно это ни звучало. Точно говорю: она все равно освободила бы тебя, как только поняла бы, как ужасно ошиблась. Так что теперь дело за нами, тобой и мной, нам надо договориться. Я тебе верю, и не заставляй меня потом пожалеть об этом.

– Обещаю, – проговорила Хейли и разрыдалась.

Грэм кивнул и помог ей доковылять до лестницы, что вела из подвала наверх.

– Погоди минутку, – сказал он, усаживая ее на ступеньку.

Он исчез секунд на десять, потом появился с красными матерчатыми туфельками и джинсовой курткой.

– Это вещи Эмбер. У входа велосипед. Понимаю, ты еще слаба, но дорога до Эмпории ровная. Потом поезжай прямо на автовокзал – он в южной части города – и садись в автобус до Уичито.

Он сунул ей в карман куртки две купюры по двадцать долларов, потом прижал ее к груди.

– Прошу у тебя прощения за все, что они с тобой сделали, – прошептал он ей на ухо. – Понимаю, это мало что меняет, но я все же должен был это сказать. – Обхватив ее лицо руками, он посмотрел ей прямо в глаза. – Так тебе можно верить, да?

Хейли утвердительно кивнула. Грэм чуть заметно улыбнулся, встал и вышел из подвала.

Вернувшись в кухню, он брызнул на лицо водой и, чувствуя комок в горле, направился в сад, где в шезлонге по-прежнему лежала Норма. Он присел на траву в паре метров от нее, не смея ни повернуть назад к дому, ни приблизиться к матери, поскольку понимал: ему придется сидеть здесь до тех пор, пока Хейли не укатит прочь.

Он молился, чтобы все поскорее закончилось, и очень надеялся, что принял правильное решение. Он должен был себя в этом убедить, чтобы не поддаться страху, что исключительно по его милости мир вот-вот вновь обрушится на них, и на этот раз их уже ничто не спасет.

Хейли

Хейли встала на ноги не сразу. У нее нещадно ныло все тело. Но боль надлежало превозмочь. Другого выхода не было.

Одолев последние ступеньки лестницы, она припала спиной к стене: в глаза брызнул слепящий свет. Она так мечтала об этом мгновении – и теперь вот испугалась.

В глубине дома играла музыка – через какое-то время она ее узнала. Звучала мелодия из фильма «Волшебник страны Оз», который она очень любила, когда была маленькая.

В коридоре оказалось пусто. Она осторожно двинулась вперед, стараясь ступать тихо-тихо, чтобы не заскрипел пол, – и вдруг ей показалось, что вверху, слева, у лестницы, которая вела наверх, что-то промелькнуло – вроде как тень.

Однако Хейли продолжала идти вперед с оглядкой, чтобы не упасть.

Дверь в гостиную – справа – была открыта. Вот откуда доносилась музыка.

Вот уже и кровь на стенах, вот уже и зубы вдребезги разбиты, прекрасное открытое лицо, чем не рождественский подарок…

Хейли думала лишь о том, как бы поскорее добраться до входной двери, находившейся в трех метрах от нее. Но, заглянув в гостиную, она увидела одну из своих клюшек, небрежно приставленную к камину, – ту самую, с помощью которой она учила Синди бить по мячу.

Она не могла оставить им ничего, что пока еще связывало ее с матерью. Она вошла в комнату, собираясь забрать клюшку. На экране Дороти, Страшила, Железный Дровосек и Трусливый Лев топали по дороге, вымощенной желтым кирпичом, в страну Оз.

Дороти никогда не теряла надежды вернуться домой.

И в этот миг она заметила…

Когда было уже поздно…

Синди…

Девочка стояла на коленях на ковре в розовом платьице, повернувшись к ней спиной, и точно завороженная смотрела фильм, подпевая Джуди Гарланд.

Мы идем к волшебнику. Удивительному волшебнику из страны Оз…

Хейли потянулась за клюшкой, не сводя глаз с девочки. Если Синди ее увидит, она наверняка закричит, и тогда все погибло.

Но она не могла уйти, даже не попытавшись…

Слышим посвист мастера искусный, знать бы только, точно ль это он…

Пол скрипнул в то самое мгновение, когда она прикоснулась пальцами к рукоятке клюшки.

Синди, вздрогнув, обернулась и уронила пульт от телевизора на ковер. У нее были слишком ярко подведены глаза, губы краснели от помады, размазавшейся даже по щекам. На ее лице, которым так восхищалась Норма и которое она должна была вскоре бесстыдно выставить напоказ, читалось недоумение.

Застав ее в таком виде, Хейли почувствовала прилив неодолимого отвращения.

Но надо было торопиться – скорее к выходу.

Девочка тотчас вскочила, словно собираясь убежать.

Хейли схватила клюшку, крепко сжала рукоятку.

И, недолго думая, ударила девочку прямо по лицу.

Синди упала на четвереньки – кровь ручьем полилась на ковер. Хейли рассмеялась. Эта мерзкая девчонка, не оправившись от потрясения, как будто не соображала, что с ней случилось. Ее рот превратился в грязно-красное месиво из сгустков крови и косметики. В своем красивом платьице, перепачканном кровью, она теперь напоминала маленькую принцессу из фильма ужасов.

Такое Норма ни за что не переживет: все надежды увидеть однажды свою дочку в ярком свете софитов разбились вместе с ее очаровательным носиком.

Синди вырвало прямо на платье, она расплакалась – слезы, стекая по разбитому лицу, оставляли на нем, между ссадинами, водянистые разводы.

И тогда, содрогнувшись от нахлынувшего на нее чувства мести, Хейли снова ударила ее по лицу, и кожа на нем лопнула, точно обшивка мяча. Затем она нанесла еще один точный удар, притом изо всех сил, которые смогла собрать, и выбила ей челюсть, да так, что у нее изо рта брызнула струя крови, которая достала до стены.

Синди тяжело рухнула навзничь. Хейли склонилась над ней и застыла как завороженная. Девочка больше не двигалась. Даже было трудно определить, дышит ли она.

А теперь беги, Хейли.

И вот она уже кинулась к двери с клюшкой в руке, готовая наброситься на любого, кто встанет у нее на пути. Она проскочила мимо велосипеда, про который говорил Грэм, даже не обратив на него внимания, сбежала по лестнице с крыльца и бросилась к машине Нормы, но дверцы оказались закрыты. Ее охватила паника, и тут она увидела другую машину, которая стояла немного поодаль на подъездной дорожке и принадлежала Грэму.

К счастью, дверца со стороны водителя была открыта, ключ зажигания лежал на приборной доске. Грэм будто специально оставил его на виду – для нее.

Несказанно обрадовавшись, Хейли завела двигатель, рванула задним ходом к воротам. И покатила по дороге налево, надеясь, что не ошиблась с направлением.

Но для нее теперь все направления были хороши – лишь бы вырваться из этого ада.

Она не могла оторвать ногу от педали газа. И дрожащими руками все крепче сжимала руль, чтобы не вылететь в кювет.

Но уж лучше врезаться в дерево, чем снова попасть к ним в лапы.

Проехав десять километров, она увидела щит, указывавший поворот на Канзасскую автостраду.

Она была спасена.

Ее ничто не остановит. Уже никогда.

Она закричала от ярости и от охватившей ее бешеной радости, потом еще и еще, пока ее криком не заполнился весь салон машины.

Норма

Да, на ней будет платье, которое она купила год назад в Канзас-Сити. Черное, скромное, удобное. Главное – без излишеств. Все должны обращать внимание на Синди, а не на нее.

Они отправятся в путь около девяти утра. В театре Мэдисон надлежало быть в середине дня, а до Талсы три часа езды. Ближайший путь – сначала по Девяносто девятой, а потом по Семьдесят пятой автостраде. До обеда она уложит в машину все необходимое, чтобы сэкономить время. И не забыть бы заехать в парикмахерскую, которую она нашла в Интернете. На конкурсе, конечно, будет работать бригада стилистов, но рисковать ей не хотелось: ведь они наверняка будут все делать наспех или уложат волосы ее дочери так же, как остальным участницам.

Надо было сразу записаться по телефону… Вот дура, у нее это совсем вылетело из головы! В такие салоны не ходят без предварительной записи! В круговерти недавних трагических событий она даже не подумала позвонить туда и узнать, найдется ли в их расписании место для ее дочери. А о том, чтобы сидеть и ждать, появится там «окно» или нет, да еще в сильнейшем напряжении накануне величайшего события в их жизни, не могло быть и речи.

Впрочем, вернее всего было бы заехать к своему мастеру. Луиза, которая занималась ею последний раз, просто прелесть, она постаралась сделать из Синди настоящую красавицу.

Рев отъезжающей машины, которая резко набрала скорость, вывел ее из раздумий. Открыв глаза, она перехватила тревожный взгляд Грэма.

Норма встала и в ту же минуту услышала, как в доме завывает Синди.

Ворвавшись в гостиную, она увидела дочь, но узнала ее только по платью: Синди стояла на коленях в центре комнаты прямо на полу.

Норма бросилась к дочери, и та, снова лишившись чувств от волнения, повалилась на спину.

Грэм прибежал следом и застыл как вкопанный в дверном проеме.

– «Скорую»! – прокричала Норма. – Грэм, живо звони в «Скорую»!

Потрясенный до глубины души, парень схватил телефонную трубку и набрал 911.

Норма подложила руку под голову Синди, стараясь не сводить с нее глаз и ожидая, что сквозь жуткую маску, в которую превратилось ее лицо, пробьется улыбка, пусть совсем слабая. Она даже не могла различить глаз в этом кровавом месиве. Милого личика дочери больше не было, его словно украли.

Но девочка дышала и, хотя дыхание ее казалось каким-то странным, всеми силами цеплялась за жизнь.

Норме следовало сделать то же самое. И что было сил сопротивляться неизбежному.

Но эта кровь. Вся эта кровь. На ковре. На стенах. На ее волосах. На лице. Крови было так много, что Норма даже почувствовала ее привкус у себя во рту.

Что случилось? Кто мог сотворить такое с ее дочкой?

Норма осторожно уложила Синди на пол и, превозмогая дрожь в ногах, направилась в подвал. Дверь была распахнута настежь. На матрасе еще сохранилась вмятина в том месте, где лежала Хейли. На полу валялись наручники с перепиленной цепочкой, а рядом лежала ножовка, с помощью которой девчонка вырвалась на свободу.

Норма сжала в руке наручники со слабой надеждой, что металл поглотит охватившую ее ярость.

Грэм молча стоял на верхней площадке лестницы, не в силах проронить ни слова.

Не выдержав взгляда матери, он отвел глаза в сторону.

Норма швырнула наручники на пол, поднялась по лестнице и прошла мимо сына так близко, что от ее ледяного дыхания у него замерло сердце.

Вот-вот нагрянут чужаки и заберут у нее дочь. И она не сможет им помешать. Она уже ничему не сможет помешать. У нее не осталось сил даже на то, чтобы сообразить, что теперь делать.

Войдя в кухню, она схватила большую губку, смочила теплой водой, потом вернулась к Синди и принялась вытирать ей лицо в надежде увидеть под слоем крови знакомые и такие родные черты дочки, которая дышала тихо-тихо, как во сне. Дыхание было ровное, почти умиротворяющее…

Кажется, ей совсем не было больно. Может, если бы Норма терла сильнее, ей удалось бы начисто стереть весь этот ужас.

Но то, что Норма увидела, проведя влажным полотенцем раз-другой по израненной коже малышки, оказалось куда хуже всего, что она могла вообразить.

И только кровь уже не шла.

Норма на мгновение будто выпорхнула из окна и мысленно растворилась в небе, которое внезапно поблекло.

Она опустилась на землю лишь тогда, когда услышала вой сирены подъезжавшей к дому машины «Скорой помощи». Из нее вышли трое с носилками. Норма выключила телевизор и кинулась открывать дверь. Ее сразу спросили, где пострадавшая, и она показала рукой на гостиную. Потом, удостоверившись, что ее никто не видит, заперла дверь в подвал на ключ и присоединилась к парамедикам.

Те втроем уже суетились вокруг Синди. Один из них, помоложе, приладил ортопедическую конструкцию для поддержания шеи и головы, а второй приложил к лицу Синди кислородную маску. Норма старалась держать себя в руках и, главное, ничего не говорить. Они просто приехали помочь.

Приехавший мужчина лет сорока, с выпиравшим из-под рубашки животом, молча посмотрел на нее и ушел в глубь гостиной с мобильным телефоном в руке.

Что они думают? Что она могла сотворить такое с собственной дочерью? При мысли об этом Норма чуть не подавилась слюной. И как только им это могло прийти в голову? А она – что она могла им объяснить? Пока лучше всего было помалкивать. Пусть они, в конце концов, думают что хотят.

Стоя к ней спиной, толстяк разговаривал по телефону. Она сгорала от любопытства: ей хотелось подойти ближе и подслушать, что он говорил. Может, доносил на нее в полицию?

Тем временем двое других парамедиков поместили Синди в штуковину, похожую на раковину, а потом переложили ее на носилки. У Нормы сложилось неприятное впечатление, что они избегают ее взгляда.

Мужчина с телефоном, закончив разговор, обратился к Норме:

– Вашей дочери нужна срочная медицинская помощь, мы прямо сейчас отвезем ее в больницу, в Эмпорию, а вы можете поехать с нами или за нами на своей машине. Ну что, сможете?

– Да, конечно, – отозвалась она чуть ли не с обидой, что он еще спрашивает.

Парамедик кивнул и подал знак двум другим. Те подняли носилки и понесли Синди во двор.

Норма двинулась следом, ускоряя шаг. Заметив, что дочка снова пришла в сознание, она сказала, что будет с ней, что ее вылечат и все образуется. Синди постаралась улыбнуться, но улыбка вышла вымученно-безобразная, и у Нормы на душе стало еще хуже.

– Она поправится? – спросила она парамедика, который был ближе к ней.

– Пока ничего не могу сказать, но будьте уверены: врачи сделают все возможное…

Он подал ей руку, помогая забраться в машину «Скорой помощи». Она села на скамейку и посмотрела на Синди: у девочки, пристегнутой ремнями к носилкам, один глаз был открыт и, кажется, смотрел прямо на нее. Только взгляд ее был пустым, словно вместо матери она видела перед собой стену.

Врачи из бригады, дожидавшейся их при входе в отделение неотложной помощи, покатили носилки с Синди внутрь. А Норму перепоручили заботам медсестры в светло-розовом халатике, которая провела ее в комнату ожидания, предупредив по дороге, что скоро к ней подойдут.

Вокруг все бегали туда-сюда. От этой нескончаемой суеты голова у Нормы пошла кругом.

В ожидании она просидела больше получаса, снедаемая неодолимым чувством тревоги, пока к ней наконец не подошел врач из отделения неотложной помощи.

– Меня зовут Пол Рид, мадам, – представился он, пожимая ей руку. – Прежде всего, во избежание каких бы то ни было недомолвок, сообщаю, что вашу дочь ввели в искусственную кому. Ей провели комплексную томографию – и никаких серьезных повреждений не выявили. У нее было отмечено носовое кровотечение, но его без труда остановили. А теперь мы переведем ее в операционное отделение, где ею займутся уже пластические хирурги, после чего ей будет предписан курс интенсивной терапии…

– А когда я смогу ее проведать? – справилась Норма, сбитая с толку.

– Не раньше, чем через несколько часов после операции, так что наберитесь терпения. Медсестра вас известит, не переживайте. Ну а пока предлагаю вам спокойно заполнить необходимые формуляры и отдохнуть.

Попрощавшись с ней, врач вернулся в отделение. Норма попыталась понять его слова, но почему-то никак не могла постичь их истинный смысл. Не в ее силах было представить, в каком состоянии она увидит свою дочь.

Мало-помалу придя в себя, Норма прошла в приемное отделение и спросила, можно ли ей позвонить.

Телефонистка указала на кабинку у входа. Норма с тяжелым сердцем вошла в кабинку, набрала номер полицейского участка и попросила соединить ее с Гербертом. У нее не было иного выхода. Полиция все равно приехала бы к ней с вопросами. А он, по крайней мере, не станет с ходу воспринимать ее как подозреваемую.

Герберт взял трубку после нескольких гудков. Стараясь изо всех сил сохранять спокойствие, Норма сообщила ему, что находится в больнице, поскольку на Синди было совершено нападение в гостиной их дома. Герберт попросил ее оставаться на месте и обещал приехать как можно скорее.

Норма повесила трубку и села рядом с какой-то толстухой, похожей на наркоманку. У той на шее, внизу, виднелся толстый лиловый след от уха до уха, как будто ее душили.

Герберт прибыл в сопровождении полисмена лет двадцати, который был на одно лицо с его сыном Бренданом.

Он снял с головы стетсон и сжал его в руках.

– Ты в порядке? – спросил он, поцеловав ее в одну щеку, потом в другую. – Понимаю, это тяжело, но ты должна мне все рассказать с самого начала.

Норма на мгновение задумалась. Уже второй раз ей представилась возможность во всем сознаться. Довольно просто было назвать имя девчонки, которая напала на Синди, – всего-то пять букв.

Но в таком случае обязательно всплывет и все остальное.

Все началось с того, что Томми надругался над этой девчонкой в моем доме. Ах, нет… вот дура!.. на самом деле все началось десять лет назад, когда я хладнокровно расправилась с собственным мужем, потому что он разрушил жизнь моего сына.

Норма приложила руку ко лбу, и ей показалось, что он горит.

– Не знаю, Герберт, все никак не могу взять в толк. Я была в саду, а Синди сидела в гостиной и смотрела телевизор. Потом я услышала, как машина рванула с места, и тут закричала Синди. Все произошло очень быстро. Я ничего не смогла поделать.

– Сначала поджигают машину Томми, а теперь вот это… Ты должна хорошенько подумать, Норма. Может, у кого-то зуб на тебя?

Машина, эта чертова машина… Он же полицейский и вынужден сопоставлять факты…

– Зуб на меня? Но кто способен сделать такое?

Девчонка, которую я заперла в подвале, струсив так, что душа ушла в пятки? Девчонка, которая уже наверняка отдала бы концы, если бы Грэм не выпустил ее на свободу? И что бы ты сделал, Герберт, если бы знал, что я натворила? Все, что я натворила ради них?

– В таких делах важна малейшая зацепка. Месяц назад в округе Салин двое напали на женщину в ее собственном доме – думали, она хранит наличность в гостиной. Они забили ее до смерти бейсбольной битой. Но девочка… Господи, до чего же ужасен этот мир! – Герберт откашлялся и нахлобучил шляпу. – Ладно, понимаю, сейчас не самое подходящее время, но, может, ты знаешь…

– Нет, – отрезала она. – Я ничего не знаю, они ведь не оставили никаких следов.

– Они? Думаешь, нападавших было несколько?

– Но ты же сам сказал, что на ту женщину напали двое!

– Это лишь предположение, Норма. Как бы то ни было, мне придется поехать к тебе и поискать улики, любые, какие только возможно.

– Делай как знаешь, – сказала Норма так, словно его слова пробудили в ней надежду.

Мысленно же она взмолилась, чтобы он ничего не нашел.

Грэм

Переходя Коммершиал-стрит, Грэм услышал слева автомобильный сигнал и поспешил к тротуару. Мимо него, взвизгнув шинами, пронесся серый «Тандерберд» – водитель, хватив кулаками по рулю, что-то прокричал вслед Грэму.

Простая мысль, что ему нужно в больницу, ввергала его в ужас.

Он боялся снова столкнуться с матерью.

Боялся застать сестренку уже мертвой, покрытой белой простыней.

Но он должен был знать точно. Неизвестность становилась просто невыносимой.

Прохожие спешили мимо по своим делам. Был обычный день в обычном городке на Среднем Западе. А в двадцати километрах отсюда стены гостиной одного дома были забрызганы кровью девочки. И эта новость скоро разлетится по всей округе, точно чума. Грэм уже их слышал и видел, как они мельтешат у него перед глазами, эти серенькие душонки, охочие до любых сенсаций…

В городе об этом только и говорят… Кто-то проник днем к Хьюиттам… Девчонку увезли в больницу…

Такая миленькая девочка… И была так жестоко искалечена средь бела дня… В то время как ее мать вроде бы просто отдыхала в саду… В подобных историях зачастую виноватыми бывают матери, а эта особо не миндальничала с дочерью…

Заявляю с полной ответственностью: она ее била, об этом мне сообщила миссис Бернс… Совершенно верно, синяки на руках… Девочка была такая грустная, когда ее видели последний раз, уж я-то в таких вещах разбираюсь…

Они такие странные!..

Помнится, несколько лет назад убили ее мужа, а убийцу так и не нашли… Возможно, младший из двух сыновей и сотворил такое со своей сестренкой, а значит, он способен и…

Похожий случай был с ним и в школе… Говорю же, в этой семейке не все было ладно…

Там творится что-то нехорошее… Уже давно… Помните, что Дэрил Грир сделал со своими родителями тридцать восемь лет назад?

Как Хейли могла сорвать зло на беззащитной девочке? Чтобы отомстить ее матери, и только?

С такой беспричинной, извращенной жестокостью?

Она пообещала ему держать язык за зубами… Неужели у нее давно созрел план мести?

Сейчас Хейли, должно быть, уже далеко. Грэм мог бы пойти прямо к шерифу и заявить на нее. Хотя он не знал фамилии, ее бы все равно в конце концов нашли… Но тогда все бы узнали, что с ней сделала его мать…

Они оказались в ловушке.

Норма, конечно, не станет никому рассказывать про нее, и он не мог действовать у матери за спиной.

В очередной раз.

Мимо него проехала еще одна пожарная машина. Грэм поднял глаза к небу, пытаясь разглядеть хоть малейший дымок пожара. В такую жару природа словно сошла с ума.

В кармане у него завибрировал телефон. Звонила Эмбер. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться и не ответить ей.

Ее квартира находилась через три улицы. Он мог все ей рассказать, не переживать этот кошмар в одиночку. И она поговорила бы с ним так, как умела это делать, и поддержала бы его в тяжелую минуту. Не обязан же он все держать в себе!

Ничего плохого он не сделал.

По крайней мере умышленно.

На мою сестренку напала какая-то девица и разбила ей лицо – изуродовала до неузнаваемости. Та девица три дня провела под замком у нас в подвале. И я ее освободил. А заперла ее моя мать, чтобы спасти моего брата.

Брат пытался изнасиловать ту девицу, когда она осталась у нас на ночь.

Но я не такой, как они, Эмбер.

Они просто мои родные. В наших жилах течет одна кровь.

Грэм знал, что ему не хватит смелости признаться Эмбер во всем сейчас, когда она собиралась уехать за три тысячи километров: она могла его не понять – и расстояние между ними увеличилось бы еще больше, разделив их раз и навсегда.

Она не должна все узнать раньше времени, а значит, ему следовало придерживаться версии, которую изложит властям мать.

Охваченный внезапным приступом тревоги, Грэм спешно двинулся по улице, что вела к больнице, щурясь от слепящего солнечного света, который жалил его сквозь листву деревьев.

Он нашел мать в комнате ожидания и подсел к ней, не смея поначалу даже на нее взглянуть.

– Синди все еще в операционной, – сказала она, повернувшись к окну. – Ничего не поделаешь, остается только ждать, когда можно будет к ней зайти.

– Если б ты знала, как мне жаль, я…

– Не надо, Грэм, пожалуйста, – прошептала она, оглядываясь, чтобы их не услышали. – Поговорим об этом позже. Мне тоже нужно многое тебе рассказать, главное – чтобы ты понял, почему я была вынуждена посадить эту девицу под замок и обмануть тебя. А пока у нас с тобой других забот хватает. Ко мне сюда заезжал Герберт. Он уже, наверное, едет к нам домой, собирается искать улики, чтобы выйти на след злоумышленника. Мне вроде бы удалось сбить его с толку, только он не должен пронюхать ничего такого, что могло бы опровергнуть мои показания. Я останусь с твоей сестрой, так что не переживай. Возвращайся домой да пригляди там за Гербертом и его людьми вместо меня. А когда Герберт будет у тебя допытываться, что да как, скажи, мы с тобой вдвоем были в саду и не заметили злодея. А про Хейли даже не заикайся. Ее для нас больше не существует. И думать про нее забудь.

Грэм какое-то время молчал, уставившись в стену перед собой.

Она все уже продумала.

– Ты же понимаешь, не так ли? – спросила Норма, приложив руку к его щеке. – Много времени это не займет. А когда они уедут, ты поднимешься в мою комнату и возьмешь в шкафу медицинскую карту Синди, кое-какие сменные вещи для меня и мой мобильный. Потом запрешь все двери на ключ и вернешься ко мне в больницу. Я собираюсь остаться здесь на ночь, а ты… – мне хотелось, чтобы ты потом поехал к кому-нибудь из своих друзей или к Эмбер, так будет вернее. Я дам тебе денег, возьмешь такси, а обратно вернешься на моей машине.

– Я даже представить не мог, что она способна на такое, – проговорил Грэм сдавленным от волнения голосом. – Я-то хотел как лучше, и она поклялась, что будет держать язык за зубами.

– Только не после всего того, что с ней сделал Томми. Надеюсь, ты понимаешь, что иначе я не пошла бы на крайние меры. Когда мне все стало ясно, было уже поздно. Я оказалась одна, и думать мне было некогда. Первым делом следовало выиграть время и сделать так, чтобы девчонка не спутала нам все карты. Твой брат болен, он действительно не ведал, что творил. И я должна его спасти, чего бы мне это ни стоило.

– Но как раз это я и не понимаю. Хейли же отбилась от него, она сама мне так сказала в подвале. И дальше дело не пошло!

– Неужели? – усмехнувшись, спросила Норма. – Теперь картина проясняется. Девчонка оказалась умнее, чем я думала. Томми ее изнасиловал, Грэм. Изнасиловал. В моем собственном доме. Она тебя просто обманула, чтобы ты выпустил ее на свободу. Думаю, открыть не всю правду для нее оказалось куда выгоднее.

При этих словах матери у Грэма возникло такое чувство, будто ему ударили кулаком под дых.

Только сейчас он понял, что его обвели вокруг пальца как мальчишку. Только сейчас он осознал, какое зло проникло в его дом.

Ее изнасиловали.

– Она угнала мою машину! – резко сказал он. – Я оставил ключи, по привычке, на приборной доске, вот дурак!

– Это мелочи, не переживай. Ведь у тебя там нет ничего такого, верно?

– Нет. Но она может использовать машину как улику против нас.

– Ничего она не сделает. В противном случае ей тоже придется несладко. Не думаю, что ей хватит смелости заявить на нас в полицию после того, что она сделала с твоей сестренкой.

Грэм понимал: мать права, однако его поразило то, с каким равнодушием она рассуждает о случившемся. Впрочем, он был не дурак и догадывался, что мать держится из последних сил и, стоит ей оказаться с Хейли с глазу на глаз, она набросится на нее и прикончит своими собственными руками.

Ненависть исходила от нее, точно дурной запах, который она тщетно пыталась скрыть.

Выйдя из больницы, Грэм поймал первое свободное такси. Таксисту, загорелому малому, было лет тридцать. Грэм устроился на заднем сиденье, и тот, прослушав пару минут назад последние известия по радио, сообщил ему, что на округ Салин обрушилось сразу несколько торнадо, но его домочадцам, по счастью, удалось спастись. Грэм ответил чисто из вежливости, тут же дав водителю понять, что не расположен к дальнейшей беседе. И весь остаток пути таксист довольствовался тем, что посвистывал в тон мелодиям, которые транслировали по радио.

У их ворот уже стояли две полицейские машины. Грэм быстрым шагом направился по дорожке к дому и, увидев в дверях Герберта, помахал ему рукой.

– Вот так история, я и впрямь потрясен! – признался шериф округа Лайон, поравнявшись с ним. – Как там твоя сестренка?

– Она все еще в операционной, а я вернусь к маме после…

В доме послышались мужские голоса. Грэм надеялся, что приехал не слишком поздно.

– Прости, сынок, что спрашиваю прямо в лоб, но ты, случаем, не знаешь, кто мог напасть на Синди?

– Нет, я был с мамой в саду, она, наверное, уже говорила тебе, и мы не успели ничего разглядеть, потому что, когда прибежали в гостиную, нападавший успел сбежать.

Это так просто – врать представителю органов правопорядка. Мать может быть спокойна за него. И может гордиться им.

– Я хорошенько все обмозговал, и мне пришло в голову, что это, вероятно, как-то связано с историей про сожженную машину твоего брата.

Сначала Грэм не понял, к чему он ведет.

Машина его брата?

– Как считаешь? – спросил Герберт, заметив изумление на его лице. – Мать твоя мне все рассказала, когда я недавно ее навещал. Вполне возможно, те, кто учинил такое, могли напасть и на твою сестренку.

– Ты действительно думаешь, что все это как-то связано? – изобразил удивление Грэм, более или менее сообразив, что к чему.

– Другие версии кажутся еще менее вероятными. Кстати, когда ты видел брата последний раз?

– Сегодня не видел, точно.

– Может, ты заметил, что в последнее время он вел себя как-то странно? Более агрессивно, чем обычно?

– Да вроде нет.

– А вообще Томми ладил с Синди?

– Ну конечно, а ты на что намекаешь?

– Ни на что, просто спрашиваю. Сам знаешь, Томми бывает непредсказуем. И я здесь только для того, чтобы вам помочь. Как бы то ни было, рано или поздно мне придется с ним побеседовать. Ладно, пойду к ребятам, пора закругляться.

Грэм кивнул и, помня о наказе матери, последовал за ним в гостиную.

– Напавший, должно быть, принес орудие преступления с собой, – заметил Герберт, сняв стетсон и положив на обеденный стол. – Надо дождаться заключения врачей, чтобы знать, что искать.

Грэм не мог отвести глаз от крови, которой были запятнаны стены и ковер.

– На первый взгляд ничего не украдено? – спросил Герберт, повернувшись к нему.

– Похоже, нет.

– Ничего не понимаю. Неужели кто-то проник к людям в дом средь бела дня только для того, чтобы совершить жестокое нападение на девочку, которая никому не сделала ничего плохого? Ерунда какая-то. Это сделал не псих, да и простой местью здесь не пахнет.

Один из подчиненных Герберта, ползавший на коленях по ковру, подобрал осколок зуба, как показалось Грэму, и положил его в полиэтиленовый пакетик.

Грэм отвернулся, почувствовав легкую тошноту, и только сейчас обратил внимание на мух, роем круживших в комнате, где было не продохнуть.

А еще этот смрадный запах, который временами бил в нос, словно где-то меж паркетных досок гнил ошметок плоти, содранный с лица его сестренки.

– С тобой все в порядке, сынок? А то ты вдруг стал белый как мел.

– Я, пожалуй, отлучусь на минутку.

– Да уж, не самое приятное зрелище. Я распоряжусь, чтоб здесь все вычистили к вашему возвращению. Обещаю, я обязательно найду виновника и он поплатится за то, что сделал с Синди.

Грэм открыл окно и глубоко вдохнул свежего воздуха, подумав, что шериф совершенно напрасно тешит себя такими надеждами.

Как только полицейские уехали, он взял мобильный телефон матери, лежавший на кухонном столе, поднялся в ее комнату, сложил две пары брюк, рубашки, нижнее белье, косметичку и медицинскую карту Синди, находившуюся там, где Норма хранила все свои бумаги.

Закрыв дверь в кухню, Грэм вышел через парадную дверь и так же запер ее на ключ.

Решив перевести дух перед отъездом, он сел на крыльце и закурил.

Куда же, черт возьми, запропастился Томми? Он с трудом мог представить, что тот целых три дня где-то слонялся в полном одиночестве. Похоже, мать наврала ему и насчет брата – она, должно быть, спрятала его где-нибудь, решив подождать, пока все не уляжется.

С такой, как она, ничего нельзя знать наверняка.

Грэм вспомнил, как десять лет назад она вырвала у него обещание, что он будет всегда заботиться о младшем брате. Они тогда стояли на этом самом крыльце, а Томми играл с машинками в траве. Это было на третий день после того, как Харлана пристрелил какой-то охотник. Грэм навсегда запомнил тон, каким говорила мать: она словно боялась, что ее тоже убьют. Он воспринял свою роль всерьез и потом не раз дрался на школьном дворе с теми, кто потехи ради задирал Томми. Он уже сбился со счету, сколько раз брал брата с собой поиграть в саду, в то время как тот все чаще предпочитал закрывался в своей новой комнате; сколько раз приходил к нему среди ночи, услышав, как он кричит, и лежал рядышком с ним до тех пор, пока он снова не засыпал.

Ее изнасиловали.

Грэм никак не мог в это поверить. Однако это все объясняло. Реакцию матери, бегство Томми, поведение Хейли.

Он вспомнил, как зашел в комнату к Томми, чтобы выкурить с ним косячок и поговорить про Хейли.

Неужели и на нем лежит доля ответственности?

Он не ведал, что творил.

Грэм вздрогнул, почувствовав порыв теплого ветра, насыщенного едким запахом земли. Понимая, что пора возвращаться в Эмпорию, он подошел к машине и бросил сумку с вещами матери на пассажирское сиденье. Потом тронулся с места и задним ходом выехал с участка.

Выйдя из машины, чтобы закрыть ворота, он увидел приближавшийся велосипед: это была их соседка – миссис Брюэр. Она остановилась на обочине; на ней было платье в цветочек.

– Здравствуй, Грэм, – сказала она, слегка задыхаясь, потому что слишком усердно налегала на педали, отчего лицо у нее покраснело. – Я хотела проведать твою мать, она дома?

– Нет, в доме вообще никого нет.

– А когда она вернется? Знаешь?

– Понятия не имею, – повернувшись к ней, ответил Грэм с чуть заметным раздражением.

– Я недавно проезжала мимо и видела у вашего дома полицейские машины – надеюсь, ничего страшного не случилось?

Стало быть, потому она и решила нанести визит вежливости. Маленькая стервятница, падкая на запах крови.

– Все хорошо, ничего не случилось.

– Значит, у вас все в порядке? Ты уверен? – допытывалась она, утирая лоб рукой.

– Да, но, даже окажись по-другому, я вовсе не обязан был бы вам докладывать.

Миссис Брюэр удивилась и состроила недовольную гримасу.

Грэм был не дурак. Ей просто нечем было заняться, вот она от скуки и решила выведать, почему две полицейские машины оказались рядом с домом, где проживало их скромное семейство. Она уже была готова кликнуть всех местных домохозяюшек, если бы разнюхала что-нибудь эдакое.

Грэм открыл дверцу и сел за руль.

А миссис Брюэр так и стояла, держась за велосипед и воззрившись на Грэма с недовольным видом: вероятно, она сочла его грубияном, поскольку, по ее разумению, он обошелся с ней крайне неучтиво, оставив с носом.

– Что ж, передай матери, что я заезжала и что вечерком ей позвоню, ладно?

– Само собой, – сказал Грэм, включая зажигание.

Пусть себе названивает, ей все равно никто не ответит.

Соседка с досадой поправила волосы, вцепилась в руль велосипеда и, взглянув напоследок на их дом, покатила восвояси.

Грэм наблюдал за ней в зеркало заднего вида, понимая, что лишь немного отсрочил неизбежное: ведь рано или поздно она все равно разнюхает то, что он пытался от нее скрыть.

Она была всего лишь первой в очереди любопытных. Скоро подоспеют остальные, и ему с родней придется терпеть дотошные взгляды целого полчища соседей, друзей и просто знакомых, которые будут желать им только всего хорошего и готовы будут задушить их в объятиях сострадания.

Хейли

Хейли остановилась на красный свет светофора на Норт-Рок-стрит, не смея повернуть голову и посмотреть на водителей других машин, которые пялились на нее, в чем она была уверена. Она даже не решалась посмотреть на себя в зеркало заднего вида. Грязнющие руки, отвратительный запах, исходящий от нее, – довольно и этого.

Прошло почти два часа после ее побега из дома Нормы. Она ехала по Канзасской автостраде в полуобморочном состоянии, и ей приходилось несколько раз останавливаться в зонах отдыха, чтобы не лишиться чувств прямо за рулем.

Но ей все же удалось вернуться домой.

Включился зеленый свет. Хейли прибавила газу, повернула направо и проехала мимо торгового центра на Стайвесант-стрит, куда они обычно заглядывали с Линдси по субботам.

В той – прежней жизни. Теперь такой далекой.

Свернув на свою улицу, она проехала немного и, осмотревшись, остановилась в десяти метрах от своего дома. Вокруг на залитых солнцем лужайках резвились детишки, и ей было приятно увидеть все это снова. С клюшкой в руке, уже бесполезным оружием, она пошла дальше по тротуару, надеясь не встретить никого из знакомых.

Отцовской машины на подъездной дорожке не было, все окна в доме были закрыты. Хейли настойчиво позвонила в дверь, но ей никто не открыл.

Она приподняла здоровенный камень возле гаража и достала спрятанные под ним ключи.

Хейли показалось, что она не была дома целую вечность. Здесь стоял застарелый запах табака. На журнальном столике лежала стопка газет, рядом стояла кофеварка и недопитая кружка кофе.

Хейли вошла к себе в комнату, поставила клюшку к стене и отправилась в ванную. Она израсходовала все запасы жидкого мыла и пролежала в ванне до тех пор, пока вода в ней совсем не остыла. Она перестала тереть кожу губкой лишь после того, как сочла, что стерла с себя абсолютно все следы, напоминавшие о ее мучениях.

И наконец очистилась от скверны, мерзкого запаха и стыда.

Только выбравшись из ванны, Хейли осмелилась посмотреться в зеркало. Кожа безнадежно поблекла, под глазами образовались темные круги. Впрочем, она ожидала худшего. Стоит немного подкраситься, и никто ничего не заметит.

Она столько раз клялась себе, что если вырвется на свободу, то сразу донесет на своих мучителей, ославит их на весь белый свет. Но после того, что она сделала с Синди, об этом не могло быть и речи. Такова расплата. Но Хейли ни о чем не жалела. Более верного способа ранить Норму в самое сердце невозможно было придумать.

Невзирая на то, что пластические хирурги способны творить чудеса, девчонка на всю жизнь останется уродиной. Впрочем, вполне возможно, она вообще не выжила после таких повреждений. Во всяком случае, Хейли очень бы хотелось, чтобы так и было. В современном обществе подобным выродкам не место.

Хейли прекрасно понимала, что придется как-то объяснить отцу, где она пропадала, иначе он больше не выпустит ее из дому, пока она не станет совершеннолетней.

А чтобы он ей поверил, ложь должна выглядеть как можно более правдоподобной. Можно сказать, что ее похитил злодей, которого она повстречала на дороге, когда у нее закончился бензин. Достаточно было описать, к примеру, водителя, с которым она столкнулась совсем недавно, благо ей хорошо запомнилось его лицо. Он заманил ее к себе домой, откуда бы она якобы могла позвонить, потом накачал какой-то дрянью и запер в подвале. Ей удалось сбежать, но место, где он держал ее взаперти, она не запомнила. Потом она уговорила одного малого довезти ее до дома. В общем, тут незачем ломать голову, придумывая убедительные детали. Да и потом, они же, в конце концов, не в суде. И она вовсе не обязана ни перед кем отчитываться. Ведь жертва-то она.

А не та девчонка, не та девчонка, не та девчонка…

Хейли поймала себя на мысли, что воспринимает все произошедшее с полным безразличием. А терзаться по поводу собственной участи казалось ей последним делом. Она была не из тех девиц, которые замыкаются в себе потому, что их изнасиловали. Духом она была покрепче. Тот простой факт, что она смогла выжить после всех перенесенных страданий, оказался для нее своего рода противоядием.

Она уже не жертва. И не будет ею больше никогда.

На основании ее показаний начнется расследование, которое, конечно же, закончится ничем. Дело рассыплется. И тогда она сможет двигаться дальше, а Томми пусть спит спокойно.

Пока она не решит вернуться туда и всадить ему пулю прямо в голову. Такое вполне возможно.

При мысли об этом на душе у нее сразу полегчало.

А теперь следовало сосредоточиться на главном – турнире. На подготовку у нее осталось больше двух недель. Отказаться от участия в соревнованиях было решительно невозможно. Она могла дать себе пару дней отдыха, чтобы потом, как прежде, заняться тренировками в загородном клубе Уичито. И все это время больше ни о чем не думать. У нее по-прежнему были шансы выиграть. И она никому не позволит лишить ее и этого. Для нее это станет делом чести. В один прекрасный день Норма позеленеет от злости, узнав, что Хейли вышла победительницей.

Хейли тщательно отмыла клюшку в растворе гипохлорита натрия, чтобы удалить малейшие пятна засохшей крови. И потом засунула ее в шкаф, прекрасно понимая, что рано или поздно придется собраться с духом и избавиться от нее. Ведь если Норма, несмотря ни на что, все же заявит на нее, полицейские отыщут клюшку и обязательно найдут компрометирующие ее улики, как в фильме «Эксперты».

А дальше, возможно, тюрьма.

И она снова окажется взаперти.

При мысли об этом у Хейли засосало под ложечкой.

Впрочем, как бы то ни было, никакой суд присяжных не посадит ее за решетку после всего, что она пережила в том доме. Это же Соединенные Штаты – никто не станет обращаться с ней как с преступницей.

Она скажет, что Синди хотела позвать свою мать, что времени на раздумья у нее не было и что это была ее единственная возможность сбежать. Так что ее действия можно трактовать как самозащиту. Да и кто посмеет ее осудить за то, что она не вынесла мысли о возвращении в ожидавший ее ад?

Сколько же раз она ее ударила? Два или три?

Хейли легла на кровать и почувствовала, как на нее накатывает усталость. Ей уже ничто не угрожало, и ей не нужно было ни с чем бороться. Она вытянулась и обняла подушку. Сегодня ей очень не хотелось засыпать дома в одиночестве.

На первом этаже хлопнула дверь. Хейли вскочила с кровати и выбежала в коридор. Окликнула с верхней площадки лестницы отца, но ответа не услышала.

Она позвала его еще раз, уже не так решительно, – напрасно.

Может, это просто сквозняк. Она вцепилась в перила и внимательно посмотрела вниз, силясь уловить малейший шум.

Но в доме царила полная тишина.

Для пущей уверенности Хейли осторожно спустилась по лестнице и заглянула в гостиную. Дверь в сад была распахнута настежь. Она, дрожа, заперла ее, представив, как Томми тайком прокрался к ней в дом и как Норма, сидя в машине, терпеливо дожидается, пока сын закончит дело, которое начал несколько дней назад.

Догнать ее они никак не могли – не успели бы. Но в таком случае откуда они узнали, где она живет?

Тут Хейли вспомнила про свою сумочку, которую оставила у них вместе с другими своими вещами. Им достаточно было взглянуть на удостоверение личности, чтобы узнать фамилию Хейли, а потом найти через Интернет ее адрес. От них до ее дома часа полтора езды, если ехать по Тридцать пятому шоссе.

У них остались и ключи от ее дома.

Чувствуя, что впадает в панику, Хейли осмотрелась, ожидая, что из-за угла выскочит Томми и кошмар начнется снова.

Отец решительно не хотел держать в доме огнестрельное оружие. И защищаться ей было нечем.

Взяв на кухне здоровенный нож для разделки мяса и понимая, что нужно успокоиться, Хейли села в гостиной на диван и включила телевизор.

Она просидела так битый час, уставившись в телевизионный экран, пока не услышала, как в замке входной двери повернулся ключ.

Отец – темные волосы в беспорядке, белая рубашка, солнцезащитные очки.

Он закрыл за собой дверь, бросил ключи на круглый столик в прихожей и, увидев Хейли, застыл как вкопанный.

Не в силах больше ждать, Хейли кинулась к нему в объятия.

– Хейли? – удивился он, погладив ее по волосам. – Ну где же ты была? Я чуть не умер от тревоги!

– Мне очень жаль, папа…

Хейли видела, что он злился и уже приготовился ее отчитать, когда они наконец встретятся. Но, прижавшись к нему, она поняла, что от его намерений не осталось и следа. Зато появилось ужасающее чувство, что держать в объятиях родную дочь для него бесценная удача – нечто такое, что могло больше никогда не повториться.

И, вдыхая исходивший от него запах туалетной воды, Хейли последний раз мысленно повторила все, что собиралась ему рассказать.

Норма

Не в силах усидеть на стуле, Норма встала и принялась нервно расхаживать по коридору. Чуть поодаль две медсестры похихикивали, подглядывая за кем-то в окно, отчего у нее вдруг возникло бешеное желание наброситься на них и выдрать им все волосы.

Неужели у них не осталось ни капли приличия?

Вокруг все суетились: пациенты и больничный персонал. Лица некоторых людей были ей как будто знакомы. Что она скажет им, если они вдруг начнут ее расспрашивать? В этом городе все узнают про всех в мгновение ока. Газетчики всегда готовы кропать непристойные статейки, лишь бы повысить тираж местной газетенки. Надо следить в оба, чтобы они не нагрянули сюда и не попытались сфотографировать Синди. При одной только мысли об этом Норме стало тошно.

Грэм оставил ее уже добрых полтора часа назад, и она надеялась, что он скоро вернется. Посылая сына домой, она даже не предполагала, что он запутается в показаниях, оказавшись лицом к лицу с Гербертом, дрогнет под нажимом и выложит ему все как было. Она верила в сына. Теперь он очень хорошо понимает, чего они могут лишиться.

В конце концов, Герберт с подчиненными нагрянули не к злоумышленникам, а к их жертвам.

Они оказались там, чтобы помочь.

Хорошо, что она заперла дверь подвала на ключ и догадалась сжечь все вещи Хейли, пока та сидела взаперти.

Теперь Норму уже ничего с ней не связывало.

Герберт сколь угодно долго мог искать улики – их просто не было.

А орудие преступления?

В панике она, сказать по правде, не успела сообразить, с чем Хейли напала на Синди. Бросила ли девчонка свое орудие на месте преступления, перед тем как сбежала?

Нет, окажись оно там, она бы непременно его заметила. Да и что искать? Чем Хейли избила Синди? Если Герберт что-нибудь найдет, он сможет снять отпечатки пальцев. А вдруг Хейли уже каким-то образом засветилась?

Нет, рядом с Синди Норма ничего такого не заметила, это точно.

В крайнем нервном возбуждении Норма попыталась думать только о дочери и о том, как скоро сможет ее увидеть. Сейчас это было самое главное.

У Нормы не было близкой подруги, к которой она могла бы обратиться за поддержкой и которая не стала бы для нее обузой. Кроме детей, у нее никого не было. А что до детей, один убежал, а другая лежала в операционной.

А ее сестра – Элизабет?

Норма понимала, что ей не хватит смелости все рассказать сестре и заручиться ее помощью и участием, к тому же их разделяла не одна сотня километров.

Грэм подъехал минут через десять и передал ей сумку с ее вещами.

– Спасибо, родной, – сказала она, сжав его руку. – Виделся с Гербертом?

– Он уже был там с тремя своими людьми, когда я приехал. Он задал мне пару вопросов – так, ничего серьезного. А как Синди – есть новости?

– Мне больше ничего не сказали, и я уже волнуюсь, почему все так долго. Проводишь меня на улицу? Хочу немного подышать.

– Да, хорошо, – сказал он, и они вышли на лужайку, располагавшуюся неподалеку от главного входа.

– У тебя есть закурить? Малость расслабиться мне совсем не помешает.

– Есть, кажется, – ответил Грэм, вынимая пачку «Мальборо».

– Я имела в виду сигареты другого сорта, – усмехнулась Норма.

Сын посмотрел на нее с недоумением – шутит она или нет.

– Послушай, Грэм, ты и в самом деле держишь меня за дурочку?

– Нет, я… ну, короче… – пробормотал он, доставая самокрутку с травкой из кармана джинсов.

Он прикурил ее и передал матери. Норма поднесла самокрутку к губам и, зажмурившись, сделала несколько затяжек.

– Не боишься, что Синди все расскажет, как только очнется? – спросил Грэм, шаркая подошвами по гравию. – Вдруг врачи начнут у нее допытываться, что да как? Или полицейские?

– Не думаю, что они пойдут на это без моего согласия! Во всяком случае, пока трудно сказать, помнит она что-то или нет. И потом, между нами, надеюсь, она ничего не расскажет.

– А Томми? Не ты ли прячешь его, а? Может, признаешься?

– Что за чепуха! – искренне удивившись, воскликнула Норма. – Неужели ты думаешь, я разыгрываю комедию? Ты даже представить не можешь, как я за него волнуюсь и хочу, чтобы он вернулся домой!

– Может, я ошибаюсь, но мне вдруг показалось, что Герберт его в чем-то подозревает – не исключено, что в нападении на Синди.

– Да нет, это смешно! У него нет никаких доказательств. Он знает Томми с пеленок, ему такое и в голову не придет. Он задавал тебе обычные вопросы, только и всего.

– Да, наверное, ты права.

– Надо же, эта гадость действует очень быстро, – сказала Норма, передавая ему самокрутку. – Ничего подобного я, кажется, не курила с университетских времен.

С тех пор как не стало твоего отца, на которого ты похож как две капли воды.

Грэм с удовольствием затянулся, и в это самое время ко входу в отделение неотложной помощи подкатила «Скорая». У Грэма завибрировал телефон, но он убрал его в карман, не ответив на звонок.

– Это Эмбер. Похоже, волнуется, почему я ей так долго не звоню.

– Поезжай к ней. Знаю, она завтра отбывает, так что побудьте вместе напоследок. А я пойду обратно и подожду, когда освободится врач.

– Ты уверена? А где будешь спать ночью?

– В гостинице. Тут, неподалеку, есть одна, я туда позвоню и забронирую номер.

– Ладно, идет, но, если тебе вдруг что-нибудь понадобится, звони. Да, и если захочешь поужинать вместе с нами, у Эмбер, мы будем рады.

– Это мило с твоей стороны, но вам лучше побыть вдвоем. К тому же я думаю лечь пораньше, чтобы завтра наведаться к Синди сразу, как только в больницу начнут пускать посетителей.

– Все будет хорошо. – Грэм обнял мать. – Синди у нас крепкая, она быстро поправится. Пришли мне сообщение, когда узнаешь что-то новое, договорились?

– Конечно, родной. Надеюсь, вести будут добрые.

– Я в этом уверен, – сказал он, поцеловал ее в щеку и направился в дальний конец автостоянки.

Когда Норма вернулась в комнату ожидания, медсестра сообщила ей, что Синди перевели в отделение интенсивной терапии и что увидеть ее можно будет не раньше чем через три или четыре часа – за это время девочка должна выйти из искусственной комы. А вот подробностей относительно самой операции медсестра не знала. С облегчением и вместе с тем с тревогой Норма спросила у нее, где можно выпить что-нибудь горячее, и она объяснила, как пройти в кафетерий здесь же, при больнице.

Это оказалось довольно просторное помещение, пол был выложен красивой черно-белой плиткой, часть окон выходила в сад.

Норма подошла к кофейному автомату, взяла себе крепкий кофе и направилась к ближайшему столику.

– Предупреждаю, это вонючая бурда, – послышался голос у нее за спиной.

Норма обернулась и увидела женщину в светло-коричневом жилете и джинсах. Ей было лет шестьдесят, под глазами проступали круги. Длинные седые волосы доходили до середины спины.

– Простите, я не хотела вас испугать, – улыбнулась она. – Это все моя дурная привычка – обращаться к людям, как будто я их знаю давным-давно. Тем не менее можно мне подсесть к вам?

Окинув незнакомку взглядом, Норма рассеянно кивнула.

– Благодарю вас, по-моему, это так печально – оказаться одной в таком месте. Меня зовут Диана, а вас?

– Норма, – сказала она, поставив чашку на столик. – А насчет кофе вы правы.

– Я же говорила! У вас здесь лежит кто-то из родственников?

– Да, дочка, ее только что прооперировали.

– О, понимаю, – сказала женщина уже более мягким тоном. – И сколько ей?

– Скоро будет восемь.

Как они будут праздновать ее следующий день рождения?

– У меня тоже есть дочь, Виржиния. Она адвокат, живет в Портленде, по крайней мере, последнюю весточку от нее я получила оттуда. У вас много детей?

– Трое. Двое мальчиков и вот Синди, младшая.

– Прямо как у меня, только моим чадам уже перевалило за тридцать. Вы здешняя, нет? Что-то ваше лицо мне не знакомо.

– Да, у меня дом в двадцати километрах отсюда. А в Эмпорию, честно признаться, я выезжаю крайне редко. Впрочем, городок совсем небольшой, и странно, что мы с вами до сих пор не встречались.

– Да уж. А я вот целый месяц торчу в этой больнице. У моего второго мужа, Терренса, рак легких в последней стадии, боюсь, ему уже недолго осталось.

– О, сочувствую, – сказала Норма.

– Не берите в голову, такова жизнь, как говорится. – Диана усмехнулась, но в ее усмешке угадывалась боль. – А с детьми я не виделась много лет. Они, видно, забыли, что у них есть мать, понимаете? В конце концов и такое забывается.

– Нет, не думаю, – проговорила Норма и тут же вспомнила про Томми.

– Короче говоря, они так и не смирились с тем, что я бросила первого мужа ради Терренса. Все они живут теперь далеко, и время ничего не изменило. Но я не жалею, поскольку последние десять лет, что мы прожили с ним вместе, буду помнить всегда. И детям своим желаю того же самого. Только благодаря Терренсу я наконец вырвалась из этой страны, побывала в Европе, в Азии… Ну а теперь он лежит на больничной койке с аппаратом искусственного дыхания и даже не может выговорить мое имя. Его голоса мне сейчас больше всего и не хватает. Правда, иногда мне выпадает счастье полюбоваться его добрым взглядом, когда я прихожу с ним повидаться. Это придает мне сил, и я держусь. Впрочем, мне тоже недолго осталось.

Норма положила ладонь на ее руку.

– Боже мой, – сказала Диана, – я как те бабки, которые готовы плакаться в жилетку первому встречному, едва успев поздороваться!

– Не расстраивайтесь. А вы пытались созвониться с детьми?

– Нет, хотя, может, и надо было… Терренс уж больно переживал, что все так вышло, хоть и не по его вине, но он очень старался с ними подружиться. Иногда я думала, как бы все обернулось, останься я с их отцом и будь мои дети сегодня мне ближе. Я просто бросила нелюбимого человека ради того единственного, которого полюбила и буду любить всегда. Жизнь, в сущности, это лишь вопрос выбора. Хотя я, право, не знаю, что будет со мной, когда его не станет. Неизвестность всегда пугает. А вы замужем?

– Была когда-то, давным-давно.

– Могу представить, какие толпы поклонников вас окружают, ведь вы просто красавица.

Норма была польщена и зарделась.

– На самом деле для меня это уже не так важно.

– Да, понимаю, простите за нескромность!

– Ничего страшного, – сказала Норма, удивляясь в свою очередь, что так запросто разоткровенничалась с незнакомкой.

– Первый раз я приезжала в эту больницу к Рону, моему старшему сыну, он упал с велосипеда и сломал ногу. Ему тогда было лет десять. Как быстро летит время, просто ужас! В детстве он был совсем слабенький, и я постоянно волновалась за него. Впрочем, как все матери, думаю.

Слушая Диану, Норма вспомнила, как однажды учила Томми кататься на велосипеде по грунтовой дороге возле водокачки и как он с победоносным видом поехал один, а она побежала рядом, всячески его подбадривая.

Хотя боялась, что он упадет и расшибется.

А спустя годы она позволила ему пережить настоящую боль, сокрушающую боль, которая никогда не отпустит и будет терзать душу и тело вечно.

– Вы бы видели его взгляд, – проговорила Норма надломленным голосом, – вы бы видели, что с ним сделал этот изверг. Поступить так с ребенком – это же… бесчеловечно.

– О ком вы говорите, Норма? – удивилась Диана, наклонившись к ней.

Осознав, что только что сказала, Норма смутилась.

Разумеется, она говорила о Томми, о своем Томми, мальчишечке, смотревшем на нее с надеждой, что она спасет его, неожиданно открыв дверь в его комнату. Это было десять лет назад.

Словно пытаясь облегчить ей страдания, Диана обняла ее. Норма же, дойдя до крайнего нервного напряжения, разрыдалась.

– Все образуется, – произнесла Диана, проведя рукой по ее волосам. – Так всегда бывает. От слез легчает, не переживайте.

Держась за Диану, Норма поймала себя на том, что ей действительно стало легче. Конечно, все образуется, Томми вернется домой, Синди быстро поправится, и у нее не будет никаких осложнений. А потом они уедут вчетвером, бросят этот ужасный Канзас, Канзас Харлана Хьюитта, обрекшего их на неимоверные страдания.

При мысли об этом Норма разрыдалась еще сильнее, причем без всякого стыда; ее обезоружила доброта, словно исходившая от этой женщины, пахнущей кремом для рук. Норма хотела бы занять у нее хоть капельку силы, хотя она прекрасно понимала, что та вряд ли стала бы ее так утешать, если бы знала, кто она на самом деле.

Однако Норма тут же заставила себя об этом забыть.

Синди лежала на койке в двухместной палате, куда ее перевезли. Норма прошла туда в сопровождении медсестры. Увидев свою крошку, она едва сдержалась, чтобы не закричать.

Лицо дочери непомерно распухло, левый глаз скрывала белая повязка, на нос была наложена шина, щеки и подбородок в примочках. Подойдя ближе, Норма увидела, как сильно у Синди натянулась кожа – она отливала фиолетовым цветом и, казалось, вот-вот лопнет.

Столь жуткое зрелище поразило Норму до глубины души, но она быстро овладела с собой и взяла дочку за руку.

Несмотря ни на что, Синди выглядела умиротворенной, словно боль оставила ее.

– Как прошла операция? – сухо спросила медсестру Норма. – Мне так ничего и не сказали! Я хочу знать точно, что с моей дочкой!

– Понимаю, миссис Хьюитт. Хирурги, которые оперировали Синди, по-моему, сейчас в операционной, но я постараюсь все узнать.

Медсестра взяла историю болезни Синди, висевшую на спинке ее койки, и вышла из палаты.

Оставшись наедине с дочкой, Норма вздохнула и подсела к ее кровати.

– Родная, я лишь хочу, чтобы ты знала: твоя мама здесь, а ты у меня очень смелая девочка, – сказала она, гладя ее по руке. – Все будет хорошо. Я тебя очень люблю.

Но, глядя на лежавшее перед ней неподвижное обезображенное тело, она думала, что говорит в пустоту. Не в силах больше этого выносить, Норма подошла к окну и стала смотреть на трепетавшие за стеклом листья деревьев в парке. Она могла протянуть руку, дотронуться до них и, закрыв глаза, ощутить их свежий запах.

По дорожкам все еще прогуливались больные и кто-то из больничного персонала. Птицы на деревьях щебетали так, будто совсем не чувствовали смерть, которая беспрерывно витала вокруг, подобно злому року. Синди обожала птиц и часто просила мать купить ей хоть одну птичку в маленькой позолоченной клетке.

Когда дочке станет лучше, Норма непременно поведет ее в парк. Во всяком случае, она постарается увезти ее отсюда как можно скорее. Ей совсем не место в этой отвратительной палате.

В дверь постучали. Это был врач из отделения интенсивной терапии, на вид ему было лет пятьдесят. Он закрыл за собой дверь и повесил историю болезни Синди на место.

– Прошу прощения, миссис Хьюитт, у нас тут суматоха с самого утра, – сказал он, пожав ей руку. – Прежде всего вам следует знать, что нос вашей дочери прооперирован успешно. И носового кровотечения больше нет. Кроме того, подтвердилось, что мозг не пострадал, и это самая приятная новость. Однако я должен с сожалением сообщить вам, что у нее серьезно пострадал левый глаз и спасти его не удалось.

– Как это? – удивилась Норма, не понимая, о чем он говорит.

– Серьезные повреждения в этой области, увы, не оставляют нам, так сказать, поля для маневра, миссис Хьюитт, о чем я весьма сожалею. Должен также вас предупредить, что, хотя ее состояние стабилизировалось, незначительные невротические осложнения в ближайшие дни могут вызвать у нее паралич левой стороны лица. Но с помощью ежедневного массажа, как мы полагаем, со временем этот дефект можно будет устранить.

– А когда ее можно забрать домой?

– Вероятнее всего, она пробудет у нас четыре или пять дней, а потом вы сможете ее забрать. Понимаю, видеть дочь в таком состоянии вам нелегко, но если набраться терпения и постараться, то можно добиться того, что через некоторое время Синди вернется к нормальной жизни.

Норма не нашлась с ответом.

К какой такой нормальной жизни?

Паралич лица?

И тут на нее навалилась суровая действительность, не оставив ни малейшей надежды. Лишившись последних сил, Норма почувствовала, что падает, падает, падает, хотя она все еще стояла перед этим человеком, от чьих слов ее голова готова была разлететься вдребезги.

Этого не может быть.

Это не должно было случиться.

После любого кошмара наступает пробуждение.

– А когда я смогу с ней поговорить и когда она очнется?

– Она наверняка проспит всю ночь, сейчас для нее главное – восстановить силы. А вам я советую пока отдохнуть. О ней есть кому позаботиться. За вами может кто-нибудь приехать?

– Нет, я переночую в ближайшей гостинице.

– Хорошо, тогда завтра утром вы сможете ее навестить. А сейчас я вынужден вас оставить. Если у вас возникнут вопросы, непременно звоните в справочную службу.

Он подал ей руку, и она холодно пожала ее.

Норма не посмела еще раз взглянуть на Синди, ей хотелось, чтобы дочь проспала как можно дольше. Она понимала, что уже не сможет объяснить ей, какое будущее ее ждет отныне.

Покачиваясь, словно от сильного ветра, Норма вышла следом за доктором в коридор и двинулась по нему, ничего не видя вокруг, и каждый шаг, отдалявший ее от палаты, казалось, приносил облегчение.

Куда же идти? Куда убежала ее дочурка? Сможет ли она теперь ее найти?

Выйдя из больницы, Норма вдохнула свежий вечерний воздух, влекомая желанием без оглядки идти вперед, прочь от этой жизни, которая внезапно ей опостылела.

Томми

Замок кухонной двери поддался почти сразу. Томми вошел и тихо закрыл ее за собой. Хозяева дома, Хейсы, куда-то уехали несколько недель назад, но в их отсутствие за домом мог кто-то приглядывать, хотя точно он этого не знал.

Томми быстро осмотрел первый этаж, потом второй. Не обнаружив ни души, он спустился, посвистывая, в кухню. Этот дом стоял ближе других к старой скотобойне, где он обустроил себе жилье. Хейсы работали в банке Эмпории. Миссис Хейс не вылезала из мини-юбок, и Томми частенько думал о ней перед сном.

В холодильнике оказалось почти пусто. Томми вытащил оттуда кусок сыра, а на полках шкафов нашел несколько банок консервов и большую круглую буханку хлеба, слегка зачерствевшую. Сложив все это в рюкзак, он не забыл прихватить и пару бутылок виски, стоявших у мойки.

В спальне, еще хранившей запах недавних услад, он открыл платяной шкаф и провел рукой по плечикам с платьями миссис Хейс, потом осмотрел нижнее белье, представив нежную кожу, к которой оно прилегало.

Томми подумал было, пока хозяева в отъезде, остаться тут, в этом богатом доме – ему мечталось, что однажды у него будет точно такой же, – но он понимал, что это было бы опрометчиво. Осторожность прежде всего.

Выйдя в сад, Томми перемахнул через ограду и пошел вдоль обочины, держа ухо востро, чтобы быстро нырнуть в кусты, если кто-то вдруг проедет мимо.

Вдалеке уже показалось здание скотобойни – оно выглядело более величественным, чем обычно.

Томми свернул с дороги и двинулся дальше через поле: так было короче.

За сотню метров до здания он остановился и присел на корточки за деревом.

У входа на скотобойню стоял какой-то тип. Наклонившись вперед, он пытался заглянуть внутрь.

Это был Элмер, старый бродяга, уже несколько месяцев шатавшийся по округе. Смекнув, что он не опасен, Томми подкрался поближе, не сводя с него глаз. Элмер, в светло-коричневой куртке и дырявых джинсах, стоял к нему спиной. Не заметив мальчишку, старик решил обойти скотобойню вокруг и скрылся за углом.

Томми оставил рюкзак у входа и направился следом за Элмером, собираясь его догнать. Но, оказавшись по ту сторону здания, он с изумлением обнаружил, что бродяги простыл и след. Между тем, насколько ему было известно, другого входа на скотобойню не было. Элмер, похоже, рванул к дороге, пролегавшей чуть дальше. Но разве пьяница с вечно заплетающимися ногами мог бегать со скоростью спринтера?

Томми вернулся назад, подобрал рюкзак и, оглядевшись напоследок, полез в свое логово.

Улегшись на матрас, он закурил и вспомнил сон, который видел прошлой ночью и в который он боялся погрузиться снова, если у него вдруг закроются глаза.

Он сидел, вжавшись в кухонную стену, а чудовище с безумными, отливающими радужным блеском глазами скребло когтями по оконному стеклу. Томми боялся, что оно проникнет в дом, и при этом слышал знакомый голос матери, которая стояла у мойки, опустив руки в холодную воду. Но голос ее казался далеким-далеким и совсем чужим. А когда Томми встал, собираясь подойти к матери, ему почудилось, что дверь в сад распахнута настежь и чудовище уже забралось в дом. К своему ужасу, он понял, что его впустила мать. Чудовище набросилось на него раньше, чем он смог оказать ему хоть какое-то сопротивление. Он успел разглядеть огромные зубищи, которые впились в него, прежде чем с диким криком проснулся. Он был весь в поту, и ему вдруг показалось, что возле него, в темноте, кто-то стоит. Но электричество не работало, а карманный фонарик лежал в рюкзаке, на некотором расстоянии.

Цепенея от ужаса, Томми смог заснуть снова лишь через час.

Томми понимал, что оставаться тут долго нельзя. Кто-нибудь неизбежно пронюхает, что он прячется на скотобойне. Придется угнать другую машину и уехать куда глаза глядят. Он доберется до любого большого города и сможет жить там в безопасности, подыщет себе работу, жилье, а потом как-нибудь вернется за Тессой и заберет ее из этой вонючей дыры.

И они уже никогда не расстанутся. Она будет принадлежать ему, и только ему.

Накануне он рискнул и заявился к ней – уж очень ему захотелось ее увидеть. Он прождал битый час, примостившись на корточках под деревом, прежде чем она наконец появилась в окне. И села на подоконник с задумчивым, немного грустным видом. А потом ее окликнул отец, и, перед тем как спуститься к нему в кухню, она бросила взгляд в сторону Томми, будто догадавшись, что он там, под деревом. Уйдя, он всю дорогу думал, точно ли успел разглядеть на ее лице улыбку. Может, Тесса только и ждала, что он придет и вырвет ее из этой жизни, такой мрачной и тоскливой.

Томми раз-другой глотнул виски прямо из бутылки. Он целый день ничего не ел, и его мгновенно развезло.

В логове стало темно. Не выпуская бутылку из руки, он решил выбраться наружу и немного постоять в последних отблесках дневного света, прежде чем укрыться за высокими, обшитыми листовым железом стенами.

Вдалеке словно наполненное до краев красной жидкостью солнце, казалось, слегка расплющилось. Томми включил старенький MP3-плеер и, размахивая руками, задвигался под гитарные риффы – так, охваченный мимолетным восторгом, он пытался прогнать прочь грусть, которая охватила его под конец дня.

А еще – забыть, что он остался в полном отчаяния одиночестве, хотя, конечно, предпочел бы вернуться к себе в комнату и уснуть там, затаившись в мирке, который создал для себя за эти годы, отгородиться от всего света.

Может, ему все-таки удастся пробраться туда украдкой? Этой ночью. Только один раз…

Но Томми понимал: это очень опасно. Не для того он держался столько времени, чтобы в одночасье погореть за свои проделки.

Пока в наушниках звучала композиция «Closer» группы «Nine Inch Nails», он неотрывно следил за вороной, которая, описав пару кругов над скотобойней, села на столб деревянной ограды, сверля его пристальным, как у шпионки, взглядом.

Притопывая в такт музыке, Томми подобрал большой камень, подошел к ограде поближе и, изо всех сил размахнувшись, швырнул его в мерзкую птицу, которая, раскаркавшись, улетела прочь. Вознамерившись ее подбить, он погнался за ней, пытаясь прицелиться еще раз, но споткнулся о корень и тяжело рухнул наземь.

Он поднялся, сплевывая землю, и вдруг, как ему показалось, расслышал где-то поблизости смех, язвительный и резкий.

Ворона меж тем исчезла из виду. Томми смахнул пыль с джинсов и повернул назад, чувствуя, что его голову будто сжало тисками и не отпускает.

От легкого порыва ветра заскрипела дверь скотобойни. В воздухе временами тянуло горелым деревом.

Томми понял: за ним следят. И на сей раз это не ворона.

Он сжал бутылку виски в руке, готовясь с ее помощью уложить на месте любого, каким бы крепышом тот ни был.

Даже его.

Природа внезапно словно оцепенела. Все, казалось, застыло в гнетущей тишине – мир будто притих в ожидании резни.

И тут Томми увидел его: он стоял за низенькой стенкой.

Элмер. Это мог быть только Элмер.

Значит, бродяга не сбежал, а только где-то прятался, дожидаясь, когда Томми ослабит бдительность.

Чтобы напасть на него, обобрать или того хуже.

Однако Томми почувствовал облегчение.

Это же просто бродяга. И только.

Догадавшись, что его заметили, Элмер сдвинулся с места и заковылял в сторону дороги.

На сей раз Томми так просто его не упустит. Он догнал бродягу легко, в несколько прыжков, и выскочил перед ним с улыбкой на губах.

Элмер вздрогнул и чуть не грохнулся навзничь.

– Это мои владения, – злобно проговорил Томми. – Тебе здесь нечего делать, грязная образина!

Томми будто забавлялся. На эту развалину было жалко смотреть, хотя старик и держался с наигранной уверенностью. Лицо у него было обрюзгшее, нездорово-красное. Зубов почти не осталось, один глаз подбит. Когда встречаешь такого субъекта, невольно возникает желание задать ему взбучку. Выглядел он хуже огородного пугала.

Элмер, верно, понимал, что ему не выстоять против такого крепкого малого. И только остатки мужской гордости мешали ему мгновенно дать деру.

Распаленный неотвязными картинками, кружившими в голове, Томми подошел к старику еще ближе и пнул его ногой. Элмер повалился набок и, ударившись бедром о камни, вскрикнул. Бедняга ощутил приступ тошноты и, казалось, был готов извергнуть всю выпивку, которую поглотил за день.

Но он все же смог подняться и пуститься наутек – прочь от своего обидчика. Ему хотелось выбраться на дорогу. Хотелось сбежать. Еще чуть-чуть пожить.

Томми дал ему небольшую фору – так, забавы ради. А потом схватил камень с острым краем, который мгновенно словно сросся с его рукой.

Элмер даже не подумал звать на помощь, отлично зная: к таким, как он, она не спешит.

Решив больше не ждать, Томми резко ударил бродягу по затылку. Элмер опять рухнул наземь. Услышав хруст, Томми решил, что проломил ему голову.

Стоя над неподвижным телом жертвы, Томми без труда представил, как под грязной кожей старика трепещут его жизненно важные органы, как по его жилам растекается кровь.

Такая же грязная, как он сам.

Хейли

Спрятавшись за окном своей комнаты, Хейли с тревогой смотрела, как по улице стелется ночь. Хотя горели все фонари, засаженные редкими деревцами дальние уголки палисадников утопали во тьме. Там-то и мог затаиться Томми, если ему удалось-таки выйти на ее след, и теперь он сидит и ждет, когда все уснут, чтобы взяться за дело.

Отец все еще сидел перед телевизором в гостиной. Чуть раньше, вечером, она спокойно рассказала ему все, что хотела, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься при виде его искаженного лица.

Но другого выхода у нее не было. Ей не хотелось мучиться угрызениями совести.

Потрясенный, отец хотел незамедлительно обратиться в полицию. Хейли умоляла его не делать этого, заверяя, что это бесполезно, ведь она не запомнила место, где ее три дня держали под замком. А того малого, который согласился довезти ее до дома, она встретила чисто случайно. К тому же дома она приняла душ и смыла все улики, которые могли бы свидетельствовать против ее мучителя. Отцу она описала самого обыкновенного типа, без особых примет, хотя при этом никак не могла отделаться от засевшего у нее в голове образа Томми, его лица, тела, запаха.

Хейли видела, что отец пришел в бешенство, что разум его помутился и что он того и гляди сорвет ее план, но успокоить его она не могла.

Равно как не могла успокоиться сама, не могла избавиться от мерзкого чувства, что спасла жизнь извергу, надругавшемуся над ней.

Этой ночью она и не думала спать. Нельзя было расслабляться: слишком велик риск, что Томми либо Норма явятся ей во сне или возникнут перед ней, когда она проснется.

Хейли вышла в коридор за телефоном и набрала номер Линдси.

Лучшая подруга ответила ей скрипучим прокуренным голосом. Хейли сказала, что вернулась раньше, чем рассчитывала, и Линдси сразу же позвала ее к себе. Хейли, дав отбой, направилась в ванную. Надо было чуть-чуть подкраситься, чтобы Линдси не допытывалась, отчего у нее такой измученный вид. А еще – уговорить отца, чтобы он ее отпустил.

Наведя красоту, она надушилась и взяла замшевую куртку, висевшую на стуле рядом с письменным столом.

Отец, с банкой пива в руке, смотрел по телевизору баскетбол. Услышав ее шаги, он повернулся к ней.

– Пойду схожу к Линдси, папа.

– Сейчас? – удивился отец, потирая лоб. – Уже поздно, и тебе надо отдохнуть.

– Со мной все в порядке, не сомневайся.

– Она заедет за тобой?

– Нет, я, наверное, возьму такси.

– Даже не думай, – бросил отец, вставая, – я сам тебя отвезу.

– Не утруждайся, я не сахарная – не растаю!

– Не обижайся. И потом, я не прочь размять ноги после такого дня.

На улице было хорошо, в воздухе пахло жареным луком. Окно на кухне у Маккензи было распахнуто настежь. Хейли заметила в окне миссис Маккензи: ее черные волосы были стянуты в хвост, в руке она держала кастрюлю.

– Понимаю, тебе не терпится повидаться с подругой, – сказал отец, открывая дверцу «Мерседеса». – Ты хочешь отвлечься. Что ж, я не против, тебе действительно лучше побыть с ней, чем сидеть одной в своей комнате. Знай только: если тебе захочется поговорить о том, что случилось, я всегда рядом.

– Знаю, папа. Я переночую у Линдси, так будет проще.

– Как хочешь, родная, – сказал отец, трогаясь с места.

Было только десять вечера. Отец с озабоченным видом медленно ехал по улицам Форест-Хиллз. Не зная, что сказать, чтобы как-то разрядить обстановку, Хейли просто смотрела на мелькавшие мимо дома, большей частью погруженные во тьму.

Как только они выехали на Секвойя-стрит, отец вдруг остановил машину, оставив фары включенными и осветив стоявшие вдоль тротуара деревья.

– Мне очень жаль, Хейли, но я не пойму… – резко сказал он, – не пойму, почему ничего нельзя поделать… Я не могу допустить, что этого негодяя никогда не найдут, это, черт возьми, невозможно! Неужели на него не найдется управы?! Сожалею, но жить с этой мыслью я не смогу и даже не представляю, как это удастся тебе, что бы ты ни говорила. Знаю, Хейли, ты сильная, вся в мать, но у меня все это просто в голове не укладывается. Вообрази хоть на минуту, что бы с тобой было, если бы тебе не удалось сбежать…

Помолчав немного, он с силой ударил кулаком по рулю.

– Папа, прошу тебя, успокойся, – сказала она, положив руку ему на плечо.

– Тебе, по крайней мере, надо было дать показания. Это просто необходимо. К тому же я всегда буду рядом, одна ты не останешься. Я заеду за тобой завтра утром, и мы вместе сходим в полицию. Другого выхода нет.

– Хорошо, согласна, как хочешь.

– Это не просто мое желание, Хейли, это необходимость, а иначе никак нельзя, – сказал он, снова трогаясь с места. – Так, по крайней мере, у меня будет хоть какая-то надежда, что подонок, надругавшийся над моей дочерью, сядет в тюрьму, и надолго, верно?

Хейли почувствовала, как у нее вдруг засосало под ложечкой при мысли о том, что то же самое, должно быть, думает о ней самой Норма, и она уткнулась лбом в боковое стекло.

А как бы отец отнесся к тому, что она хладнокровно сделала с той девчушкой в розовом платьице?

Через пять минут они подъехали к дому Линдси, где свет горел только в гостиной.

– С тобой точно все в порядке, родная? – спросил отец, выключив двигатель.

– Да, не беспокойся, мне просто нужно отвлечься. И хотя бы в этом смысле на Линдси можно положиться…

– Ладно. – Наклонившись, он поцеловал ее в щеку. – Заеду за тобой ближе к полудню, а когда буду выезжать из дома, отправлю эсэмэску.

Хейли кивнула и вышла из машины.

Отец подождал, пока она дошла до двери, и тронулся лишь после того, как Линдси ей открыла. Хейли ощущала себя чуть ли не виноватой за то, что оставила его и ему придется возвращаться домой в одиночестве.

– Ну что, заходишь? – спросила Линдси, небрежно одетая в серенький халатик.

Ничего не ответив, Хейли прошла за ней в прихожую.

– Держу пари, ты чуть не умерла от скуки, уж я-то знала: ты там целую неделю не выдержишь.

– Ты прочла мои мысли? – спросила Хейли, снимая куртку.

Они устроились в гостиной. На журнальном столике стояла бутылка водки, а рядом – коробка апельсинового сока.

– Ну давай, рассказывай о своих странствиях по захолустью. У тебя неважнецкий вид – можно подумать, ты целый месяц провалялась в постели!

– В другой раз, с твоего позволения. Сейчас мне хочется думать о чем-нибудь другом. Лучше расскажи, что я прозевала.

– Да ты знаешь, почти весь народ разъехался, так что ничего интересного не случилось. А я вот сижу и думаю: может, мне податься к Дафне на Кейп-Код? Мои предки возвращаются раньше, чем они рассчитывали, так что прощай, вольная жизнь!

– А как там Нил? – осмелилась спросить Хейли, не в силах больше ждать.

– По-моему, он укатил вместе с Майклом и Дэнни в Хьюстон. Ты же не собираешься ему звонить?

– Нет. Впрочем, не знаю. Я тут много чего успела переоценить, хотя простить его вряд ли смогу.

– Ну да, могу себе представить. Он ввязался в игру и проиграл, тем хуже для него. Как бы то ни было, вам надо поговорить обо всем с глазу на глаз. Сколько можно тянуть? Короче, ты голодна?

– Не очень.

– Я все же разогрею нам по кусочку овощного пирога, а то у меня сегодня маковой росинки во рту не было, – сказала Линдси, глотнула водки и, потянувшись, встала.

Хейли бросила взгляд на плазменный экран, где застыл кадр из фильма с участием Мэтта Дэймона, который мчал как угорелый по улице какого-то города, очень похожего на Нью-Йорк.

– Что смотришь?

– Не то «Превосходство Борна», не то «Ультиматум Борна», бог его знает. Во всяком случае, я особо не вникала – все никак не могла сосредоточиться…

Линдси отключила плеер и направилась в кухню. А Хейли сняла туфли, взяла пульт и принялась просматривать кабельные каналы.

На одном она наткнулась на последние сообщения о торнадо, причинившем серьезный ущерб центральным областям Канзаса. Обломки, разбросанные по всему полю, вырванные с корнем деревья, разрушенные амбары и дома. Метеоролог в студии объяснял, что жители штата стали свидетелями одного из самых разрушительных смерчей категории Ф4 за последние несколько лет, затем включился репортер, спешно прибывший на место происшествия, – он опрашивал какую-то женщину, совершенно растерянную и с головы до ног покрытую пылью.

Хейли не могла отвести глаз от экрана. Она надеялась увидеть, что стало с домом Нормы.

Все будет кончено. Не будет ни одного свидетеля. Ничего.

Ей нечего будет бояться, она станет свободна. И никто ничего не узнает – никогда.

Но на экране она видела лишь лица незнакомых людей, которые в мгновение ока лишились всего.

На журнальном столике лежал ноутбук Линдси – он был включен. Хейли принялась искать в «Гугле» сведения о девочке, срочно доставленной в больницу Эмпории, но ничего не нашла. Наверное, еще рано.

Убить ее она не могла – только не таким способом.

А что, если у нее внутреннее кровоизлияние? Что, если «Скорая» опоздала? Или Норма в полном умопомрачении попросту не вызвала врачей?

Хейли вспомнила, как оказалась в той душной гостиной и как изо всех сил ударила девчонку.

Между тем Синди не представляла никакой угрозы. И даже если бы девчонка закричала, ее крики точно не помешали бы Хейли сбежать из того дома.

Хейли снова, будто наяву, увидела, как после ее мощного удара от лица девчонки оторвалась часть мягкой плоти и размазалась по стене.

Справедливость восторжествовала. Это было ни с чем не сравнимое наслаждение.

Она поступила правильно. И корить себя ей было не за что. Преступница не она.

А они – вся эта безумная семейка.

– Эмили прислала эсэмэску, – сказала Линдси, вернувшись в гостиную, – она хочет зайти со своим парнем и его приятелем, если ты не против.

– Ты же хозяйка, – ответила Хейли, плеснув себе водки.

В конце концов, она пришла сюда, чтобы отвлечься.

Линдси подключила ноутбук к музыкальному центру и поставила последний альбом Рианны.

Затем взяла серебристую коробочку и достала оттуда двухграммовый пакетик кокаина. Высыпала немного порошка на журнальный столик, с помощью кредитной карточки сделала четыре дорожки и протянула Хейли половину соломинки.

– Вот так, давай, сейчас оклемаешься, – сказала Линдси, пока Хейли втягивала в себя дозу. – Пойду переоденусь, пока они не нагрянули, а ты идешь?

– Иду, – ответила Хейли, мгновенно почувствовав действие кокаина, наложившегося на выпивку.

Комната Линдси располагалась на втором этаже, окна ее выходили в сад. Хейли присела на кровать, а Линдси достала из гардероба джинсы с черным топом и отправилась в ванную.

Глядя, как подруга наводит красоту, Хейли представила, какова была бы ее реакция, если бы она ей все рассказала как на духу, благо она интуитивно чувствовала: Линдси – единственный человек, который смог бы ее понять, и, случись с ней такое, она наверняка поступила бы точно так же.

– Ну что, поклевываешь носом? – спросила Линдси, повернувшись к ней. – Вид у тебя и впрямь неважнецкий, прими-ка еще «кокса» – взбодришься.

Нанюхаться «кокса», напиться вдрызг, чтобы забыться на целый вечер.

– Ты все еще встречаешься с тем парнем? – полюбопытствовала Хейли, разглядывая пушистый ковер под своими босыми ногами.

– С Хавьером? В общем, нет, я ему пока еще не перезванивала.

Хейли кое-как встала и, подсев к Линдси, взглянула на их отражение в зеркале. Две подружки, озаренные желтоватым светом лампы, – и одна из них уже никогда не будет прежней.

– Погоди-ка, сейчас мы тебе кое-что поправим, – сказала Линдси и принялась подводить карандашом глаза Хейли. – А то можно подумать, ты переколотила все зеркала у себя дома.

Хейли не противилась, стараясь держать себя в руках, чтобы не удариться в слезы.

– Ну вот, что ни говори, теперь ты у нас просто красавица, так ведь?

Хейли невольно улыбнулась.

Красавица.

Не будь она красавицей, Томми ни за что бы на нее не позарился.

Вернувшись в гостиную, они разделили еще пару дорожек кокаина – и тут послышался звонок в дверь.

Эмили Рэмпайк была старше их обеих и тоже жила в Форест-Хиллз. Она недавно начала преподавать в частной школе в центре Уичито. Хейли встала и расцеловала ее в обе щеки. Эмили постригла свои темные волосы и стала похожа на мальчишку. Следом за ней в гостиную прошли ее дружок Брайан со своим приятелем. Хейли знала Брайана в лицо, а второй парень был ей совсем незнаком. У него было квадратное лицо и мощное телосложение – нетрудно было догадаться, что большую часть свободного времени он проводил в тренажерном зале. Звали его Майкл, он учился в университете в Сент-Луисе. Линдси, понятное дело, пригласила его сесть рядом.

Эмили, уже будучи слегка под градусом, принялась расписывать, как провела день, который, на ее взгляд, выдался хоть и бурным, но совершенно бестолковым. Хейли слушала рассеянно – ее так и подмывало рассказать, как сегодняшний день сложился у нее, чтобы просто заткнуть ей рот.

То, что она вдруг оказалась в этой компании, казалось ей чем-то нереальным. Она с трудом пыталась уловить смысл их слов, ловя себя на мысли, что мечтает поскорее распрощаться с ними.

Налив себе еще один стаканчик, она заметила, что Майкл все время пялится на нее, и, смутившись, отвела глаза в сторону.

В этот раз, только в этот раз.

Когда ей стало совсем скучно, она вспомнила про отца, который остался дома совсем один и, должно быть, сейчас только о ней и думал.

А вдруг Томми набросится на него, пока она сидит здесь? Вдали от дома ей ничего не угрожало, а вот отец по ее вине мог оказаться в опасности…

Неужто ты и в самом деле поверила, что все закончится так просто?

Хейли поставила стакан на стол и отправилась в ванную на второй этаж. Закрыв за собой дверь, она присела на край ванны и разрыдалась.

Через какое-то время ей удалось успокоиться, и она смахнула слезы кончиками пальцев, чтобы не размазать макияж.

Она постоянно чувствовала его внутри себя – казалось, часть его существа укоренилось в ней подобно древку боевого знамени на завоеванной территории и вырвать его невозможно никакими силами.

Вместо того чтобы спуститься к остальным в гостиную, Хейли отправилась в гостевую комнату и застыла на мгновение на пороге, вспомнив, что тут не так давно произошло между Нилом и Сидни. Но теперь, к своему удивлению, она не ощутила никакого негодования. Теперь все это казалось ей невероятно далеким.

Постель была убрана, в комнате стоял легкий аромат ванили. В конце концов, Хейли передумала возвращаться в гостиную – ей больше не хотелось прикидываться, будто у нее все хорошо.

Она легла на кровать и закрыла глаза. Здесь она могла бы спать спокойно. Ей надо было набраться сил, прежде чем повторить полицейским все, что она рассказала отцу. Складно соврать, глядя им в глаза.

Из гостиной донесся смех Линдси.

В глубине души Хейли немного обиделась на подругу за то, что та ни о чем не догадалась. Настоящие подруги должны понимать друг друга без слов. Через какое-то время Линдси, конечно, заметит, что она куда-то запропастилась. А пока она слишком занята – старается обольстить Майкла. Хейли сразу заметила, что он понравился Линдси и она поняла, что уложить его в свою постель особого труда ей не составит. Когда она вела себя подобным образом, Хейли испытывала к ней чуть ли не отвращение. Неужто у нее нет ни капли самолюбия?

Впрочем, это было неважно.

Хейли попробовала ни о чем не думать, приготовившись погрузиться во тьму и уснуть с надеждой не видеть снов.

Или, по крайней мере, с уверенностью – что бы там ни случилось, она проснется в этой комнате, а не там…

Томми

Элмер перестал стонать. Томми навел луч фонарика на несчастного, лежавшего в трех метрах от него. Старый пьянчужка будто заснул.

Он перетащил его сюда с передышками и крепко связал по рукам и ногам электрическими проводами. Если бы Элмеру удалось ненароком освободиться, бог знает, что он мог бы учудить.

Сначала Томми хотел сразу его прикончить. Он уже закопал бы его рядом с трупами животных. А теперь вот ему пришлось тащить его как почти мертвый груз.

Фонарик начал помигивать – свет сделался совсем тусклым. Томми встряхнул его и ударил по нему ладонью, но без толку.

Надо будет поискать свечи, когда он вернется в дом Хейсов. Несколько свечей можно расставить внутри так, чтобы снаружи их никто не заметил. Впрочем, кто отважится сунуться сюда глухой ночью?

Кроме сов. Койотов. Призраков.

Томми поднялся, чтобы подобрать рюкзак, и заметил, что Элмер молча смотрит на него с презрительной усмешкой.

Выйдя из себя, он с силой пнул бродягу прямо в лицо. Элмер попытался отбиться, тогда Томми принялся колотить его ногами в живот все сильнее и сильнее, пока бедняга снова не потерял сознание.

Он впал в такую ярость, что дальше было некуда.

Хотя лучше было бы подержать старика несколько дней связанным, чтобы он полностью оказался в его власти, тогда в случае чего на нем можно было сорвать всю свою злость.

Пусть это не Родни, не Элиас и даже не тот тип на улице…

Опьяненный безграничной властью над бедным стариком, Томми представил, как всаживает нож ему в живот, как полосует лезвием его ноги, лицо, и подумал, что бы он почувствовал, ощутив на руках его теплую кровь.

Он уже сотни раз воображал, как проделывает то же самое с ними со всеми. Однако сейчас ему совсем не хотелось снова пережить горькое бессилие, которым оборачивалось каждое его возвращение к действительности.

Какой будет действительность сейчас? Какой она будет для него?

Поднявшись, Томми заметил мерцающий огонек там, снаружи, в нескольких десятках метров от скотобойни.

Он с любопытством подошел к окну и прищурился, вспомнив, как однажды, когда ему было лет шесть-семь, он видел ночью мириады точно таких же огоньков за окном своей бывшей комнаты. Потом он все думал – может, они ему приснились или это и впрямь было наяву. То было одно из редких воспоминаний детства, которое сохранилось у него до сих пор. Порой Томми казалось, что его детство было похоже на короткий миг.

Он застрял у скотобойни. Мать бежала где-то вдалеке, спасаясь от чего-то, что он никак не мог разглядеть, и на ней было длинное белое платье, легкое, как дымка. Ему за ней было не угнаться: ноги вросли в землю так, словно она не хотела их отпускать.

В небе над головой шуршало везде, куда ни глянь; небо было до самого горизонта затянуто тучами черных перьев, а единственными, пока еще зримыми звездами были устремленные на него глаза ворон.

И тут послышался вой.

Томми проснулся. Определенно, он слышал крик, и это было не во сне. А совсем рядом, здесь, в этом самом помещении. Человеческий смех, сиплый, злобный.

Элмер исчез. Провода, которыми он был связан, валялись на земле.

Как ему удалось высвободиться?

А он-то сам сколько времени проспал?

Томми представил, как Элмер, услышав его размеренное дыхание, быстро сориентировался в темноте, подошел к нему и склонился над ним, имея полную возможность убить его во сне.

Но он этого не сделал. Бродяга предпочел сбежать.

Томми обшарил с фонарем все углы в помещении, боясь наткнуться на Элмера, который мог спрятаться в каком-нибудь закутке и приготовился напасть на него с…

С ножом.

Он развернулся и взялся за рукоятку, теша себя мыслью, что Элмеру его не перехитрить.

Так, с ножом в руке, он двинулся по коридору к лестнице. Грязный бродяга мог притаиться где угодно, так что следовало все время быть начеку.

Но, если бы старику действительно захотелось отомстить Томми, он бы уже это сделал при первом удобном случае.

Томми остановился на переходном мостике и прислушался в надежде уловить малейший шум, который выдал бы беглеца. Где-то капала вода, хотя ночью дождя не было – это он знал точно.

Дверь скотобойни была распахнута настежь. Лицо ему обдало легким холодным ветерком. В небе светила красивая полная луна, взглянув на нее, Томми немного успокоился.

Он направил луч фонарика прямо перед собой и, сжимая в руке нож, двинулся к дороге. Элмер наверняка побежал туда за помощью.

Вдалеке над землей маячил странный светящийся прямоугольник. Может, тот самый, который он видел из окна? Но в том направлении не было домов и других построек. Ветер донес до Томми запах горелого, и он вспомнил, как в прошлом году, когда они с матерью проезжали мимо фермы Адамсов, там сжигали свиные туши.

Продвигаясь дальше, он увидел впереди неподвижную фигуру, повернутую к нему спиной. Издалека невозможно было разглядеть, это Элмер или еще кто-то.

В следующий миг фигура сдвинулась с места и скрылась во мраке. Томми кинулся следом, подсвечивая себе фонариком, и чуть дальше наткнулся на человека, застывшего в том же положении.

Только это был не Элмер: чужак выглядел поздоровее, он был в пестрой куртке и черных штанах, и у него были седые, коротко стриженные волосы.

Неужели это он освободил бродягу?

Томми окликнул его, но чужак даже не шелохнулся и стоял как вкопанный, разинув рот и закатив глаза, словно в глубоком потрясении.

Придя в ужас от такого видения, Томми чуть не рухнул в траву. Вокруг взмыли в воздух мельчайшие разноцветные крупинки, легкие как пух, и тихо рассеялись.

И тут глаза чужака полыхнули огнем.

Томми во весь дух пустился наутек. Фонарик уже едва светил – того и гляди он мог совсем погаснуть. И Томми вновь оказался бы в кромешной тьме.

Запыхавшись, он остановился перевести дух. Томми сбился с дороги и не знал, как теперь добраться до скотобойни. Он даже не представлял, где находится.

Упав на колени, Томми уперся руками в землю – шероховатую, каменистую. Совершенно не похожую на канзасскую.

Что-то чиркнуло его по волосам. Фонарик мигнул последний раз – и погас. Томми постучал по нему, безуспешно пытаясь оживить, и в конце концов выбросил его в траву. Он решил продвигаться дальше с вытянутыми вперед руками, потому что не видел больше ни луны и ни одной звезды, как будто небо сплошь затянуло густым туманом. Как будто мир вокруг вдруг исчез.

В нос ему ударил смрад – так воняли трупы разлагающихся животных. Мало-помалу глаза привыкли к темноте, и впереди, метрах в двадцати, он разглядел более светлый участок земли, обнесенный высокой изгородью.

На земле виднелись бессчетные черные фигурки, похожие на нераспустившиеся цветы. Они облепили весь участок и шевелились как живые.

Чуть погодя Томми смекнул, что это вороны – сотни ворон, которые не испугались его и даже не метнулись в сторону.

Выхода у него не было. На дрожащих ногах он двинулся прямо через их скопище. Птицы пялились на него своими неестественно красными глазами и казались совершенно спокойными… Словно поджидали его.

Томми резко попятился, со звонким хрустом давя ногами сухую траву. По лбу у него стекал пот, холодный как лед.

То, что он поначалу принял за изгородь, на самом деле было ровными рядами крепко вбитых в землю кольев, и на некоторые были насажены голые тела. Даже издалека Томми увидел, что под ногами у них растекалось сверкающее море крови.

Он приблизился к первому ряду – и узнал среди мучеников Родни Вольпа. Руки у юноши были связаны за спиной, глаза – широко раскрыты, кол торчал острым концом из середины черепа. Чуть поодаль Томми увидел Бредли Меллона, которого он как-то избил в школьном коридоре; кол торчал у него из живота, а большая часть лица была разодрана. Томми прошел дальше, чувствуя, как от возбуждения у него закипает кровь, и наткнулся на Трейси Хиллман, которая однажды предложила сделать ему минет в туалете. Она была голая, как и все остальные, а кол входил ей во влагалище и выходил наружу из грудной клетки, аккурат посередине. Томми погладил ее по щеке. Она была еще теплая. Должно быть, испустила дух совсем недавно. Он закрыл глаза и лизнул ее в щеку, благо теперь ей было не отвертеться, потом крепко сжал ее правую грудь и дернул с такой силой, что вырвал с корнем. Взглянув мельком на эту окровавленную штучку, он швырнул ее на землю.

Она шмякнулась в огромную жирную лужу и раздулась, став похожей на медузу.

На бугорке сидел маленький светловолосый мальчуган, подбородок у него был в крови, в руке он держал кусок сырой плоти, выдранной из трупа. Малыш как будто обрадовался, увидев Томми, и сипло рассмеялся, как взрослый. Глаза у него были такие же черные, как у того людоеда.

Своими острыми зубами он вновь впился в мертвую плоть.

Томми с отвращением бросился прочь со всех ног. А когда оглянулся, то увидел лишь поля, расстилавшиеся под ярким светом ожившей луны.

И вдруг ему в нос опять ударила вонь, которую принесло ветром, и он ее наконец распознал.

Он снова оказался в знакомом месте. Немного дальше виднелась цельная конструкция скотобойни.

Но не успел он обрадоваться, как почувствовал сильный удар чуть ниже затылка и рухнул наземь.

Чьи-то руки схватили его за горло. И тут он ощутил этот запах тухлятины.

Над ним стоял Элмер с красным от злости лицом, из открытого рта стекала слюна.

Он пытался его придушить – вышибить из него дух.

Томми уже не мог дышать, но ему удалось пнуть старика в живот. Элмер разжал руки. Томми перевалился набок, хватая ртом воздух. Элмер снова набросился на Томми, но тот ударил его кулаком по лицу и уложил на месте.

Он поднялся, кашляя и задыхаясь. Кулак был в крови. Он поднес его ко рту и зализал ссадину.

Уж теперь-то этот сукин сын так просто не выкрутится. Напав на Томми, он дал маху в последний раз в своей жизни.

Томми дотащил обмякшего Элмера до скотобойни и бросил в главном зале под крюком, который ему, увы, не удалось оттянуть вниз, как он ни старался.

Затем он достал нож и стал терпеливо ждать, когда старик очнется.

Элмер открыл глаза и тут же рассмеялся. Это дерьмо развлекалось, дразня его. Только сейчас Томми понял то, чего раньше почему-то не мог взять в толк.

Бродяга явился сюда не просто так. Мерзкого старика послал разыскать его и убить людоед – он-то и науськал эту образину вцепиться лапами ему в горло.

Но у старого выродка ничего не вышло. И теперь он, Томми Хьюитт, отправит послание его хозяину.

Томми посмотрел на лезвие ножа, различил собственное отражение и, почувствовав, как по спине пробежала сладостная дрожь, подошел, пританцовывая, к бродяге.

Элмер, вытаращив глаза, следил за тем, как приближается его собственная смерть с ужимками одержимого мальчишки.

Томми, казалось, видел его всего, до мельчайших деталей, словно охватывая их одним взглядом.

Он уже не упустит представившуюся ему возможность.

Элмера пробила дрожь. Его сковал ужас. И вызвал этот ужас он, Томми Хьюитт.

В этот миг он был его живым воплощением.

Не успел Элмер опомниться и предпринять хоть что-нибудь, чтобы отбиться, как Томми набросился на него и всадил нож ему прямо в грудь. Потом вонзил лезвие еще раз и еще – со все возрастающей силой. Остановился он, лишь когда наткнулся на кость, но тут же нацелился на другие места – живот, бедра, горло. Так что вскоре Элмер перестал стонать, и теперь было слышно только, как лопается его кожа и хлюпает рвущаяся плоть под натиском неистовой злобы.

Затем Томми запустил руки в еще теплые внутренности и стал вырывать все, что поддавалось. Там было несметное количество сокровищ, разной формы и всевозможных цветов, он даже не мог такого представить.

Это совсем не походило на животных и даже на то, что он себе когда-то рисовал в воображении. Все его существо будто вывернулось наизнанку – ничего подобного скотобойня раньше не видывала.

Томми приставил лезвие к горлу Элмера.

И без лишних проволочек располосовал его.

Но ему и этого оказалось мало.

Он крепко схватил беднягу за волосы и с невероятной легкостью оторвал ему голову. Потом принялся колотить этим шаром из плоти и кости о землю, радостно вскрикивая всякий раз, когда тот ударялся о цементный пол, оставляя на нем кровавые следы.

В это самое мгновение он глумился над его лицом.

Чтобы он больше никогда не смел прикасаться своими лапами к его телу… чтобы больше никогда не пытался забраться ночью в его комнату… чтобы больше никогда не смог причинить ему зло…

Выбившись из сил, Томми бросил возле обезглавленного трупа то, что осталось от головы, чувствуя, как собственная кровь бежит у него по жилам, будто электрический ток по проводам.

То был замечательный штрих, завершающий общую картину.

Норма

Норма Хьюитт всегда имела точное представление о том, какой должна быть ее собственная жизнь; на пороге юности она часами просиживала у окна, воображая, как будет жить после того, как покинет этот дом, затерявшийся среди теннессийских холмов.

Ее отец, Квентин Джеймсон, трудился в ту пору на лесопилке в Блумфилде – по ту сторону долины. А мать, Маргарет, работала секретаршей в адвокатской конторе в Ноксвилле, но потом, когда родилась Норма, стала домохозяйкой и занималась воспитанием двух своих дочерей.

Норма была на четыре года младше Элизабет. У них должен был появиться братик по имени Джимми, но судьба распорядилась иначе. Хотя о братишке они думали постоянно, заводить о нем разговор решались только по ночам, представляя, как его хрупкое тельце лежит между ними. В своем воображении они сжимали его в объятиях, чтобы он не боялся великой подавляющей пустоты вокруг.

Их отец постоянно возвращался домой поздно вечером: после работы он шатался по барам, забыв про все на свете, включая собственную семью. Две его дочурки уже спали, когда он соизволял появиться. Он неизменно принимал душ в ванной на втором этаже, затем шел на кухню и садился один за стол, а безмолвная любящая жена подавала ему ужин. Норма безошибочно угадывала, когда он переступал порог дома, – по скрипу открывавшейся двери, по его тяжелой поступи в прихожей и на лестнице, по шуму воды в душе, которая затем стекала в канализационные трубы, по звону фарфоровой посуды и голосам из телевизора, когда он садился смотреть вечерние новости. И все это сопровождалось его отвратительными отрыжками.

Когда отец находился с ними в одной комнате, он их едва замечал. Обстановка вдруг становилась нестерпимо тягостной, и никто не знал, как ее разрядить. Маргарет порой объясняла им, что отец устал после работы, что у него полно своих взрослых забот, но он их любит, хотя и не показывает этого.

Как-то вечером, когда девочки смотрели, как отец одиноко сидит на стуле в саду, Элизабет сказала Норме, что ему всегда хотелось мальчика и что смерть Джимми стала для него большим горем, которое он всячески скрывал. Что поэтому он, наверное, так себя и вел. И что им следовало с этим смириться.

Норма в это никогда не верила. Если Элизабет было необходимо утешать себя подобными мыслями, что ж, пускай. Однако отец был таким и до того, как в их дом пришла беда. Ему никогда не хотелось иметь дочерей. Вот и все.

Элизабет всегда старалась делать так, чтобы отец ее заметил, а Норме было все равно: ей казалось, он такой бесчувственный и считает мать ничтожеством потому, что его плохо воспитали. Она и представить не могла, как мать вообще полюбила этого мужлана, жирного и грубого, и что ее заставило обратить на него внимание. Ведь не мог он в то время быть совершенно другим. Эдаким стройным красавцем, скрывавшим свою серость за пылкими словами любви, которые помогли ему добиться своего.

Однако по-настоящему Норма возненавидела отца в тот день, когда она, восьмилетняя девочка, подошла к старому колодцу, находившемуся за домом, на опушке леса, хотя ей строго-настрого запретили к нему приближаться. Трава после ливня сверкала всеми цветами радуги. Неподалеку щебетали птицы. Немного помешкав, Норма с трудом отодвинула железный щит, которым был накрыт колодец: уж больно хотелось ей узнать, насколько он был глубоким. Сестра рассказывала, что он ведет к центру Земли и что по ночам из него вылезают скользкие чудища, которые только и думают, как бы ее украсть. Не отважившись поначалу слишком долго всматриваться в черную зловонную бездну, Норма бросила туда камень, потом еще один – через мгновение-другое она услышала шлепки и, смекнув, что сестра ее обманула, пустилась домой бегом, забыв задвинуть щит обратно.

На другой день, вернувшись из школы и поднявшись на крыльцо, она услышала, как где-то мяукает кошка, должно быть поранившаяся. Норма в панике бросилась искать ее у дома, но в конце концов она сообразила, что жалобное мяуканье доносится из колодца. По телевизору она как-то видела передачу, в которой рассказывали, что у кошек случаются головокружения. Значит, их кошка упала в колодец и что-нибудь себе отбила.

Норма закричала, и к ней прибежала из кухни перепуганная мать, заспанная, с растрепанными волосами.

Но она не знала, как спасти бедное животное.

Через час к ним подошел отец. Мать рассказала ему о случившемся, и он, не говоря ни слова, ушел в сарай и, вернувшись с ружьем, принялся палить в колодец. Когда громоподобный грохот выстрелов стих, снова наступила тишина.

Отец водрузил щит на прежнее место и ушел в дом, а следом за ним исчезла и мать – она надеялась избежать скандала и хотела чуть погодя вернуться, чтобы утешить Норму, которая еще двадцать минут просидела у колодца, остолбенев от ужаса.

А ночью ей приснилось, что отец стрелял в нее. Стрелял без передыху – пока не убедился, что попал ей прямо в сердце.

Через неделю, когда они с матерью возвращались с покупками домой, она увидела, что на всех деревьях по их улице висят объявления о розыске с фотографией той самой кошки – беленькой, с черными пятнышками.

Мать сделала вид, будто ничего не знает, а Норма весь вечер думала о том, чему недавно стала невольной свидетельницей.

Потом Норма не раз просыпалась по ночам от того, что ей слышалось кошачье мяуканье из колодца, утихло оно лишь после того, как она стала молиться, чтобы отец навсегда исчез из их жизни.

Точно так же. Один только выстрел из ружья. И его труп проваливается в бездну…

Норма училась в школе прилежно. По крайней мере, она старалась, чтобы родители ее не очень отчитывали. Ей особенно нравилась история, и порой она читала учебник даже перед сном.

Друзей у нее было мало, а заводить новых она даже не пыталась. Из школы она возвращалась домой на автобусе, предпочитая сидеть там в полном одиночестве в самом конце салона, а из дома она выходила только на следующее утро, чтобы снова отправиться в школу.

И вот однажды, увидев по телевизору «Вестсайдскую историю», Норма вдруг загорелась желанием научиться танцевать. Подобно миллионам юных американок, она мечтала совершить что-нибудь такое, что прославило бы ее на всю страну. Мать поначалу удивилась, но возражать не стала, хотя особой радости тоже не выказывала. Куда больше ее радовали успехи дочери в школе, а новое увлечение она считала всего лишь прихотью и всерьез не воспринимала.

Как бы то ни было, два раза в неделю Норма стала посещать школу танцев для начинающих в центре Ноксвилла. Мать возила ее туда на машине, и эти короткие поездки добавились к тем редким мгновениям, когда они могли побыть только вдвоем. Без мужчины.

Как только они отъезжали от дома, мать вдруг преображалась и становилась такой улыбчивой и раскованной, что Норме казалось, будто перед ней совсем другая женщина – жизнерадостная, непринужденная, молодая.

По словам педагога, Норма делала большие успехи, хотя ей было еще далеко до Лауры Клепман и Роберты Лимб, двух девочек из ее класса, которые уже собирались участвовать в различных конкурсах. Норма старалась изо всех сил, но, несмотря на свое рвение, она отставала от других учениц. Ей, конечно, не нравилось быть в хвосте, а хотелось стать лучшей. Она мечтала стать лучшей из лучших, хотя прекрасно понимала: этому не бывать. И такое положение вещей вскоре стало для нее невыносимым.

Она бросила танцы через полгода. Мать не стала ее переубеждать, и потом Норма часто корила себя за то, что сдалась так просто.

Она навсегда запомнила ухмылку отца, когда тот узнал, что она больше не будет ходить в школу танцев.

Ухмылку, означавшую: «Я же вам говорил…»

Норма вернулась в колледж Грин-Хилл и вскоре подружилась с одноклассницей по имени Кристи Ньютон, брюнеточкой, жившей с отцом в красивом доме из красного кирпича в двух улицах от нее. Обычно они приходили туда вдвоем после уроков посмотреть телевизор, тайком перемыть косточки девчонкам, которых не любили, ну и, конечно, обсудить мальчишек.

Кристи стала первой настоящей подругой Нормы. Вдвоем они веселились без удержу, и, просыпаясь по утрам, Норма радовалась при одной только мысли, что скоро снова увидится с Кристи. Та действовала на нее успокаивающе, как бальзам. И дарила тепло, в котором она так нуждалась.

Когда Элизабет исполнилось пятнадцать, она попросила у родителей разрешения перебраться в комнату, предназначенную для гостей. В конце концов, ее давно никто не занимал. К тому же она, Элизабет, стала взрослой, и ей не пристало делить спальню с младшей сестрой.

Норма не сразу свыклась с мыслью, что отныне ей предстоит спать в одиночестве. Ей казалось, Элизабет любит ее уже не так, как прежде, тем более что она почти не выходила из своей новой комнаты и совсем перестала наведываться к ней, чтобы пошептаться, как они делали это раньше целыми часами.

Как раз тогда Элизабет начала краситься и встречаться с соседскими мальчишками; она тайком выбиралась из дома через окно и возвращалась домой поздно ночью.

А Норма коротала время, лежа в постели и почитывая журналы или следя за судьбами героев сериалов по телевизору, который ей подарили на день рождения. Она не пропустила ни одной серии «Беверли-Хиллз». Она украсила стены комнаты парочкой плакатов с портретом Люка Перри и частенько представляла, как однажды он, с напомаженными волосами и сверкающей улыбкой, примчит к ней на своем роскошном мотоцикле и заберет с собой в Калифорнию.

Элизабет сошлась с парнем по имени Джош, темноволосым бугаем с лучезарной улыбкой, от которого вечно пахло мятными конфетами; она приводила его к ним в дом, когда не было отца. С Джошем, который учился в университете в Ноксвилле, они неизменно запирались у нее в комнате и включали погромче музыку, чтобы Норма не подслушивала. Но она и думать не хотела о том, что они там вытворяли. А мать, которой было все равно, только говорила – ничего, мол, не попишешь, они уже взрослые.

Через два года Элизабет ушла из дома с двадцатипятилетним парнем, который увез ее с собой в Нэшвилл. Она устроилась работать секретаршей в какой-то строительной конторе и раз или два в месяц приезжала их проведать.

Одно время Норма обижалась на сестру, но потом смирилась. В глубине души она ее понимала. Хотя завидовала ей куда больше.

Мать все дни проводила в гостиной или в саду, слушая шелест листьев. Иногда Норма замечала, как она плачет, думая, что рядом никого нет. Маргарет Джеймсон порой громко хохотала, а уже через минуту плакала навзрыд. Норма всякий раз спрашивала, как она себя чувствует, и неизменно получала ответ «хорошо», хотя в ее голосе звучала тихая грусть, непонятная ей самой. Норма не знала, чем ей помочь, и не могла подобрать нужных слов, чтобы ее утешить. Иной раз она предлагала матери съездить в город, но та всегда вежливо отказывалась, говоря, что у нее много дел по хозяйству, что она устала и что как-нибудь непременно подумает об этом. У нее почти не было подруг, из дома она выбиралась, только когда ей требовалось что-то купить или забрать откуда-нибудь хлебнувшего лишку мужа, который был не в силах вернуться домой самостоятельно. Она уже не находила времени на заботу о младшей дочери. Она совсем перестала краситься и покупать себе обновки. Норма понимала, что это все из-за отца: теперь он почти всегда где-то пропадал, оставляя жену вечерами одну у телевизора, и обращался с ней, особенно в последние годы, как с полным ничтожеством, унижая без зазрения совести; он словно играл с ней, желая проверить, долго ли она выдержит, прежде чем перережет себе вены в ванной. Нет, он ее не бил – просто плевал ей в душу, а это было еще хуже.

Дело дошло до того, что Норма возненавидела мать за то, что та наплевала на себя и даже не пыталась выбраться из этой пропасти, оказавшись слабой духом; она дала себе зарок, что сама всегда будет бороться с подобной слабостью, чтобы никто не посмел так унижать ее.

Как раз в то время она и убежала из дома, а когда ее доставили обратно, отец впервые влепил ей пощечину. Ночью к ней в спальню заглянула мать и взяла с нее обещание, что поступать так она больше не будет, поскольку, если это повторится, ей, матери, этого не пережить. Ведь после отъезда ее сестры в Нэшвилл, у нее осталась только она одна. Норму так и подмывало сказать, что она тоже уедет и ни за что на свете не останется тут, – ей просто хотелось вызвать у матери хоть каплю сочувствия. Ей хотелось задеть ее за живое, встряхнуть, хотя она прекрасно понимала, что это может ее доконать. Но было слишком поздно: на мать, казалось, уже ничто не действовало. И помочь ей она больше ничем не могла.

В конце летних каникул, перед тем как перейти в среднюю школу, Норма перебралась из своей комнаты в ту, которую прежде занимала Элизабет, – попросторнее и посветлее. К тому же так можно было убежать подальше от детских воспоминаний. Норма развесила на стенах постеры разных музыкальных групп и портреты киноактеров, оставила себе старую мебель сестры, а свою перетащила на чердак.

В школе она стала ходить в театральную студию и увлеклась пьесами Артура Миллера и Теннесси Уильямса, больше всего на свете мечтая сыграть роль Бланш Дюбуа, которую чуть ли не каждый вечер репетировала перед зеркалом. Фильм Элиа Казана она помнила наизусть. Судьба Бланш потрясла ее до глубины души. Судьба этой сломленной женщины, мало-помалу впавшей в депрессию и безумие, вгоняла ее в слезы.

Школьная жизнь стала для Нормы как глоток свежего воздуха, разогнавшего липкий туман, в котором она, как ей казалось, совсем увязла. К своему удивлению, она быстро завела множество подруг среди одноклассниц и девчонок из числа школьных знаменитостей, которые сразу стали считать ее своей, что ей, конечно же, льстило.

На нее заглядывались мальчишки, и не только никчемные очкарики.

Был среди ее поклонников и Винсент Мюррей.

С ним-то она и узнала в первый раз, что такое любовь, – это случилось на заднем сиденье его машины. Она решила отдать свою девственность первому, кто ее захочет, чтобы раз и навсегда избавиться от этого бремени. В тот вечер от Винсента пахло дешевой туалетной водой, и ей было совсем не больно, по крайней мере, не так, как она думала.

Однако настоящее наслаждение еще ждало ее.

Как-то в ноябре, на выходные, к ним приехала Элизабет – она объявила, что помолвлена и следующим летом выходит замуж. Жениха звали Эдвард, она познакомилась с ним у общих друзей, работал он в финансовой конторе. Эдвард жил в Чикаго и предложил ей переехать к нему в просторную квартиру на Чеснат-стрит, которую он недавно купил. Норма молча смотрела на Элизабет, прислонившись к стене, когда та с нескрываемым восхищением показывала им фотографию парня с тонкими чертами лица и несколько принужденной улыбкой. Сестра была одета в зеленый английский костюм, который ее немного старил, хотя вид у нее был вполне цветущий и счастливый. И даже богатый. Норма не могла взять в толк, к чему выходить замуж такой молодой, но, пораскинув мозгами, решила, что Элизабет просто не может обойтись без мужчины.

Как и ее родная мать.

Казалось, сестра каждый раз сознательно выбирала себе такого мужчину, который был способен увезти ее подальше от отчего дома.

Растроганная новостью, Маргарет поздравила дочь и прослезилась. А Норма подумала, как женщина, которую брак сделал настолько несчастной, могла желать такой же участи и детям.

Всю их семью пригласили на свадьбу, которая должна была состояться в имении родителей Эдварда – Мишель и Уильяма Грант. Норма сразу заметила, как испугалась мать, узнав, что ей предстоит отправиться в такую даль, да еще к совершенно незнакомым людям. И к тому же, видно, очень богатым. У нее не было ни одного приличного платья, и духи вряд ли перебили бы въевшийся в кожу запах полей. Поездка предстояла длительная. Давненько не случалось ей уезжать настолько далеко от своего дома!

В конечном счете никто из родителей на свадьбу к Элизабет так и не приехал. Отец сослался на боли в спине, а мать, естественно, не смогла оставить его дома одного в таком состоянии. Решившись на столь прискорбную, нехитрую ложь, они поладили меж собой и неожиданно сблизились. А Норма очень обиделась на мать, которую когда-то превозносила, как все девочки своих матерей, и которая теперь, с возрастом, казалась ей жалкой и самой что ни на есть обыкновенной…

Норма купила себе красивое белое платье в торговом центре и села в самолет – билет сестра переслала ей по почте. Свадебное торжество было грандиозным во всех отношениях, проходило оно на огромной лужайке в имении родителей Эдварда, хотя Норма чувствовала себя неуютно среди многочисленных гостей, казавшихся ей невероятно далекими от ее мира. А сестра за весь день едва удостоила ее своим вниманием. Однако Норма в конце концов познакомилась с одной из кузин Эдварда и в результате даже загрустила при мысли, что ей надо возвращаться домой. Чикаго оказался таким огромным, живым и полным удивительных возможностей!..

Но стоило ли прикасаться ко всей этой роскоши, если через несколько часов ей придется вновь окунуться в ненавистные серые будни?

Норма поступила на факультет психологии и продолжала брать уроки актерского мастерства.

В то время она решила изменить прическу и впервые сделать челку как у Брижит Бардо в шестидесятых.

Одним весенним днем, сидя на лужайке в студенческом городке и штудируя конспекты, Норма почувствовала, как ей на плечо легла тень, и, вскинув голову, ощутила потрясение, при виде улыбки, от которой у нее подкосились бы ноги, если бы она стояла, и эти глаза, такие синие, что небо Теннесси, служившее им фоном, разом поблекло.

Натан Каннингхем учился на первом курсе филологического факультета. В тот день он был в черной рубашке и джинсах, его средней длины темные волосы стягивала резинка. В руках у него были книги, и он спросил, можно ли ему присесть рядом с ней. Норма его еще раньше приметила в коридорах университета и даже думала о нем, хотя и не знала, как его зовут.

Они разговаривали, пока солнце не скрылось за учебными корпусами. Натан жил в этих местах года три – его родители переехали из Нью-Йорка в надежде обрести более спокойную жизнь вдали от неистового шума больших городов. К тому же в Теннесси родилась его мать. В ту пору Натану едва исполнилось шестнадцать, так что ему ничего не оставалось, кроме как последовать за родителями, и к жизни на новом месте он привыкал с трудом. Однако он часто говорил Норме, что вернется в Нью-Йорк при первой же возможности. Ему хотелось выучиться на журналиста, а жить он первое время собирался у своей бабушки в Бруклине. Натан был до того красив, когда говорил об этом и улыбался, строя планы на будущее, что казалось, будто он весь светится.

Он совсем не походил на знакомых ей мальчишек. И Норма ловила завистливые взгляды некоторых девчонок, когда они вдвоем гуляли, держась за руки, по аллеям студенческого городка. Но он выбрал ее, только ее, и никакую другую. И ей вовсе не хотелось думать и гадать, с чего бы это вдруг.

У него был старенький светло-коричневый «Форд», и после учебы они часто выезжали вместе в другие города на концерты, в кино или просто на природу, большую часть времени болтая обо всем и ни о чем, а иногда, шутки ради, мечтая о будущем: какая у них будет квартира, сколько у них будет друзей и даже детей… А однажды Натан признался ей, что, будь у него сын, он назвал бы его в честь своего любимого писателя – Грэма Грина.

Свои первые выходные, в прямом смысле слова, они провели вдвоем в номере гостиницы в Нэшвилле. Норма предупредила родителей, что уезжает к подружке, чтобы они потом не задавали ей вопросов. В тот раз она впервые спала с парнем в одной постели. Она была готова пролежать так всю жизнь, наслаждаясь теплом их обнаженных тел и содрогаясь в объятиях.

Именно тогда он в первый раз прочел ей свое стихотворение. Норма сразу догадалась, что Натан описывал в нем тот самый день, когда месяц назад он долго смотрел, как она сидела на университетской лужайке, а потом наконец решился подойти и заговорить с ней. Тогда же она узнала, что он не переставал думать о ней с того самого дня, когда заметил ее в библиотеке, где она занималась, сидя неподалеку от него. Она тоже помнила тот день: это было за два месяца до их знакомства.

Она все чаще говорила ему, что хочет выступать на мировых подмостках и сниматься в кино. Она изо дня в день штудировала театральные роли, о которых мечтала, и просила его подыгрывать ей, чтобы таким образом оттачивать актерское мастерство.

Норма так и не представила Натана родителям. Домой она теперь возвращалась только на ночь и уже собиралась снять однокомнатную квартиру в городе. А об обещании, данном когда-то матери, она и думать забыла.

Зато Норма с удовольствием познакомилась с родителями Натана. Его мать, Альма, была художницей, и у нее были такие же глаза, как у ее сына. Отец его, Митчелл, преподавал право. Они были знакомы еще со школы и жили в полном согласии, которого между родителями Нормы не было и в помине. Альма устроила себе мастерскую в прекрасной комнате со стеклянной стеной, выходившей в огромный сад, который отлого спускался к реке. Казалось, что склонность к творчеству у них в семье передавалась по наследству. Норма иной раз задумывалась, как бы сложилась ее собственная жизнь, будь у нее такая мать, как Альма Каннингхем.

Спустя две недели Норма с Натаном снова отправились в дорогу – на берег реки Теннесси, где у родителей молодого человека был загородный домик, который они купили сразу же, как только перебрались в здешние края. Место это было идиллическое: участок располагался между лесом и водой, кругом царило благодатное спокойствие. Река здесь была шириной добрых сто метров и напоминала озеро. В первый вечер на ужин у них было рагу из говядины, которое приготовила Альма. Натан растопил камин и, пользуясь случаем, стал читать Норме другие стихотворения из толстой, в красной обложке тетрадки, которую всегда носил в своем рюкзаке.

Следующим вечером, после прогулки по окрестностям, они решили посидеть на берегу реки. Натан прихватил с собой бутылку хорошего калифорнийского вина и включил старенький переносной стереомагнитофон – как музыкальный фон.

На многие километры вокруг не было ни души. Они торопливо разделись и предались любви прямо на берегу, а потом долго лежали бок о бок, ожидая, когда высохнет пот. Потом Натан предложил Норме искупаться, однако она отказалась, и думать не смея о том, что могло скрываться под этой черной водой…

Поскольку они проголодались, Норма оделась и отправилась в домик за едой. Там она нашла плетеную корзинку и положила в нее фрукты, сыр и большую буханку хлеба.

Она слышала, как вдалеке распевает Натан, и смеялась, поскольку пел он еще более фальшиво, чем она, и вдобавок на его вокальных способностях явно сказалось выпитое вино.

Торопясь к Натану, она выключила свет, вышла из дома и закрыла дверь.

В небе висела почти полная луна. Подстилка была пуста – Натана ни на ней, ни поблизости не было. Норма осмотрелась, думая, что он где-то спрятался и хочет ее напугать.

Но его одежда лежала все там же, на примятой траве.

Удивившись, она окликнула его – сначала довольно робко.

Поставив корзину на подстилку, Норма повернулась к реке, застыв как вкопанная, и вдруг содрогнулась. Неужели он пошел купаться, не дождавшись ее?

Норма приблизилась к кромке воды и позвала громче, однако ответа не последовало. Но ведь где-то же он должен быть! Она принялась выкрикивать его имя, входя в реку, и замерла, когда холодная вода достигла ее коленей. Больше она не смогла сделать ни шага – при одной лишь мысли, что нужно двигаться дальше, ее пробила дрожь.

Ну почему он решил пойти в воду один? Зачем отправился купаться, когда она скрылась в доме?

Норма быстро набрала номер 911, но объяснить телефонистке, что случилось, ей удалось не сразу. Помощь подоспела через полчаса. Эти полчаса Норма простояла на ступеньках крыльца, прислушиваясь к малейшему шуму и беспрестанно молясь, чтобы Натан наконец появился – живой и невредимый, потому что сейчас для нее это было важнее всего на свете.

Ее спросили, умел ли Натан плавать и говорил ли ей что-нибудь перед тем, как войти в воду. Но она не знала, что ответить, и лишь прикрывала глаза от яркого света вращавшегося фонаря на крыше грузовичка спасателей. Она вообще не хотела с ними разговаривать. Единственное, чего ей хотелось, – чтобы любимый снова обнял ее и увез подальше от всех, от мира, который в одночасье вдруг стал страшным и пустым.

Следователи, прибывшие на место происшествия, стали допытываться у нее, был ли Натан склонен к самоубийству, говорил ли о трудностях, с которыми, возможно, сталкивался в последнее время. Норма смотрела на них и молчала. Она не могла взять в толк, зачем ей задают такие вопросы. Натан был для нее воплощением самой жизни и больше того – надеждой на жизнь, о которой она всегда мечтала.

Версия о самоубийстве Натана казалась ей нелепой: нет, пойти на такое он просто не мог. Он, видимо, заплыл слишком далеко, потом выбрался где-то на берег и, выбившись из сил, ненадолго потерял сознание. Или, может, заблудился, но скоро найдет дорогу, которая непременно приведет его к ней.

Да-да, он обязательно вернется, он не оставит ее одну. Они обещали друг другу столько всего и понастроили вместе столько прекрасных планов!.. При мысли об этом Норма даже с облегчением вздохнула. Она ведь привыкла сгущать краски.

Ей посоветовали позвонить родителям Натана, чтобы они приехали за ней. А она, не подумав, почему-то сказала, что они недоступны. С тем же успехом она могла бы сказать, что они умерли.

Спасатели забрали одежду Натана и принялись обыскивать округу с собаками.

А Норма, вернувшись в домик, залилась слезами. Она и подумать не могла, что способна выплакать все глаза. Прошло несколько часов – и она забылась сном. И сон ее был полон плеска воды и криков тонувших людей.

Проснувшись рано утром, Норма поняла: Натан так и не вернулся.

Еще никогда ей не было так одиноко, как сейчас. Подобное одиночество любого могло убить на месте.

Солнце еще не успело прогреть воздух. Норма услышала звук вертолета, кружившего над рекой Теннесси, и разглядела вдалеке надувную лодку с двумя спасателями в гидрокостюмах и с аквалангами.

Родители Натана приехали ближе к полудню. У Нормы на душе кошки заскребли, когда она их увидела: ей казалось, что трагедия случилась по ее вине. А они обняли ее как родную. И лишь тогда она наконец поняла, что Натана больше нет.

Несколько дней Норма провела с Альмой и Митчеллом в местах, где все напоминало о нем, и все это время она не могла встать с дивана. Порой ей удавалось заснуть, и во сне она неизменно видела его, а потому просыпаться для нее было просто невыносимо.

Каннингхемам постоянно кто-то звонил – в основном родственники и друзья. А Норма с тоской в сердце продолжала ждать любимого, который, пропав, лишил ее надежды и всего, что было ей так дорого.

Не желая быть обузой родителям Натана, она вернулась домой и на целую неделю заперлась в своей комнате. Мать, приносившая ей поесть, допытывалась, что с ней происходит, но она никак не могла решиться рассказать ей про Натана, особенно в таких обстоятельствах; она не могла признаться, как сильно любила его, какой счастливой чувствовала себя с ним рядом и как его вдруг не стало.

Вечерами – вернее, почти каждый вечер – Норма зачитывалась стихотворениями из красной тетрадки, которую прихватила с собой, не спросив разрешения ни у Альмы, ни у Митчелла, уложила в свой рюкзак и теперь берегла.

Возвращаться в университет ей было больно. Все, разумеется, были в курсе произошедшего и смотрели на нее как на единственную уцелевшую после трагедии. Одних она научилась не замечать. А другие просто перестали для нее существовать.

Без него для нее перестало существовать вообще все.

Время от времени родители Натана звонили ей, желая узнать, как она поживает. Щадя друг друга, они говорили о чем угодно, только не о том, кого больше не было рядом. Потому что помнили о нем, даже когда обсуждали что-то другое.

Когда тоска становилась совершенно невыносимой, Норма принималась фантазировать и представляла, как лежавшему на берегу реки Натану явилась наяда и, влюбившись в него с первого взгляда, украла его – забрала с собой в свое подводное царство.

Пообещав, что когда-нибудь отпустит его.

Так продолжалось до тех пор, пока Норме не позвонила Альма, которую она сначала не узнала, поскольку та беспрерывно рыдала.

Тело Натана выловили в двадцати километрах ниже по течению реки. Причиной смерти, разумеется, было утопление. Родителям хватило мужества пойти в морг на опознание тела сына, несмотря на то что оно изрядно разложилось.

На похоронах собралась целая толпа – студенты, неизвестные люди и главным образом родственники Натана, прибывшие с разных концов Соединенных Штатов. Норма познакомилась там с его нью-йоркскими кузинами, о которых он много рассказывал ей и которых знал с детства.

Через три недели Норма поняла, что беременна, только она не знала, что ей теперь делать – то ли радоваться, то ли плакать.

Справившись с волнением, она спустилась в гостиную и тут же призналась во всем отцу, дерзко глядя ему в глаза. А он и бровью не повел. Однако, вернувшись к себе в комнату, Норма услышала, как он разорался при матери, обозвав дочь потаскухой, которую обрюхатил первый встречный.

Ближе к вечеру мать поднялась к ней, вся заплаканная, с покрасневшими от слез глазами, и спросила, что та собирается делать, не преминув добавить, что она совсем потеряла голову. Мать даже заговорила про аборт и предложила ей записаться на прием к специалисту.

Они с отцом будут держать рот на замке, и никто ничего не узнает.

Разве ты можешь позволить себе сейчас ребенка?

На следующий день Норма собрала чемоданы и, не сказав родителям ни слова, перебралась в мотель на другом конце города. Она быстро нашла место официантки в «Лафайетте», закусочной, куда порой забегала после лекций. Хозяин заведения, не устоявший перед ее обаянием, сдал ей комнату на четвертом этаже в том же здании, притом за более чем умеренную плату.

В университет Норма ходила все реже, поскольку с трудом совмещала учебу с работой, к тому же ей не хотелось ловить на себе косые взгляды однокашников и выслушивать, что они думают про ее беременность. Вскоре она ушла из театра, решив, что поблистать на подмостках еще успеет, после того как родит.

Хозяин закусочной ни словом не попрекнул ее, заметив, как у нее постепенно округляется живот. У него самого было трое детей, и он считал, что беременность только украшает женщину.

В течение долгих месяцев Норма ничего не слышала о своих родителях и не давала им знать о себе. Иногда ей позванивала сестра, но помощи не предлагала. И Норма осталась наедине со своими страхами: она боялась потерять младенца, когда ей становилось совсем невмоготу, боялась, что не сможет вырастить его и быть ему хорошей матерью. Помимо всего прочего, ей становилось тоскливо оттого, что ее ребенок так и не увидит своего отца, а Натан так и не узнает о своем сыне.

Норма родила февральским утром. Она скрыла от родителей Натана появление Грэма на свет, поскольку боялась, что они его отберут. Со временем ей стало так стыдно за свое поведение, что она даже перестала с ними общаться, совсем.

Теперь ей с Грэмом никто не был нужен. Она стала ему отличной матерью и вполне свыклась с мыслью, что от нее зависит другая жизнь.

Первые годы пролетели с ошеломляющей быстротой. Чтобы прокормиться, Норме приходилось работать не покладая рук. Грэм был единственным существом, ради которого она жила. Ведь это был подарок, который Натан сделал ей перед своей гибелью. Единственным ее долгом было сберечь сына; единственной радостью для нее было каждый день отрывать его от няни, крепко обнимать и чувствовать, как бьется сердце у него в груди.

Грэм стал для нее талисманом не только дома, но и на работе, когда ей иногда приходилось брать его с собой.

Свое двадцатилетие Норма отпраздновала только с сыном. Приглашать гостей она не хотела и даже отключила телефон, чтобы ей никто не звонил: ни родители, ни сестра, ни друзья, что у нее еще остались.

Через полгода она подыскала себе квартиру в двух улицах от закусочной «Лафайетт». Здесь было светлее и даже имелся балкон – он выходил на сквер, где Норма гуляла с Грэмом по выходным.

Она заботливо обставила ее, следуя рекомендациям многочисленных специализированных журналов. У Грэма была собственная комната в конце коридора, а Норма спала в гостиной на раскладном диване.

Грэм рос на удивление жизнерадостным ребенком, хотя, когда он находился в чреве матери, она переживала безутешное горе. Все таяли, любуясь его голубыми глазами и улыбкой, доставшимися ему в наследство от Натана. Норма уже не мыслила свою жизнь без него. Она грезила о нем даже во сне – в нескончаемых кошмарах, когда ей снилось, что она теряет его в безбрежном мраке.

Однажды утром ей позвонила сестра и сообщила, что ночью от сердечного приступа умер их отец. Но у Нормы даже сердце не дрогнуло. Для нее он давно умер.

На похороны, проходившие на Вествудском кладбище, она не явилась – осталась дома и, усевшись по-турецки в плетеное кресло, стала считать минуты, воображая, как гроб опускают в яму, а вокруг переминаются родственники и оплакивают человека, которого все они тайно ненавидели.

Наконец-то он встретится с бездной.

Однако, возможно, два человека, несмотря ни на что, все же его любили – ее мать и сестра, как ни глупо это было предполагать. А думать, что он любил их в ответ, было и вовсе непростительной глупостью.

Элизабет оставила Норме гневное сообщение на автоответчике. Тем же вечером, когда она сама позвонила матери, та отказалась с ней говорить. Впрочем, Норма на нее не обиделась. Женщина, чей безрадостный мир рухнул в один миг, не могла поступить иначе.

Когда Норма со слезами на глазах вошла в комнату к Грэму, малыш играл на ковре с большой красной машинкой. Увидев мать, он рассмеялся и потянулся к ней ручонками.

Харлан Хьюитт частенько заглядывал в «Лафайетт». Ему было двадцать четыре года, и работал он на стройке. В закусочную он приходил почти каждый вечер и ел в одиночестве или в компании Джеффри Кейхуна, своего товарища, у которого он жил, пока шла стройка. Родом Харлан был из Канзаса; высокий, крепко сбитый, коротко стриженный, он олицетворял собой тип надежных мужчин, в которых иные женщины ищут опору. Как-то вечером он в свойственной ему резковатой манере, которая порой вызывала у Нормы улыбку, предложил ей пропустить по стаканчику после того, как закончится ее смена, и она, недолго думая, согласилась. Между делом он признался, что так часто ходит обедать в «Лафайетт» исключительно из-за нее, чем тут же вогнал ее в краску. Хотя Норма не была простушкой, которую подобные слова могли бы застать врасплох, ей все же понадобилось время, чтобы прийти в себя, ведь после гибели Натана она не встречалась ни с одним мужчиной. На другой день Харлан прислал ей домой огромный букет роз. И в дальнейшем делал все возможное, чтобы Норма поверила: она женщина его мечты, и когда-нибудь он на ней обязательно женится.

В один прекрасный день Харлан выиграл крупную сумму, что, вкупе с его сбережениями и банковской ссудой, позволило ему купить красивый дом с большим участком на бескрайних просторах Канзаса, где он намеревался выращивать кукурузу.

Он обещал подарить Норме жизнь, о которой она только могла мечтать.

Но разве он знал, о чем она мечтала?

Как-то дождливым днем она наконец сдалась под его напором и отдала ему свое тело и гордость, но не любовь. Только не любовь.

Потом Харлан отбыл в Канзас, чтобы нанять работников и запустить свое дело, а по выходным неизменно приезжал к ней. Спустя два месяца он позвал ее замуж и предложил перебраться к нему в имение, имевшее зловещие прошлое, о чем она в ту пору не знала. И Норма согласилась – впрочем, без особой радости. Ей давно хотелось уехать из Ноксвилла. А такой случай мог больше не подвернуться.

Следующей зимой Норма родила второго сына. Во время родов возникли кое-какие сложности, и врачам пришлось сделать ей кесарево сечение. Когда Томми извлекли из материнского чрева, он был синюшного цвета и едва дышал. Но усилиями персонала его удалось вернуть к жизни – и он издал первый крик. А когда медсестра принесла младенца Норме и переложила его ей на руки, он повернул к ней головку и посмотрел так, будто готов был на нее наброситься.

Два мальчика. Ее отец всегда мечтал об этом, а не о ней с сестрой.

Жизнь у Нормы, сказать по правде, складывалась совсем не так, как она мысленно рисовала, когда была моложе, однако она достаточно повзрослела и прекрасно понимала, что все устроилось совсем неплохо, поскольку могло быть и хуже. Мужа она так и не полюбила и порой даже испытывала к нему отвращение. А он был очень добр к ней.

Несмотря на все свои старания, Харлан совсем не походил на Натана. И Норма сознавала, что уже никогда не познает чувство, которое окрыляло ее. В тот роковой вечер воды Теннесси унесли не только тело любимого, но и нечто большее. Порой Норме казалось, что она ощущает, как их горьковатый привкус наполняет ее рот.

Как бы то ни было, у нее появилась семья. И это был самый дорогой подарок, который только можно ждать от жизни, если верить людям, в частности, тем, кто ей всегда об этом говорил, и не без оснований.

Со временем Канзас стал казаться Норме куда более скучным, чем Теннесси: безнадежно однообразный и блеклый, он был покрыт полями, которые стелились по равнинам, насколько хватало глаз. И это, согласно общепринятому мнению, было сердце Америки. Сердце, давным-давно переставшее биться.

Чтобы как-то прогнать тоску, Норма попыталась обзавестись друзьями, не входившими в круг общения Харлана, но местные, с которыми она встречалась изо дня в день, были до того неотесанными, что она быстро разочаровалась в них. Она даже боялась, что станет такой же, как они, если будет с ними общаться. Однако, записавшись в читательский клуб, Норма познакомилась с людьми достаточно интересными. Среди них, в частности, была Синтия Шоу, такая же неработающая мать, как и она, которая жила в милом доме на другом конце города. А еще – Магда, которая в первый же день их знакомства рассмешила ее до слез своим неповторимым чувством юмора. Они завели привычку встречаться в чайной в центре города, устраивать девичники, куда не приглашали своих мужей. Но это было совсем не по душе Харлану. Он требовал, чтобы Норма чаще оставалась дома, и она безропотно повиновалась. Она была стольким ему обязана, а потому не позволяла себе делать то, что могло вывести его из себя.

Норма просыпалась каждый день в половине седьмого утра, готовила завтрак сыновьям и отвозила их в школу, потом делала кое-какие закупки в городе, возвращалась домой, занималась хозяйством, кормила завтраком мужа, когда тот приходил домой после полевых работ, а затем, если выкраивала время, читала, ухаживала за садом, встречалась с подругами в Эмпории или у себя дома, после чего забирала сыновей из школы, помогала им делать уроки, готовила обед, укладывала детей спать и, наконец, садилась с Харланом смотреть какой-нибудь фильм, прежде чем отправиться в постель.

И так продолжалось изо дня в день в течение семи лет.

Харлан порвал все связи со своими родственниками. И на свадьбу к нему никто из них не приехал. Норма знала, что его мать с сестрой жили в другом конце Канзаса – в Колби, округ Томас. По прошествии некоторого времени она безуспешно пыталась уговорить его наладить связь с ними, съездить как-нибудь с детьми их проведать, но он неизменно упрямо отказывался.

Между тем его предприятие набирало обороты и процветало. Как управляющий, Харлан не знал себе равных – со временем он скупил большую часть земель, прилегавших к его участкам, и расширил производство, взявшись, ко всему прочему, выращивать пшеницу и ячмень. Ему пришлось нанять дополнительных работников, и в конечном счете он стал главой сразу нескольких предприятий, самых успешных в этих краях.

По крайней мере, в этом смысле он не обманул Норму, навсегда избавив от страха нищеты.

Однажды у матери Нормы, когда та поливала сад, внезапно случился апоплексический удар. Ее поместили в специализированный центр в пригороде Ноксвилла, поскольку она уже не могла оставаться дома одна. Норма решила съездить к ней на машине с Томми и Грэмом. Но мать так и не поняла, что видит двух своих внуков. Она и Норму-то не сразу признала.

И потому, возможно, улыбнулась ей – чтобы показать, как она рада ее видеть.

Как бы то ни было, свою прошлую жизнь ей было лучше забыть.

Норма с сестрой договорились пока не продавать дом: они думали устраивать там семейные торжества в более или менее близком будущем.

Как-то вечером Норма увидела в одной из своих коробок «Трамвай «Желание» – и вспомнила, как они с Натаном репетировали сцены из этой пьесы. Начав читать текст вслух, она поняла, что не забыла ни единой реплики, и тут же с горечью вспомнила свои давние мечты. Не сверни она тогда с намеченного пути, может, ей и удалось бы стать знаменитой актрисой. Достойная жизнь порой зависит от таких мелочей! Но она не хотела лишний раз терзать себя мыслями о несбывшихся желаниях.

В свои неполные тридцать лет она со всем смирилась.

А потом настал день, когда она, вернувшись домой раньше намеченного времени, увидела жуткую картину, которую и представить себе не могла.

Лишь спустя неделю после похорон Харлана она поняла, что решительно перевернула еще одну страницу своей жизни. В тот вечер она взялась приготовить сыновьям гамбургеры, пока они плескались в надувном бассейне за домом. Потом они втроем пообедали в саду на лужайке – там, на траве, лежал радиоприемник и играла музыка, такая заводная, что они пустились петь и танцевать в лучах клонившегося к закату солнца. Даже Томми, казалось, был счастлив. А она так хотела, чтобы больше ничего не менялось, чтобы все застыло, как на фотографии, которая запечатлела бы их такими навсегда!

Передав управление хозяйством мужа одной частной компании, Норма решила остаться в их общем доме и под этим предлогом перекрасила стены, а также сменила обстановку. Прежнюю спальню младшего сына, Томми, она заперла наглухо, а его самого переселила на третий этаж, прямо над своей комнатой, полагая, что по ночам ему там будет спокойнее.

Порой она и сама просыпалась среди ночи, чувствуя, что Харлан где-то совсем рядом, поскольку не сомневалась – этот изверг способен восстать из мертвых, чтобы ей отомстить.

Шло время, и ей в конце концов удалось избавиться от воспоминаний о том черном дне; она думала, что забыл его и Томми, благо в дальнейшем он никогда не говорил об отце, как будто напрочь вычеркнул его из памяти.

Неужели она была настолько слепа?..

И вот теперь, проведя бессонную ночь в терзаниях, Норма сидела у изголовья обезображенной дочки, в то время как та должна была блистать на сцене в своем роскошном платьице, которое медсестры выбросили на помойку.

Синди вошла в ее жизнь спустя три года после смерти Харлана. Норма всегда мечтала о дочке, которую была готова воспитывать в одиночку, по-своему – так, как ей бы хотелось, чтобы ее саму растила собственная мать, если бы та вдруг чудом стала вдовой.

Когда у Нормы появилось страстное желание завести еще одного ребенка, она подумала, а не записаться ли ей на прием к врачу, чтобы прибегнуть к искусственному оплодотворению в медицинском центре в Канзас-Сити. Но однажды утром, сидя в кафе, она обратила внимание на молодого человека, который поглядывал на нее краем глаза. У него были ослепительно-светлые волосы, тонкие черты лица, слегка загорелая кожа – словом, он был из тех парней, при виде которых все девицы штабелями падают в обморок. Заметив по его поведению, что он явно ее хочет, она вдруг покраснела, так как ей в голову неожиданно пришла мысль, достойная наивной девчонки. Однако отбрасывать ее Норме совсем не хотелось.

Юный незнакомец меж тем так и пялился на нее, улыбаясь простодушно, открыто, без ложной скромности.

Звали его Уильям Бишоп, работал он в мексиканском ресторане, и они регулярно встречались около двух месяцев на его квартире в центре города, когда Норма подыскала приходящую няню для своих сыновей. Не особенно распространяясь о себе, она заверила его, что пьет противозачаточные таблетки, и вскоре уговорила его больше не пользоваться презервативом.

Парень вполне годился на роль отца милой светловолосой девчушки с голубыми глазками. Он был хорошо сложен, достаточно опытен, и ему быстро удалось вернуть к жизни ее тело, стройное и горячее.

К тому же он постоянно ее смешил, чем-то напоминая Натана, и ей казалось, что она помолодела и перед ней снова открылись удивительные возможности.

О том, что беременна, Норма узнала одним январским утром. Она перестала встречаться с Уильямом, ни словом не обмолвившись о своей беременности. Она получила то, что хотела, и потом, их связь не могла привести ни к чему хорошему. Он был слишком молод, чтобы заниматься ребенком, а ей не хотелось к нему слишком привязываться, чтобы не страдать из-за очередной утраты. Пусть у нее останутся прекрасные воспоминания и жизнь, которая снова зародилась в ее чреве.

Норма еще никогда так не радовалась, как во время своей третьей беременности. Она с самого начала знала, что у нее будет девочка. И, когда врач это подтвердил, она восприняла новость как признак обновления.

В течение следующих месяцев она представляла, как они будут все делать вместе, не обращая внимания на пересуды соседей, которые непременно станут сплетничать по поводу ее округлившегося живота. Иным из них, понятно, очень бы хотелось, чтобы она носила траур по Харлану до конца своих дней, ну и, кроме того, им не терпелось узнать, кто отец будущего ребенка, а то они голову ломали над этим денно и нощно. Однако Норме не было до них дела: они перестали быть частью ее жизни. Отныне она сама намеревалась выбирать, кому в ней есть место, а кому нет.

Когда она впервые прижала к себе дочку, ей показалось, что вся ее жизнь изменилась, подчинившись ритму, в котором стучало сердце малютки, и звуки этого бьющегося сердца можно было сравнить только с шагами ангела, ступающего по снегу.

Колыбельку дочери она на первое время пристроила рядом со своей кроватью и за неделю сделала перестановку в комнате, некогда служившей кабинетом Харлану, постаравшись превратить ее в уютный уголок, о котором могла мечтать любая девчушка.

Следующие несколько лет оказались самыми счастливыми в жизни Нормы. Оба ее мальчишки стали своей сестренке настоящими защитниками, а та хорошела на глазах, чего Норма никак не ожидала. Единственное, о чем она жалела, так это о том, что не родила девочку раньше.

И вот однажды она наткнулась в газете на статью про девочку из округа Салин, которая, победив на детском конкурсе красоты, стала местной «Мини-мисс». На нее тут же обратили внимание продюсеры, предложив сниматься в телевизионном сериале.

Синди тогда было пять лет – вернее, почти шесть, и Норма поняла, что только так она сможет ввести ее в мир, частью которого она сама когда-то мечтала стать. В Канзасе рассчитывать на удачу вряд ли приходилось. А Норме очень хотелось, чтобы у ее дочери появилась возможность жить той жизнью, которую она сама лишь едва вкусила.

Да и какая мать не пожелает лучшей доли своим детям?

Однако Норма была не из тех мамаш, которые толкают дочерей на подиумы как элитных животных с бантиками в блестках. Подиум должен стать лишь трамплином для чего-то более значительного. Тем более что Синди очень нравилось позировать перед объективом фотоаппарата, наряжаться в красивые платьица и краситься по-взрослому…

Норме очень хотелось, чтобы Синди понимала, до чего она красива и талантлива. Она должна осознать, что сможет творить чудеса, если доверится ей, своей матери. Тогда жизнь дочери не обернется одними лишь горькими сожалениями.

А Хейли хотела все это разрушить.

Она, должно быть, уже сидит дома, в полной безопасности, собираясь и дальше двигаться по накатанной дорожке. И это после всего, что она сделала с ее семьей, притом совершенно безнаказанно.

Норма изо всех сил вцепилась в подлокотники кресла, представив, что это руки Хейли и что она будет сжимать их, невзирая на ее крики, до тех пор, пока не сломает.

Однако, почувствовав жгучую боль, она ослабила хватку и принялась растирать ладони.

Окажись это и в самом деле руки той девчонки, она вцепилась бы в них снова и сжимала бы так и сжимала…

Грэм

Кругом простирались бескрайние просторы, а ему, несмотря ни на что, казалось, будто он задыхается.

Грэм сидел в машине на заднем сиденье рядом с Эмбер и Гленном и, уткнувшись лбом в боковое стекло, напевал слова из композиции Дэвида Боуи «I am Deranger», которую передавали по радио. Их самолет вылетал из аэропорта Уичито чуть меньше чем через час. Сначала Грэм не собирался их провожать, но потом передумал и помог им вынести чемоданы на улицу, чтобы еще хоть немного побыть вместе с ними, прежде чем расстаться, а еще – чтобы проветриться, выбравшись, пусть ненадолго, из Эмпории, пропитанной туманом.

Накануне, перед тем как заехать к Эмбер, Грэм все же решил не рассказывать ей о том, что случилось с Синди, не желая волновать ее перед отъездом. Рано или поздно она и так все узнает. Грэм посидел минут десять на скамейке у дома Эмбер, чтобы немного успокоиться, а потом, когда она открыла ему дверь, постарался изобразить беззаботность. Вскоре к ним присоединился Гленн, который выходил купить что-нибудь на обед, и они втроем отправились выпить пивка в парк на углу улицы.

Чуть погодя, вечером, Грэм заметил, что мать прислала ему сообщение, написав, что Синди перевели из операционного отделения. А когда он попробовал ей позвонить, то попал на автоответчик. Она предупреждала его, что ляжет спать пораньше, и он больше не перезванивал ей.

Потом они втроем вернулись домой к Эмбер, и Гленн, будучи слегка под хмельком, приготовил им бейглы с копченой говядиной, они съели их, устроившись на крыше дома. И дали друг другу слово, что скоро будут вкушать то же блюдо на крыше их дома в Нью-Йорке.

В окружении ярких огней, музыки и молодых, жизнерадостных людей.

Грэм старался изо всех сил не выдать тревогу, которая не покидала его, и даже злился на себя за то, что развлекался, в то время как его мать неподалеку томилась в больничной палате, где лежала его сестра, а его брат куда-то запропастился.

Они трое так одиноки и так расстроены.

Грэм отвлекся от своих мыслей, когда увидел щит, который указывал, что до Уичито осталось двадцать километров, – то есть до жуткого города, где сейчас, должно быть, находилась Хейли, было уже рукой подать. Но он не знал ее фамилии, и у него не было ни единой зацепки, которая помогла бы ему ее разыскать, если бы он решился на это.

И что бы он ей сказал? Что бы сделал?

Мать Эмбер дала им бутылку воды, Гленн взял ее и отпил пару глотков. Он всю дорогу ерзал, как будто впервые выезжал за пределы штата. Эмбер тоже казалась напряженной и крепко сжимала руку Грэма, прекрасно понимая, что она оставляет, покидая землю Канзаса.

По радио стали передавать экстренное сообщение: к крушению самолета «Юнайтед эрлайнс» причастна террористическая ячейка, тесно связанная с ИГИЛ. Сидевший за рулем отец Эмбер чертыхнулся. Такие новости не очень-то приятно слушать, провожая родную дочь в аэропорт.

Грэм отправил матери сообщение, написав, что приедет к ней часа через полтора. На последнее его сообщение она так и не ответила. Ему совсем не хотелось думать, что это дурной знак.

Впрочем, случись что-нибудь серьезное, она бы непременно ему позвонила.

Добравшись до места, они остановились у входа в терминал и вышли из машины, все пятеро. Гленн открыл багажник и стал доставать чемоданы, а Эмбер обнялась с родителями, стараясь держать себя в руках, как и в тот момент, когда они за ними приехали. Она не хотела расплакаться у них на глазах, чтобы они не разглядели маленькую девочку под маской девушки, которой вот-вот предстояло с ними расстаться.

Грэм подошел к Гленну, который, умилившись подобному излиянию родственных чувств, поставил чемоданы на землю и отвел взгляд в сторону, к линии горизонта.

– Даже странно, – с влажными глазами проговорил Гленн. – Пожалуй, я только сейчас понял, что скоро все наконец изменится.

– Там ты будешь чувствовать себя как рыба в воде, так что я за тебя не волнуюсь.

– Угу, надеюсь. Глупо теперь расстраиваться. А мне-то хотелось, чтобы все было по-другому. – Гленн смолк и снова посмотрел вдаль. – Ну ладно, хватит нюни распускать, я же не какой-нибудь мальчишка, – сказал он, вытирая глаза.

– Да уж, это не по-нашему! Ты там приглядывай за Эмбер, хорошо?

– Глаз с нее не спущу. А ты поторапливайся, я без тебя как без рук.

– Постараюсь, – пообещал Грэм.

К ним подошла Эмбер.

– Приедем к сестре, и я тебе сразу позвоню, договорились? – спросила она, обнимая Грэма.

– Как хочешь, но, думаю, у тебя будут другие заботы. Если забудешь меня, я не обижусь.

Эмбер улыбнулась и нежно поцеловала его.

– Ты не из тех парней, которых так просто забыть, Грэм Хьюитт.

Надо было все ей рассказать – поступить по-мужски, ведь он считал себя мужчиной.

Эмбер шепнула ему на ухо несколько слов, и он сразу догадался, что она процитировала одно из первых стихотворений его отца, в котором он с трогательным смущением описывал свою грусть перед тем, как покинуть родителей в Теннесси и родной город, полный детских воспоминаний.

Эмбер, поцеловав его в последний раз, взяла чемодан и, помахав ему и родителям на прощание рукой, направилась следом за Гленном к входу в терминал.

Грэм стоял, глядя с тоской, как они направляются к стойке паспортного контроля. Он чувствовал себя слабаком, потому что, проведя всю ночь в тяжких раздумьях, с болью в сердце понял: больше они никогда не увидятся. Он не мог оставить мать одну, понимая, что ее ждет в ближайшие дни, недели и месяцы. Он не смог бы смотреть на себя в зеркало, если бы так поступил, а значит, ему придется рано или поздно сообщить о своем решении Эмбер и сделать это так, чтобы не оставить ей надежды.

– Ну что, Грэм, едем? – подойдя к нему, спросила мать Эмбер.

Он кивнул и, вернувшись к машине, сел на заднее сиденье. Всю обратную дорогу он слушал, как они говорили о своей дочери и Гленне, желая, чтобы в Нью-Йорке им было хорошо. Они, казалось, понимали друг друга с полуслова и жили в полном согласии, которого, насколько он помнил, никогда не было между его матерью и Харланом. Последнее время Грэм не раз советовал Норме с кем-нибудь познакомиться, но все напрасно. Он с трудом мог представить, что она останется совсем одна, когда Синди, Томми и он сам покинут родной дом. Насколько ему было известно, после Харлана она не встречалась ни с одним мужчиной, не считая отца Синди, о котором не хотела ничего рассказывать. Его мать была еще молода и привлекательна, если верить мнению многих его бывших друзей по школе, вот только она давно махнула на себя рукой.

Родители Эмбер высадили его в центре Эмпории, пригласив непременно заглядывать к ним при любом удобном случае. Грэм поблагодарил их, подумав: скоро эти любезные люди возненавидят его за то, что он так подло поступил с их дочерью, причинив ей душевную боль.

Он не мешкая направился в больницу, а по дороге зашел в табачную лавку, чтобы купить пачку сигарет и жевательную резинку. Когда вышел, то поймал себя на том, что в пробежавшем по улице пареньке в бейсболке и темных очках вдруг увидел Томми. Желая в этом убедиться, он прибавил шагу, надеясь догнать паренька, но вскоре потерял его из виду.

Впрочем, Грэм не знал, что стал бы делать, если бы это и в самом деле оказался Томми, его младший брат, которого он все эти годы старался поддерживать. Грэм не мог ему простить, что по его милости у них дома произошла трагедия, а сам он сбежал, бросив их в беде.

Томми, где бы он сейчас ни был, наверняка не знал, что мать сделала ради него и что случилось с Синди. А если бы знал, то как бы себя повел? Вернулся бы к ним?

Норма сидела рядом с Синди, когда Грэм вошел в палату. Она встала со стула, протирая глаза с таким видом, будто не спала всю ночь.

– Как она? – спросил Грэм, повернувшись к сестренке, у которой ужасно распухло лицо.

– Все спит, с самого утра.

– А как прошла операция?

Норма показала ему знаком, чтобы он перешел вместе с ней к окну.

– Мозг не задет, – сказала она, прислонив руку к стеклу, – но удары были очень сильные, и сохранить ей один глаз врачи не смогли. Зубы почти все выбиты. Даже не знаю, что ей сказать, когда она проснется, как все объяснить. Она уже большая и все понимает.

– Но ведь со временем она поправится, так?

– Насколько я поняла, да, хотя ничего определенного пока сказать нельзя. Жить как раньше она уже не сможет. С этим придется смириться, и надо будет делать все, чтобы ей помочь.

Грэм на мгновение задумался, пытаясь осмыслить слова матери. Он вспомнил вязкий запах, который витал в гостиной, и представил, как мать держит на руках его потерявшую сознание сестренку.

– Не надо корить себя, Грэм, – сказала Норма, кладя руку ему на плечо. – Хейли решилась напасть на твою сестру, хотя знала наверняка, что та не представляет для нее никакой угрозы. И она пошла на это только ради того, чтобы задеть меня за живое. Знаю, ты ее выпустил, поскольку понимал: иначе нам не выбраться из этого переплета. Мне так хотелось, чтобы ты ничего не узнал, но ты сделал то, что только и было возможно в сложившихся обстоятельствах и что на твоем месте сделал бы любой здравомыслящий человек…

– А если бы я не освободил ее столь поспешно, если бы сначала поговорил с тобой…

– Тогда могло случиться еще что-нибудь. Положение было просто отчаянное, и ничем хорошим это не закончилось бы. А произошло все потому, что в панике я, не подумав, решила поступить бог знает как.

У них за спиной послышалось слабое покашливание.

– Ты слышишь меня, родная? – спросила Норма, дотронувшись до лба дочери. – Ты ведь маленькая и очень храбрая девочка, правда? Вот и Грэм здесь. Специально пришел тебя навестить.

– Привет, малышка! – сказал он, силясь смотреть на сестру так, как смотрел раньше. – У меня все не было времени, но скоро я привезу тебе твою любимую куклу, идет?

В дверь постучали. Затем в палату вошли две медсестры, толкая перед собой маленькую тележку, и попросили их подождать в коридоре, пока они управятся с различными процедурами.

Воспользовавшись этим, Грэм с Нормой вышли из здания больницы, добрели вместе до парка и присели там на скамейку.

– Эмбер улетела? – спросила Норма, закурив сигарету.

– Да, больше часа назад. Она оставила мне ключи от своей квартиры – думаю там переночевать сегодня, так будет проще.

– Ты прав. А я, поскольку Синди уже пришла в себя, прослежу, чтобы мне поставили койку рядом с ней. Я совсем не хочу, чтобы она проснулась ночью в полном одиночестве.

– Я могу съездить домой и оставить записку для Томми на случай, если он все же вернется.

Мать встала и раздраженно прошлась туда-сюда. А когда повернулась к нему, он подумал, что она того и гляди рухнет как подкошенная.

– Послушай, Грэм, мне действительно нужно тебе кое-что рассказать про твоего брата – если я не сделаю этого прямо сейчас, боюсь, потом у меня не хватит сил. Я прекрасно понимаю, ты, конечно, в ужасе от того, что он сотворил с этой девчонкой, только ты так и не понял, почему он совершил этот проступок. Я не перенесу, если ты отвернешься от него из-за произошедшего, так и не узнав, через что он прошел и через что прошла я. Сейчас, Грэм, ты нужен ему больше, чем когда-либо. Равно как и я.

Норма помолчала, глядя себе под ноги.

– Харлан обижал Томми, серьезно обижал, а когда я это узнала, было уже поздно. Я думала, после того несчастного случая с Харланом жизнь у Томми потихоньку наладится и он все забудет. Но все забыть он не смог – кое-что осталось в глубине сознания, и это кое-что никак не дает ему покоя.

Норма опять прервала рассказ – мешали подступившие к горлу рыдания.

– Он был еще совсем маленький, – с трудом продолжила она. – Только сейчас мне стало ясно, какая же я была дура. Я просто не хотела смотреть правде в глаза. Тогда я и тебя-то не осмеливалась спросить – может, Харлан прикасался и к тебе. А все потому, что я очень боялась услышать твой ответ. Это мне досталось от матери – манера прятать голову в песок, пока не пройдет буря.

Грэм остолбенел, не в силах вымолвить ни слова. Однако он не был так уж удивлен, поскольку кое о чем все же догадывался.

И это было тем более ужасно.

Это многое объясняло. Все детские страхи Томми, вскрики, провинности, необузданную ярость. Если раньше Грэм старался, но никак не мог взять в толк, что творится в голове у младшего брата, то теперь наконец узнал лежавший на поверхности ответ, и от этого ему стало горше, чем когда-либо.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Грэм взял мать за руку, желая показать, что он здесь, рядом, и не оставит ее в беде.

– Несмотря на то что он там себе думает, одному из этой истории ему не выпутаться, – продолжала Норма. – Далеко уйти он не мог, но, где бы он ни был, я знаю: ему страшно, и мы ему нужны, хоть он и отказывается это признать. Поэтому, Грэм, я хочу, чтобы ты сделал то, чего не смогла я. Пока еще не поздно. Я хочу, чтобы ты нашел моего сына и своего младшего брата и вернул его домой.

Томми

Стебли кукурузы вокруг были такие высокие, что мальчонка уже не знал, где находится и где его дом, откуда он сбежал. Устав от долгой беготни, он упал на колени и расплакался, снова вспомнив о матери, которая была очень далеко, а потом о старшем брате, которому он собирался все рассказать перед тем, как тот отправился в школу, опять оставив его одного с ним. Папа пригрозил, что убьет их всех, если он расскажет им правду, а мальчонке совсем не хотелось, чтобы из-за него умерла мама и старший брат. Руки и ноги у него были в ссадинах, колени немного кровоточили, но надо было бежать дальше, поскольку папа уже пустился на его поиски. Он протер глаза, встал и двинулся наугад, раздвигая руками длинные стебли кукурузы и листья, хлеставшие его по лицу. Было слышно, как высоко в небе гудит маленький самолет. Облака кое-где своей формой напоминали диких зверей. Продвигаясь все дальше, мальчонка заметил метрах в десяти впереди фигуру в большой шляпе – и застыл как вкопанный. Но оказалось, это лишь пугало, которое было видно из окна чердака. Однако, хотя мальчонка знал, что пугало смастерили из соломы и тряпок, он все же не решился поднять глаза и посмотреть в его насмешливое лицо, когда проходил мимо.

Наконец он выбрался на дорогу и с опаской перешел ее, озираясь по сторонам, как учила мама. Но машин на дороге не было, и помочь ему никто не мог. По ту сторону раскаленной на солнце ленты асфальта тянулись все те же необозримые кукурузные поля.

Вдалеке, почти у самого горизонта, он различил очертания большой постройки, где забивали животных. Главное – не идти туда. Поговаривали, будто там творились совершенно жуткие вещи. Но, в конце концов, лучшего места, где можно спрятаться, пожалуй, было не найти. Папа наверняка не станет искать его в той дыре – его, такого трусливого мальчишку, сущего цыпленка, как он шутливо называл его в присутствии своих друзей и особенно того седого, который жил в большом городе, в окруженном очень красивыми сиреневыми цветами доме, куда он иногда его привозил.

И тут мальчонка услыхал рокот двигателя и с ужасом понял, что это папина машина и что папа, красный от злости, катит прямо к нему.

Он что было духу бросился бежать и спрятался за высоким пригорком. Пригнул голову и затаился.

Машина остановилась у обочины, хлопнула дверца, а двигатель все еще рокотал.

Он заметил его. Почуял его запах. Почуял его страх.

Мальчонка зажал рот рукой, чтобы не закричать. И зажмурился.

Шаги приближались – те самые шаги, которые иногда слышались по ночам в коридоре, что вел к его комнате.

И все его существо съежилось от страха.

– Я знаю, ты здесь! – гаркнул отец. – А ну, вылезай! И не трать мое время – я больше не намерен бегать за тобой!

Но мальчонка не шелохнулся. Он должен был быть сильным – может, в этот раз ему повезет и он убежит от него. В щелках между сомкнутыми веками блеснули и упали на землю слезинки. Между ног потекла желтая струйка – и ему стало ужасно стыдно. Ну прямо как малыш, который постоянно мочится в кровать!

Постепенно шаги отца стали удаляться, голос стих.

У мальчонки вновь затеплилась надежда. Может, ему еще повезет.

Он открыл глаза и, обернувшись, увидел ворону: она сидела на деревянном столбе и пялилась на него.

И тут мальчонка не сдержался и закричал.

Ворона, каркая, взмыла в воздух и принялась кружить над ним, словно собираясь напасть.

Или указать место, где он прячется.

Мальчонка вскочил и с ужасом увидел, как его отец, находившийся поодаль, метрах в десяти, резко повернулся. И тогда он со всех ног бросился в другую сторону.

Но гнавшийся за ним мужчина был до того большой, что настиг его в несколько прыжков и схватил за руку так крепко, что он, почувствовав, как резко его потянули назад, подумал, что здоровяк ее сломал. Он опять закричал, но отец тут же прикрыл ему рот своими солеными на вкус пальцами, чтобы его никто не услышал.

Впрочем, их никто и не мог услышать, ведь поблизости не было ни души. В пустынном поле их было только двое, в раскинувшемся вокруг безмятежном мире никому не было до них никакого дела.

Отец швырнул его на землю. Мальчонка ударился локтями о камни, но, несмотря на боль, сдержался и не заплакал. Только не сейчас, не перед ним.

Он схватил руками по горсти земли и крепко сжал кулаки, отвернувшись от человека, от которого воняло выпивкой и который, заходясь кашлем, принялся расстегивать ремень.

Сопротивление только продлило бы муки.

Тогда мальчонка посмотрел мучителю прямо в лицо и краем глаза успел заметить и столб, и ворону, снова взгромоздившуюся сверху и застывшую как изваяние – словно на посту.

С тех пор мальчонка многое забыл, словно его расстроенный разум старался изо всех сил возвести преграду, чтобы сдержать нескончаемый смрадный поток, – и вот теперь он сам, став уже мужчиной, только что пролил кровь другого человека.

Чтобы больше никогда самому не быть жертвой. Чтобы больше никогда не подставлять щеку, ожидая оплеухи…

Стоя перед скотобойней в полуденной духоте, Томми решил, что пора уходить. Ведь если Элмер наткнулся на него, значит, и другие могут его обнаружить. Про безопасность можно забыть. Надо бежать подальше от этих мест.

Он подхватил рюкзак, сел в машину и двинулся в путь, ни разу не оглянувшись на свое временное пристанище.

Первым делом он заехал к Хейсам, чтобы принять душ, а когда помылся, достал из гардероба джинсы и белую рубашку, которые вроде как пришлись ему впору.

Посмотревшись в зеркало, он себя не узнал – увидел совсем другого человека, хотя призраки, вновь вселившиеся в него, никак не могли отражаться в зеркале.

Перед уходом он оставил открытой настежь входную дверь и дверь на кухню, чтобы хозяева догадались, что, пока их не было, к ним наведывались незваные гости, и чтобы по ночам больше не могли спать спокойно.

Потом Томми прямиком направился к Дилану и оставил машину у подъездной дорожки его дома, а ключи спрятал под большим камнем. Он уже подумал, а не уехать ли ему на этой машине, но не захотел подставлять единственного друга.

Добравшись до Эмпории, он нахлобучил бейсболку, нацепил темные очки и двинул на автовокзал, обходя крупные магистрали и молясь, чтобы не повстречать кого-нибудь из знакомых или, того хуже, полицейских, которые его наверняка уже ищут.

О тюрьме он думать не хотел. Если его запрут в четырех стенах, как он ускользнет от него?

Томми сделал крюк, чтобы обойти бакалейную лавку, где он работал. Никак нельзя было ненароком налететь на мистера Холмса, который, должно быть, злился, поскольку он так и не вышел на работу. В любом случае он и не собирался туда возвращаться и умолять, чтобы его взяли обратно. К тому же он ничего не терял: такую работенку можно найти где угодно.

Неожиданно он увидел Магду, подругу матери, – она вместе с дочкой заходила в фотоателье – и, опустив голову, тут же ушел прочь.

По счастью, Томми успел на междугородный автобус, который отбывал через двадцать минут в Канзас-Сити. Он устроился в самом конце салона и, вздохнув с облегчением, что его никто не заметил, большую часть пути смотрел в окно на изменявшиеся пейзажи.

Добравшись до места назначения, Томми пересел на городской автобус и проехал до остановки на пересечении Бродвей-стрит и Никол-роуд в рабочем квартале южной части города, куда они иногда приезжали побродить с Диланом, чей старший брат, Гэс, работал в автосалоне неподалеку. Он мог бы заглянуть к нему как-нибудь на днях, но лишь после того, как убедится, что ему не угрожает ни малейшая опасность.

Поскольку Томми ничего не ел со вчерашнего дня, он зашел в закусочную и сел за столик возле туалетов. Зал был заполнен только наполовину, и он стал смотреть, как справа от него мальчишки играют в настольный футбол; рядом застыла с чашкой кофе женщина в платье в желтый цветочек; тут же другая посетительница, помоложе и покрасивее, громко разговаривала по мобильному телефону, держа в руке надкусанный хот-дог.

Если бы только они знали, кто сидит рядом с ними! Он не раз прокручивал в голове ночную сцену, делая это снова и снова. Чувства, нахлынувшие на него в тот миг, когда Элмер испустил дух, по-прежнему вызывали дрожь во всем теле, обостряясь все больше и не в меру распаляя его воображение.

Оставь он Элмера в живых, тот шел бы за ним по пятам до тех пор, пока не завершил дело, которое ему поручили. И у Томми не оставалось выбора. Во всяком случае, никто не кинется разыскивать ничтожного бродягу, никто даже не заметит, что он пропал. Родных у него, ясное дело, не было, а в глазах людей он был как жалкая бездомная собака.

Поэтому вполне естественно, что он составил компанию своим сородичам там, под землей.

Круглолицая официантка протянула Томми меню. Он заказал чизбургер, острые куриные крылышки с картошкой фри, бутылку «Перье» и вперился взглядом в обтянутую розовым платьем попку, когда официантка отправилась в подсобку при кухне. На его вкус она была полновата, но он все равно почувствовал возбуждение, когда представил, что смог бы с ней сделать, затащив в темный уголок.

Как только принесли заказ, Томми жадно набросился на еду и быстро проглотил ее, поглядывая на прохожих за окном, потом расплатился и вышел из закусочной.

Пройдясь немного по кварталу – наугад, он вскоре наткнулся на гостиницу, показавшуюся ему вполне приличной: это было скромное четырехэтажное здание, на первом этаже которого когда-то размещался кинотеатр.

В холле на стенах висели разные картины – типичные пейзажи Среднего Запада. Томми спросил, есть ли свободная комната на ночь, назвавшись чужим именем, которое администратор записал в журнал, даже не удосужившись проверить его документы.

Комната располагалась на третьем этаже; она была достаточно просторная, пол покрыт толстым ковром. Томми положил рюкзак на стул, открыл окно и глубоко вдохнул городской воздух с привкусом выхлопных газов и жареного мяса.

В доме напротив, на балконе, облокотившись на перила, стоял голый по пояс мужчина и курил. У него за спиной появилась женщина с полотенцем вокруг головы и затащила его в комнату, где было темно.

Томми вздохнул и бросился на кровать. На тумбочке стоял телефон. Он подумал было позвонить матери, только чтобы сказать, что с ним все в порядке и пусть она не переживает за него. Но тут же смекнул, что лучше этого не делать. Возможно, их телефон уже прослушивают, как часто показывают в кино, а полицейские устроили у них дома засаду и только и ждут его звонка, чтобы вычислить, где он прячется.

Что она делает? О чем думает? Грэм, должно быть, уже вернулся от Эмбер и забросал ее вопросами, куда исчез его младший брат. Может, она ему успела все рассказать? О том, как нашла его у заброшенной хижины лишь для того, чтобы отвести обратно домой. О том, как волновалась за него. Когда же он перестал чувствовать, что мать искренне переживает за него и не испытывает к нему привычного отчуждения? Того холодного отчуждения, с которым он, когда был младше, все никак не мог смириться и каждый день старался убедить себя, что мать любит его не меньше, чем Грэма и Синди, только любовь ее выражается по-другому. Иногда ей было достаточно улыбнуться ему, чтобы успокоить, проявить особый знак внимания или сделать какой-нибудь утешающий жест. Но вместо этого она частенько давала ему понять, что ей неприятно находиться с ним в одной комнате и что рядом с Грэмом ей намного лучше, так что, застав их вдвоем, он даже не осмеливался к ним подойти, боясь помешать и чувствуя себя лишним… Однажды, вернувшись из школы и увидев, как мать возится на кухне, Томми подошел к ней и сказал, что, если ей хочется, он может уйти из дома и жить самостоятельно, ведь он уже взрослый. А ему тогда только исполнилось двенадцать. Мать какое-то время смотрела на него, а потом расплакалась и, не выпуская нож из рук, обняла его. И он, никак не ожидавший такой реакции, сполна вкусил тепла ее объятий, малость успокоился, и на сердце у него полегчало. Это был последний раз, когда она прижимала его к себе таким образом.

И вот теперь он и в самом деле ушел из дома. И, возможно, больше никогда ее не увидит. Удивительно, но эта мысль огорчила его меньше, чем он ожидал.

Мать знала, каков он есть, и у нее было достаточно оснований испытывать отвращение, когда она прикасалась к нему.

Томми включил телевизор и попал на «Город грехов» – на эпизод, когда Дуайт Маккарти окунал Джеки-Боя головой в унитаз. Он знал этот фильм наизусть, но решил посмотреть дальше, чтобы не пропустить сладостные мгновения, когда Нэнси Кэллахан будет расхаживать вихляющей походкой по сцене.

Услышав за стеной резкие голоса, он убавил звук телевизора и прислушался.

Это были мужчина и женщина. Они говорили громко, но не ссорились. Женщина вдруг рассмеялась, а потом хлопнула дверь в их комнату.

Томми бросился к своей двери и приник к замочной скважине. Мужчина лет сорока в сером костюме остановился в коридоре, прикурил небольшую сигару и направился к лестнице.

Томми снова уселся на кровать и сделал звук погромче.

А что теперь?

Он оказался в Канзас-Сити с тремя тысячами долларов в кармане. Хотя он еле передвигал ноги, потому что не спал, ему, несмотря на усталость, хотелось прямо сейчас выйти в город, увидеть людей и насладиться свободой. Но куда податься?

Один в чужом городе, в котором у него никого не было.

Досмотрев фильм, Томми принял душ, сидя в ванне и проклиная слабый напор воды, будто через силу вытекавшей из лейки.

На стене в ванной висело большое округлое зеркало. Не вытираясь, Томми стал разглядывать свое загорелое тело и мускулы, которые он с таким усердием накачивал. Это было тело мужчины, созданного для того, чтобы восхищать женщин во всем мире.

При одной лишь мысли о бесчисленных красотках, ждавших его за пределами гостиницы, он испытал дикое возбуждение и стал игриво похлопывать головкой члена по низу живота.

Завтра он заглянет в какую-нибудь бакалейную лавку и украдет выпивку. Отныне он будет баловаться ею каждый день.

Дверь в соседнюю комнату снова хлопнула, и Томми расслышал через стенку уже другой мужской голос.

Он с любопытством приложил ухо к стене.

Женщина говорила совсем тихо. Мужчина рассмеялся. Звучно, как мистер Холмс.

Затем Томми услышал, как скрипнул стул, закрылось окно – и пробудилось желание.

Кто эта женщина, принимавшая у себя одного мужчину за другим? Ну конечно, проститутка, что для такой невзрачненькой гостиницы было неудивительно. Судя по голосу, она довольно молодая, и Томми представил, что у нее длинные волнистые рыжие волосы, пухлый рот, точеная фигурка и аппетитные груди, словно созданные для того, чтобы их вволю лапали. В общем, полная противоположность толстухе Харпер, усмехнувшись, подумал он. Харпер Лейстер, одна из редких потаскух, еще встречавшихся в Эмпории, стала со временем местной знаменитостью. Ей было лет пятьдесят, она жила на Уилшир-драйв, в квартире, куда так и шастали разные типы. По слухам, через нее прошла половина школьников мужского пола – одним не терпелось лишиться девственности, другим хотелось набраться сексуального опыта, прежде чем блеснуть им перед своими подружками. Дилан признался Томми, что и сам переспал с ней, когда ему только-только стукнуло четырнадцать. И Томми частенько посмеивался над другом, потому как сам ни за что на свете не посмел бы прикоснуться к ней, с ее оплывшим брюхом и отвисшими сиськами… Не говоря уж о том, чтобы сунуть свой член в ее дырку, кишащую, как он думал, всевозможными микробами.

Вместо этого он набрался терпения и ждал.

Пока не дождался Хейли.

Томми улыбнулся, осушив целый стакан спиртного. Ему хотелось, чтобы Дилан поскорее вернулся. Уж ему-то он мог излить душу, не опасаясь, что тот его выдаст. Дилан ненавидел людей не меньше Томми. В этом смысле они нашли друг друга.

Это Дилан научил его стрелять из карабина, и не только по жестянкам и стеклянным бутылкам.

Дилан обожал подстреливать птиц на лету.

С тем же Диланом Томми принялся тащить что попало с открытых прилавков, а началось у них все со «слабо́» в бакалейной лавке на Грант-стрит. В тот день они уговорили две украденные бутылки водки, расположившись в поле за городом, и так назюзюкались, что не смогли вернуться вечером домой…

Томми зажмурился и, отвлекшись от своих мыслей, стал прислушиваться к шуму улицы с ощущением легкой грусти, оттого что ему пришлось уехать так далеко от Тессы, но он все же надеялся скоро увидеть ее – хотя бы во сне.

Однако с тех пор как оказался здесь, Томми ни разу не почувствовал, что людоед где-то рядом, и он молился, чтобы тот навсегда оставил его в покое и подыскал себе другую жертву.

Он блистал над трупом поверженного дракона. А кругом тускнело поле брани под багровым небом, в котором как будто отражалась земля, насквозь пропитанная кровью.

Солнце клонилось к закату. Тратить время зря больше было нельзя: он знал, что совсем ослаб и не сможет одолеть тех, кто выползает из своих логовищ с наступлением ночи.

В дорогу он теперь отправится в одиночестве, поскольку ему пришлось бросить останки своего верного коня на съедение стервятникам.

Мертвая тишина витала над городом, когда он проезжал через главные ворота. По мере продвижения к центру по извилистым улочкам он заметил, что их обитатели поглядывают на него из прикрытых ставнями окон, удивляясь, как он смог выжить в той резне, в то время как самые знатные рыцари королевства погибли от пламени дракона, от которого их не уберегли даже крепкие доспехи, а ведь эти герои считали его полным ничтожеством и постоянно давали ему понять: он им не ровня и годится разве что для чистки их сапог.

Иные женщины, завидев его, задирали замызганные юбки, выставляя напоказ свои костлявые бедра в надежде, что он позарится на одну из них и пойдет с ней в ее убогое жилище. Но он видел в них лишь тусклые отсветы недуга – сифилиса, изъевшего их плоть.

Добравшись наконец до второго пояса укреплений, представлявшего собой крепостную стену замка, он окинул взглядом окутанную пепельными облаками высокую башню, где его дожидалась принцесса.

Подъемный мост был опущен; стражники, охранявшие подступы к нему, пропустили его, не произнеся ни слова. Он хорошо знал, как попасть к ней в королевские покои, хотя прежнее его положение не позволяло ему даже приблизиться к ним. Вокруг царил полумрак, и, не встретив на пути никого из августейшего семейства, он шел один по увешанному гобеленами и картинами лабиринту коридоров, где когда-то толпилась вся местная знать.

Но все изменилось. Пришло его время.

Она возлежала обнаженная на кровати и ждала его, являя ему свою несравненную красоту в пламени расставленных по всей комнате свечей.

Томми присел на простыни, нежно погладил ее по бедру и медленно запустил руку ей в промежность. Удивившись его настойчивости, принцесса застонала, расслабилась и принялась страстно целовать ему грудь, оставляя языком влажные следы между бугорками его мышц. Томми стянул с себя последние доспехи, распластал принцессу на ложе и резко вошел в нее, прижимаясь своим багровым телом к ее розовой коже.

Осквернить ее чистоту. Оставить на ней свою печать.

Всякий раз переживая эту сцену, он представлял юную деву с лицом Тессы, но сейчас в его памяти воскрес образ Хейли, ее запах и все еще живой вкус ее прозрачной кожи.

Он двигал бедрами все энергичнее, и так до тех пор, пока не лишился последних сил, вознесшись вместе с ней до немыслимых высот наслаждения, которое в конце концов соединило их в одно целое.

За окнами послышались первые возгласы толпы. Томми вышел на балкон, держа принцессу за руку, и увидел внизу громадную толпу людей: народ единодушно приветствовал его, и этот народ олицетворял душу королевства, которое отныне принадлежало ему и которое он должен был восстановить.

Камень за камнем.

И среди тех, кто пламенно повторял его имя, стояло его будущее воинство, которое он поведет в последнюю битву – в логово своего истинного врага.

Вскоре и тому предстоит отведать его стальной клинок.

Он распотрошит его, как того дракона.

И тогда уже ничто не затмит его сияния.

Хейли

– Дай то, что мне надо, и я уйду, – велела она Руди Фаулеру, развалившемуся перед ней на диване.

Двадцатилетний Руди был их главным поставщиком кокаина – ее и Линдси. Но на этот раз она наведалась к нему в Истборо не за белым порошком.

Руди расставил ноги, принужденно улыбнулся и смерил ее пристальным взглядом. Вздохнув, достал из саквояжа маленький серебристый пистолет и положил на стол.

– Надеюсь, ты не собираешься укокошить своего дружка.

– Думаю, тебя это не касается, Руди.

– Раз уж я решил, черт возьми, сделать тебе одолжение, меня теперь это касается, как ни крути!

– Это только для самозащиты, не будь дураком.

– Не знал, что ты умеешь обращаться с оружием.

– Я этого не говорила. Но учусь я быстро.

– Ты точно не хочешь остаться? А то моя подружка свалила на весь день. Так что у нас вагон времени – можем лучше узнать друг друга…

– Нет уж, спасибо, пожалуй, не стоит, – бросила Хейли, передав ему условленную сумму, и положила оружие в свою сумочку.

Ну и взгляд – липкий как клей!

– Как скажешь, – равнодушно буркнул он. – Только постарайся сделать так, чтобы я не пожалел, что сделал тебе одолжение.

Не удостоив его ответом, Хейли спешно покинула его квартиру и, испытывая легкую тошноту, спустилась вниз по лестнице, потом села в машину Грэма, поехала в центр города и бросила ее у прачечной, оставив ключи на виду – на приборном щитке. Пускай первый, кто их заметит, делает с машиной что хочет – ей наплевать.

Хейли ускорила шаг, плотнее запахнув замшевую куртку, поскольку по улице гулял холодный ветер. Теперь ее уже ничто не связывало с ними. Грэм вряд ли когда-нибудь вернет свою машину, но совесть ее совсем не мучила.

Несмотря на то что ее собственный автомобиль сжег не он и несмотря на то, что, если бы не он, она так и сидела бы в том подвале.

А может, ее вообще уже не было бы в живых.

Впрочем, какая разница, кто да что.

Все они одним мирром мазаны.

Вернувшись к себе, Хейли включила сигнализацию и упала на диван в гостиной. Отец уехал обедать к своему шефу, жившему в квартире на верхнем этаже бывшего торгового склада на Шервуд-стрит. Прежде чем уйти, он предложил Хейли остаться с ней, отменив эту встречу, но она дала ему понять, что хочет побыть одна. Желая успокоить его, она сказала, что посмотрит какой-нибудь фильм по телевизору и потом ляжет спать пораньше, поскольку с завтрашнего дня собирается снова приступить к тренировкам.

Это была правда, но только отчасти. Однако именно это он хотел услышать.

Хейли достала из кармана пакетик с «коксом», сделала несколько дорожек, втянула порошок носом и, зажмурившись, стала ждать, когда подействует наркотик. Насколько ей помнилось, она впервые проделывала это в одиночку.

Теперь оставалось только надеяться, что день закончится быстрее, чем начался.

Хейли проснулась около девяти утра, удивившись, что проспала всю ночь, ни разу не проснувшись. Она встала с дикой головной болью и направилась в комнату Линдси, но та еще спала в объятиях Майкла. Вот почему подруга ни разу не соблаговолила ее проведать. Ради этого придурка она бросила Хейли, хотя они договорились провести вечер вместе. Порядком раздраженная, Хейли кинулась в гостиную звонить отцу, чтобы он поскорее за ней заехал.

Линдси вызывала у нее едва ли не отвращение, оттого что улеглась в постель с первым встречным.

Уж ее-то, по крайней мере, Томми не пришлось бы насиловать.

Хейли тут же стала упрекать себя за подобные мысли, но ведь Линдси, в конце концов, знала, что ей очень плохо. Она должна была как-то поддержать Хейли. Иначе зачем нужна подруга?

Но Линдси иной раз вела себя как настоящая эгоистка. Если бы она только знала, какая беда случилась с Хейли, если бы только спросила, что с ней стряслось, она рассказала бы Линдси все начистоту и без малейшего сожаления избавилась от своего непосильного бремени.

Но Линдси предпочла позвать к себе в дом гостей.

Нет, настоящие друзья так не поступают.

Выпив кофе в «Старбаксе», они с отцом пришли в главный полицейский участок, располагавшийся в трех улицах от кофейни. Они прождали приема двадцать минут, и все это время Хейли с тревогой думала о том, что Норма уже наверняка заявила на нее и рассказала, что она сделала с Синди и таким образом накликала на себя беду.

Хейли была вынуждена повторить инспектору историю, рассказанную отцу, стараясь не изменить ни единого слова. Ей также пришлось дать описание места, где ее похитили, и домика у дороги, а потом и самого похитителя – в этом ей помогли воспоминания о водителе, к которому она отказалась сесть в машину, прежде чем повстречалась с Нормой. При этом Линдси постоянно думала о Томми, опасаясь, как бы его образ, возникший у нее в голове, не выдал ее и не вынудил невольно сболтнуть то, о чем было бы лучше промолчать.

Инспектор показал ей фотографии местных насильников. Она вглядывалась в каждого из этих извергов, сотворивших с другими женщинами то, что сделал с ней Томми, который бесследно исчез и наверняка готовился совершить новое злодеяние. Она чуть не ткнула пальцем в одного из них – наугад, пусть хотя бы он поплатится за все. Но в конце концов ей пришлось сказать, что она никого не узнает.

По дороге домой отец взял с нее обещание, что она запишется на прием к психологу. И она пообещала, глядя ему прямо в лицо, хотя знала, что никогда этого не сделает.

У себя в комнате Хейли включила музыку, задернула шторы, села на кровать и первый раз с тех пор, как вернулась домой, открыла ноутбук. Сначала она проверила электронную почту, затем прочла в «Фейсбуке» несколько сообщений, которые пришли, пока ее не было дома, – в основном это были приглашения на разные мероприятия и предложения поучаствовать в викторинах. Она сразу же их удалила. Алисия Делуинс, бывшая школьная подруга Хейли, отметила ее на снимке, сделанном однажды на вечеринке у Линдси. Хейли просмотрела весь фотоальбом и кое-где увидела Нила и Сидни.

На всех фотографиях он был запечатлен в профиль во время занятий серфингом в Тампе. Хейли мельком просмотрела фотографии, которые он добавил после ее отъезда: на многих из них компанию ему составляли его дружки Дэнни и Дон. А на одной он стоял с задумчивым видом, прислонившись к ограде, со стаканом в руке.

Красавчик. Когда-то он принадлежал Хейли.

Послышался сигнал – в мессенджере ей пришло сообщение. От Нила. У нее заколотилось сердце, и она тут же закрыла свою страницу, так и не прочитав его.

Но, быстро совладав с собой, Хейли перешла на сайт местных новостей.

И после недолгих поисков нашла.

Статью в пару десятков строк, написанную некой Линдой Лагерти, которая сообщала о трагедии в самой обыкновенной семье, проживающей в окрестностях Эмпории, в Канзасе: на маленькую девочку было совершено жестокое нападение в ее же доме, неизвестные злоумышленники, один или несколько, все еще в бегах.

Девочку срочно доставили в больницу общего профиля в Эмпории. Жизнь ее теперь вне опасности. Мать девочки пока отказывается давать интервью.

Хейли вздохнула с облегчением. Норма ничего не рассказала.

Неизвестные злоумышленники, один или несколько, все еще в бегах.

Норма, конечно, очень испугалась, что все вскроется, и потому не выдала Хейли: она слишком хорошо знала, чего может лишиться.

Выходит, Синди пока жива. Девчушка, которая, в сущности, ничего ей не сделала.

Ее мать – вот кого следовало так изуродовать.

В коридоре зазвонил телефон. Может, это был Нил, может, он обиделся, что она не ответила ему в «Фейсбуке».

Но Хейли сочла, что лучше не снимать трубку. Она сама ему перезвонит, а когда – будет видно.

Вместо этого она отправилась чистить зубы, отказавшись, как хотела раньше, обследовать синяки, которыми была покрыта с головы до ног.

Хлопнула входная дверь. На лестнице послышались шаги, и Хейли сразу догадалась, что это отец.

Он три раза постучал к ней в дверь. Она бросилась на кровать и разрешила ему войти.

– Ну как ты, родная? – устало спросил он.

– Да вот, папа, уже спать собралась.

– Я уезжаю завтра рано утром – предстоит тяжелый день, но мы можем вместе поужинать, идет?

– Договорились.

– Может, ты хочешь на ужин что-нибудь особенное? Я приготовлю.

– Приготовь что хочешь, мне все сгодится.

– Вот и отлично, тогда спокойной ночи! – сказал он и направился в коридор.

Хейли погасила свет, хотя ей очень хотелось кинуться к нему, крепко его обнять и поблагодарить за все, что он делал для нее, за то, что был рядом, иначе она бы одна совсем пропала.

Но, устыдившись, что обманула его, она так и не решилась встать с постели.

Хейли достала из сумочки пистолет и положила его под подушку. Потом снова открыла «Фейсбук» и увидела, что Нил выложил у себя на странице клип Ланы Дель Рей «Videogames».

Растрогавшись. Хейли представила, как ее бывший дружок напевает эту песенку, находясь рядом с ней. И его полный сожаления голосе молит ее о прощении.

Рай – место на земле с тобой… Скажи мне все, что пожелаешь…

Но она прекрасно знала: не видать ему рая ни на Земле, ни на Небесах.

Томми

Она оказалась старше, чем он думал. Совсем низенькая, почти коротышка, темные волосы до плеч, лицо простоватое, но не поблекшее с возрастом. И грудь, особенно грудь, – такой восхитительной груди он еще никогда не видел! – подчеркнутая глубоким вырезом, будто специально для того, чтобы сводить с ума шальные мужские головы.

Она уже битых полчаса болтала с сидевшей напротив нее подружкой в ночном баре, расположенном в нескольких улицах от больницы, – та самая обитательница соседнего с ним гостиничного номера, которую он знал только по глуховатому голосу. Притаившись в тени козырька над входной дверью, Томми не отрывал от нее взгляда, удивляясь, что положил глаз на девицу, на первый взгляд далекую от его представлений о красоте.

Тем не менее он помышлял лишь об одном: как бы завлечь эту шлюху в койку и изучить до мельчайших деталей ее извивающееся тело. Чуть раньше, вечером, он терпеливо слушал, как она развлекалась с последним своим клиентом, и в конце концов понял, до чего же классно она умеет ублажать мужчин.

Минут через десять девица встала, поцеловала подружку, вышла из бара и, помахивая сумочкой, двинулась вверх по тротуару. Надеясь, что она направляется прямо в свой номер, Томми решил проследить за ней.

Расхлябанной походкой, только распалившей желание юноши, она дошла до высокого жилого дома из тесаного камня в трех кварталах от гостиницы. Немного подождав, Томми вошел туда следом за ней. В тесном вестибюле стоял резкий запах бытовой химии. На лестничной клетке послышался стук каблуков. Томми метнулся в ту сторону и, вскинув голову, увидел, как ее рука, казавшаяся совершенно белой в электрическом свете, скользнула по лестничным перилам двумя этажами выше.

Он мгновенно припал к стене, чтобы она его не заметила. Потом, поднявшись на этаж, где она, похоже, остановилась, он открыл стеклянную дверь и оказался в длинном коридоре, вдоль которого располагалось десятка два квартир.

Не имея ни малейшего представления, в которую из них она зашла, он двинулся вперед, прислушиваясь к малейшему шуму, доносившемуся из-за дверей, – нестройной музыке, голосам, звукам телевизора…

К кому же она пришла? К очередной подружке? К очередному клиенту? Может, она здесь жила? А номер в гостинице снимала для сексуальных утех?

В конце коридора виднелось помутневшее от грязи окно, выходившее на пожарную лестницу. Убедившись, что рядом нет ни души, Томми открыл его и решил взобраться на крышу.

Дом и был высокий, девятиэтажный, а сверху открывался прекрасный вид на город. Томми примостился на краю крыши – и вдруг почувствовал, как у него закружилась голова, но не от ощущения пропасти внизу, а от всех этих огней, звуков и беспрестанного движения, сложившихся в его воспаленном мозгу в причудливую, почти живую мозаику.

Тут Томми вспомнил Дэрила Грира и то, что он чувствовал, оказавшись в Сан-Франциско спустя месяц, проведенный в бегах, и ступив на порог жизни, о которой не смел мечтать, когда жил в забытой богом глуши. Эмпория, Канзас – Дэрил провел там детство, юность, а потом, с разницей в тридцать лет, там же жил и Томми Хьюитт.

За окном в доме напротив крепкая женщина в наушниках занималась на велотренажере. Томми представил, как подкрадывается к «велосипедистке» и начинает развлекаться с ней так же, как забавлялся с Хейли, только уже гораздо дольше – ночь напролет, стараясь пробудить всю ее страсть.

Полный надежд, он спустился по главной лестнице на улицу и быстрым шагом двинулся в сторону широкого, со сплошной чередой баров и ресторанов проспекта – длинного коридора, озаренного лихорадочно мерцавшими огнями. Не евший ничего с самого завтрака, он заказал себе бейгл с копченой говядиной в палатке с размытой красной вывеской и, впившись в него зубами, пошел дальше, следя краем глаза за сновавшими мимо прохожими.

Томми остановился у местной бакалеи на углу слабо освещенной улицы. Войдя туда, он прошел мимо продавца, азиата лет пятидесяти, который был занят тем, что разгадывал за стойкой кроссворд. В лавке больше никого не было, и Томми направился к стеллажу с алкоголем. Он понимал, что если пройдет с бутылкой мимо продавца, тот непременно попросит его предъявить удостоверение личности, а торчать на улице, чтобы попросить кого-нибудь из взрослых купить ему выпивку, у него не было ни малейшего желания. Последний раз, когда ему пришлось так поступить, он наткнулся на придурка, который потом читал ему мораль целых десять минут. Вот что значит быть честным. Томми гладил пальцем бутылку «Уайлд терки», когда в лавку вошел мужчина в белой футболке и взял большую упаковку хлопьев и коробку апельсинового сока. Томми почувствовал, как у него заколотилось сердце. После всего, что ему пришлось пережить за эти дни, он боялся украсть жалкую бутылку виски, хотя последние несколько месяцев проделывал это неоднократно и его ни разу не схватили за руку.

Покупатель направился к кассе, а Томми, недолго думая, схватил бутылку и сунул в свой рюкзак.

Он еще какое-то время разглядывал стеллаж с выпивкой, как будто искал что-то, чего там не было, потом обернулся и заметил под потолком камеру слежения с включенной красной сигнальной лампочкой, направленную прямо на него. Томми вздрогнул. Ему и в голову не пришло проверить, ведется ли в лавке видеонаблюдение. А ведь это была первая заповедь, которую втолковал ему Дилан.

Продавец сидел все так же, уткнувшись глазами в газету. Возможно, он уже видел Томми на спрятанном под стойкой мониторе, соединенном с камерой, и ждал, когда тот поравняется с ним, чтобы его задержать, пригрозив оружием. А может, он успел вызвать полицию, и его наверняка схватят, как только он выйдет на улицу. Полицейские доставят его в участок, начнут допрашивать, снимут отпечатки пальцев и сразу докопаются, что их коллеги в Эмпории уже разыскивают его.

Впрочем, быстро подъехать у них вряд ли получится. Надо уходить. И поскорее.

Неуверенным шагом он направился к выходу, не смея взглянуть на азиата, дыхание которого отчетливо слышал. Сиплое, прерывистое дыхание нездорового человека.

В бакалею вошла женщина – Томми не преминул этим воспользоваться, выскочил на улицу и кинулся со всех ног прочь, боясь оглянуться, чтобы проверить, бежит ли за ним кто-нибудь.

Он остановился, отмахав метров четыреста, и сел на лестнице крыльца жилого дома, чтобы перевести дух.

Почти рядом было открыто окно, обрамленное красными шторами. За окном пела женщина. Голос у нее был хоть и красивый, но слабый.

Томми глотнул виски и почувствовал себя чертовски хорошо. Успокоившись, он пошел дальше и свернул на первую улицу справа.

Чуть дальше слышалась заводная, ритмичная музыка. В квартире над стоявшими в ряд деревьями танцевали мальчишки и девчонки – их силуэты в мерцающих отсветах стробоскопических огней тонули в темно-синеватой дымке. Томми хотел было тайком проникнуть к ним, но живо смекнул, что ему не хватит на это смелости. Даже в Эмпории он всегда избегал таких вечеринок, в глубине души понимая, что он там лишний, – именно поэтому его и не приглашали. Прошлым летом Грэм уговорил его сходить вместе с ним на день рождения к своему однокашнику, дом которого находился на окраине Эмпории. Обрадовавшись, что ему наконец-то выпал такой случай, Томми целый час прихорашивался в ванной, а сев в машину к Грэму, вдруг отказался ехать под предлогом того, что у него внезапно разболелся живот и он будет переживать, если все начнут на него пялиться, но самое главное – ему не хотелось, чтобы брат краснел за него на людях.

Однако в этом городе Томми никто не знал. Здесь ему было бы проще влиться в толпу, притвориться другим человеком. И попробовать с кем-нибудь заговорить. Попробовать кому-нибудь понравиться.

Но этот давний страх, угнездившийся у него внутри, – он по-прежнему будто отрава…

Томми пошел дальше, чувствуя тяжесть бутылки за спиной в рюкзаке, и эта тяжесть обещала ему приятные минуты забвения. Оказавшись у перекрестка и перейдя его, он попал на улицу, освещенную неоновыми огнями ночного кафе. Когда он проходил мимо, вышибала, загорелый здоровяк в красной косухе, злобно покосился на него. Томми так и подмывало огреть его бутылкой по голове.

Продолжая прогулку, он снова пригубил виски, прямо на ходу, и стал прислушиваться к звучавшему все громче стуку своих каблуков по асфальту. Из включенного где-то телевизора доносились аплодисменты. Пахло тушеной капустой. Продвигаясь все дальше под звездным куполом, Томми разглядывал стены, испещренные граффити, надписи и рисунки под действием спиртного вдруг поплыли, и тут он заметил, как чуть поодаль из темноты возникла неподвижная фигура человека в темной одежде, с очень бледным лицом, – с каждым шагом она просматривалась все отчетливее.

Нет, не может быть, это не он. Не мог же он найти его так быстро! Не сводя с него глаз, Томми все-таки сделал еще несколько шагов вперед, теперь сжимая бутылку в руке, но, по мере его приближения, фигура постепенно растворялась в тени и в конце концов полностью растаяла. Перед Томми теперь была лишь глухая стена.

Телевизионные аплодисменты сменились телевизионным же смехом. Над рядом мусорных баков на стене виднелся сделанный мелом огромный рисунок клоуна с широко раскрытым ртом. В свете уличного фонаря глаза его блестели так, словно их натерли жиром.

Вернувшись в гостиницу, в свой номер, Томми бросился на койку, решив как можно скорее заглянуть в интернет-кафе и отправить Дилану электронное письмо. Он попросит друга поскорее приехать, потому как наклевывается нечто очень серьезное.

Как только они выпьют, он расскажет Дилану обо всем, что случилось с ним за последние дни. Томми уже представил лицо друга и был уверен, что эта история сначала ввергнет его в изумление, а потом изрядно позабавит.

Ну и в довершение всего он, конечно же, будет завидовать ему.

Затем Томми подумал о Тессе и занялся мастурбацией, потом разлегся поудобнее и в конце концов уснул.

Он поднимался по лестнице у себя дома. Наступила ночь. Было слышно, как на первом этаже тикали часы, а за окном бушевал ветер. Стараясь не шуметь, он первым делом направился в комнату к Синди, которая спала, укутавшись в теплое одеяло в цветочек, потом заглянул к Грэму, но разглядел только его голую спину, блестевшую от пота, как будто он только-только вернулся с тренировки.

Часы пробили полночь. Мать тоже мирно спала. Он подошел к ней и всмотрелся в ее лицо, освещенное полосками лунного света.

На стене висело зеркало. И в нем он увидел обрамленное тенью лицо, бледное, вытянутое, – не свое, а чужое. Когда он в ужасе открыл рот, то заметил, как сверкнули острые, как клинки, зубы.

В коварном взгляде отразившегося существа мерцал слабый огонь неугасимой страсти к убийству.

Томми закричал и чуть не свалился с кровати, а затем принялся расхаживать по комнате, стараясь взять себя в руки.

Это всего лишь сон. Отныне людоед только так и мог добраться до него.

Его родным ничто не угрожало. Чудовищу были нужны не они.

Оказавшись наконец в безопасности, он должен был смотреть в оба, чтобы не угодить в ловушку.

Он глубоко вздохнул, успокоившись при мысли, что забрался так далеко от своего дома и что в конце концов решился на это.

В это мгновение хлопнула соседняя дверь.

Это она. Вернулась.

Томми прислушался. Похоже, она была одна. Или сейчас, или никогда. Он поправил рубашку перед зеркалом и попытался, как мог, привести в порядок шевелюру. Потом достал из рюкзака три купюры по сто долларов. Ее расценок он не знал, но надеялся, что этого хватит с лихвой на удовлетворение всех его фантазий.

Он вышел в коридор и, дрожа как в лихорадке, постучал к ней в дверь.

Остаться с ней, чтобы не спать в одиночестве.

Она открыла почти сразу, обдав его мускусным ароматом. Будучи явно в легком подпитии, она воззрилась на него, не говоря ни слова, будто была удивлена, увидев молодого человека у двери своего номера в такой час. Она немного косила, и один глаз у нее вроде бы был светлее другого.

– Я тебя уже видела, да? – спросила она сиплым голосом. – Ты, случайно, не тот парень, из соседнего номера?

– Да, – пробормотал Томми, – он самый.

– Чего тебе?

Зардевшись, он протянул ей купюры.

– А, понятно, – рассмеялась она. – Боюсь, для тебя мой рабочий день закончился. Приходи в другой раз, а сейчас я едва стою на ногах.

Томми, не ожидавший отказа, почувствовал себя ужасно глупо.

– Ты еще долго собираешься топтаться у меня на пороге? Внизу полно вертихвосток, они с радостью клюнут на твои денежки!

– Мне нужны вы, а не какие-то там вертихвостки, – потупив взор, отважился сказать Томми.

– Вот те на! А что во мне есть такого, чего нет в других?

– Не знаю. Только что-то есть, и все тут. Плачу вам три сотни долларов – да или нет?

– Ну что ж! Похоже, ты разбил свою копилку ради моих прелестных глаз! И что теперь, прикажешь мне радоваться? Ладно, заходи, считай, тебе подфартило, у меня сегодня хорошее настроение.

Томми с победоносным видом прошел за ней в комнату, оказавшуюся больше его номера и обставленную как маленькая квартира, стены же здесь были увешаны широкими индийскими гобеленами.

Девица закрыла окно, сунула деньги в карман, стала перед ним на колени и принялась расстегивать ему джинсы.

Не говоря ни слова, она схватила его член и сунула себе в рот.

От неожиданности Томми просто остолбенел, чувствуя, как содрогается всем телом, и желая лишь одного – чтобы удовольствие продлилось подольше.

Потом девица толкнула его на койку, стянула с себя топик и швырнула его на ковер. Оставшись с обнаженной грудью, она снова взялась за его член, правда, теперь работала медленнее, хотя сжимала его так крепко, что Томми в смущении закрыл глаза и, дав волю воображению, на миг представил, что это Трейси усердствует с ним в школьном туалете, а вслед за ней за него принимается Тесса в его лесной хижине под багровым небом, похожим на залитое кровью поле боя.

Чувствуя быстрое приближение оргазма, Томми схватил девицу за бедра и повалил на матрас. Он принялся целовать ей верхнюю часть живота и грудь, опьяненный исходившим от нее запахом испарины, а она меж тем потянулась к ящику ночного столика за презервативом.

Натянув «резинку» на его возбужденный член, она притянула его к себе, чтобы он скорее вошел в нее; обольстительная и любвеобильная, она управляла каждым движением объятого пламенем страсти юноши, делая все, чтобы он как можно глубже проник в ее плоть.

Он держался так долго, как только мог, стараясь не думать о мужчинах, которые прошли через эту комнату, и силясь сделать все возможное, чтобы она забыла их всех ради него. Это не имело ничего общего с тем, чем он занимался с Хейли; на этот раз он обладал настоящей женщиной, страстно отвечавшей на проявление его страсти и желавшей слиться с ним в оргазме.

И вот наконец их стоны смешались, они стали словно одним целым.

– Кстати, а как тебя зовут? – спросил Томми, лежа рядом с ней и обвив рукой ее шею.

– Джулия.

– Ясно. А меня Томми.

– Очень рада, Томми. Есть хочешь?

– Нет, не особо.

– На всякий случай, у меня в холодильнике, там, у окна, имеется курица с блинчиками, держу для себя про запас – вдруг ночью нападет жор.

– Ты здесь все время живешь, в этом номере?

– Пока да. Мне так удобней.

– А сама откуда?

– Из Топики, господин инспектор. А ты? И что здесь делаешь?

– Сложная история.

– А что в этом мире просто, а?

– Вот-вот, точно! – Томми рассмеялся.

– Ты даже не совершеннолетний или я ошибаюсь?

– Мне уже семнадцать. Тебя это волнует?

– Нет, я просто хотела спросить: неужели твои родители разрешают тебе гулять вот так?

– Я не спрашивал у них разрешения.

– Понятно… Ладно, вот только выпить у меня нечего, а одеваться и тащиться в магазин как-то лень…

– У меня в номере есть бутылка виски, если хочешь.

– Ну, если тебе не тяжело…

– Тогда пойду принесу! – сказал Томми, соскочив с кровати и направившись к двери. – Классная штука, верно говорю!

– Ты что, прямо так, нагишом, и пойдешь?

– Угу! – усмехнулся в ответ он.

Джулия подмигнула ему и, повернувшись на спину, вытянула руки. Томми бросился к себе в номер, радуясь мысли, что кто-то может наткнуться на него, возникшего в коридоре в чем мать родила.

Он схватил бутылку, которую оставил на тумбочке, и взглянул на себя в зеркало: в свете неоновой лампы он весь так и сиял.

Он понравился ей. И дело тут вовсе не в деньгах. Сейчас он вернется к ней, и они проведут вместе всю ночь.

Он был рад – ему хотелось распахнуть окно и прокричать об этом на весь мир.

– У тебя есть подружка? – спросила его Джулия.

– Да, зовут Тесса.

И тут его сердце словно жаром обдало.

– У тебя есть ее фото?

– А зачем тебе?

– Так, просто любопытно.

– С собой нет. Но она очень красивая.

– Кто бы сомневался.

Томми повернулся к Джулии, снова возбудившись от одного взгляда на ее груди, лизнул одну кончиком языка, потом еще раз – уже более настойчиво, а другую сжал рукой.

– Продолжай, если хочешь, – прошептала ему на ухо Джулия. – За такие деньги я готова быть твоей хоть всю ночь…

Не теряя времени, Томми прижался к ней и вошел в нее. Только теперь он прижимал ее руки к матрасу, показывая тем самым, что теперь всем заправляет он, а она для него не более чем кусок плоти. И вдруг у него возникло желание ударить ее, сжать ей шею и сжимать так до тех пор, пока у нее не покраснеет лицо, чтобы ей стало больно, больно, больно.

А потом высосать всю жизнь, что трепетала у нее под кожей.

Но, скованный ощущением счастья, он ничего такого не сделал – только сильнее задвигал бедрами, завороженный ее взглядом, в котором ему хотелось различить хоть малейший признак удовольствия.

– Слушай, дай-ка мне пачку сигарет, она рядом с тобой, – попросила Джулия, вытирая носовым платком сперму, прилипшую к ее животу.

Томми протянул ей пачку, и одну сигарету оставил себе. Джулия прикурила свою, наблюдая за ним с улыбкой на губах.

– Что с тобой?

– Ничего, а ты симпатичный.

– Правда?

– Я привыкла говорить то, что думаю.

– Понятно. А я не привык, что мне говорят такое.

– Неужели твоя подружка тебе этого не говорит?

– Вообще-то нет, – ответил Томми, вспомнив, как Тесса улыбнулась ему в бакалейной лавке Холмса.

На улице завыла полицейская сирена. Томми не обратил на нее ни малейшего внимания. Полицейские могли бы сейчас бежать по коридору, колотя ногами во все двери, но он их больше не боялся.

– А ты не похожа на других девчонок, – сказал он, прижимаясь бедрами к Джулии.

– А какие они – другие?

– Не знаю. Не могу объяснить. И давно ты выходишь на улицу?

– Фактически я не выхожу ни на какую улицу, юноша… Ну а вообще – около года. Мне очень нужны деньги, а это самый простой и быстрый способ их заработать, по крайней мере для меня.

– Можно спросить, сколько тебе лет?

– Тридцать семь. Что, выгляжу старухой?

– Да нет, просто моей матери почти сорок, и…

– Такое не говорят с женщиной, с которой трахаются, понимаешь?

– Да, прости, – извинился он, рассмеявшись. – А дети у тебя есть?

– Дочка. Ей девять лет, она живет в Топике со своим отцом. Ради нее и приходится заниматься всем этим. Я хочу обратиться в суд с иском и оформить совместную опеку над ней, но сначала мне надо собрать деньги, чтобы снимать там квартиру. А еще – найти чертову работу, чтобы доказать, что я в состоянии ее обеспечить всем необходимым.

– Думаешь, у тебя получится?

– Понятия не имею, но я готова на все. Ладно, может, поговорим о чем-нибудь другом, если не возражаешь?

– Не возражаю, – сказал Томми и поцеловал Джулию в лоб, чем вызвал ее удивление, а она в ответ нежно погладила его по щеке.

Они еще два часа с лишним проболтали, погасив свет, и лишь мигающие синие отблески неоновых огней в баре напротив падали на их обнаженные тела.

Выбившись из сил за прошедший день, Томми мало-помалу уснул, положив голову на грудь Джулии и убаюканный ее сиплым голосом.

Впервые за десять лет, а то и больше, он проспал всю ночь, не увидев никаких кошмаров.

Норма

Ее не было дома всего-то дней десять, а пыль успела покрыть тонким слоем всю гостиную и подернуть мутью зеркала и оконные стекла, не говоря уж о странном стойком запахе, который она не смогла определить, хотя вспомнила, что так пахнет стоячая вода в пруду.

Норма распахнула настежь окна, чтобы проветрить гостиную. Несмотря на то что все следы крови были смыты, кое-что все же осталось – ядовитая аура, которую не мог перебить даже хлынувший со двора поток свежего воздуха. Хорошо, что ей хватило ума сразу проводить Синди в ее комнату, и теперь она отдыхала в своей собственной постели.

Возможно, придется сделать перестановку и заменить выцветшие желтые обои – обновить обстановку, чтобы дочке ничего не напоминало о пережитой драме, когда она будет заходить в гостиную.

Как такая маленькая и такая впечатлительная девочка сможет и дальше жить в доме, где ее изуродовали?

В их отсутствие кто-то оставил на крыльце букеты цветов, а также плюшевые игрушки и куклы, одна безобразнее другой. Синди, проходя, хотела взять какую-нибудь, но Норма ей категорически запретила. Ей не хотелось приносить в дом эти символы людской жалости.

Отныне придется запирать ворота на ключ, чтобы в дом не смог проникнуть ни один посторонний.

Норма не мешкая вышла во двор и принялась бросать в мусорный мешок все, что попадало под руку. Ничего этого Синди было не нужно: ей требовалась только мать, Грэм, Томми и возможность спокойно провести остаток детства в этом доме, который скоро будет очищен от всякой скверны.

Через два дня после госпитализации Синди Норма бесстрастно объяснила дочери, что с ней произошло и почему ей придется еще побыть в больнице. Психолог тоже немало времени провел у ее постели – и его предварительный диагноз оказался вполне утешительным. Когда Норма снова осталась наедине с дочерью, она заверила ее, что теперь ей нечего бояться, что мама всегда будет рядом и защитит ее, хотя при этом она прекрасно понимала, что худшее еще впереди.

Сначала придется привыкать к собственному отражению в зеркале, потом – к взглядам посторонних.

Отечность с ее лица немного спала. Правый глаз открывался уже лучше. А левый был наполовину закрыт, и в щелку между веками проглядывала только студенистая жидкость, которая все еще вызывала дрожь у Нормы. Как и предупреждал врач, у Синди наблюдался легкий паралич левой стороны лица. Массажист, с которым уже договорились, будет приезжать к ним домой и проводить курс реабилитации, начиная со следующего дня. Все шло по плану. Когда-нибудь ее шрамы зарубцуются. Сломанные молочные зубы выпадут, и на их месте вырастут коренные, а другие заменят протезами. В ближайшее время можно будет поставить и глазной протез. Норма провела поиск в Интернете, и результат ее не порадовал, хотя в случае с Синди врачам удалось спасти окуломоторные мышцы, так что она сможет двигать искусственным глазом не хуже, чем обычным.

Да, конечно, должно пройти время. И с этим также придется смириться.

И все же Норма не могла избавиться от навязчивого ощущения, что у дочери пострадало не только лицо, а нечто большее, – то, что не удастся полностью восстановить никогда.

Последние дни Норму с большей или меньшей настойчивостью пытались вызвать на разговор журналисты, докучая ей своими предложениями, которые она всякий раз отвергала.

Она боялась, что кому-нибудь из них удастся сфотографировать Синди без ее ведома.

Не желая еще больше расстраиваться, она не читала газет, не смотрела репортажи по местному телевидению или Интернету и даже перестала отвечать на эсэмэски, звонки и электронные письма – все эти горестные знаки внимания со стороны внешнего мира, очнувшегося лишь для того, чтобы полюбоваться, как больно Норме Хьюитт.

Герберт не раз приезжал проведать ее в больнице и сетовал, что расследование продвигается не так быстро, как ему бы хотелось. Он пробовал опросить Синди, но безуспешно: девочка так и не смогла вспомнить, как выглядел злодей, который на нее напал. А через три дня какие-то два негодяя изнасиловали местную жительницу, избив ее бейсбольными битами, а потом украли у нее все украшения. По мнению Герберта, это был самый верный след. Этот след, однако, уводил полицию все дальше от настоящего преступника, что вполне устраивало Норму.

Записка, которую она оставила для Томми, когда в спешке заезжала домой за вещами, так и лежала на кухонном столе. Уложив Синди в постель, она сразу же поднялась к нему в комнату, надеясь обнаружить там следы его недавнего пребывания. Но в его комнате ничего не изменилось. В ее отсутствие младший сын не возвращался.

И теперь ей предстояло свыкнуться с мыслью, что он уже никогда не вернется.

Грэм искал Томми повсюду, но безуспешно. В начале недели, выйдя из больницы, Норма даже наведалась к Дилану – в мрачный дом на окраине города, где он жил со своими родителями, но Дилан сказал, что не видел Томми с тех пор, как вернулся домой после каникул. Других приятелей, насколько ему было известно, у Томми не было. В общем, что бы Норма ни делала и как ни терзала себя, пытаясь узнать, где он мог затаиться и каково ему сейчас, она неизменно оказывалась в тупике.

Однако, случись с ним беда, она узнала бы об этом первая.

Она слишком поздно заметила, что Томми прихватил все свои сбережения, и это ее несколько обнадежило, хотя он вряд ли смог бы долго протянуть на эту сумму. Впрочем, она допускала, что он в какой-то степени сможет выпутаться из ужасной истории, вынудившей его бежать из дома.

Ведь она как никто другой знала, на что способен человек перед лицом опасности.

Норма уже не раз была готова сдаться и попросить Герберта объявить Томми в розыск, но вовремя останавливалась, понимая, что не может вовлекать его в это дело, поскольку он подозревал ее сына в нападении на мужчину в Эмпории, не говоря уж о том, что, по словам Грэма, шериф считал его причастным и к нападению на Синди, хотя об этом больше не заикался. Если Герберт доберется до Томми раньше, чем она, он станет допрашивать его на свой лад, а там кто знает, как поведет себя Томми…

Нет уж. Она должна верить в себя. И главное – верить в сына, чтобы не поддаться отчаянию, хотя в самые трудные минуты она порой приходила к убеждению, что было бы куда проще, если бы он исчез из ее жизни. Потом Норма, конечно, корила себя за столь ужасные мысли, недостойные ни одной матери на свете.

Однако она и представить себе не могла, что будет делать, когда он вернется, – сможет ли ему помочь в случае чего, сможет ли смотреть на него и относиться к нему так, как прежде.

И еще один вопрос, самый страшный: насколько он успел измениться за это время?..

К счастью, Грэм будет рядом и послужит опорой. Он поможет ей мало-помалу освободиться от этого бремени и даст младшему брату то, что не сможет дать она. Уж они-то поймут друг друга.

По ее просьбе Грэм всю неделю оставался ночевать в квартире Эмбер. Но теперь пришла пора и ему возвращаться домой.

Норме казалось, что в последнее время он был очень грустный – как в воду опущенный. Но это было временное явление. В конце концов он воспрянет духом, как и все они.

Норма ополоснула стакан и решила полить цветы в палисаднике: ей не терпелось вернуться к повседневным домашним заботам и приобщить к ним детей.

Завтра она съездит в «Уолмарт» и закупит все необходимое, чтобы не выходить из дома несколько дней. А потом, если Синди почувствует себя бодрее и если она купит эффективное средство, чтобы защитить ее рубцы от солнца, они вдвоем проведут весь вечер в саду.

Как прежде.

Да здравствуют простые радости, и прочь никчемные печали!

От раздумий Норму оторвал автомобильный гудок. Она оглянулась и увидела, как на подъездную дорожку, сверкая хромом на солнце, вырулила машина.

Это была Магда. Норма совершенно не ожидала, что подруга нагрянет к ней без предупреждения. Но прятаться было поздно. Помрачнев при одной лишь мысли, что придется выслушивать ее трескотню, Норма утерла лоб и направилась к подъездной дорожке, в то время как ее подруга парковалась у амбара.

Магда, в ярко-красном платье и соломенной шляпе, выбралась из машины и махнула ей рукой.

Она обняла Норму и крепко прижала к груди, обдав резким ароматом духов, который тут же въелся ей в кожу.

– Дорогая, ну как ты? Я узнала от Луизы, что Синди сегодня возвращается домой, а поскольку собиралась заехать к своему отцу, решила, пользуясь случаем, сделать на обратном пути маленький крюк и заглянуть к тебе.

– Новости разлетаются очень быстро, как я погляжу. Не стану от тебя скрывать, я сама только что вернулась, и у меня еще куча дел…

– Я буквально на минутку! – воскликнула Магда, обводя взглядом фасад дома. – Прости, что не навестила тебя в больнице. Сама знаешь, какую тоску на меня нагоняют такие заведения. Может, нальешь мне сока? А то от жары у меня в горле пересохло.

– Конечно, пойдем, – сказала Норма и направилась к дому, понимая, что так просто ей от Магды не отделаться.

Когда они проходили мимо гостиной, Магда вдруг остановилась и, сняв солнцезащитные очки, заглянула внутрь, словно надеясь разглядеть хоть какие-то следы произошедшей здесь трагедии.

Затем, едва скрывая разочарование, она проследовала за Нормой на кухню.

– А где же твоя крошка? – полюбопытствовала она, садясь на шаткий стул.

– Отдыхает у себя.

– Бедное дитя… Надо было прихватить с собой газеты – кто об этом только не сообщил. Думаю, у тебя не было времени их читать. Луиза говорила, тебя даже приглашали на телевидение, правда?

В ее глазах сверкнуло мерзкое любопытство.

– Да. Только на этом дело и закончилось.

– Правда? Ты хорошо подумала? Даже если тебя позвала не Опра Уинфри, от таких предложений не отказываются! И потом, наверняка это помогло бы найти тех негодяев. Полиция разнюхала что-нибудь новенькое?

– Насколько мне известно, нет.

– Что ни говори, полиция у нас ни на что не годится. Знаешь, я совсем сон потеряла – прежде чем лечь спать, раз по десять проверяю, все ли двери у меня заперты на ключ! Если бы с моей дочкой сделали то же самое, я бы не пережила. Не знаю, как ты держишься…

– Признаться, я и сама не знаю. С другой стороны, у меня нет иного выхода.

– Да, конечно, – проговорила Магда, беря ее за руку. – Да, кстати, вчера Линда с Хиллари спрашивали, как твои дела. Было бы здорово нам снова встретиться всем вместе, как в прежние времена.

– Честно говоря, я об этом пока не думала.

– Но ведь ты не собираешься сидеть взаперти и умирать от скуки! Тебе надо бывать в обществе, чтобы как-то отвлечься!

В вашей-то компании, когда вы пялитесь на меня, как на зверушку в клетке, со слезами сочувствия на глазах и при этом радуетесь, что не похожи на меня!

– Я дам тебе знать, когда буду готова, обещаю, – сказала Норма, чувствуя, как у нее кружится голова.

– Ты точно в порядке? А то вдруг как-то побледнела!

– Это от усталости, Магда, ведь последнюю неделю я почти не смыкала глаз.

– Слава богу, у тебя взрослые сыновья, помощники. Да, кстати, а где Томми? Я его что-то не заметила. Мистер Холмс сказал, он заболел. Неловко об этом говорить, но в городе разное болтают. Ясное дело, все это слухи, но…

– Так что тебе хочется знать, собственно говоря?

– Ну, так, может, скажешь? Неужели Томми мог сделать такое с Синди? Ты ведь знаешь, я твоя подруга и готова выслушать все-все.

– Мой сын не имеет к этому никакого отношения. Даже не представляю, как такое могло прийти тебе в голову! Томми, конечно, не без греха, только он никогда не смог бы причинить зла своей сестренке!

Выпроводить бы ее вон и подобрать такие слова, чтобы она почувствовала на собственной шкуре, что такое зло!

– Не принимай близко к сердцу, дорогая, но после всего, что произошло там, у них в школе, не удивительно, что у людей возникают такие вопросы. Сама знаешь, твой сын порой бывает жестоким. А тут еще эта напасть.

– Послушай, Магда, все, что надо, я уже рассказала в полиции, и сейчас не место и не время говорить об этом.

– Ладно. Тогда давай сменим тему. Только знай, если тебе что-то понадобится, я всегда рядом.

– Я запомню. А как там Джейми?

Магда, словно с самого начала ожидавшая этого вопроса, заерзала на стуле.

– Прекрасно! Она целый день гостит у своей лучшей подруги. Да, я все сомневалась, стоит говорить тебе или нет, но я водила ее несколько дней назад к фотографу. Так вот, представляешь, один из агентов, которому я отправила ее снимки, хочет с ней увидеться, и мы назначили с ним встречу на следующей неделе в Канзас-Сити. Если б не ты, я ни за что не решилась бы на такой шаг, так что я перед тобой в неоплатном долгу!

– Потрясающе! – пролепетала Норма, почувствовав внезапный приступ тошноты.

Как она посмела ей такое сказать? В ее собственном доме? Когда ее дочурка спит прямо у них над головой?

Грязная, противная свинья!

Смекнув, что нанесла ей удар в самое сердце, Магда взглянула на часы и еле заметно улыбнулась:

– Ладно, мне пора, придется тебя оставить. У нас намечено барбекю с коллегами по работе, и я уже опаздываю. Потом созвонимся, идет?

Ничего не сказав в ответ, Норма встала одновременно с Магдой, проводила ее до машины, а потом прошла следом за ней по дорожке до ворот, которые тут же поспешила закрыть.

Сторожевой пес, вот кто ей нужен. Большая сторожевая собака, которая набросится на любого незваного гостя.

Начиная с этой постылой особы, которую она уже была готова навсегда вычеркнуть из своей жизни.

Вернувшись в гостиную, Норма включила телевизор и досмотрела документальный фильм про Бетт Дэвис, а потом переключилась на местный канал, по которому шел экстренный выпуск новостей. Чтобы немного расслабиться, она залпом осушила бокал белого вина, налила еще один и вышла из дома через заднюю дверь, чувствуя, как спиртное ударило ей в голову, постепенно снимая напряжение.

Совсем одна, не обремененная никакими обязательствами, она вознамерилась напиться и забыться сном.

Над головой у нее порхали козодои, предвестники сумерек. Не отводя глаз от экрана телевизора, который она продолжала смотреть через окно, Норма позвонила Грэму, забеспокоившись, почему он до сих пор не вернулся, и попала на автоответчик.

Она завтра же заглянет в квартиру Эмбер, чтобы проверить, все ли у него в порядке. А если понадобится, она силой заставит его вернуться домой.

Норма присела на подоконник и спокойно допила второй бокал, освобождаясь от докучливых мыслей и прислушиваясь к убаюкивающему шуму ветра в стеблях кукурузы.

Между тем по телевизору диктор объявил, что в реке, в пятнадцати километрах от дома Нормы, был обнаружен труп подростка. Она расслабленно припала к стене. Отправленный на место происшествия репортер сообщал, что, судя по предварительным данным следствия, тело пролежало в воде несколько дней.

О личности жертвы не было сказано ни слова.

Окажись это Томми, ее телефон уже зазвонил бы – Герберт сразу бы ее проинформировал.

Но это точно не ее сын – он научился плавать в шесть лет и утонуть никак не мог.

Томми, где бы он сейчас ни находился, жив и здоров.

И все же Норма почувствовала боль вроде той, которую испытал этот бедный паренек, у которого легкие были заполнены водой, и той, которая много лет назад сразила Альму Каннингхем. Потому что она знала: ее телефон непременно зазвонит – это лишь вопрос времени.

Обливаясь потом, вся дрожа, она побрела к кромке поля.

Там она принялась безудержно кричать, пытаясь выплеснуть из себя всю злость, всю слабость, забыв про стыд и необходимость держать себя в руках; в ее поведении было что-то звериное – то, что лежало на ней тяжким бременем, от которого она никак не могла избавиться и которое все сильнее придавливало ее к земле.

Подняв голову, она заметила, что Синди стоит у окна своей комнаты, потревоженная, как видно, ее исступленными криками.

Не успев помахать ей рукой, Норма вдруг почувствовала, что в доме есть кто-то еще: этажом выше, в комнате Томми, за наполовину задернутыми шторами пряталась мрачная фигура.

Хотя до дома было довольно далеко, она знала наверняка, что это не ее сын. Этот кто-то был сильнее и старше, и лицо у него было очень бледное. А еще улыбка, которую она, как ей показалось, разглядела в полумраке…

Чужак. Воспользовавшись их отсутствием, он проник к ним в дом.

Норма в панике кинулась к двери на кухню, крича, чтобы дочка не выходила из комнаты, – и взлетела на третий этаж.

У двери в комнату Томми она застыла на мгновение, сообразив, что ей даже нечем защищаться.

И так, с голыми руками, но готовая дать отпор любому, кто возникнет у нее на пути, она, затаив дыхание, открыла дверь.

В комнате было душно и пахло затхлостью. Норма заглянула под кровать, распахнула шкаф, посмотрела за дверь – никого.

Тем не менее, не собираясь отступать, Норма обшарила остальные комнаты на этаже, но все напрасно. Тогда она вернулась в комнату сына и плотно задернула шторы.

Откуда же тогда взялось это видение? – недоумевала она, осматривая место, где только что стояла.

Она сошла с ума. Все эти напасти, обрушившиеся на нее одна за другой, вконец помутили ее разум.

Зашуршали крылья – она вздрогнула.

Это оказалась ворона, обычная ворона, – Норма не отводила от птицы глаз, пока она не присоединилась к другим воронам, рассевшимся на ближайшем к дому дереве. Судя по их безмятежному состоянию, они словно ждали кого-то под летним небом, которое становилось все темнее.

Как и жизнь, которая, как она догадывалась в глубине души, ожидала ее впереди.

Томми

«Неужели он превратится в серое сгорбленное чудовище с ломкими костями и будет являться мне в кошмарных снах? Одна мысль об этом внушает мне беспокойство и не дает спать».

Под действием «травки» слова затворника из Провиденса отчетливее выделялись на пожелтевшей странице и, оторвавшись от нее, вонзались в его мозг, точно острые копья.

Томми, лежа в одних трусах на кровати, с дрожью перечитал последние фразы рассказа «Цвет из иных миров» Лавкрафта. Грэм рассказывал ему об этом писателе пару месяцев назад. Он случайно наткнулся у букиниста на старую книгу, сборник рассказов Лавкрафта, и прочитал ее за один присест, поражаясь безудержной фантазии писателя, который был явно сумасшедшим.

Вот если бы у Томми был такой же талант и он мог точно так же выплеснуть на бумагу всю свою ненависть, весь свой глубинный страх, чтобы передать их другим!..

Было почти восемь вечера. Скоро должен подъехать Дилан. И в их распоряжении будет весь вечер.

Джулия уехала на весь день в Топику, чтобы повидаться с дочкой и встретиться с сотрудницей социальной службы, которая обещала помочь ей в ее хлопотливом деле, а потом вместе с подругой она хотела посмотреть несколько квартир. Однако она обещала вернуться до того, как они, он и Дилан, отправятся в город. Томми не терпелось познакомить друга с Джулией и узнать, что он думает о его новой знакомой, с которой неделя пронеслась как один миг; днем они бродили по городу, заглядывая в самые его глухие закоулки, а ночью сплетались в объятиях.

И никаких тревог. Никаких ночных страхов. Вместо них – какое-то новое чувство.

Они вдвоем определенно нашли друг друга… По просьбе Томми Джулия много рассказывала о себе: о детстве, которое провела в Неваде; о родителях, которые там так и живут и с которыми она видится только в новогодние праздники; о том, как она работала официанткой, косметичкой, билетершей в кинотеатре, буфетчицей; о том, как с давних пор мечтала стать детским врачом; о том, какие у нее были дружки; о том, какую музыку она слушала и какие фильмы смотрела; о том, как ее увлекает все, что имеет отношение к Японии; о мужчине, за которого она вышла замуж и от которого родила дочку Эмму, единственного человечка, не позволявшего ей опустить руки и помогавшего терпеть всех этих похотливых ублюдков, не знающих ни жалости, ни нежности и умеющих только унижать. Как-то вечером, будучи в легком подпитии, Томми поделился с ней сокровенным, о чем никогда ни с кем не говорил, даже с Диланом, открыв ей самые темные уголки своей души: он признался, глядя ей прямо в лицо, что на полном серьезе задумал убить ее мужа и вернуть ей дочь, что он все продумал до мелочей и у него все получится, если у нее хватит смелости его поддержать.

Какое-то время Томми мялся, не решаясь рассказать ей про Хейли, Элмера и призрака, который давно мучил его. Но теперь все это было в прошлом и, как он надеялся, больше не повторится; прошлое не должно омрачать его настоящее и уж тем более будущее.

Джулия не раз предупреждала его, чтобы он не слишком привязывался к ней, но он и слушать ее не хотел, потому как, несмотря ни на что, собирался с наибольшей выгодой для себя использовать эти счастливые мгновения, пока он находился вдалеке от Тессы, незримого маяка, окутанного густым туманом.

Между тем Джулия продолжала встречаться с клиентами. Томми ее немного ревновал, хотя прекрасно понимал: его с ней связывает то, что нельзя купить ни за какие деньги.

Это вам не тело, на время освободившееся от души, и не взгляд, полный поддельный страсти.

Единственное, что омрачало картину, – это новость о том, что какой-то неизвестный напал на его сестренку в их собственном доме. Об этом ему рассказал по телефону Дилан. Томми боролся с желанием позвонить матери и сесть на первый же автобус до Эмпории. Но, пораскинув мозгами, он сообразил, что ни в коем случае не может рисковать, объявившись в родных краях.

Прочитав кучу статей в Интернете, он с облегчением узнал, что Синди пошла на поправку и уже вернулась домой.

Ни одного подозреваемого пока не задержали, и Томми даже поклялся себе, что когда-нибудь сам разыщет виновника и убьет собственными руками, а труп бросит гнить под открытым небом.

В конце концов, для него это не впервой. Можно повторить еще разок. И тогда мать простит ему все остальное.

Томми предложить Джулии проводить ее до Топики. Он ездил туда с Диланом полтора года назад. Они отправились в гости к приятелю старшего брата Дилана, Коннору, – его родители куда-то укатили на три недели, оставив ему ключи от дома в самом центре престижного жилого района в южной части города. По приезде они почти весь день проторчали в гостиной – пили и курили. Потом Томми вышел в сад подышать свежим воздухом; он уселся на старенькие качели и, поозиравшись по сторонам, тут же приметил вдалеке узкую трубу с синим ободком, возвышавшуюся над крышами домов, – она показалась ему на удивление знакомой, будто возникла из неясного прошлого. Это видение пробудило у него смутные воспоминания, подобные радужным мыльным пузырям, которые непременно лопнули бы, вздумай он схватить их руками, – залитая солнцем улица, пустынные лужайки, запах кожаных сидений в машине и страх, от которого сверлящей болью схватывает живот.

Чуть позже, плохо соображая и пошатываясь под действием спиртного, он вышел на улицу, забыв предупредить остальных, и направился в ту сторону, где торчала труба, стараясь не упускать ее из виду.

Так он отмахал по кварталу немало улиц, задумываясь время от времени, что, собственно, здесь забыл, пока не наткнулся на неприметное кирпичное строение – с виду детский сад, – на стене которого было граффити: ковбой верхом на лошади, с лассо в руке, охотящийся на бизона.

Томми перешел другую сторону улицы и ступил на тротуар в полной уверенности, что это изображение ему знакомо. Хотя краски поблекли от времени, оно произвело на него отчетливое впечатление уже виденного. Граффити напомнило Томми сон, который приснился ему давно в детстве: он сидит верхом на точно такой же лошади, готовый рвануть вперед и ухватить дикое животное за шею.

Строение было закрыто. Обойдя его кругом, Томми вышел на задний двор с горкой и песочницей. В сторонке находился надувной бассейн, давно не использовавшийся. Томми пошел дальше, хотя внутренний голос умолял его больше не делать ни шагу; похоже, это был голос мальчонки, хорошо знавшего, куда может привести лишний шаг, но юноша, выросший из того мальчонки, его не слушал.

В конце улочки, обсаженной тополями, он остановился перед домом, стоявшим чуть в стороне от других; стены его были обшиты белой доской, а вдоль них тянулись клумбы с множеством сиреневых цветов.

Когда он увидел прибитую к двери золотую цифру «44», его сердце сжалось от страха. Томми резко отвернулся, чтобы ненароком не увидеть то, к чему он был еще не готов. И тут у него возникло ощущение, будто его начинают потрошить чьи-то руки…

Он вернулся к Дилану как ни в чем не бывало и, никому ничего не рассказав, просидел весь вечер, замкнувшись в себе, в полном недоумении. Однако тот дом потом иногда снился ему: за его тяжелой черной дверью скрывалось что-то непостижимое – призрак, который, казалось ему, царапает когтями плотную обшивку.

Последний раз, когда они обменивались электронными письмами, друг написал Томми, что его старший брат приглашает их вдвоем на вечеринку, которая обещает быть незабываемой. Дилан не прибавил больше ни слова, и это только распалило любопытство Томми, который в последнее время пережил то, что не забывается никогда.

Томми вскочил с постели и схватил со стула рубашку и черные брюки, одни из тех, что они купили вместе с Джулией в местном магазине одежды, чтобы, по ее словам, он выглядел более презентабельно, когда решит отправиться на поиски серьезной работы.

Почему она так верила в него? Неужели она до сих пор не раскусила его?

Как бы то ни было, искать новую работу все же было необходимо. У него осталось всего тысяча девятьсот долларов. С такими деньгами он вряд ли долго протянет в городе, полном соблазнов, тем более что у него появилась женщина, любившая хорошие платья и рестораны.

Но он еще успеет об этом подумать – завтра. А пока он решил предаться удовольствиям – сладостному забвению.

В дверь постучали. Томми пошел открывать – и в следующее мгновение распростер объятия перед единственным своим другом на земле.

Загоревшим сильнее обычного, в белой футболке и узких шортах до колен, Дилан, чертыхнувшись, оттолкнул его и бухнул на стол упаковку пива.

– Вот, умыкнул из-под носа у папаши. Он так нализался, что ничего не заметил.

– Молодчина! – одобрил Томми и включил радиоприемник, который оставила ему Джулия.

– Выходит, здесь ты и обретаешься? В общем, неплохо, я ожидал чего-то похуже…

– Ты проследил? Хвоста за тобой не было?

– Ну ты меня прямо за новичка держишь, честное слово! Я бы почуял копов за несколько миль, хоть и не знаю, почему они тебя разыскивают.

– Я же говорил, это долго рассказывать, особенно по телефону…

– Ладно, я ведь стою перед тобой, так?

– Думаешь, ты самый хитрый?

– С тех пор как оперился. В семье, как говорится, не без урода.

– Обещаешь держать язык за зубами?

– Обещаю, господин судья! Хочешь, могу плюнуть на этот чудный ковер?

– Не буду ходить вокруг да около, я действительно у них на крючке…

– Ладно, выкладывай!

– Я кончил одного типа!

– Чего-чего? Ты смеешься? – пробормотал Дилан, вытаращив глаза.

Ну конечно, такого он не ожидал.

– Думаешь, у меня кишка тонка?

– Не знаю. Может, и нет. И кого же ты кончил?

– Старого бродягу, который все терся возле заброшенной скотобойни. Но это была самозащита. Он первый набросился на меня… – Только бы не сболтнуть про людоеда – еще не время… – Все произошло в один миг. В общем, либо он, либо я – думать было некогда.

– Погоди-ка, ты имеешь в виду Элмера, так? Ну и дела! Я столкнулся с ним перед отъездом на каникулы. Этот алкаш нагло подглядывал за мной, когда я купался в речке нагишом! И куда же ты его потом девал?

– Там же и закопал. Теперь он уже ни за кем не будет подглядывать.

– Ну да, тем более с такой наглостью! Значит, копы его нашли?

– Нет, по-моему. В общем, точно не знаю.

– Тогда с какой стати им тебя искать?

– Просто чувствую, и все.

– А ты уверен, что он откинул копыта?

– Ага, он такой же мертвый, как я живой.

– Вот те на! Выходит, я уезжаю на две недели на каникулы, а ты тут задираешь Элмера! Ну и как? Каково это вообще?

– Все как в замедленной киносъемке… Но, пожалуй, классно! Это тебе не по птичкам из карабина палить, уж поверь мне! Только о том, что я тебе рассказал, никому ни слова, хорошо?

– Мне что, руку разрезать и поклясться на крови или что-нибудь в этом роде?

– Нет, не обязательно, – усмехнулся Томми. – Знаю, тебе можно доверять. Короче, давай поговорим об этом завтра, если не возражаешь, а то сейчас мне чего-то неохота, да и Джулия вот-вот вернется…

– По рукам. Только, пока не расскажешь все в деталях, я с тебя не слезу. Да, кстати, вспомнил, тут на днях к нам домой заезжала твоя мать – спрашивала, может, я в курсе, где ты да что с тобой. Она была совсем не в себе, но, с другой стороны, ее можно понять. После всего, что случилось с твоей сестренкой…

– Когда я сказал, что мне неохота говорить об этом сейчас, вечером, я не шутил, так-то вот.

– Ладно, замнем. Ну хорошо, чем тогда займемся?

– Спокойно посидим здесь, выпьем, а потом присоединимся к компании твоего братца. Где, говоришь, намечается вечеринка?

– Он не сказал. Попрошу, чтоб скинул мне адрес на телефон. Знаю только, что это в роскошной квартире где-то в центре.

На улице какая-то женщина отчитывала другую за то, что та разбила бутылку о стену, когда, пошатнувшись, дернулась к пешеходному переходу.

– Ну и как тебе живется одному, без друзей? – полюбопытствовал Дилан, похлопав Томми по животу. – Лично мне хреново, я до конца лета буду безвылазно торчать дома. Знаешь, Холмс взял к себе в лавку другого парнишку. Помоложе нас с тобой, в общем, так себе. Если б я был в курсе, сам бы устроился к нему, работенка-то не пыльная, уж, во всяком случае, получше, чем вкалывать у моего папаши на заводе.

Хлопнула дверь в комнату Джулии. Томми допил пиво и показал Дилану знаком, чтобы тот следовал за ним.

Он вошел в комнату без стука. Джулия, с растрепанными волосами, стояла у окна и курила. Подойдя к ней поближе, Томми заметил, что у нее слегка покраснели глаза и дрожит рука.

– А, так ты и есть тот самый Дилан, про которого Томми мне все уши прожужжал? – увидев друга Томми, сказала она и потушила окурок в пепельнице.

– Единственный и неповторимый, – ответил он, пожимая ей руку. – Явился прямиком из своего захолустья.

– Ну как там, в Топике, все прошло, как ты хотела? – осведомился Томми, поцеловав ее в щеку. – С дочкой виделась?

– Поговорим об этом позже. Я едва держусь на ногах. Где я только не была, и все пешком. А ты-то сам как провел день, неплохо?

– Угу, неплохо. Книжку вот дочитал до конца – надо бы поискать еще что-нибудь этого же малого.

– Ну и как вы решили отметить вашу долгожданную встречу?

– Посидим немного здесь, а потом двинем к брату Дилана в центр – может, и ты с нами?

– Нет. Я пораньше завалюсь спать, завтра у меня куча дел. Вы уже поели?

– Нет еще. Тебя ждали.

– Тогда, если нет возражений, приглашаю вас пообедать. Там, в конце улицы, один итальяшка открыл ресторанчик – хочу пойти попробовать.

Томми с Диланом, оба голодные, с радостью согласились. В конце концов, было только восемь вечера – никому и в голову не придет явиться на вечеринку в такую рань. Пока Джулия переодевалась, они вернулись в соседний номер допивать пиво.

Спустя полчаса все трое уже сидели на террасе ресторана, во дворике между высокими кирпичными жилыми домами; пол здесь был покрыт живым газоном, на деревьях и над столиками висели гирлянды разноцветных лампочек – иными словами, самый обыкновенный декор, способный изумить разве что двух неискушенных юношей, мало что видевших в жизни. Приятно пахло тестом для пиццы и томатным соусом. Томми поднял голову и увидел местных жителей, торчавших на балконах, – преклонных лет даму, сидевшую в шезлонге с кроссвордом в руках, а чуть выше мужчину в голубой рубашке, который слушал радио, уставившись в небо. Этот уголок определенно пришелся бы по нраву Норме. Он обязательно привезет ее сюда пообедать, когда подыщет работу и сносную квартиру в этом же районе, где он все больше чувствовал себя как дома. И тогда он покажет ей, что смог сам, в одиночку, выпутаться из этой передряги.

Она станет безмерно гордиться своим сыном. И он наконец займет в ее сердце место рядом с Грэмом и Синди.

Джулия заказала бутылку красного вина – официант даже не потрудился узнать, сколько лет ее спутникам, – и три пиццы. Уплетая свою, Томми с радостью заметил, насколько хорошо Джулия с Диланом понимали друг друга. Джулия, успев подкраситься перед выходом в свет, казалось, проявляла неподдельный интерес к его другу и к его планам, и тот, слово за слово, признался ей, что хочет пойти матросом на какое-нибудь судно и отправиться в кругосветное плавание, о чем он никогда прежде не говорил Томми.

Томми тут же представил, как он вместе с Тессой окажется на том же корабле. Вот они стоят вдвоем на палубе, а вокруг бескрайний океан.

Разгоряченные вином, они до самого конца ужина развлекали друг дружку забавными историями, словно были знакомы не один год. Иногда, приглядываясь к Джулии, Томми чувствовал, что ее смех насквозь пронизан болью, и надеялся, впрочем мало в это веря, что она в конце концов откажется от мысли вернуться в Топику и останется здесь, вместе с ним.

Брат Дилана позвонил им около десяти вечера и сообщил адрес и номер квартиры, где намечалась вечеринка.

Выходя из ресторана, Джулия нежно обняла Томми и шепнула ему на ушко, чтобы не приходил к ней этой ночью: она боялась, что он ее разбудит. Джулия казалась напряженной и едва держалась на ногах. Вдыхая аромат ее духов, он тихо произнес в ответ, что зайдет к ней завтра утром, чтобы вместе позавтракать, и через некоторое время, уже несколько отрешенно, перенесшись в мыслях туда, где в это самое время, должно быть, танцевала молодежь, он смотрел, как она шла в сторону гостиницы, залитая светом уличных фонарей, постепенно скрываясь в тени и растворяясь в беспросветной мгле.

Тридцатиэтажный дом, куда их пригласили, был выстроен из серого кирпича и выглядел весьма солидно, гордо возвышаясь над улицей. Дилан нажал кнопку звонка напротив имени, которое сообщил ему брат, и тут же прозвучал женский голос, назвавший номер нужной квартиры, которая располагалась на двадцать пятом этаже.

В квартире, куда они пришли, яблоку негде было упасть, из висевших на стенах акустических колонок звучала музыка дуэта «MGMT». В самую большую комнату втиснулось не меньше сотни молодых людей, их сверстников, чьи тени метались в пятнах флуоресцентного света. Никак не ожидая, что окажется в таком огромном помещении, Томми протискивался сквозь толпу следом за Диланом, и ему казалось, что он грезит наяву. В глубине комнаты, рядом с большим красно-белым музыкальным автоматом, помещалось что-то вроде импровизированного бара. Дилан налил им обоим водки и стал искать глазами старшего брата. Томми, никогда прежде не танцевавший прилюдно, смотрел на гостей в надежде, что спиртное придаст ему храбрости и он сможет двигаться так же, как они, хотя при этом все еще боролся с желанием сбежать к Джулии и оказаться вдвоем с ней в тишине ее комнаты. Но тут он вспомнил обо всех ничтожествах в Эмпории, которые никогда не приглашали его на вечеринки и которые, уж он-то точно знал, дорого заплатили бы, чтобы оказаться на столь грандиозном торжестве, не идущим ни в какое сравнение с их жалкими, несуразными тусовками. Справедливость торжествует. Притопывая в такт музыке, Томми допил одну стопку и принялся за вторую, в то время как Дилан, повернувшись к нему спиной, уже трепался с какой-то блондиночкой, которая явно чувствовала себя несколько стесненной в своем серебристом платье.

Впрочем, гости большей частью были одеты лучше, чем Томми, – казалось, они пожаловали сюда из самых престижных районов города. Однако никто не смотрел на него косо и не насмехался над ним. Он легко влился в разгоряченную толпу, которая занималась только тем, что трещала без умолку, танцевала и напивалась, чтобы чуть погодя разбрестись по темным углам. То был мир в другом мире, который, как только наступила ночь, распахнул перед Томми свои двери.

Уильям, брат Дилана, подошел к ним в компании двух парней, своих ровесников, – все трое были навеселе и держались развязно. Они обменялись между собой парой слов, но Томми ничего не разобрал – мешала музыка. Уильям передал Дилану какой-то конвертик, кивнул Томми, плеснул себе виски и стал протискиваться сквозь толпу в сопровождении своих спутников.

– Пробовал когда-нибудь такую штуку? – спросил Дилан, повернувшись к Томми и помахав у него перед носом парой квадратных промокашек, пропитанных ЛСД.

– Само собой, – сказал Томми, схватив одну. – Ты за кого меня держишь?

– Вот и прекрасно, – буркнул Дилан, кладя другую себе на язык. – С этой штукой совсем крышу сносит.

Томми последовал его примеру, стараясь не показывать, что слегка нервничает.

– Откуда заявился твой братец? – спросил он, глядя на внушительных размеров лестницу, по которой тот только что спустился.

– Что, любопытство разбирает, а? Погоди немного, и мы тоже туда пойдем. Не пожалеешь. А пока давай-ка поглядим, что у нас вон там, чуть дальше, идет?

– Давай, – ответил Томми и направился вслед за ним в другой конец зала, не сводя глаз с мелькавших вокруг девиц, одна красивее другой, которые словно сошли со страниц модного журнала.

И они вдвоем полностью растворились в этом мире вечного движения, среди десятков танцующих, разошедшихся под заводную музыку; и Томми, освободившись от всяких мыслей, с легким, как парус, сознанием, бросился в это море и, подобно всем вокруг, задергался в бешеном ритме, чувствуя, как исступление охватывает все его существо.

Минут через тридцать Дилан, который обливался потом не меньше Томми, подал ему знак следовать за ним к лестнице наверх. Поднявшись на этаж выше, они двинулись по длинному коридору, увешанному картинами в стиле абстракционизма. Одна из дверей справа вела в некое подобие кабинета со множеством старых книг и плазменным экраном на стене.

– Черт, интересно, кто здесь живет? – спросил Томми, разглядывая великолепный макет трехмачтового парусника.

– Близнецы, наши одногодки, Джошуа и Анна Зерфосс, если не ошибаюсь. Их предки вкалывают на каком-то промышленном предприятии, а сейчас они на все лето уехали в Европу и оставили их дома одних, прикинь? Надо бы спереть у них что-нибудь на память перед уходом.

– А ты их видел?

– Нет пока, но что-то мне подсказывает: скоро мы пересечемся.

Томми заглянул в другую комнату – игровую, с бильярдным столом в центре – и вышел на балкон, откуда открывался потрясающий вид: грандиозная панорама южной части города. У Томми даже слегка закружилась голова. Должно быть, то же самое чувствуют богачи, когда видят, что перед ними раскинулся весь мир.

У них под ногами.

Впрочем, у него это чувство было мимолетным, поскольку он знал: скоро ему придется опуститься с небес на землю.

– Давай за мной, приятель, – бросил Дилан, дернув его за рубашку.

Они двинулись дальше по коридору, потом повернули налево. По потолку промелькнула тень – откуда она взялась, было непонятно.

У двустворчатой двери стояли четыре парня с бокалами в руках и тихо разговаривали.

Дилан остановился перед ними и подмигнул Томми.

– А что там, за ней? – полюбопытствовал Томми, не сводя глаз с двери.

– Если скажу, не будет сюрприза…

Они простояли так минут десять, болтая о всяких пустяках, потом из комнаты вышли трое других парней и с веселым видом проследовали мимо.

Следом за ними появился четвертый – он был облачен в некое подобие черного мундира, волосы средней длины, лицо бледное-бледное – и закрыл за собой дверь.

Дилан протянул ему пять купюр по двадцать долларов и указал пальцем на Томми. Парень, не сводя с них глаз, сунул двадцатки в карман и взял деньги, которые ему передали другие парни.

– А это еще что такое? – прошептал Томми, нагнувшись к Дилану.

– Ты доверяешь мне или нет?

– Если честно, у меня нет выбора, но, надеюсь, ты не собираешься шутить со мной свои дурацкие шутки.

От оглушительной музыки стены вокруг ходили ходуном, как динамики звуковых колонок.

– Ну что, ребятки, если готовы, тогда вперед, – проговорил сиплым голосом, совсем не соответствовавшим его тщедушному виду, малый в черном мундире. – А другие пока обождут.

Он подал им знак следовать за ним, и маленькая группа подчинилась. Томми ощутил то же замешенное на страхе возбуждение, которое они с Грэмом, будучи детьми, испытали, сев в поезд-призрак в парке аттракционов Эмпории.

– У каждого из вас пять минут. Презервативы под кроватью. И без глупостей, не то выгоню взашей!

Они оказались в большой комнате со светлыми стенами. Хотя на шкафу курилась ароматная палочка, здесь стоял отвратительный запах пота.

В центре комнаты, на возвышении, стояла кровать под балдахином, а на ней лежала голая девица, связанная по рукам и ногам. Малый в мундире включил лампу с красным абажуром, и Томми, несмотря на то что глаза у девицы были скрыты повязкой, тотчас же обратил внимание на сходство между ними.

Здешние обитатели, близнецы. Анна и Джошуа Зерфосс.

– Ну, кто первый? – спросил Джошуа.

Один из парней, коренастый и чернявый, вышел вперед и стал раздеваться под насмешливыми взглядами приятелей. Потом, не говоря ни слова, он взгромоздился на Анну и вошел в нее.

Томми не верил своим глазам. Анна вроде бы была в полном сознании. Она не производила впечатление человека, одурманенного наркотиками, а как будто ушла в себя – и не издала ни единого стона, пока парень двигал бедрами все сильнее и яростнее.

Через несколько минут уже его дружок вжимался в нее всем своим загорелым телом.

Но Анна по-прежнему сохраняла полную невозмутимость.

– Они так развлекаются на каждой вечеринке, – шепнул Дилан на ухо Томми. – Уильям уже был здесь месяц назад и вот сегодня, прикинь, решил позабавиться еще разок. По-моему, на этих двоих психов слишком сильное впечатление произвели «Пятьдесят оттенков серого»…

Томми повернулся к Джошуа, который стоял, прислонившись к стене, и завороженно наблюдал за происходящим.

– Похоже, он гей, – продолжал нашептывать Дилан. – Иногда, чтоб ты знал, они меняются ролями. Так что считай, нам повезло, что мы не напутали с днями!

– Пойду-ка я отсюда, – решительно сказал Томми, которому становилось все хуже. – Спущусь вниз, к остальным, а ты как знаешь.

– Ну нет, я же заплатил за тебя, приятель! Ты только погляди, в Эмпории тебе вряд ли когда случится увидеть такую красотищу! Это совсем не то, что кувыркаться с твоей старухой!

Стоявший рядом паренек рассмеялся. Неужели он расслышал то, что сказал Дилан? – подумал Томми.

Очередной парень, оседлавший Анну, бурно кончил и, рухнув на ложе, стянул презерватив. Его место тут же занял другой, покрупнее и помускулистее своих дружков, – он разделся и потехи ради похлопал членом по животу Анны, а потом вошел в нее энергичнее двух других.

Томми вдруг показалось, что у девицы под повязкой сверкнули глаза.

– Я следующий, а потом твоя очередь, – проговорил Дилан с таким возбуждением, будто собирался выйти на ринг.

Томми ничего не ответил: его тошнило от невыносимых запахов пота и спермы, к тому же после проглоченной «кислоты» у него страшно кружилась голова. А сердце колотилось так, что казалось, будто его удары отдаются по всему телу.

И тут возник некто посторонний – он склонился над Анной, сорвал с нее повязку и ударил ее по лицу, так что у нее изо рта брызнула струя крови и залила матрас.

Все происходило в гробовой тишине. Как в замедленной съемке, когда каждый кадр, казалось, мог остановиться.

Когтистые пальцы незнакомца рвали ее влажную кожу. Когда же Томми увидел в висевшем на стене зеркале его хитрый взгляд, он побледнел от ужаса: людоед входил в девицу с каким-то диким неистовством и кромсал с такой силой, будто хотел разорвать ее на куски. Но это была уже не Анна, а Хейли, и глаза у нее были исполнены ужаса, как и у него, потому что они оба переживали один и тот же неукротимый кошмар.

Парни вокруг них стали похожи на сгустки темного дыма, а их глаза были цвета грозового неба.

Хейли успела прокричать имя Томми, прежде чем от сокрушительных ударов напавшего незнакомца ее лицо обезобразилось и, став бесформенным, расползлось по шелковой подушке рыхлой массой, не твердой и не жидкой.

Томми кинулся в коридор и, сбежав по лестнице под оглушительную музыку, от которой у него раскалывалась голова, стал продираться сквозь толпу к выходу.

Он остановился, лишь когда за ним с необычно гулким лязгом сомкнулись двери лифта.

Оказавшись на темной улице, он двинулся куда глаза глядят, не представляя, в какой стороне находится его гостиница. Дул порывистый ледяной ветер, и его бросало в дрожь. Мимо него, совсем рядом, промчалась полицейская машина с включенной сиреной.

Через сотню метров Томми остановился, и его вырвало: он изрыгнул всю выпивку, которую проглотил, прямо на тротуар, исполосованный сверкающими, точно клинки, бликами.

Он устремился дальше, не смея оглянуться и проверить, преследует ли его кто-нибудь, и вскоре пересек проспект, показавшийся ему как будто знакомым, а потом вышел на более узкую улицу, стараясь держаться подальше от толпы, потому как был не в состоянии слышать биение скопища злобных сердец, которое казалось ему невыносимо громким.

Растворившись в своих мыслях, Томми не заметил и не услышал, как к нему тихо подкрадывались, перешагивая через лужицы, в которых вода смешалась с мочой, неизвестные.

Удар по затылку был такой силы, что Томми упал ничком как подкошенный. Один из нападавших ударил его в живот, другой – в лицо, в то время как чья-то рука, обшарив его, вытащила у него из кармана бумажник. Защищаться Томми не мог: его тело разом лишилось сил, став безвольным, как старое пугало, брошенное посреди поля. Сверху на него обрушились издевательские усмешки, которые, мало-помалу отдаляясь, в конце концов слились с шумом толпы.

Томми лежал, скрючившись, возле мусорного бака, но через несколько минут он решился встать и пойти дальше.

Впереди, метрах в пятистах, он разглядел знакомую церковь с белым как мел фасадом, у которой пару дней назад, туманным утром, они сидели с Джулией и ели мороженое.

Ему оставалось только пройти с километр по бульвару. Теперь он точно знал, куда идти, чтобы снова оказаться с ней.

И почувствовать ее кожу. Грудь. Губы.

Добравшись наконец до гостиницы, Томми постучал к ней в дверь – Джулия не ответила.

С ее стороны на стук вообще не последовало никакой реакции.

Как и на его слезы, и на мольбы.

Чувствуя, что совершенно изнемог и остался в полном одиночестве на палубе раскачивающегося на волнах корабля, он проковылял в свой номер – и рухнул на кровать.

Прильнув лбом к стеклу машины, он воззрился на трубу с синим ободком, устремленную к облачному небу, потом перевел взгляд на засаженные тополями газоны вдоль улиц и в самом конце одной из них увидел строение, обрамленное клумбами с сиреневыми цветами, – дом с тяжелой дверью, готовой открыться в любой миг.

Чтобы его заманить, чтобы снова погубить.

Томми вздрогнул и с трудом потянулся, не в силах пошевелить языком; у него было такое чувство, будто он проспал трое суток кряду, хотя на часах было только два часа дня, что ввергло его в растерянность.

Пока он спал, ему под дверь подсунули белый конверт. Это было письмо от Джулии. В нем она объясняла, что решила рано утром уехать в Топику и не знает, когда вернется, если вернется вообще. Она сожалела, что ей не хватило смелости сказать ему об этом вчера вечером, но она с нестерпимой болью поняла: ей необходимо находиться рядом с дочкой. А еще она добавила, что первое время собирается жить у подруги и всем сердцем надеется, что у него все будет хорошо. В заключение она просила его не обижаться на нее и упорно стремиться к намеченным целям.

Какое-то время Томми сидел неподвижно с письмом в руке.

Затем он вскочил, выбежал в коридор и принялся стучать ногой в дверь к Джулии, выкрикивая ее имя.

Это не укладывалось у него в голове. Она не могла с ним так поступить.

В бешеной ярости он собрался с силами и одним ударом вышиб дверь. Комната была пуста. Джулия действительно уехала. И бросила его.

Услышав шум, администратор влетел в номер и, схватив Томми за футболку, крикнул, что вызовет полицию. Томми вырвался, вернулся в свой номер, засунул в рюкзак свои вещи и со слезами на глазах бросился вниз по лестнице на улицу.

Администратор, следовавший за ним, точно тень, в истерике остановился у выхода и, чертыхаясь, набрал на смартфоне номер полицейского участка. Томми бежал со всех ног и остановился только через полсотни метров, столкнувшись лицом к лицу с тем, кто возник из прошлого и уже не собирался его отпускать.

Грэм

Грэм Хьюитт провел кончиком сигареты по своей голой груди, оставив на ней теплый пепельный след. При этом он напевал «Way To Blue» вместе с Ником Дрейком, как раз звучавшим по радио. Эта грустная песня, подобно всем другим, которые он слушал последнее время, снова напомнила ему об Эмбер.

Он уже три дня не давал ей о себе знать, и все это время душа его угасала от проникшего в его кровь яда, который умерщвлял и его плоть.

О том, что случилось с Синди, Эмбер узнала от своих родителей на следующий день после прилета в Нью-Йорк. Сначала она очень удивилась, что Грэм ничего ей не сказал, а потом, невзирая на расстояние, постаралась сделать все возможное, чтобы помочь ему пройти через это испытание. Когда они в последний раз говорили по телефону, Эмбер повторила, что хочет вернуться в Канзас, чтобы его поддержать, но Грэм не согласился, попросив ее не беспокоиться о нем, поскольку, объяснил он, она должна прежде всего думать о себе. И все же он не смог пойти до конца и сказать, что теперь ей придется поставить крест на их совместных планах. Равно как и на нем.

Между тем в глубине души он думал совсем иначе: на самом деле ему хотелось одного – прожить каждую минуту своей жизни рядом с ней.

Было всего девять утра. Грэм вышел в коридор и приоткрыл дверь в комнату Синди. Сестренка лежала на боку – спиной к нему. Грэм понял: она уже проснулась, поскольку водила пальцами по стене. Однако он не осмелился дать ей знать, что он здесь, рядом. Вместо этого он спустился вниз, на кухню, и налил себе большой стакан апельсинового сока.

Мать трудилась в саду – поливала цветник рядом с огородом. Грэм подошел к ней. Ему совершенно не хотелось говорить ей, что он так и не узнал, где сейчас мог находиться Томми.

За последние дни Грэм сбился с ног, пока искал брата. Он не мог взять в толк, каким образом тому удалось так долго продержаться в одиночку. Но должен же он был где-то обретаться и смотреть на это же небо, отчаянно голубое.

Думал ли Томми хотя бы иногда о нем, о них?

Не в силах справиться с ситуацией, оказавшейся ему неподвластной, Грэм боялся, что чего-то не сделал, что Томми уже мертв, что его труп, возможно, гниет бог весь где, что никому до него нет никакого дела и что его даже некому предать земле.

Если брат так и не объявится, мать этого не переживет.

А если когда-нибудь вернется, то это будет уже совсем не тот Томми, которого он знал.

Услышав за спиной шаги, Норма обернулась и обняла Грэма.

– Я так рада видеть тебя, родной! Когда же ты вернулся?

– Вчера вечером. Мне не хотелось тебя будить.

– В самом деле, я рано легла спать. А кто тебя привез?

– Я взял машину Эмбер, она разрешила мне ею пользоваться какое-то время, пока за ней не приедут ее родители.

– Хоть бы предупредил, а то я переволновалась, потому что никак не могла до тебя дозвониться.

– Мне очень жаль, но я не включал телефон с позавчерашнего дня.

– Ладно, главное – ты вернулся. Хочешь кофе? Пока он еще горячий.

– Да, с удовольствием, – сказал он, усаживаясь за садовый стол.

Норма ушла на кухню и вскоре вернулась с парой дымящихся чашек, а также утренней газетой, которую она тут же разложила перед собой.

– На ланч я запеку цыпленка – пальчики оближешь. А то у тебя такой вид, будто ты в последнее время святым духом питался.

Да уж, мама, просто мне все как-то было не до того.

Словно прочитав его мысли, Норма, смущенно улыбнувшись, принялась листать газету и вскоре остановилась на одной из полос, вдруг сникнув.

– Что с тобой? – осведомился Грэм, пригубив кофе.

– Узнала плохую новость. Только и всего.

Вскоре к ним подошла Синди – совершенно бесшумно, точно душа, высвободившаяся наконец из тела, где ей было очень неуютно; на лице у нее кое-где все еще сохранялась отечность.

Норма усадила дочку между ними, но целовать в щеки, как обычно, не стала.

– Хочешь сока, родная? – спросила она, явно испытывая напряжение.

Ничего не ответив, Синди уставилась на сверкавшие росой качели.

– Пойди покачайся немного, если хочешь, ведь в больнице у тебя такого удовольствия не было.

Синди, слегка покачиваясь, направилась к качелям и примостилась на сиденье лицом к полю. Грэму все еще было неприятно видеть ее, хотя она повернулась к ним спиной. Но он заставит себя смотреть на нее так, как раньше, – так, как будто она осталась все той же красивой маленькой девочкой. Синди, конечно, сильно изменилась. После того как ее выписали из больницы, это становилось все более заметно. Врачи сказали, что мозг у нее не поврежден, но она казалась совершенно апатичной, словно чужой в окружающем ее мире.

– Ты не мог бы присмотреть за сестренкой? – спросила Норма, складывая газету. – Я собираюсь съездить за покупками в «Уолмарт», чтобы потом уже не выходить из дома.

– А почему бы тебе не взять ее с собой? Поездка пошла бы ей на пользу.

– Не хочу торопить события. Она пока не готова.

– Ладно, – сказал Грэм, догадываясь, что это просто отговорка. – Только сначала я съезжу в Берлингтон. Насколько мне известно, Томми иногда захаживал в старый игровой зал в центре города, так что посмотрю там.

– Понимаю, тебе пришлось изрядно помучиться. Но он наверняка удрал куда дальше, чем мы думаем.

– Я все равно буду продолжать поиски. И найду его, мама. Обещаю. А потом мы отвезем его к психологу. Другого выхода нет. Надеюсь, ты не будешь возражать.

– Нет, – устало проговорила Норма. – Поживем – увидим.

Грэм промолчал, решив не допытываться, почему она не сделала этого раньше и откуда у нее взялась эта дурацкая уверенность, что Томми все забудет. Что такой маленький мальчик сможет и дальше жить с грузом, который он не в силах описать словами. Грэм мысленно обвинял мать в том, что она, сама того не ведая, лишь еще больше навредила Томми.

Так он впервые в жизни столкнулся с ее малодушием. И впервые же увидел темную, низкую сторону ее души.

– Ладно, бог с ним, не поеду я за покупками, мы поступим иначе, – зевнув, сказала Норма. – В конце концов, все можно сделать и через Интернет. А ты-то вернешься домой хотя бы к вечеру? Больше нет смысла ночевать в квартире Эмбер, да и потом, когда ты здесь, мне как-то спокойнее.

– Хорошо, не волнуйся. Я вернусь не поздно.

– А хочешь, на выходные съездим в город и купим тебе новую машину. Как я понимаю, она тебе понадобится, когда снова начнутся занятия в университете.

– Спасибо, мама, – сказал Грэм, целуя ее в щеку и надеясь, что горечь его поцелуя не разъест ей кожу.

Он помог ей убрать со стола, после чего поднялся к себе и завалился на кровать, решив не включать мобильный телефон прямо сейчас. Он включит его вечером, когда в голове немного прояснится. Надо обязательно объясниться с Эмбер, раз и навсегда. Он больше не мог держать ее в неведении, не давая о себе знать. Он слишком хорошо ее знал и прекрасно понимал, что от его молчания ей будет только хуже.

Приняв душ, Грэм переоделся во все чистое и спустился предупредить мать – она как раз готовила завтрак, – что он решил выехать пораньше и чтобы она завтракала без него.

Синди рядом не было: сломанная куколка была бережно уложена в шкаф. Помышляя лишь о том, как бы поскорее уехать подальше от этого дома – логова с затхлым воздухом, где впору было задохнуться, – Грэм подошел к машине матери, сел за руль и сорвался с места.

Ему понадобилось добрых полчаса, чтобы добраться до Берлингтона. В этом единственном на всю округу пока еще открытом игровом зале толклись мальчишки, которым в таком захудалом городишке только и оставалось, что бездельничать до конца каникул. Грэм обошел все галереи, но младшего брата нигде не обнаружил. Он показывал всем фотографию Томми, но его никто не признал. Грэм, конечно, понимал, что у него почти нет надежды найти брата здесь, но все же верил, что старания его не напрасны. Завтра он поищет в другом месте. Послезавтра отправится еще куда-нибудь, и так каждый божий день, невзирая на проклятую жарищу.

Не желая больше задерживаться в этих местах, Грэм помчался в сторону Эмпории.

Дома у Эмбер Грэм уложил свои вещи в большую сумку и решил немного прибрать. Покончив с этим, он бросил ключи от квартиры в почтовый ящик, чтобы их потом могли забрать родители девушки.

И тут зазвонил домофон. Грэм подкрался к окну и, увидев снаружи Тессу, сразу смекнул, что это Эмбер, должно быть, попросила ее проведать его.

Пару дней назад сюда нежданно нагрянули родители Эмбер. Хорошо, что он сидел в одной из комнат и успел закрыться на ключ, прежде чем они открыли дверь. Мать Эмбер, которую, верно, предупредила дочь, напрасно старалась поговорить с ним через дверь. Отчаявшись вытянуть из него хоть слово, она сказала, что он может жить здесь сколько хочет и что она оставляет ему продукты на кухне. Тронутый заботой, Грэм потом провалялся на койке в полной прострации до самого вечера, пока на улице не сгустилась тьма.

Дождавшись ухода Тессы, Грэм вынес мусор и пропылесосил всю квартиру. В комнате Гленна он прихватил томик Уильяма Берроуза – «Города красной ночи». Эту книгу пару недель назад он дал почитать Гленну, и тот оставил ее специально для него на ночном столике после того, как прочел дважды.

Это напомнило Грэму их последнюю совместную поездку в Лоуренс, на север штата, куда они отправились вдвоем, чтобы посмотреть дом Берроуза, где он жил до самой своей смерти, постигшей его незадолго до их рождения.

Перелистывая книгу, Грэм заметил, что Гленн черкнул ему пару слов на форзаце – несколько простых слов, смысл которых он, однако, сразу не уловил. На Грэма тут же нахлынул поток чувств. В сущности, ему впервые оставляли признание в любви внутри книги.

Все еще несколько потрясенный, Грэм закрыл дверь в комнату и убрал роман в сумку, потом сел на диван и закурил, понимая, что пока не готов покинуть этот уголок, куда отныне сможет возвращаться только в мыслях.

Выйдя на улицу, он решил заскочить к Дилану, единственному другу Томми, которого знал, – тот жил с родителями в коттеджном поселке на окраине города. Грэм знал, что Норма уже наведывалась к нему, впрочем впустую, ведь если бы ему и было что-то известно, то ей он, ясное дело, ничего бы не сказал.

Грэм удивился, почему эта мысль не пришла ему в голову раньше. Если на свете и остался хоть кто-то, с кем Томми не оборвал все связи, то это мог быть только Дилан.

Грэм остановил машину возле дома, стены которого были обшиты бледно-зеленой доской, и позвонил в дверь. Ему открыла женщина лет сорока, в черном кружевном топе и старых джинсах, с простым и чересчур ярко накрашенным лицом.

– Ну, чего надо? – спросила она, держа в руке стакан лимонада.

– Мне нужен Дилан, он дома?

В мрачной глубине дома что-то рявкнул мужчина.

– Нет, Дилана нет дома, – изрядно нервничая, ответила женщина. – Он уехал к своему другу в Канзас-Сити.

– Какому другу?

– А я почем знаю? Живет он там у своего брата, можешь сам у него спросить.

– Вы знаете его адрес?

Мать Дилана воззрилась на Грэма с легкой усмешкой, от которой тому стало не по себе.

– Надеюсь, ты не из полиции? Хотя туда вряд ли берут таких молокососов!

– Я брат Томми, он пропал, и Дилан, возможно, мог бы мне помочь.

– Ну да, твоя мать уже наведывалась. Ладно, подожди здесь, – сказала она и вернулась в дом.

Грэм обернулся. Какая-то старушка с тележкой, доверху набитой всякой снедью, на мгновение остановилась рядом с ним и заковыляла дальше.

– Только не говори ему, что приезжал сюда, – предупредила мать Дилана, вернувшись с клочком бумаги в руке. – Не скажу, что в последнее время между нами царили мир да любовь, но боюсь, как бы дальше не стало хуже.

Грэм поблагодарил ее, сунул бумажку в карман джинсов и направился к машине, чувствуя, что женщина продолжает сверлить взглядом его спину.

Канзас-Сити находился всего в полутора часах езды от Эмпории. Только что пробило полдень. Возможно, след был ложный, но Грэма влекло туда некое предчувствие.

В любом случае мать ожидала его только к вечеру. Спешить было некуда. А дорога давала прекрасную возможность проветрить голову.

По прибытии на место Грэм отыскал адрес, который дала мать Дилана, и остановился у серенького домика.

Он позвонил в дверь. Ему открыла беременная девица.

– Здравствуйте, я ищу Дилана, мне сказали, он был здесь…

Не успела девица ответить, как в дверях появился парень лет двадцати пяти в сером тельнике без рукавов с низким вырезом и джинсовых шортах.

– А зачем тебе Дилан?

– Меня зовут Грэм Хьюитт, я старший брат Томми. Мне хотелось бы спросить у Дилана – может, он что-нибудь слышал о нем.

– Томми? Ну конечно, мы его видели только вчера вечером.

При этих словах у Грэма словно гора упала с плеч.

– Черт, брось трепаться! – заметил брату голый по пояс Дилан, подойдя к ним.

– Дилан, я знаю, ты его друг, а мне нужно с ним поговорить, мы целую неделю ничего о нем не слышали…

– Ну да, значит, надо думать, он не желает вас видеть. Потом, он взял с меня слово, что я буду держать язык за зубами.

– Догадываюсь, только я не пустился бы в такую даль из-за пустяков.

Дилан задумался, показал знаком брату и девице, чтобы они оставили их вдвоем, и, перешагнув через порог, прикрыл за собой дверь.

– Мы были с ним на вечеринке. Поначалу все шло чин чинарем, а потом на него вдруг что-то нашло и он как дал деру! С тех пор я его не видел. Клянусь, он меня прямо-таки ошарашил. Перед этим он все нес какую-то хрень, и я прикинулся, что верю ему, но он и впрямь как будто сбрендил.

– Знаешь, где его найти?

– В гостинице на Гарфилд-авеню, рядом со старым заброшенным кинотеатром. Только ты ему не говори, что это я его тебе сдал, ладно? А то он меня возненавидит.

– Не волнуйся, не скажу, и спасибо за все.

Дилан, вяло кивнув, вернулся в дом.

Грэм оставил машину в трех десятках метров от гостиницы. С чувством все возрастающей тревоги он пошел дальше пешком – и тут увидел своего младшего брата, который двигался ему навстречу с потерянным видом, будто моряк, потерпевший кораблекрушение у неведомого берега.

Грэм остолбенел, не в силах выговорить ни слова. Заметив его, Томми тоже остановился – лицо истощенное, злое.

Изумившись столь неожиданной встрече, Томми слегка попятился. Грэм недолго думая вцепился в него и схватил в охапку.

– Должен признаться, отыскать тебя было непросто, – шепнул он ему на ухо.

– Как ты узнал, что я здесь? Дилан небось разболтал?

– Неважно. Я искал тебя целую неделю. Мама с ума сошла от переживаний, понимаешь?

Томми, ничего не ответив, потупил глаза.

– Выходит, она все тебе рассказала.

– Сейчас не время говорить об этом. Я отвезу тебя домой, хорошо?

– Я не хочу домой, Грэм.

– Это еще почему? Что за упрямство?

– Я не хочу в тюрьму.

– Забудь об этом. Долго рассказывать, но про Хейли никто не знает.

– Она что, ничего не сказала?

– Да. И не скажет.

Томми как будто удивился. Грэм заметил, что у него дрожат руки.

– Не в этом дело: если я вернусь, он меня больше не выпустит.

– Кто – он?

– Сам знаешь! Я видел его вчера вечером, черт побери, в той комнате! Не знаю как, но он меня нашел. Значит, пора рвать когти, и как можно дальше. А туда, где он может меня запросто сцапать, я больше ни ногой… Я сам впустил его, Грэм, и теперь совсем пропал…

– Это все у тебя в голове, Томми, поверь и согласись. Мы с мамой поможем тебе.

– Ты это о чем? Ты что, мне не веришь, да? Ты никогда мне не верил, вот так!

– Я этого не говорил. Мама приготовила днем огромного цыпленка, а ты, как я погляжу, совсем изголодался. Да и Синди тебе очень обрадуется. Мы опять будем все вместе, как раньше.

Он снова перехватил взгляд брата и угадал в нем не только страдание, но и злость, которая завладела им и была готова разорвать его на части.

– Не могу. Правда не могу.

– Ну пожалуйста, Томми.

– А что потом? Ты улетишь в Нью-Йорк, так как же ты сможешь мне помочь, если будешь там?

– Я уже не лечу в Нью-Йорк, тем более после того, что случилось с Синди. Кстати, ты хоть что-нибудь знаешь про нее?

– Да, Дилан рассказывал.

– Значит, ты понимаешь, Томми, сейчас мы оба нужны маме как никогда.

– Ей нужен ты, а не я. И так было всегда.

– Ты же знаешь, что это неправда. Ладно, я умираю от жажды, давай пойдем куда-нибудь и промочим горло, согласен? Только на пять минут, обещаю.

– Согласен, – буркнул Томми и направился следом за Грэмом в кафе на углу улицы.

Они сели за столик, и Грэм заказал официанту – судя по всему, их ровеснику – две колы.

– Хочешь позвонить маме? Думаю, она будет рада услышать тебя.

– Нет, только не это. Они сразу меня вычислят.

– Говорю же, тебя никто не ищет. Ну, разве что мы с мамой.

– Как же, как же! Это ты так думаешь, – сказал Томми, с тревогой бросая взгляды в сторону улицы.

– И давно ты обретаешься здесь, в Канзас-Сити?

– Первое время я метался туда-сюда. А потом решил уехать подальше.

– На что же ты покупал еду, где жил? У тебя есть деньги?

– Я прихватил с собой все свои сбережения. И как-то вот выкручиваюсь, хоть ты и представить себе такое не мог. Короче, раз уж ты здесь, расскажи, по крайней мере, как там Синди.

– Уже лучше. Она дома. Но ей предстоит еще не одна операция.

– Ты знаешь, кто это сделал?

Только ни слова про Хейли. Кто его знает, как он отреагирует.

– Нет, но Герберт ведет расследование.

– Если я вам не звонил, это не значит, что я не переживал за нее. Она и моя сестренка. Но я не мог вернуться. Ты же расскажешь все маме, да?

– Но ведь ты и сам можешь ей рассказать.

– Пожалуйста, не начинай все сначала.

– Не обижайся, если что не так. Ты же знаешь, какой я упрямый, это у нас, так сказать, семейное.

– Что правда, то правда. – Томми едва заметно улыбнулся.

– Послушай, я понимаю, тебе, конечно, не хочется об этом говорить, но я должен знать, что на самом деле произошло у вас с Хейли в тот вечер.

– Что ты хочешь услышать? Что я жалею о чем-то? Так вот, ни капли. Она поплатилась за всех остальных. Она сама заигрывала со мной за обедом. И, будь такая возможность, я сделал бы то же самое снова без всяких колебаний. Должен сказать, оно того стоит! Ей тоже понравилось. А если она сказала «нет», значит, соврала.

Тут Томми посмотрел Грэму прямо в глаза, сгорая от желания увидеть, как он отреагирует на его провокацию.

– Это он заставил тебя издеваться над ней? Человек, про которого ты рассказывал?

Взгляд Томми потускнел.

– В тот вечер он забрался в дом. Дверь была открыта, хотя я каждый вечер, черт, каждый вечер проверяю, заперта она или нет!

Грэм не знал, что сказать: он не мог подобрать нужных слов, чтобы успокоить брата.

– Ладно, я должен тебя оставить, – вдруг заявил Томми, допивая свою газировку. – Мне нужно кое-кого разыскать. А я уже слишком много времени потерял.

– Можешь хоть сказать, куда ты собрался?

– Даже не надейся. И больше не ищи меня, не трать попусту время.

Томми резко встал, Грэм тоже поднялся и, положив на стойку десятидолларовую купюру, вышел вслед за ним из кафе.

– Не огорчай маму, – попросил он, схватив брата за руку. – Ей как никогда нужно, чтобы мы, все втроем, были сейчас рядом с ней…

– Если хочешь, можешь сказать ей, что видел меня, со мной все в порядке и мне ничего не нужно. И еще: я обязательно ей позвоню, как только найду себе работу и квартиру. Ну, мне пора, меня здесь больше ничего не держит.

– Я не отпущу тебя, Томми. Я с ног сбился, пока тебя искал.

– Ну да, и что же ты собираешься делать? Увезти меня силой?

Откуда взялась у него эта бравада? А это желание препираться?

– Будет нужно – да.

Томми рассмеялся. Диким смехом. Некоторые прохожие оглядывались на него и потом шли дальше под палящим солнцем.

Воспользовавшись тем, что Грэм отвлекся, Томми толкнул его плечом.

– Ну, валяй, покажи! Покажи, какой ты смелый! Ты правда хочешь, чтоб мы сцепились? Вот так, посреди улицы. Лучше оставьте меня в покое, раз и навсегда!

– Понимаю, ты много пережил и переволновался. Но тебе нельзя оставаться одному, по крайней мере сейчас, в таком состоянии. Ты можешь положиться на меня, неужели не понимаешь?

– Все было так хорошо, – проговорил Томми со слезами на глазах. – Я действительно поверил, что мне повезло! И вот опять все псу под хвост! Я должен ее разыскать. Ничего другого мне не надо!

Грэм взял брата за плечо – тот резко его оттолкнул.

– Черт, не трогай меня! – воскликнул он, ударившись спиной о припаркованную возле тротуара машину.

– Что-то не так? – послышался сзади чей-то голос.

Грэм оглянулся – и оказался лицом к лицу с полицейским.

– Да, не так, – ответил ему в спину Томми. – Ко мне привязался вот этот малый! Он и ножом мне угрожал только что!

– Черт возьми, Томми, ну что ты вытворяешь? – опешив, спросил Грэм. – Господин полицейский, не берите в голову, – продолжал он, стараясь говорить спокойно. – Это мой брат, он несовершеннолетний, сбежал из дома, я приехал за ним, и мне не нужны неприятности…

– Поднимите руки, чтоб я их видел! – приказал полицейский, как будто не расслышав ни единого сказанного им слова.

– Да говорю же, он мой брат! И у меня нет оружия!

– Поднимите руки! Сейчас же! – повторил он приказ, направив на него пистолет.

Грэм повиновался, поскольку иного выхода не было, и полицейский прижал его к пыльной стене, испачкав его плечи.

Он повернул голову и посмотрел на Томми, который, казалось, совсем размяк. Младший брат начал пятиться, не сводя с Грэма глаз и что-то бормоча, но расслышать было невозможно, поскольку расстояние между ними все увеличивалось. Между тем полицейский, дыша на него смрадом, обыскивал его, надеясь найти нож.

Когда же коп понял, что дал маху, и отпустил Грэма, было уже поздно. Томми успел скрыться в толпе.

Грэм бросился за братом вдогонку, всматриваясь в лица прохожих и стараясь угадать, куда же он подевался, но его и след простыл.

Двенадцать лет назад Грэм до смерти перепугался, когда потерял из виду младшего братишку в одной из галерей ярмарки, устроенной на лужайках детского парка, хотя мама с Харланом наказали ему глаз с него не спускать, пока они заказывали столик в ресторане. Он обежал все закоулки наполненного приторным запахом и детскими возгласами павильона, иногда натыкаясь на высоченных взрослых, которые против света казались ему безликими и скрывали от него огромные лоскуты неба. К счастью, через несколько минут он все же нашел брата – тот сидел возле карусели и смаковал фруктовую ледышку, зачаровано глядя, как в двух десятках метров у него над головой ревела перевернутая вверх ногами толпа народа в люльке аттракциона.

Норма

После смерти Харлана она впервые пришла на это кладбище.

Она быстро нашла место, где проходила погребальная церемония. У могилы собралось человек двадцать, священник уже начал читать заупокойную. Норма незаметно присоединилась к маленькой группе, предпочтя держаться чуть в стороне и скрывать глаза под темными очками.

В первом ряду стояли двое мужчин и одна женщина примерно одного с ней возраста. Норма догадалась, что это дети Дианы, и с горечью подумала: ей пришлось покончить с собой, чтобы наконец заставить их сдвинуться с места.

Сунуть голову в духовку у себя на кухне.

В том самом доме, где она осталась совсем одна, после того как тремя днями раньше умер от рака легких ее муж.

Диана Мюррей. 1951–2017.

Синди ждала Норму в машине. Церемония продлится недолго, и они сразу же уедут. Норма была многим обязана этой женщине, которая, не пытаясь влезть к ней в душу, подобрала для нее слова утешения в тот драгоценный миг в больничном кафетерии всего через несколько минут после их встречи.

На деревьях щебетали птицы. Воздух был напоен ароматом роз, таким же нежным, как и ветерок, принесший его. В небе таял белый след, который оставил за собой маленький белый прогулочный самолет.

Норма ушла сразу же, как только закончилась церемония, мысленно пообещав себе как-нибудь вернуться на это кладбище и возложить цветы на могилу Дианы. Она старалась держаться подальше от аллеи, где похоронили Харлана.

Синди лежала на заднем сиденье, когда Норма открыла дверцу машины. Какое-то время она сидела за рулем, пытаясь собраться с мыслями, потом тронулась с места и поехала по Прэри-стрит, на удивление пустынной в этот послеполуденный час.

Пользуясь тем, что оказалась в городе, она кое-что купила в ближайшей бакалее. Не поднимая глаз и надеясь, что не встретит никого из знакомых.

Неужели ей предстоит так жить и дальше? Но чего, собственно, она должна стыдиться?

Приехав домой, Норма заметила у ворот хрупкую женщину в белом платье и широкой соломенной шляпе.

Не выключив двигатель, Норма вышла ей навстречу, готовясь выпроводить. Женщине на вид было лет шестьдесят. Тонкие черты лица, волосы, похоже, крашеные. Норма видела ее впервые.

– Здравствуйте, – проговорила гостья мелодичным голосом, – вы Норма Хьюитт, я полагаю.

– Если вы из газеты, мне нечего вам сказать, – бросила Норма, открывая ворота.

– О нет, с чего вы взяли! Это даже забавно! Не бойтесь, я не из этой стаи стервятников. Признаться, я жила здесь лет сорок с лишним назад, когда вас, пожалуй, еще не было на свете… Дом, конечно, уже не тот, хотя все здесь мне по-прежнему очень знакомо – довольно странное ощущение.

– Кто вы? – полюбопытствовала Норма.

– О, простите, меня зовут Мэдди Хатчинсон, – представилась женщина, протягивая ей руку. – Я дочь Джорджа и Лоретты Грир, старшая сестра Дэрила Грира. Не могли бы вы уделить мне немного времени?

Норма удивленно воззрилась на нее, а потом все же пригласила в дом.

Вдалеке послышался вой койота. Затем – ружейный выстрел, спугнувший огромную стаю скворцов.

Пройдя в дом, Норма попросила Синди пойти поиграть к себе в комнату, хотя Мэдди из чувства такта старалась на нее не смотреть.

Поставив пакеты с покупками у стены, Норма предложила Мэдди яблочного сока, и они расположились в саду.

– Знаете, после смерти родителей я дала себе зарок больше никогда не возвращаться в эти места, – сказала Мэдди, обводя взглядом поля. – Однако на этой неделе я навещала моих двоюродных сестер, которые живут в Уичито, ну и в конечном счете решила сделать крюк через Эмпорию. Конечно, я читала в газетах о том, что случилось с вашей дочкой, и это также заставило меня заехать к вам. Возможно, вы сочтете меня ненормальной, но мне действительно нужно вам кое-что рассказать про это место. По правде говоря, пожалуй, только так я смогу покончить с прошлым раз и навсегда…

Она достала из сумочки папку и положила на стол.

– К счастью, у меня все сохранилось на флешке, и я смогла распечатать основное. После пожара я долго отказывалась продавать владение, чтобы здесь никто не смог поселиться, – думала, пусть все постепенно ветшает. Но когда я развелась, у меня не осталось другого выхода. Я долгое время не знала, что кто-то выкупил эти угодья. Ваш муж, кажется, приобрел их в конце девяностых, верно? Насколько мне известно, бывший владелец продал ему все за бесценок, а сам перебрался в Австралию.

– Я не в курсе. Всеми бумагами занимался Харлан.

– Разумеется, ведь в Канзасе подобными делами всегда занимаются мужчины, не так ли? Вы только что рассмешили меня, предположив, будто я из газеты. Вы даже представить не можете, как репортеры докучали мне после смерти родителей. Я даже из квартиры не могла шагу сделать. Потом, через какое-то время, я снова вышла замуж и переехала во Флориду. Без всякого сомнения, то были самые счастливые годы в моей жизни, и все бы ничего, но вот пару лет назад мой братец снова напомнил о себе. А я-то думала, его давно нет на этом свете! А он возьми да и восстань из мертвых, как персонаж фильма ужасов. Ну да, прямо как Майкл Майерс. Тот самый малый, которого нельзя было убить, как ни пытались.

– Так вы что же, думаете, Дэрил все еще жив?

– Кто знает? Дня три назад мне приснилось, что он позвонил ко мне в дверь как ни в чем не бывало, и сел за мой стол – собрался пообедать. Я до утра не сомкнула глаз. Когда вспоминаю, что он сотворил с теми женщинами… Знаете, я никогда не любила Дэрила. Мне с ним всегда было как-то не по себе. Однако в то время, когда я жила в этом доме, он был лишь мальчишкой. Я уже тогда чувствовала, на что он способен. У некоторых это в крови, и тут ничего не поделаешь. Мне все еще с трудом верится, что та же кровь течет и в моих жилах, и в жилах моих детей.

Мэдди допила сок и с улыбкой посмотрела на Норму.

– Странно, но мне кажется, вы на нее чем-то похожи. На мою мать, я имею в виду, по крайней мере, на тот ее образ, который у меня сложился. Она была немного старше вас, когда Дэрил ее погубил. Впрочем, не волнуйтесь, это только внешнее сходство, ей нипочем не хватило бы духу пережить все, что выпало на вашу долю.

– Как ни удивительно, человек способен на многое, если его припереть к стенке. Я мало знаю о вашей матери – только то, о чем писали в газетах, но, думаю, она сделала что могла.

Явно смутившись, Мэдди на мгновение отвела взгляд в сторону полей, затем постучала пальцем по столу.

– Надеюсь, она не успела понять, что произошло, и так и не узнала, что во всем виноват Дэрил. Для нее это было бы хуже смерти. Я для нее ничего не значила, зато Дэрил был смыслом всей ее жизни – об этом я вспоминаю для того, чтоб вы поняли, насколько она была проницательна. Узнав о гибели родителей, я попробовала вспомнить последний разговор с матерью перед моим отъездом – за семь лет до трагедии, – но так и не вспомнила. Я не встречалась с ней с тех пор, как уехала из дома, и она никогда не видела мою дочку, да и не стремилась. Иногда мне хотелось позвонить ей, навестить их на праздники, но так и не сложилось. В сущности, у меня не было этой потребности. Теперь же, со временем, я понимаю, до чего это нелепо. Но единственное, чем я горжусь сегодня, так это тем, что мне удалось дать моей дочери то, чего не смогла дать мне моя мать.

Мэдди на минуту задумалась, потом продолжила:

– Подумать только, скоро мне стукнет столько же лет, сколько было моей бабке, когда она умерла. Понимаете, она уверяла, что обладает даром ясновидения. Я отлично помню, как однажды она предостерегала родителей – предупреждала, чтобы не покупали эти угодья, уверяя, что здесь таится нечто нехорошее. Тогда ей никто не поверил. Но сейчас я уже не была бы так категорична. В конце концов, возможно, она была права. Существуют же проклятые места. И этот дом, насколько я могу судить по его истории, одно из них.

Норма вздрогнула, вспомнив фигуру, которую, как ей показалось, она видела в комнате Томми.

– У вас же два сына, так?

– Да. Одному семнадцать, другому девятнадцать.

– Моей старшей дочери уже тридцать восемь, а сыну тридцать два. Дочь живет в Вашингтоне и работает в кафе, а сын играет на сцене в Лос-Анджелесе. Пожалуй, они принадлежат к здоровой ветви нашего родового древа.

Мэдди откашлялась и взглянула на часы.

– Ну вот, вынуждена откланяться, не хочу опоздать на самолет. Мне было приятно поговорить с вами. Надеюсь, моя история кое-что для вас прояснила. Мир огромный и очень интересный, так что не стоит замыкаться в этой глуши, уж вы поверьте.

Норма из вежливости кивнула и проводила гостью до ворот. И вдруг увидела, как на обочине дороги ворона пожирает труп лесной мыши.

Вернувшись в сад, она взяла папку, которую ей оставила Мэдди, и удобно расположилась в шезлонге под зонтом.

Папка была довольно пухлая, в ней лежали главным образом распечатки фотографий и газетных статей. Многие были посвящены семье Грир. Норма узнала, что первый дом, в котором жили Гриры, построил в 1910 году некто Рэндолф Джессоп, бывший банкир, прибывший из Массачусетса с намерением обосноваться в самом центре Америки и выращивать различные виды зерновых культур. Когда-то давно Норма знала некоего Патрика Джессопа – он был близким другом Харлана – и теперь подумала, что, возможно, тут есть какая-то связь.

Первая супруга Рэндолфа, Эмма, умерла летом 1928 года от рака поджелудочной железы. Затем он женился на местной девице по имени Дидра Уоллес, которая через два года бросила его и сбежала в Канаду с каким-то бутлегером. Дальше на сцене появляется Джонатан, сын Рэндолфа от первого брака, у которого в 1927 году случился сердечный приступ и который спустя десять лет пустил себе пулю в лоб, между тем как несколько десятков местных жителей, окружив амбар, где он затаился, уже были готовы сжечь его живьем.

Тридцатичетырехлетний Джонатан Джессоп был тогда главным подозреваемым в серии убийств детей, произошедших в этих местах в начале тридцатых годов. Норма остановилась на фотографии молодого человека. Вытянутое лицо, взъерошенные волосы, джинсовая спецовка – он сидел на капоте новенького сверкающего «Форда» перед фасадом дома; на снимке было отчетливо видно, что взгляд у него мрачный и хитрый, как у лисы, а лицо белое как мел.

Вскоре Джонатана Джессопа признали виновным в девяти убийствах: четыре тела были обнаружены в земле неподалеку от амбара. По словам очевидцев, перед тем как спустить курок, Джонатан прокричал толпе, что он помечен знаком дьявола.

Владение пустовало вплоть до 1945 года. Но в том же году в этих краях объявился молодой человек по имени Уолтер Строуд – он прибыл из Миссури и решил поселиться здесь со своей невестой Дейзи. Они жили, не ведая особых напастей, не считая того, что девица никак не могла родить. Постепенно они влезли в непомерные долги и, продав абсолютно все, вернулись в Сент-Луис, где прожили тихо и мирно до конца своих дней.

В 1964 году владение выкупил Джордж Грир, из местных. Мэдди родилась 8 июня 1955 года, а Дэрил – 23 сентября 1961 года.

Когда Норма наткнулась на фотографию Лоретты Грир, она обнаружила, что и в самом деле чем-то похожа на нее.

Из другого документа, распечатки с веб-сайта, Норма узнала, что земли, где располагалось владение, до Гражданской войны принадлежали Деннису Бишопу, одному из подручных Уильяма Квонтрилла, печально знаменитого бандита, учинившего в 1863 году резню в Лоуренсе. Согласно многочисленным источникам, Деннис Бишоп увлекался оккультизмом и устраивал в своем владении черные мессы, нередко с человеческими жертвоприношениями, причем жертв он подыскивал среди бродяг, а иногда даже выбирал из числа личной обслуги. Однако доказать ничего не удалось, так что, вероятнее всего, это были лишь безосновательные слухи. Бишоп скончался в тюрьме Луисвилла, куда его заточили на пару с Квонтриллом после успешной охоты, объявленной на них обоих во многих штатах…

Норма уронила папку на траву: узнав, что в этом месте, помимо истории с Грирами, происходили и другие не менее драматические события, она пришла в некоторую растерянность.

Харлан не мог этого не знать, когда покупал владение. Он, конечно же, скрыл все от нее.

Как и многое другое.

Однако, несмотря ни на что, она решила не принимать близко к сердцу эти туманные истории, в отличие от Мэдди. Бедняжке было просто необходимо верить в происки дьявольских сил, чтобы объяснить поведение младшего брата, а ей, Норме, не пристало забивать голову пустыми суевериями.

Зазвонил домашний телефон. На экране высветился незнакомый номер. Подумав секунду-другую, она ответила, вытянув ноги во всю длину шезлонга, в то время как у нее перед лицом, едва не задев, промелькнула пчела, которая примостилась на полотнище зонта.

Звонила Эмбер. Удивившись, что девушка звонит ей, Норма поинтересовалась, все ли у нее в порядке, и та ответила, что пытается несколько дней дозвониться до Грэма, но постоянно попадает на автоответчик и уже начинает волноваться. Норма объяснила, что сын уехал в город и вернется не очень поздно. Эмбер, видимо, успокоилась и, пользуясь случаем, сказала, что глубоко сожалеет по поводу того, что случилось с Синди и что ей очень хотелось бы сейчас быть рядом с ними, чтобы их поддержать. Норма горячо поблагодарила ее, пообещав, что непременно попросит Грэма перезвонить, после чего дала отбой.

Она сунула трубку в карман джинсов и закрыла глаза, пытаясь расслабиться и сосредоточиться исключительно на благотворном воздействии солнца на ее кожу.

Тут она услышала, как из открытого окна комнаты Синди доносится пение, и сначала не узнала голос дочери, как будто после жестокого нападения на нее он тоже сильно пострадал.

Чувствуя себя немного виноватой, оттого что оставила дочурку одну, Норма уже собралась позвать ее к себе, но передумала.

Ей хотелось просто вздремнуть. Воспользовавшись коротким мгновением одиночества.

Ей не хватало сил, чтобы снова взглянуть на маленькую уродицу при свете дня.

Норма готовила ужин, когда Грэм, едва успев вернуться, молча прошел по коридору и поднялся к себе в комнату, хлопнув дверью. Норма залпом допила бокал мартини и устремилась наверх, решив проверить, все ли у него в порядке. Она даже не потрудилась постучать. Он стоял на коленях на кровати и казался до крайности измученным. И, как ей показалось, довольно напряженным.

– Я нашел Томми, – процедил он. – В Канзас-Сити.

– В Канзас-Сити? Но что ему там надо? У него все нормально?

– Нет, мама, не нормально, – как, по-твоему, теперь все может быть нормально?

– Но почему он не приехал с тобой?

– Он убежал, и догнать его я не смог. Он несколько дней жил в гостинице. Разыскать его мне помог Дилан. Томми, кажется, совсем съехал с катушек… Я еще никогда его таким не видел.

– Адрес гостиницы у тебя сохранился?

– Нет, да это и ни к чему. Он уже съехал оттуда, когда я с ним столкнулся. Томми не хочет возвращаться домой, мама. Он заявил это совершенно четко. По-моему, остается только ждать, когда у него голова прояснится.

– Значит, говоришь, он убежал? Но почему?

– Понятия не имею, он застал меня врасплох. Начал нести какую-то чушь, потом нагрянул полицейский и, пока я перед ним оправдывался, Томми и был таков.

– Ты сказал ему, как я переживаю?

– Да, мама. Но он и слушать ничего не захотел. Да, он просил сказать тебе, что собирается найти работу и квартиру и что непременно позвонит тебе, как только устроится.

– И ты поверил?

– Нет, не совсем.

– Даже не знаю, что ему вдруг взбрело в голову. Он прекрасно знает – несмотря ни на что, здесь его дом и он может вернуться, когда захочет…

– Мне очень жаль, но я действительно оплошал.

– Ты сделал все, что мог, Грэм. – Норма подсела к нему. – Ты же знаешь своего брата. Когда ему что-то взбредет в голову, его уже не остановить. По крайней мере, мы убедились, что он один не пропадет. Уверена, раз он тебя видел и понял, что о нем беспокоятся, то все хорошо взвесит. Просто ему требуется время.

– Может, и так.

– Словом, давай не будем думать об этом сегодня вечером. Да, кстати, тебе недавно звонила Эмбер. Она волнуется, куда ты пропал.

– Да? Ладно, знаешь, на самом деле мне не очень хочется говорить на эту тему…

– Надеюсь, ты ничего ей не рассказал? Про Хейли.

– Неужели ты только об этом и думаешь? – повысив голос, спросил Грэм. – Что ж, не волнуйся: нет, я ничего ей не рассказывал, так что можешь спать спокойно! Ей незачем знать, почему я отмалчиваюсь. Просто я никак не могу собраться с духом и признаться ей, что теперь уже вряд ли прилечу к ней и мы никогда не будем вместе, хотя на самом деле я только об этом и мечтаю!

– Как, в Нью-Йорк? Ты что, снова туда собирался?

– Я всегда об этом думал, мама! Только не знал, как тебе сказать! У нас с Эмбер было столько планов! Фотошкола – вот о чем я мечтал! А теперь все пошло прахом! И все из-за Томми! И из-за этой Хейли! – Грэм протер глаза, раздавил окурок в пепельнице и глубоко вздохнул. – Послушай, если честно, у меня больше нет желания говорить об этом. Мне нужно просто успокоиться. Я спущусь позже, хорошо?

– Как хочешь, – сказала Норма, вставая. – Если понадоблюсь, я буду внизу.

– Не беспокойся, – ответил Грэм, прежде чем она поцеловала его в щеку.

Норма тихо закрыла за собой дверь и направилась к Синди.

Дочка сидела на кровати и листала книжку «Русалочка» с картинками. Увидев мать, она попробовала улыбнуться, и на какое-то мгновение Норма узнала в этих потугах что-то от прежних улыбок, которыми она одаривала ее до трагедии. Растрогавшись и вместе с тем успокоившись, Норма подошла к дочке и, не сказав ни слова, обняла ее – пусть за нее говорят жесты, пока та листает книжку.

Выйдя от Синди и собираясь заняться ужином, Норма услышала, что в своей комнате Грэм разговаривает по телефону. Она сразу поняла – он позвонил Эмбер. Тусклым голосом, от которого у Нормы сжалось сердце, Грэм говорил, что очень сожалеет, поскольку долго не давал о себе знать ей, но в последнее время у него было дел невпроворот. Устыдившись, что подслушивает, Норма быстро спустилась в сад, вспомнив с тоской, как когда-то тайком звонила Натану и шепталась с ним по телефону, чтобы родители не слышали.

Натан тогда мечтал вернуться в Нью-Йорк и беспрестанно жаловался, что ему нестерпимо душно здесь, на Среднем Западе, который она ненавидела не меньше его…

Норма боролась с желанием подняться наверх и сказать Грэму, что он может полететь в Нью-Йорк и что она благословляет его. В глубине души она понимала: сейчас для него это, возможно, самое лучшее – пусть у него будет шанс, которого лишился его отец. Но сама мысль о том, что она останется в этом доме одна с Синди, показалась ей невыносимой. Старший сын сейчас был нужен ей как никогда прежде.

Папка Мэдди по-прежнему лежала на траве. Норма подняла ее, бросила в мусорный бак и подожгла.

Глядя на зарождающееся пламя, она стала молить Бога, в которого, впрочем, не верила, дать ей сил, чтобы преодолеть трудности, ожидавшие ее уже в самом ближайшем будущем. Вполне объяснимые и предсказуемые трудности, связанные с человеческой природой, и только с ней, а не с какой-то сверхъестественной сущностью.

Что же до таких трудностей, их определенно можно преодолеть.

Хейли

На лице у нее не осталось и следа от всего, что она едва пережила неделей раньше.

Хейли закончила краситься под последний шлягер Азилии Бэнкс, зазвучавший из подвешенных к стене в ванной колонок «Бозе». На ней было серебристое платье, которое так плотно облегало фигуру, что казалось – оно стало единым целым с ее кожей, выгодно подчеркивая формы. А еще у нее по-новому блестели волосы – они были перекрашены в более светлый цвет, который дивно сочетался со свежим загаром.

Хейли поставила себе цель и теперь двигалась к ней без оглядки. Показаться на вечеринке у Лиззи Аддамс в прекрасной форме было для нее подходящей возможностью утереть нос всем сплетницам перед началом учебы.

При ее появлении они уж точно заткнутся – и жизнь у нее наладится.

Хейли очень надеялась, что на этой вечеринке будет и Нил: ей ужасно хотелось как бы случайно столкнуться с ним в толпе гостей и увидеть в его глазах чувство потери, или тоску, или желание, тем более что она не давала ему знать о себе с тех пор, как вернулась, несмотря на его многочисленные попытки встретиться с ней.

Словом, пока она собой по-настоящему гордилась.

На кухне отец, явно навеселе, обсуждал с двумя приятелями баскетбольный матч, который показывали по спортивному каналу Си-би-эс. Увидев, как дочь направляется к выходу, он осведомился, куда она собралась, но ответа не получил – Хейли сделала вид, будто его не расслышала. В последнее время они то и дело ссорились. Он бесконечно упрекал ее – за то, что она бездельничает, отказывается идти к психологу и дни напролет торчит в своей комнате, – хотя ему-то уж было отлично известно, что ей пришлось пережить. Можно было подумать, он все забыл.

На подъездной дорожке стоял совсем новенький «Шевроле», который отец подарил Хейли в начале недели. Она села за руль, сдала задним ходом и выехала на дорогу, заметив Руперта Удолла: он стоял, прислонившись к стене своего дома, и курил, думая, что темной безлунной ночью его никто не видит.

В огромном доме Лиззи Аддамс, расположенном в самом центре Форест-Хиллз, казалось, собрался весь цвет Уичито из числа золотой молодежи. Протискиваясь к бару, помещавшемуся в дальнем конце гостиной, Хейли напрасно искала взглядом Линдси. Она знала, что та давно собиралась на вечеринку, поскольку прочла уведомление о ней в «Фейсбуке», к тому же они не виделись с той самой ночи, которую она провела у нее дома. Линдси наверняка понимала, что поступила тогда некрасиво, и, храня верность своим привычкам, она, понятно, избегала Хейли, поскольку не хотела выслушивать от нее упреки.

Хейли взяла себе водку с апельсиновым соком, когда к ней обратился какой-то бородатый молодой человек. Даже не удостоив его ответом, она решительно направилась в сад, простиравшийся на добрую сотню метров в сторону леса.

Возле дома народу было еще больше: одни гости расположились группами вокруг бассейна, другие рассеялись по лужайке, в то время как из многочисленных колонок, расставленных на террасе, лилась та же музыка, что звучала в гостиной.

Допив свой бокал, Хейли взяла еще один с одного из столиков, установленных возле большого каменного мангала. И тут заметила двух девиц, ей незнакомых, которые о чем-то спорили, уставившись на нее с насмешливым видом. Она в смущении ретировалась, чувствуя, что сила воли изменяет ей, как и жалкая вера в себя, в которой она пыталась укрепиться.

Несмотря ни на что, Хейли поборола желание вернуться домой. У нее была веская причина прийти сюда, и она старалась думать только об этом. К тому же она чувствовала, что вполне способна притворяться, будто ей все нипочем. Пусть все считают ее прежней. Пусть то, что с ней произошло, останется в прошлом и забудется. Она сможет избавиться от гнетущего бремени раз и навсегда и больше не будет всякий раз видеть лицо Томми, закрывая глаза.

В сад высыпала кучка горластых парней с упаковками пива в руках, а в бассейн сиганул полуголый чернявый здоровяк, за которым последовало несколько человек, тоже изрядно подвыпивших.

Хейли на минутку присела на траву. Она представила, что лежит и любуется на звезды – и вдруг ее хватает чья-то крепкая рука и заставляет подняться.

Приглашая на танец, к ласке, к долгому разговору.

Как можно чувствовать себя настолько одинокой, когда кругом столько людей?

Ей подмигнул какой-то парень в белой бейсболке, прежде чем прыгнуть следом за остальными в хлорированную воду.

По ее бедру все еще стекала кровь – капля за каплей, но и этой малости хватило с лихвой, чтобы ее мгновенно почуяли хищники, прятавшиеся за лицами этих парней.

Наконец появилась Линдси в сопровождении Эмили Рэмпайк; она яростно продиралась сквозь толпу, будто чувствовала, что находится на захваченной территории. Хейли отвела взгляд в сторону до того, как их глаза встретились, но потом, понимая, что ведет себя глупо, обернулась и увидела, как Линдси прошла мимо с другой стороны бассейна. Похоже, подруга ее не заметила.

Или просто сделала вид.

А ведь причины обижаться были у Хейли, и только у нее одной, а не наоборот.

Хейли сорвала пучок травы и посыпала обнаженные ноги травинками, потом встала, стараясь не испачкать платье, и вернулась в гостиную.

У камина стоял Дин, закадычный дружок Нила, и разговаривал с какой-то маленькой рыжей девицей с неприятным лицом. Он кивнул Хейли – она подошла и расцеловала его в обе щеки.

– Подумать только, мисс Хивз, давненько не виделись!

– Да уж, я с головой ушла в тренировки, особенно сейчас.

– Ах, ну да, у тебя же скоро турнир, верно?

– На следующей неделе.

– В таком случае скрещиваю пальцы.

– Нил не с тобой? – решилась спросить она и тут же пожалела.

– Да нет, он же в Калифорнии, я думал, ты в курсе.

– С чего бы вдруг, – пожала плечами Хейли, пытаясь скрыть огорчение.

В Калифорнии.

– Во всяком случае, он скоро возвращается, так что давай закапывай топор войны.

– По-моему, Дин, это не твоего ума дело. Ладно, прощаюсь – пойду поищу Линдси, – сказала она и направилась к главному входу, стараясь не выдать чувств, которые переполняли ее, разливаясь по всему телу звоном медных тарелок.

Убедившись, что Дин ее не видит, она взяла очередной бокал водки с соком и открыла в «Фейсбуке» страничку Нила, хотя еще в начале недели строго запретила себе совать туда нос. В одном из последних постов он выложил селфи – как он возлежит на песчаном пляже с какой-то грудастой блондинкой. Хейли не верила своим глазам. Он уехал туда без нее и явно постарался, чтобы она все узнала, – ему просто хотелось задеть ее за живое.

Что это за девица? И сколько таких у него было с тех пор, как они поссорились?

Фотографию «лайкнуло» с полсотни человек – в основном их общие друзья, включая Линдси, что тут же вызвало у Хейли отвращение.

Из мира, который она, казалось, хорошо знала, из его привычных реалий вдруг возник совершенно другой – скрытый, враждебный мир, и ей надо было бежать как можно дальше, чтобы не подхватить исходившую от него заразу. От музыки у Хейли уже лопались уши, как и от голосов, криков и смеха всего этого полчища выпивох, постепенно пожиравших ее жизненное пространство.

Не в силах больше все это терпеть, Хейли, пошатываясь, направилась к выходу, помышляя лишь о том, чтобы поскорее выбраться отсюда.

Ей нечего было делать в этом доме. С этой компанией ее больше ничего не связывало.

И пусть они думают что хотят, в конце-то концов.

Едва сев в машину, Хейли резко рванула с места, с трудом удерживая руль трясущимися руками. Она прибавила газу, несмотря на мелкий дождь, моросивший по лобовому стеклу, и выскочила на Элм-стрит, стараясь вести машину ровно, чтобы удержаться на дороге. Ехавший навстречу грузовичок протяжно просигналил ей, когда она промчалась мимо, чуть его не задев.

Довольно было пустяка: резко повернуть руль и въехать в дерево или врезаться в другую машину, чтобы оказаться там же, куда ушла ее мать, – в могиле.

В тишине, во мраке забвения.

К счастью, в гостиной никого не было. Хейли было бы невыносимо тяжело столкнуться лицом к лицу с отцом именно сейчас и объяснять, почему она вернулась так рано. И отчего у нее такой измученный вид, несмотря на то что она весь день наводила красоту.

Хейли налила большой бокал белого вина, поднялась с ним к себе и села на кровать, решив обращать внимание только на тишину вокруг, запах навощенного паркета и тени деревьев, мечущиеся по стенам ее комнаты.

Она дала себе зарок больше никогда с ними не встречаться. Ни с кем. Особенно с Линдси, этой потаскушкой, которая потешалась над ней последний раз. Вернувшись в университет, она сразу заведет новых друзей. У нее это всегда получалось. Ну а когда ей наконец выпадет возможность навсегда уехать из этого города, у нее останутся о них лишь далекие воспоминания.

В ее сумочке, лежавшей на полу, завибрировал смартфон. Но она даже не потрудилась подняться, чтобы узнать, кому вздумалось ей звонить в такое время.

На улице послышался тонкий, слабый голосок. Потом глухой звук, похожий на удар тела об асфальт.

Дождь барабанил по окнам все сильнее. Вдалеке громыхала гроза. Хейли посчитала секунды между вспышкой и раскатом грома и определила, что гроза приближается.

Она закрыла глаза. И в растерянности раскрыла их, когда молния ударила прямо рядом с их домом.

В тот миг, когда комната погрузилась в кромешную тьму, Хейли почувствовала, как ее коснулось что-то жесткое и одновременно легкое. Когда очередная вспышка молнии осветила комнату, она с ужасом увидела нависшего над ней огромного паука с отвратительной пастью, вытаращенными круглыми глазищами и клыками, покрытыми темной слизью, капавшей ей на грудь.

У Хейли даже не хватило сил крикнуть, когда две паучьи лапы впились острыми когтями ей в запястья, словно пригвождая к кровати…

…когда его огромное жало неожиданно вонзилось ей в промежность и когда яд, коварный и горький, начал растекаться по ее жилам, устремляясь к сердцу.

Жало вышло из промежности, сверкнув при очередной вспышке молнии, потом снова вонзилось в нее – уже глубже – и змеилось там до тех пор, пока не занялся новый день.

Хейли и не думала отбиваться – тело ее снова было сломлено, однако за последние ночи она, по крайней мере, поняла, что, если не сопротивляться, все происходит гораздо быстрее.

На следующее утро она отправилась на тренировку в загородный клуб с опозданием на час. Мередит сидела на террасе бара в компании загорелого до черноты мужчины, члена клуба, и даже не взглянула на нее, когда она подъехала.

Однако тренер все же согласилась подойти к Хейли на площадку, где она, еще не оправившись после выпитого накануне спиртного и тщетно стараясь собраться с силами, никак не могла загнать мяч в лунку.

– Так, послушай, Хейли, ни к чему тянуть эту бесполезную канитель, – сказала Мередит, понаблюдав с полчаса за ее напрасными усилиями. – Поезжай-ка домой да протрезвей, сегодня для тебя это самое лучшее.

– Мне очень жаль, Мередит, у меня была кошмарная ночь.

– Понятно, как и все остальные на этой неделе. Придумала бы оправдание получше, бедняжка, а то эта песня мне уже оскомину набила. Так когда у тебя турнир? Через неделю? Ты хоть понимаешь, что, пока ты не в форме, тебе лучше о нем забыть?

– Нет, клянусь, я буду в форме!

– Ты только выставишь себя на посмешище, поверь. Даже не знаю, что тебе сказать, кроме того, что сейчас я уже ничем не смогу тебе помочь. Если ты все еще рассчитываешь каким-то чудесным образом стать профессиональной гольфисткой, тебе придется серьезно пересмотреть свои планы и подыскать более терпеливого тренера, пусть он и готовит тебя к следующему турниру.

С этими словами Мередит ушла, даже не оглянувшись.

А Хейли так и осталась стоять как изваяние посреди площадки на изнуряющей жаре, упустив последнюю надежду и не попытавшись ее вернуть.

В глубине души она понимала, что Мередит права. Она была готова поставить на себе крест, потому как чувствовала: уже ничего не исправить. Причин двигаться дальше у нее больше не было. После того как она вернулась от Нормы, ей претило малейшее принуждение. Для нее стала невыносима сама мысль о том, что ей необходимо себя в чем-то ограничивать. У нее вообще пропало желание победить на этом турнире.

В сущности, ей все стало безразлично.

Хотелось только спать – забыться самым глубоким, насколько это возможно, сном.

Вернувшись домой, Хейли закрылась в ванной комнате на первом этаже и наполнила ванну. Окунувшись в горячую воду, она решила остаться вечером дома и, забыв про все дела, просто слушать музыку, загорать в саду и за каким-нибудь сентиментальным фильмом по телевизору умять целое ведерко ванильного мороженого.

Поднявшись к себе и обнаружив, что у нее не осталось сигарет, она отправила эсэмэску Руди, спросив, когда к нему можно заехать, и через пару минут тот ответил, что весь вечер будет дома со своим приятелем Тайроном.

Хейли уже видела Тайрона на последнем новогоднем празднике. Ему было лет тридцать, и, по словам Руди, он зарабатывал на жизнь, обчищая дома местных богачей. Хейли так и не поняла, шутит он или нет, хотя это ее ничуть не удивляло, принимая в расчет, с кем он водил дружбу. В тот вечер Тайрон пытался с переменным успехом ухлестывать за ней, и, если бы не Нил, она бы сдалась: уж очень приглянулся ей его образ удалого повесы.

Удобно разлегшись на диване, Хейли переключала телевизор с канала на канал, пока не остановилась на повторном показе конкурса «Мини-мисс». Столь забавное совпадение даже рассмешило ее. Она сразу представила, как Синди прохаживается среди всех этих юных мисс, пряча личико под вуалью, чтобы не пугать публику, – личико, с которым, если его открыть, она была бы просто неотразима на ярмарке уродов.

И вдруг Хейли расхохоталась – в голос, без удержу, до колик в животе.

Хейли зареклась читать новости про девчонку в Интернете, но сейчас побороть искушение было выше ее сил. Она набрала ее имя в «Гугл» и тут же наткнулась на статью, в которой было сказано, что состояние Синди стабилизировалось. Выписавшись из больницы, она вернулась домой вместе с матерью, чье мужество вызвало глубочайшее восхищение у всего общества, в результате чего было организовано массовое движение солидарности для сбора средств в счет оплаты расходов по пребыванию пострадавшей девочки в больнице.

Хейли, растерявшись, не смогла читать дальше. В ярости она схватила стоявшую на журнальном столике хрустальную пепельницу и швырнула об стену.

Все ее усилия на поверку оказались напрасными.

Глубочайшее восхищение.

Жертвой надо было сделать Норму. А теперь все видят в ней совсем не то, что она представляет собой на самом деле.

Нет, все должно было закончиться не так. Но исправить уже ничего невозможно. При одной лишь мысли, что столько людей прониклись сочувствием к этой страшной женщине, ей стало не по себе.

Между тем как до нее, Хейли, никому не было никакого дела – только нестерпимая боль вдруг снова напомнила о себе.

Отец вернулся, когда она собиралась достать из холодильника пиво. Вид у него был усталый, и вместо очередной порции нотаций он, направившись в гостиную, попросил ее захватить пивка и для него.

По его просьбе они обедали вместе на террасе; Хейли, заставив себя проглотить несколько кусков блюда, что он подогрел, всякий раз прерывала разговор, который он пытался завязать.

Как только отец пошел спать, Хейли отправила Руди сообщение, предупредив, что подъедет через полчаса, потом слегка подкрасилась и тихонько вышла из дома.

Не успела Хейли переступить порог дома Руди, как он предложил ей водки, и она охотно согласилась. Тайрон на поверку оказался здоровенным детиной – совсем не таким, каким она его запомнила. Он принадлежал к числу парней, с которыми Линдси улеглась бы в постель без малейших колебаний.

Затем они втроем втянули в себя несколько дорожек кокаина, устроившись за журнальным столиком, и Хейли, чувствуя себя все более раскованно, принялась болтать всякую ерунду, понося Нила с Линдси и весело заглядывая в исполненные похоти глаза обоих приятелей: как видно, они вообразили, что смогут затащить ее к себе в койку еще до рассвета.

В такие минуты мужчины становятся особенно ранимыми.

В одну из таких минут она и приготовилась нанести очередной удар.

– Ну что, Тайрон, ты готов к новым шалостям? – полюбопытствовала она, плеснув себе водки.

– Ты это о чем, принцесса?

– О твоих похождениях по чужим домам. Руди меня просветил. Не думала, что между нами могут быть какие-то секреты.

– А приличная девушка не боится водить дружбу с неприличными парнями?

– По правде говоря, я уже ничего не боюсь.

– Вот те на! Ладно, да будет тебе известно, мы как раз кое над чем кумекали, когда ты заявилась, – приосанившись, сказал Тайрон. – Руди идет с нами за компанию. Да, у нас тут наклевывается одно дельце. Надеюсь, ты умеешь держать язык за зубами.

– Конечно. И потом, пока вы не залезете в мой дом посреди ночи, мне один черт. Честно говоря, мне кажется, все это даже забавно.

Парни с понимающим видом улыбнулись друг другу.

Как же просто ими управлять!

Смочив горло спиртным, Хейли на миг представила, как Линдси с родителями вскакивают с постели, увидев незваных гостей, которые их связывают в гостиной, а затем у них на глазах выносят из дома все ценное.

– И давно ты этим промышляешь?

– С тех пор как вышел из тюрьмы, отсидев срок за то, что проломил башку одному бедолаге, который вздумал обвести меня вокруг пальца, – подмигнув ей, признался Тайрон.

– Выходит, вы уже наметили следующую жертву? Она живет здесь? В Уичито?

– Скажите, какая любопытная! Пока ничего определенного, так-то вот. Такие дела не проворачивают с кондачка. Надо еще много чего обмозговать.

– Например?

– Ну, сперва нужно подыскать какой-нибудь уединенный домишко, приглядеться, что к чему, разузнать, будет ли там кто в намеченное время и какого типа у них сигнализация. А еще – где они прячут драгоценности, хотя, не буду скрывать, наши жертвы, когда их связываешь, всегда становятся сговорчивыми. Кроме того, нужно заранее подготовить безопасные пути отхода на случай, если нас вдруг кто засечет.

– Вижу, тебе все это в радость, да? Любоваться связанными людьми, оказавшимися в твоей власти и готовыми на все, лишь бы их оставили в живых.

И опять эта боль, пронзающая запястья.

– Угу, а я и не отказываюсь. Мы идем на дело не ради бабок. Это же просто кайф – глядеть, как толстосумы превращаются в червей, с которыми можно делать что угодно. Но зачем тебе это знать? Хочешь к нам присоединиться?

– Ну нет, я спросила просто так. – А теперь пора – самое время переступить черту. – Сказать по правде, я знаю одну дамочку, которая хранит у себя дома целую кучу денег, – недолго думая, выпалила Хейли. – Живет она в настоящей глухомани, так что для вас обчистить ее – раз плюнуть.

– Да ну?! – удивился Тайрон, подсаживаясь к ней поближе. – А если поподробнее?

Краска бросилась в лицо Хейли – впрочем, было еще не поздно остановиться. Можно было сказать, что она пошутила. Но отступать она не собиралась. Ей вдруг все стало ясно и понятно.

Она ощутила дрожь. И возбуждение…

– Где она прячет деньги, я точно не знаю – из нее придется это вытягивать клещами. Но, думаю, для вас это пара пустяков.

– Ты серьезно? – удивился Руди. – И только ради этого ты пришла? Чтобы предложить нам свое дельце?

– Нет, вовсе нет. Скажем так: мне это пришло в голову по дороге.

– Ну ты даешь, Хейли! Никогда бы не подумал, что ты способна на такое, – сказал он, расхохотавшись.

– Ты еще много чего про меня не знаешь, Руди.

– А почему именно эта дамочка? Хочешь с ней поквитаться?

– Если согласны, я вам заплачу. Я прошу вас об этом как об услуге, к тому же внакладе вы в любом случае не останетесь. Можете забрать у нее все, что хотите, и я вам еще доплачу, а сколько – договоримся.

– Знаешь точно, где она обретается? – спросил Руди, снова насыпая кокаиновые дорожки на журнальный столик.

– Могу показать. Живет она буквально в чистом поле, неподалеку от городка, который называется Эмпория, – это в часе езды отсюда. Да, уточняю для ясности: я хочу, чтобы вы не просто обчистили ее, а сделали так, чтобы у нее навсегда душа в пятки ушла. Чтобы она больше никогда не сомкнула глаз. Чтобы на всю жизнь это запомнила. В общем, делайте с ней все, что хотите, – меня это не касается.

Почему же она не осмелилась произнести одно простое слово? Почему не сказала, что это единственный, хоть и безумный способ заставить ее почувствовать, каково это, когда глумятся над твоим телом? Пусть она тоже это почувствует каждой клеткой своей плоти!

Хейли снова выпила водки, и сердце у нее застучало еще сильнее – такого возбуждения она давно не испытывала.

– Да, вот что, есть у нее сынок, зовут Томми. Схватите его и сделайте так, чтоб он пожалел, что родился на свет. И еще: снимите все это на мобильники, а я потом полюбуюсь. Никакого риска, уж вы поверьте…

– А что этот Томми тебе такого сделал? Можно узнать?

– Он изнасиловал меня, – просто сказала она и вдруг успокоилась. – А та дамочка посмотрела на это сквозь пальцы. Потом она решила меня убить – продержала три дня в запертом подвале без воды и еды. Я бы там точно загнулась, если бы мне не удалось сбежать.

Какое счастье, когда находишь в себе силы выговориться! Да услышат тебя уши ближнего! Это все равно что сплюнуть сгусток крови.

– Черт, ушам своим не верю, – растерянно проговорил Руди. – И ты не позвонила в полицию?

– Есть вещи, о которых я никому не смогу рассказать, особенно полицейским. И обратной дороги у меня уже нет. Только вы способны мне помочь. Они должны расплатиться за то, что со мной сделали. Иначе я просто сойду с ума.

А теперь – в слезы. Только не перегни палку.

– Когда же это случилось?

– Неделю назад. За день до того, как мы с тобой последний раз виделись. Ты тогда точно угадал, что я не в себе.

– Значит, вот почему ты купила у меня пушку? Если честно, Хейли, я даже не знаю, что сказать.

– Тогда ничего не говори, а просто сделай то, о чем я прошу. Я сохраню ваши секреты, а вы – мой. Так мы уж точно сможем друг на друга положиться.

Парни переглянулись. Хейли почувствовала, как они загорелись ненавистью – огнем, который она в них распалила и который мог уничтожить все.

– По рукам, принцесса, мы согласны, – решительно заявил Тайрон. – Эти твари и не подозревают, что их ждет.

В голове у Хейли уже возникла картина жуткой резни, а в душе появилась уверенность, что начиная с этой ночи она будет спать спокойно.

Томми

Целых два дня поисков и метаний по улицам Топики – и никаких ее следов.

Томми, изрядно проголодавшись, остановился напротив «Кей-эф-си» и быстро осмотрелся, прежде чем войти в закусочную. Старенький «Кадиллак», на котором приехал, он угнал накануне утром в Канзас-Сити, и теперь, естественно, ему нужно было подыскать себе другую машину, чтобы не рисковать.

В переполненном зале он сделал заказ и сел за столик у окна, откуда мог видеть свой автомобиль.

Джулия говорила, что поживет у своей подруги. У него был только один выход: прочесать весь город в надежде совершенно случайно напасть на ее след. Шансы, конечно, были ничтожны, и Томми оставалось уповать только на свое упорство. Он знал, что разыщет ее, даже если ему придется застрять здесь не на одну неделю. Этот жалкий бог вряд ли свел бы его с ней, чтобы тотчас их разлучить. И хотя сердце его по-прежнему было занято Тессой, Джулия, как ни одна другая девушка, действовала на него умиротворяюще, и без этого наркотика он уже не мог обойтись. Ну а если им суждено расстаться, они должны напоследок посмотреть друг другу в глаза, проведя вместе последнюю бессонную ночь.

Подойдя к машине, Томми услышал, как на тротуаре закричала старуха, и увидел, что улицу перебегает коренастый малый с дамской сумочкой в руке. Не медля ни минуты, Томми бросился за ним вдогонку через соседние улочки и задние дворы и, настигнув у какого-то склада, одним ударом в лицо вырубил на месте. Затем он подобрал сумочку, огляделся, достал из ветхого кожаного бумажника пару сотен долларов, сунул в карман джинсов, а сумочку выбросил в мусорный бак.

Вернувшись в гостиничный номер, Томми рухнул на кровать, открыл пиво и, прикладываясь к бутылке, стал разглядывать омерзительные обои на стенах.

Вечером он снова выйдет на поиски – на этот раз пешком – и обшарит центр города. По крайней мере, сосредоточившись на этой цели, он освободит голову от всяких подозрений, одолевавших его последнее время.

После встречи в Канзас-Сити Томми, как ни старался, не мог забыть слова Грэма и время от времени жалел о том, что сделал, но все же решил: возвращаться с ним домой было бы ошибкой.

Действительно ли мать ждала его? Была ли она готова все ему простить?

И правда ли, что Грэм хотел поддержать его без всякой задней мысли, вопреки здравому смыслу?

Неужели он упустил возможность начать нормальную жизнь?

Неужели ему и впрямь грозит опасность?

Нет, хватит думать о них.

Прочь фальшивые сантименты.

Отныне никому нельзя верить, даже Дилану, который предал его не задумываясь.

Томми допил бутылку, принял душ и расположился у окна. По улице сновали прохожие – все были заняты обычными делами. Вдалеке, на террасе, собралось десятка два человек, все как один нарядно одетые; временами откуда-то доносились звуки джаза.

У тротуара напротив стоял припаркованный зеленый грузовичок. В кабине с отсутствующим видом сидели двое и, казалось, кого-то ждали. Мимо прошла симпатичная девица в мини-юбке – она тут же привлекла его внимание. И он представил, как без лишних слов и церемоний затаскивает ее в темный уголок. В Топике, такой же иссушенной зноем, как и равнины вокруг, ему стало совсем худо. По сути, Топика чем-то походила на Эмпорию – такая же дыра, только не столь тесная. Ему не терпелось вернуться в Канзас-Сити, в то место, по которому он уже скучал, пусть там и не осталось никаких следов Джулии. Отныне ему предстояло жить там без нее. Думая об этом, Томми почему-то был уверен, что Тессе там тоже понравится и она будет благодарить его за то, что он взял ее с собой в большой город, избавив от скуки прежней жизни.

Он сделает все, чтобы она была счастлива. Он каждый день будет для нее тем мужчиной, которого Джулия так и не успела узнать.

Возле грузовичка остановились две полицейские машины. Из них вышли шестеро в форме – к ним тут же присоединились двое из грузовичка. И они принялись дружно о чем-то спорить, поглядывая на фасад гостиницы напротив.

Томми вскипел от ярости. Он кинулся к кровати, быстро оделся и, выскочив из номера, бросился было к лестнице.

Догадавшись, что они направятся по ней наверх, он, недолго думая, решил взобраться по пожарной лестнице на крышу.

Уму непостижимо. Его нашли, несмотря на то что он принял все меры предосторожности.

Неужели прокололся?

С машиной?

Здесь, наверху, хоть и ощущался ветерок, но дышалось все равно тяжело. От соседнего дома крышу гостиницы отделяла какая-то пара метров. Если разбежаться как следует, можно запросто перепрыгнуть, не опасаясь разбиться об асфальт.

А если он упадет, тогда всему конец. Не будет ни страха. Ни боли. Ничего.

Томми бесстрастно прикинул расстояние, стараясь не думать о пропасти, которая постарается поглотить его в мгновение ока.

Но кто будет по тебе плакать?

Внизу, по улочке, пробежала кошка, и у него закружилась голова. Вверху, в небе, весело гомонили птицы, будто насмехаясь над ним, – очевидно, потому, что ему было не под силу взмыть в воздух. Снизу послышались крики. Томми присел на корточки и, собравшись с духом, посмотрел через парапет вниз в ту самую минуту, когда полицейские вывели из гостиницы двух парней в нижнем белье и в наручниках и рассадили их по своим машинам, запихнув каждого на заднее сиденье. Между тем полуголая бабенка кричала полицейским вслед какие-то гадости, пока они ее не схватили и не положили лицом в асфальт.

Значит, они приходили не по его душу.

Томми упал на спину и, глядя в небо, рассмеялся, чувствуя себя дураком и счастливчиком одновременно.

Вернувшись в номер, он собрал свои пожитки и сунул в рюкзак, решив подыскать на ночь новое прибежище.

Угнанную машину он оставил там, где она стояла, – больше рисковать ему не хотелось. Ничего не поделаешь, Джулию он искал предостаточно. Пошла она к черту – и она тоже.

Утром он отправится на автовокзал и сядет в первый же автобус, который увезет его в другой город – подальше на восток. По приезде на новое место он закупит провизии на целую неделю, запрется в номере мотеля и носа оттуда не высунет.

Впрочем, ему следовало еще кое-что сделать, прежде чем покинуть этот город навсегда.

Томми опустился на кровать и допил остатки виски для храбрости.

Затем вышел из гостиницы, сел в городской автобус и отправился в район Ист-Энд, где проживал Коннор, приятель старшего брата Дилана, и где находился тот дом с цветочными клумбами вдоль фасада.

44.

На сей раз он непременно поймет, почему его неумолимо тянет к этому дому с тех самых пор, как однажды он не отважился переступить его порог.

Как какой-нибудь слабак.

Трусливый мальчишка.

Еще немного – и ты обмочишь штаны.

Некоторое время спустя Томми уже шел быстрым шагом по довольно широкой улице, все еще надеясь в глубине души, что случайно заметит Джулию и та, обрадовавшись неожиданной встрече, позовет его к себе.

А потом, обдавая теплым дыханием его обнаженное тело, попросит у него прощения.

Впрочем, нет, хватит думать о ней.

Чуть дальше трое мальчишек играли в футбол на мостовой, а другие, постарше, гоняли на велосипедах. Это напомнило Томми, как они с Грэмом частенько выбирались на прогулки по полям, лесам и долинам, а домой, случалось, возвращались довольно поздно, и мать всегда ждала их, сидя на крыльце.

Она не находила себе места и таким образом, не говоря ни слова, показывала, что любит их больше жизни.

Томми сразу узнал детский сад с граффити на стене и, свернув на улочку слева, чуть ли не на цыпочках подошел к дому, куда в детстве столько раз приводил его отец посмотреть на злого седовласого дядьку, который там жил.

Но пока его разум отказывался это признавать. Томми чувствовал только, что пришел в то самое место.

На почтовом ящике было выведено лишь имя, наполовину стертое: «Г. Хилл». Из дома доносились звуки какой-то телеигры. Томми прикоснулся пальцами к цветам, потом попробовал заглянуть в окно, благо шторы были раздвинуты.

И, понимая, что не может поступить иначе, подошел к двери и позвонил.

За дверью послышалось ворчание, потом неуверенные шаги – было похоже, что кто-то хромал.

Дверь открыл крупный мужчина лет шестидесяти, с тонкими чертами лица и всклоченными седыми волосами, в клетчатой рубахе и холщовых штанах.

– Здравствуйте, – запинаясь, проговорил Томми, – меня зовут Томми Хьюитт. Вам это может показаться странным, но я, кажется, знаю этот дом.

Хозяин сначала никак не отреагировал, потом его лицо исказилось, и он резко захлопнул дверь у Томми перед носом.

Какое-то время он неподвижно стоял на крыльце. Затем, опасаясь, как бы хозяин дома не вызвал полицию, молча ушел прочь с горьким привкусом во рту.

Остановился он в километре от того дома, возле ржавой баскетбольной стойки на лужайке, и лишь в этот момент понял, что дрожит.

Почему хозяин дома вдруг так испугался? Может, вспомнил то, что никак не удавалось воскресить в памяти ему самому?

Томми плюхнулся на скамейку и сидел там, пока солнце не скрылось за вязами; он забыл и о гостинице, где собирался заночевать, и обо всем на свете.

Из оцепенения его вывел рокот автомобильного двигателя. К ближайшему дому по подъездной дорожке подкатил светло-коричневый «универсал». Из машины выбрались мужчина и женщина с сумками для покупок, потом двое мальчишек, которые вприпрыжку кинулись за родителями к входной двери. Томми украдкой обогнул дом и вошел в сад, располагавшийся позади дома. Женщина, не самой привлекательной наружности, водрузила сумки на кухонный стол. Один из мальчишек подбежал к ней, и она налила ему стакан воды, а папаша тем временем завалился на диван в гостиной.

Не успев убрать покупки, женщина достала из холодильника несколько кусков мяса, а также готовый салат и выложила все это на разделочный стол. Появившийся рядом муженек чмокнул ее в щеку, подхватил четыре тарелки и принялся расставлять их на обеденном столе.

Мальчишки торчали на втором этаже, в комнате с голубыми обоями, – наверное, в своей спальне, решил Томми. Через несколько минут мамаша окликнула их – они спустились вниз и уселись за стол.

Семейство обедало перед телевизором, по которому в очередной раз показывали «Полицейского из Беверли-Хиллз». Томми наблюдал за ними, будто в кино, – казалось, он видит сцену, в которой сам никогда не смог бы участвовать.

Когда они покончили с едой, Томми отпрянул от окна на пару метров, опасаясь, как бы его не заметили, и тут разглядел в глубине сада сарайчик. Дверь оказалась не заперта. Сарай был заполнен в основном коробками и рабочим инструментом. Вконец разбитый, чувствуя, что ему не хватит сил искать другой ночлег, Томми терпеливо дождался, пока семейство улеглось спать, подобрал несколько сложенных картонных коробок и постелил на пол. Потом достал из рюкзака свитер, накрылся им вместо одеяла, свернулся калачиком и стал ждать, когда сон унесет его подальше от этих мест. Чтобы забыть об одиночестве, он представил, как сидит у себя в саду за домом вместе с матерью, Грэмом и Синди: идиллическая картина, в которой смешались воспоминания и надежды, озаренные слабым розоватым светом уходящего дня. А еще там была Тесса – она держала свою теплую руку в его ладони, ее фигура казалась такой же ослепительной, как солнце, если не ярче, и всем своим видом она словно обещала, что больше никогда не оставит его.

Когда его тело и разум успокоились, он стал постепенно засыпать – и отправился на кухню за именинным пирогом для Синди, счастливый как никогда, словно хмельной, хотя не выпил ни капли спиртного.

А когда он вернулся в сад, свет уже изменился – стал более холодным, и он услышал, как по небу раскатилось карканье воронья, хотя птиц не было видно; тут он увидел мать, Грэма, Синди и Тессу – они лежали полукругом на земле; из многочисленных ран у них сочилась кровь, стекая извилистыми струйками с мертвых тел на землю и собираясь в лужу, сверкавшую всеми цветами радуги.

В руках же у него остался только огромный нож, и в осклизлом лезвии отражался его веселый, восторженный взгляд.

Рано утром, когда обитатели дома, судя по всему, еще спали, Томми очень тихо выбрался из сарайчика.

Прежде чем отправиться на автовокзал, он решил вернуться к дому в цветах, чтобы точно узнать, кто тот человек и почему он так испугался, увидев его.

В доме все так же играл телевизор. Томми позвонил в дверь, но на сей раз на звонок никто не отозвался. Тогда он обошел дом вокруг и через заднюю дверь проник в кухню. Там слегка пахло горелым. И было теплее, чем на улице. Томми осторожно прокрался к гостиной – и увидел на полу распластанное тело хозяина, одна его нога была чуть темнее другой.

Мужчина, вероятно, умер несколько часов назад. Глаза навыкате, рот широко раскрыт. И тут Томми узнал его. Это его он видел неделю назад возле скотобойни, перед тем как на него набросился Элмер.

Хотя хозяин дома выглядел старше, да и волос у него было поменьше, это определенно был он.

Вернее, то была его туша, готовая к разделке.

У него явно случился сердечный приступ. Томми увидел лекарства, которые стояли на буфете и до которых хозяин дома, как видно, не успел дотянуться. Такие же лекарства принимал и мистер Холмс.

Достаточно просторная гостиная была завалена всяким хламом; на рабочем столе стоял старенький компьютер – он был включен.

При виде мертвеца аппетита Томми не лишился. Он вернулся на кухню и открыл холодильник, до отказа забитый продуктами. Он достал пакет молока, сыр, фрукты и, сев за стол, разом все умял, после чего почувствовал себя лучше, ведь последний раз он ел вчера в закусочной.

Хозяин дома, должно быть, жил один. Следы полного одиночества были отчетливо заметны повсюду.

На первый взгляд, в доме не было ничего ценного – ни единой вещицы, которую можно было бы продать.

Но некоторые предметы показались ему на удивление знакомыми: к примеру, висевшая в гостиной большая картина, на которой был изображен корабль в открытом море, и карта земных полушарий, лежавшая на одноногом круглом столике…

Жизнь порой бывает довольно странной.

В глубине коридора виднелась деревянная дверь – она вела в подвал.

Томми спустился по лестнице в просторное помещение, забитое всякой всячиной. Справа вырисовывалась другая дверь. На стене висели ключи. Томми взял их и проник в комнату раза в два меньше – там, посередине, стояла кровать, накрытая старенькой зеленоватой периной.

На комоде стоял телевизор, а рядом лежал фотоаппарат. Стены были оклеены обоями с рисунками домашних животных. На ковре стопкой лежали детские книжки.

Мальчик покорно сел на кровать. Он был совсем голый, во рту у него все еще сохранялся вкус клубничных конфет, которыми угостил его папа, прежде чем они вошли в дом с красивыми сиреневыми цветами; и теперь папа стоял в глубине комнаты за большой кинокамерой. В глазах у мальчика туманилось: он очень устал. К кровати подошел седовласый дядя, тоже голый, – в руках у него была какая-то длинная влажная штуковина, блестевшая от света висевшей под потолком лампочки. Мальчик боялся седовласого дядю даже больше, чем папу. Он закрыл глаза, сосредоточился на вкусе конфет, чтобы не чувствовать, как дядины пальцы трогают его тело, и представил улыбающееся лицо мамы – она как будто читала ему добрую сказку перед сном, чтобы чудища, услышав ее нежный голос, больше не смели приходить к нему во сне.

Они больше не будут связывать его, кусать и проникать в него, делая ему больно.

В стенном шкафу Томми обнаружил множество коробок из-под обуви, набитых видеокассетами и фотографиями детей, сделанными главным образом в общественных местах: в парках, бассейнах и на школьных дворах. На некоторых был изображен один и тот же чернявый мальчонка – он то сидел, то стоял или лежал на кровати, то смеялся, то плакал, то кричал; к этим картинкам у Томми в голове прибавились мучительные воспоминания – ласковое, но слишком глубокое проникновение, резкий запах кожи, образ увядшего тела, – возникшие из отвергнутого детства, в которое ему и сейчас было больно возвращаться даже мысленно.

У Томми закружилась голова, к горлу подступила тошнота – он взбежал вверх по лестнице и захлопнул дверь.

Он целых полчаса просидел, опершись о заднюю стену дома и слыша время от времени голоса, доносившиеся с другой стороны палисадника; он силился прогнать все эти ужасы, которые каруселью кружились в его голове.

Сколько времени потребуется для того, чтобы кто-нибудь обнаружил, что хозяин дома мертв? Близких родственников у него, вероятнее всего, нет. Во всяком случае, ничто в доме на это не указывало.

На подъездной дорожке стояла машина. Ключи от нее Томми нашел в кожаной куртке, висевшей возле входной двери.

На этой машине, которую никто не объявит в розыск, его вряд ли задержат.

Случай подвернулся как нельзя более удачный. Благодаря нежданному капризу судьбы у него появились и колеса, и крыша над головой на ближайшие дни. Прибежище, где он мог бы забыться, сэкономив при этом деньги на гостиницу. Если он не даст маху и будет смотреть в оба, его никто ни в чем не заподозрит.

Вот только надо избавиться от тела, пока в гостиной еще можно дышать. И сделать это нужно так, чтобы не попасться на глаза соседям.

Он закопает его прямо здесь, в саду, потому как оно недостойно обрести упокоение в освященной кладбищенской земле. А потом он сожжет все отвратительные фотографии и заколотит наглухо подвал вместе со всей мерзостью, что в нем хранилась.

Достав из морозилки бутылку водки, Томми удобно расположился на диване, включил телевизор и стал досматривать комедию «Малкольм» – и вскоре его смех заполнил всю комнату, в центре которой лежал разлагающийся труп.

Настало время послеобеденного отдыха, но спать ей совсем не хотелось.

Мама осталась в саду читать журнал и слушать музыку. С недавних пор Синди поняла, что в такие минуты ее лучше не беспокоить, как раньше, когда, стоило к ней подойти, ее взгляд мгновенно начинал светиться.

А теперь приходилось торчать у себя в комнате и считать ворон.

Ей очень хотелось щенка – он всегда был бы рядом, и она стала бы для него самым дорогим существом на свете. Но она знала: мама ни за что не согласится.

Она уже соскучилось по Томми. Два дня назад мама сказала, что он уехал куда-то на каникулы. Но почему без них? И надолго ли? Хорошо, что Грэм остался дома. Сегодня утром, проснувшись раньше обычного, Синди застала его в ванной, заполненной до краев: он резал запястье какой-то штуковиной. Увидев ее, брат вскрикнул и потребовал, чтобы она шла к себе спать. Потом Грэм заглянул к ней, поцеловал и попросил забыть все, что она видела, а затем сказал, что уезжает прогуляться и вернется только поздно ночью. Она поклялась никому ничего не рассказывать, успокоившись, что он не поранился, хотя вид у него почему-то был грустный, даже очень, прямо как у нее самой, когда она смотрелась в зеркало.

Возвращаться в больницу ей не хотелось. И выходить из дома тоже не хотелось. Она уже взрослая и понимает, почему все на нее так смотрят.

Если бы только Бог мог вернуть ей прежнее лицо и сделать так, чтобы у нее больше ничего не болело! И чтобы она снова могла смотреть на мир обоими глазами.

А еще она совсем не хотела, чтобы ей снилась злая колдунья. Она не хотела стоять на коленях в гостиной, как тогда, слышать ее жуткий смех и бояться, что она снова начнет ее бить, больно-больно…

На лестнице послышались шаги.

Это мама! Наконец-то пришла!

И они будут кататься на велосипеде, играть в куклы, а потом съедят по большущему куску пирога, сидя вдвоем на траве!

Синди тут же привстала и уставилась на дверь, ожидая с нетерпением, когда она откроется. Но дверь почему-то не открывалась. А в коридоре все еще слышались шаги. Потом хлопнула другая дверь – в мамину комнату.

И опять тишина – хуже, чем в больнице.

Расстроившись, она снова улеглась и обняла куклу, стараясь не заплакать, чтобы не замочить слезами ее шелковое розовое платьице.

Грэм

Он закрыл глаза, стараясь думать только о мягком травяном ковре, на котором лежит, о жарком солнце, греющем лицо, и о воде, плещущейся о берег озера.

Он представил, как очутился в царстве дикой природы, на еще никем не исследованном острове; потом – на склоне отвесной скалы, где могут примоститься разве что птицы; потом – на раскачивающемся плоту, который неумолимо относит в открытое море…

Почувствовав, как у него больно засосало под ложечкой, Грэм открыл глаза в тот самый миг, когда прямо над ним пролетел сарыч, высматривавший добычу. Вдалеке виднелся пляж, где сейчас, в последние дни летних каникул, было полно народа, правда, картинка дрожала от исходившего от земли жара.

Грэм прикурил сигарету и сел, поправив на голове бейсболку, чтобы не получить тепловой удар. Он уехал из дома около полудня на мопеде Томми, который взял не раздумывая, прихватив заодно фотоаппарат и оставив мобильник на кровати, чтобы не разговаривать с матерью, если она решит позвонить. Ему нужно было просто передохнуть – сбежать подальше от этого дома, от Нормы и от гнетущих мыслей, которые та в последнее время навевала на него своим поведением и особенно отношением к Синди: она часто оставляла ее одну в комнате, как ребенок наскучившую игрушку.

Накануне массажист объяснил Грэму, что пока трудно предугадать, как у Синди будет развиваться частичный паралич лица, к тому же, как он не раз рекомендовал Норме, девочка должна и дальше наблюдаться у психолога.

Грэм проводил массажиста до машины и потом еще долго стоял у ограды, думая о том, какие тяжкие испытания, подобно грязевому потоку, будут обрушиваться на Синди из года в год, особенно в проклятую пору юности, которая если не убьет его сестренку сразу, то превратит в одинокое немощное существо, не сознающее, что самое худшее для нее еще впереди. Несмотря на то что ей уже пришлось пережить.

Когда он заговорил об этом с матерью, она, казалось, его не слышала и не понимала, потому что жила своими призрачными надеждами и решительно не хотела принять действительность такой, как есть.

В точности как это было с Томми десять лет назад.

Не желая признавать себя побежденным, Грэм предложил пригласить к ним домой школьных подружек Синди – пусть поиграли бы в саду; он уверял, что в этом случае она не будет бояться их реакции, когда снова пойдет в школу. Но мать сухо отказалась, удивившись, как только такое могло прийти ему в голову. Ее лицо вдруг исказилось от злости, а потом, как он успел заметить, от внезапно нахлынувшей тоски, однако она тотчас взяла себя в руки и вернулась на кухню, откуда струился сладкий аромат абрикосов.

С берега до него донеслись голоса и хохот, испугавшие двух-трех ящериц, которые мигом скрылись в иссохших кустах. Две девчонки и парень, приблизившись, вышли на понтон. Похоже, это были его сверстники, но раньше он их никогда не видел. Одна из девчонок, постройнее, разделась одновременно с парнем, и они вдвоем, совершенно голые, весело бросились в озеро, а вторая девчонка присела на краю понтона. Грэм осторожно достал из рюкзака свой «Никон» и сфотографировал девчонку, постаравшись запечатлеть глубокую печаль, с которой она смотрела на плескавшихся в воде друзей, – мимолетное и вместе с тем очень живое выражение грусти, напомнившее ему выражение лица Гленна на последнем снимке, сделанном на фоне этого самого озера. Минут через десять двое купальщиков взобрались на понтон и разлеглись на нем, подставив солнцу загорелые тела, с которых все еще сверкающими струйками стекала вода.

Грэм сделал еще несколько снимков и, ретировавшись, направился к мопеду, который оставил возле плодового дерева.

По приезде в Эмпорию он первым делом наведался к знакомому торговцу наркотиками и купил у него пакетик «травки», после чего, распив с ним бутылку пива у него на балконе, отправился по Уолнат-стрит в центр города.

Прямо перед ним в южном направлении промчались три пожарные машины с ревущими сиренами.

Грэм остановился напротив внушительных размеров дома из тусклого камня, построенного несколько лет назад: это было единственное во всей округе здание высотой более двадцати метров. Дождавшись, когда из подъезда кто-нибудь выйдет, он прошмыгнул внутрь, сел в лифт и поднялся на последний этаж.

С крыши открывался вид на город и большую часть окружающих его равнин. Грэм частенько забирался сюда со школьными товарищами – они курили, выпивали и отдыхали, наслаждаясь пьянящим чувством превосходства, позволявшего им взглянуть свысока на рутину, которая спокойно ждала их внизу.

Вдали клубился густой черный дым – казалось, будто целое поле охвачено огнем. В это время года пожары в здешних краях случались часто, но такой сильный он наблюдал впервые.

Грэм примостился у самого парапета и закурил самокрутку с «травкой», подумав, что сейчас поделывают Гленн с Эмбер. В Нью-Йорке уже был конец дня. Он легко представил, как они разгуливают по улицам пока еще как туристы, поражаясь всему вокруг и безмерно радуясь возможностям, которые появились у них в этом городе.

Последний раз, когда Грэм разговаривал по телефону с Эмбер, она опять спросила его, собирается ли он приехать к ним. И он сумел ее убедить, что пока ему придется побыть с матерью и Синди, а как долго – неизвестно. Эмбер как будто все прекрасно поняла и даже подбодрила его. Во всяком случае, она его обязательно дождется, что бы ни случилось.

И за это Грэм полюбил ее еще больше. Он понимал, что не сможет окончательно порвать с ней. Какие бы расстояния их ни разделяли, Грэм чувствовал, что Эмбер и Гленн нужны ему как никогда: от них всегда исходило поистине солнечное, почти животворное тепло, в котором он сейчас особенно нуждался.

Из окна на последнем этаже в доме напротив выглянула женщина. Она как две капли воды походила на его первую большую любовь – Лизбет Ламли. Однако, по последним сведениям, она жила все там же, в своем доме в Топике вместе с мужем и двумя сыновьями. Грэм встретил Лизбет, когда ему было пятнадцать. Она представляла какую-то косметическую компанию и позвонила к ним в дверь, когда он был дома один. На ней был желтый английский костюм, а ее черные распущенные волосы ниспадали на плечи; когда он открыл дверь, у него захватило дух. Лизбет спросила, можно ли ей поговорить с его матерью, и он ответил, что та уехала за покупками, но должна скоро приехать, хотя прекрасно знал, что вернется она только к вечеру. Грэм пригласил Лизбет в дом, усадил в гостиной и принес ей стакан апельсинового сока. Немного стесняясь друг друга и понимая, что он понравился ей, а она ему, они долго болтали обо всяких пустяках, а потом, тщетно пытаясь совладать с собой, Грэм подошел к ней и поцеловал. Он до сих пор хорошо помнил вкус ее губ и пряный аромат духов, белоснежную кожу и ощущения, которые потоком нахлынули на него, когда его рука скользнула ей под лифчик и прикоснулась к ее груди.

Дальше все произошло самым естественным образом. Забыв, зачем пришла, Лизбет прошла за ним в его комнату, и он сделал все возможное, чтобы у него не разорвалось сердце, когда увидел ее обнаженное тело и дотронулся до него, и чтобы она ни на миг не заподозрила, что он первый раз ложится в постель с женщиной.

Потом они много раз встречались в маленьком мотеле на северной окраине города.

Лизбет честно призналась, что она замужем и у нее есть дети, – вероятно, для того, чтобы он не слишком прикипал к ней. А он, конечно, не хотел ее слушать. Как-то раз осенним вечером она в конце концов сказала, что их связь больше не может продолжаться, и Грэму понадобился не один день, чтобы прийти в себя; не желая ни с кем разговаривать, он заперся у себя в комнате и в отчаянии решил, что ему больше незачем жить.

Точно такое же отчаяние он переживал и сейчас, только на сей раз причиной тому стало это чертово расстояние.

Между тем дым становился гуще: огонь, казалось, захватывал все большее пространство. Внизу по-прежнему ревели сирены. В глазах сотен настороженных глаз отражалась тревога.

Женщина, которая, конечно же, была не Лизбет, задернула шторы. Грэм докурил косячок и раздавил окурок ногой. Тобайас, школьный приятель, приглашал Грэма к себе на вечеринку, и он принял приглашение, решив немного развеяться и напиться до беспамиства.

Чтобы больше не думать об Эмбер.

Чтобы больше не вспоминать лицо сестренки. И заглушить чувство вины, которое по-прежнему терзало его.

Зачем? Ну зачем он ее освободил?

А еще – чтобы больше не думать о Томми, которого он упустил два дня назад, хотя у него была возможность привезти его домой.

Если бы только он был более убедительным, подобрал нужные слова, проявил хоть капельку сочувствия. Тогда его младший брат точно был бы здесь, рядом с ним, и они вдвоем наслаждались бы завораживающим видом пылающей природы.

Впрочем, возможно, мать была права. Возможно, ему, несмотря ни на что, удалось убедить брата, что спасаться бегством бесполезно и что он мог смело вернуться домой, где его не станут терзать ни лишними вопросами, ни порицаниями, ни упреками.

У Тобайаса в гостиной, в затхлой атмосфере, насыщенной запахом пота, табачным и винным перегаром, уже веселились с десяток прожигателей жизни. Грэм знал их всех с детства, но с тех пор, как стал встречаться с Эмбер, виделся с ними все реже, и вот теперь прежняя жизнь вновь распахнула перед ним объятия, полностью вступив в свои права.

Грэм взял бутылку холодного пива и пристроился на диване рядом с Шэннен, подружкой Тобайаса, в то время как по радио диктор скрипучим голосом сообщал, что пожар пока не удалось подавить и что сотни гектаров угодий уже обратились в пепел.

– Представляете, если огонь доберется до города? – спросил Тобайас, нетвердой походкой направляясь на кухню. – Придется всех эвакуировать, и всякое такое. Я слышал, ко всему еще и торнадо ожидаются.

– В общем, похоже, грядет апокалипсис или что-то в этом роде, – сказал Джош, его двоюродный брат из Топики. – Если повезет, эта штуковина снесет школу, и тогда прощай начало учебного года.

Вот он, добрый старый Канзас, подумал Грэм, потягивая пиво, – затхлая дыра, где даже природа сама себя калечит.

– Кстати, мне действительно очень жаль твою сестру, – сказала Шэннен. – Ну как, ей уже лучше?

– По-моему, выражение «уже лучше» не самое подходящее, но сейчас она, по крайней мере, дома, а не в больнице, – ответил Грэм тоном, который отбил у нее всякую охоту продолжать этот разговор.

Допив пиво, Грэм откупорил другую бутылку, потом скрутил косячок и, сделав несколько затяжек, пустил его по кругу.

Тобайас выключил радио и поставил последний альбом группы «Tame Impala». Элла, хорошенькая метиска, с которой Грэм заигрывал как-то вечером, встала и принялась расхаживать, покачивая бедрами, отчего в глазах у некоторых парней вспыхнули огоньки.

Грэм положил голову на спинку дивана и невольно вспомнил свой последний спор с матерью. Она зашла без стука к нему в комнату и принялась выговаривать ему, уловив там средь бела дня запах виски. Разозлившись на нее за то, что посмела его попрекать, он выкрикнул, словно желая спровоцировать ее, что, раз уж ему не светит поездка в Нью-Йорк, он бросит учебу, подыщет себе работенку, как Томми, и снимет в городе однокомнатную квартиру: так, по крайней мере, ему будет легче смириться с никчемной жизнью, что ждет его впереди. То был чисто ребяческий выпад, недостойный мужчины, каким ему хотелось себя считать, и, заметив, как изменилось лицо матери, он тотчас пожалел, что позволил себе такое.

Ей как будто было необходимо услышать что-то подобное именно в тот момент.

Разумеется, он будет учиться дальше. И делать все, что, по ее разумению, пойдет ему на пользу.

А разве могло быть иначе?

Но почему он испытал такое удовольствие, причинив ей боль?

На вечеринку подвалил еще народ – в гостиной стало так тесно, что Грэм вышел на балкон.

Ветер время от времени доносил запах гари – вероятно, огонь будет полыхать всю ночь. На горизонте небо озарялось кроваво-красными всполохами пожара.

Гости в доме по большей части уже начали танцевать, и тут к Грэму подошла незнакомая девица с бокалом вина в руке.

– Тебе, похоже, скучно, как и мне, – сказала она.

– Нет, в моем случае все куда сложнее.

– Ах! Ну тогда перед тобой полная противоположность! Меня зовут Лорен. У меня все просто. Я тут с подружкой, у которой остановилась на пару-тройку дней, она-то и затащила меня сюда.

– А я Грэм. Ты сама откуда?

– Из Сент-Луиса. Мы с ней бросили монетку – кто к кому поедет. Мне никогда не везло в азартные игры.

Лорен была довольно симпатичной: миндалевидные глаза, коротко стриженные темно-русые волосы, на предплечье татуировка в виде розы.

– Если тебе здесь совсем тоскливо, в городе полно классных мест, выбирай не хочу.

– Ты, верно, шутишь. Я уже имел удовольствие посетить парочку таких заведений и оба раза жалел, что не захватил с собой антидепрессантов.

Грэм сходил за бутылкой водки и налил себе и ей. Лорен, с которой он постоянно спорил, предложила ему разделить с ней по дорожке кокаина, и он охотно согласился. Затем, когда ему чуть полегчало под действием наркотика и алкоголя, он вернулся в гостиную, присоединился к танцующим и стал повторять их движения, не замечая ни минут, ни часов: ему было необходимо очистить голову от ненужных мыслей, отдавшись на волю ритмичной музыки и разделяя вместе со всеми мимолетное чувство восторга.

Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не схватил его за руку, а взгляд густо-зеленых, как непроходимые джунгли, глаз не выманил его из скопища извивающихся тел и он покорно не последовал за ней – новой знакомой, которая потащила его прямиком в ванную комнату.

Лорен, едва закрыв за собой дверь, поцеловала его в губы. И Грэму, который под таким натиском чуть не свалился в ванну, оставалось только получать удовольствие от столь страстного поцелуя.

Наконец – прикосновение, наконец – тепло тела, наконец – то, за что можно уцепиться. Закрытые глаза – полное блаженство.

Без лишних проволочек Лорен расстегнула его джинсы и запустила руку ему в трусы.

Грэм резко ее оттолкнул – блаженство разом рассеялось, и в тусклом свете помещения без окон он вдруг увидел, что оказался во власти откровенно грубой похоти. Не сказав ни слова и даже не взглянув на Лорен, он рванул в коридор, схватил рюкзак и опрометью выскочил из квартиры.

Лучше сбежать, чем мучиться угрызениями совести.

Меж домов гулял холодный ветер, как обычно бывает зимними вечерами.

Грэм быстро шагал по тротуару, думая лишь о том, как бы поскорее добраться до мопеда Томми и вернуться домой.

Чтобы затем, запершись в четырех стенах своей комнаты, упиваться музыкой, вычурными поэтическими рифмами, привычными запахами и видом знакомых вещей.

Навстречу ему вырулила полицейская машина. Опасаясь, как бы его не задержали за чрезмерное употребление алкоголя, Грэм прижался к стене проеме и подождал, пока она не скрылась в ночи.

Неужели это пепел хлещет его по лицу? Неужели огонь совсем близко?

На улицах не было ни души, словно все жители попрятались по домам. Или выехали из города, чтобы насладиться видами пожара. А может, они все уже превратились в угли.

Грэм нашел мопед через каких-нибудь полчаса. Тронувшись с места, он помчался по тротуару, стремясь как можно скорее выехать из города и стараясь изо всех сил не поддаться действию алкоголя, который все еще растекался по его жилам.

Забыв впопыхах надеть шлем, он на скорости пятьдесят километров в час рванул вправо – и не успел ни посигналить, ни затормозить.

От удара Грэма швырнуло вперед метров на пять – прямо на проезжую часть.

И в следующее мгновение мир для него померк.

Грэм понял, что произошло, позже, когда, придя в себя, услышал крики какой-то женщины и увидел, как она склонилась над ним: лицо ее было размыто, как будто она находилась за мутным стеклом, и при этом ее голос звучал словно издалека: он спрашивала, все ли с ним в порядке и нужно ли вызвать помощь…

Все еще оглушенный после столкновения, Грэм взялся за руку, которую она ему протянула, и поднялся, заметив, что ничего не сломал – только ушиб руку, плечо и ободрал щеку. Со слезами на глазах женщина – это она сидела за рулем сбившей его машины – твердила, путаясь в словах, что не успела его разглядеть, что она только-только приехала из Канзас-Сити, узнав, что дом ее родителей сгорел дотла. Грэм заверил ее, что с ним все в порядке и ей незачем расстраиваться: он думал лишь о том, как ее успокоить.

Мопед Томми был разбит. Несмотря на то что Грэма слегка подташнивало, он уговорил женщину ехать своей дорогой и не переживать за него; он заверил ее, что живет неподалеку и вполне сможет сам о себе позаботиться.

Поскольку женщина спешила к родителям, она не мешкая направилась к своей машине, дробно постукивая каблуками по пустынной мостовой. Перед тем как тронуться с места, она последний раз смущенно посмотрела на него. Грэм вернулся к мопеду, взял его за ручки и оттащил к тротуару, чтобы не случилось новой аварии.

Он пошел дальше, совершенно не представляя, как вернется домой, ведь телефон он с собой не взял. Было около полуночи – мать наверняка уже спала, и о том, чтобы позвонить ей и попросить приехать за ним, не могло быть и речи. Во всяком случае, подумал Грэм, даже если бы он захотел, то все равно не смог бы с ней связаться. В голове у него немного прояснилось – только сейчас он понял, что для него все могло закончиться в мгновение ока, и оценил, насколько ему повезло.

Но легче от этого не стало. Он избежал худшей участи, но это не вызвало у него почти никаких эмоций, за исключением некоторого облегчения, поскольку он избавил от страданий мать, Эмбер, Синди и всех, для кого его жизнь еще хоть что-то значила.

А он-то сам что бы потерял, оборвись его жизнь в то роковое мгновение? Видел ли он впереди, за горизонтом, нечто, ради чего стоило бы цепляться за жизнь?

Быть может, это ничтожное «нечто», подобно призрачной надежде, и помешало ему сегодня утром посильнее надавить на лезвие бритвы, которое он поднес к своему запястью?

После аварии он вмиг протрезвел. Однако оставаться всю ночь на улице трезвым было решительно невозможно. В конце улицы находилась бакалейная лавка. Грэм удостоверился, что кругом никого, подобрал здоровенный камень на простиравшемся слева пустыре и, сильно размахнувшись, швырнул его в витрину – стекло разбилось вдребезги с громоподобным грохотом, вспоровшим гнетущую тишину. Не теряя времени, он прошмыгнул внутрь, схватил первую попавшуюся бутылку текилы и стремглав бросился наутек, не соображая, что натворил, слыша только, как бешено колотится сердце у него в груди.

Он остановился метров через двести и улыбнулся, представив, что сказал бы сейчас его младший братец, не раз хваставшийся тем, что на пару с Диланом обокрал кучу магазинов.

Отхлебнув текилы, Грэм приободрился. Но, проиграв в уме недавнюю сцену, он содрогнулся, вспомнив, что в лавке, возможно, работали камеры видеонаблюдения. И теперь ему нипочем не отвертеться, если полицейские схватят его и заберут в участок.

Грэм застегнул куртку и стал отпивать текилу из бутылки мелкими глотками, решая, как поступить: то ли добраться до окраины города и посмотреть на пожар, то ли вернуться к Тобайасу и проторчать у него до утра. Однако в глубине души он понимал – ему не хватит смелости повернуть обратно. К тому же он хотел побыть в одиночестве. Чтобы больше не прикидываться. Не делать вид, будто у него все в порядке.

Потому что, немного оправившись от всех выпавших на его долю переживаний, он остался наедине с тоской, которая могла отпустить его только после долгой борьбы. Скрючившись на ступенях крыльца какого-то дома, Грэм разрыдался, закрыв лицо руками, как будто его мог кто-то увидеть в этой кирпично-бетонной пустыне, но, даже немного успокоившись, утерев слезы, он не почувствовал ни малейшего облегчения.

Совсем рядом послышалось чье-то прерывистое дыхание: это была грязная, лохматая немецкая овчарка – она протрусила мимо него к завалившимся на тротуар мусорным бакам и, порывшись в отбросах, скрылась в боковой улочке, где Грэм, прищурившись, как будто разглядел мрачный силуэт. Он подумал, что это Томми затаился, слегка согнувшись, в темноте и не осмеливается выйти ему навстречу.

Однако его младший брат находился сейчас так далеко, что невозможно было вообразить, и Грэм уже и не надеялся увидеться с ним когда-нибудь.

Весь следующий день он проваляется в постели, ничего не делая. Скоро начнутся занятия, а значит, и беспросветные будни. Это постепенно успокоит его и вернет в привычную колею, проложенную другими; он отправится в долгий путь по кругу и будет двигаться с неизменной скоростью, больше не помышляя поднять голову, чтобы вдохнуть пьянящего воздуха свободы.

Он забудет Эмбер, встретит другую девушку, которая привяжет его к себе телом и душой.

Пройдет время, и он перестанет винить себя в том, что случилось с его сестренкой.

Равно как и во всем остальном.

Уговорив полбутылки, Грэм поднялся и, снова почувствовав сильное головокружение, припал к стене, чтобы не упасть. Это все, несомненно, от выпивки и усталости, к тому же со вчерашнего дня он ничего не ел…

Надо просто расслабиться и спокойно отдышаться.

Если же, несмотря ни на что, ему не станет лучше, больница всего в километре отсюда. Правда, до нее надо еще добраться. А пока ноги едва его слушались.

А вдруг после аварии у него открылось внутреннее кровотечение? Впрочем, голова хоть и пострадала, но не очень сильно. Да и вообще, серьезных травм он вроде бы не получил…

Продвигаясь вдоль стены, Грэм старался не думать о худшем, благо ему уже полегчало на резком, насыщенном гарью ветру.

Выйдя к большому парку, примыкавшему к зданию городского муниципалитета, он решил было прилечь на скамейку и перевести дух, но передумал и двинулся дальше, хотя понятия не имел, куда именно.

Метров через сто он остановился у магазина, где летом работала Тесса. В окне квартиры на втором этаже горел свет. Грэм вспомнил, что ее тетка, хозяйка квартиры, предоставила свое жилье в ее распоряжение, а сама уехала отдыхать во Флориду.

Грэм подобрал камешек и бросил в окно. За окном тотчас появилась Тесса, и, стоило ему увидеть ее, у него отлегло от сердца. Она показала знаком, что сейчас откроет дверь.

Ненакрашенная, с распущенными волосами до плеч, она провела его в тесную комнатенку, слабо освещенную двумя или тремя лампочками под желтым абажуром.

– Даже не буду спрашивать, пил ты или нет, это за милю чувствуется, – весело сказала Тесса.

Грэм, не удостоив ее ответом, завалился на диван.

– Ты был у Тобайаса? Я тоже хотела пойти, но смертельно устала.

– Угу. Но я очень быстро ушел.

– А что у тебя с лицом? Приставал к какой-нибудь девчонке?

– Сказать по правде, меня сбила машина.

– Шутишь? – приблизившись к нему, спросила Тесса. – И все обошлось?

Он чувствовал, как часто бьется ее сердце.

– Вроде да.

– Но тебе все равно нужно к врачу. Хочешь, отвезу в больницу?

– Я отделался легким испугом, правда. Мне бы отлежаться, а уж потом я придумаю, как добраться до дома.

– Но тебе нельзя выходить на улицу в таком состоянии! Ты останешься у меня, а спать будешь на диване!

– Хорошо, уговорила. – Грэм понимал, что это самый лучший выход.

– Дай мне хотя бы промыть твою ссадину на щеке, – сказала Тесса и отправилась за всем необходимым, чтобы осторожно обработать рану. – Может, у тебя еще что-нибудь болит?

– Не знаю, – слегка смутился он.

– Только не строй из себя монаха, Грэм! Лучше давай-ка скидывай шмотки, непорочный ты наш трусишка!

Грэм повиновался, и, когда стянул джинсы с рубашкой, у него обнаружились еще и ушибы бедер.

Как только Тесса закончила обрабатывать ему раны, Грэм плеснул себе в стакан текилы, а бутылку протянул ей.

– Спасибо, не надо, – отказалась она, взяв бутылку и поставив ее на журнальный столик. – Да и тебе, по-моему, достаточно на сегодняшний вечер. А если хочешь есть, я пойду разогрею остатки лазаньи – на двоих хватит вполне.

– Как скажешь, – бросил Грэм, удобнее устраиваясь на диване, и закрыл глаза, а Тесса тем временем ушла на кухню.

– На, – сказала Тесса, протягивая ему стакан воды. – Начинай пить прямо сейчас, чтобы не было сушняка.

– Значит, ты коротаешь вечер без Элиаса?

– Он уехал с Барни в Уичито. Только мне от этого не хуже. Я все равно его брошу, даже раньше, чем думала, так-то вот. Самый нудный сериал не так скучен, как Элиас. Только не говори, что ты был прав.

– Выходит, у тебя еще кто-то есть на примете.

Тесса рассмеялась и залилась краской.

– Вот уж действительно, от тебя ничего не утаишь.

– Только не подумай, что я против. Сама знаешь, я терпеть не мог этого кретина. Ну так кто же он?

– Брось, ничего такого! Да и рано еще о чем-то говорить, может, я просто размечталась… Ну так вот, короче: ты держишься? Я много раз видела тебя у Эмбер. Знаешь, а ведь она не единственная, кто беспокоится за тебя.

– Кажется, я улавливаю ход твоих мыслей.

– Твоей сестренке еще предстоят операции, так?

– Только не сейчас.

– Тем лучше. На днях я видела в городе твою мать. По-моему, это была она, хотя ты меня с ней так и не познакомил.

Тут уж Грэму нечего было ей ответить. Эмбер была единственной его подружкой, которую он решился представить матери.

– Мои предки послали ей цветы. Думаю, тут ничего личного, ну да ладно. Моя мать с ней немного знакома, твой младший брат учился у нее несколько лет назад. Что бы там ни было, надеюсь, того, кто это сделал, скоро схватят и он сгниет в тюрьме.

Грэм подавился и тут же закашлялся. Тесса принесла ему еще стакан воды, и он осушил его одним махом.

– А когда ты думаешь полететь к Эмбер и Гленну?

– В сложившихся обстоятельствах я уже никуда не полечу, вот что я думаю.

– Ну да, конечно, понимаю, тебе нужно быть с матерью и сестренкой, но ты же не можешь из-за этого поставить крест на своих планах? Прежде всего – на фотошколе. У тебя настоящий талант, не стоит зарывать его в землю. И потом, вы с Эмбер созданы друг для друга – это даже слепому видно, и я немного ревную вас обоих. Тебе, как и ей, не место в этом городе, ты заслуживаешь чего-то получше…

– Тяжело мне, – с трудом выговорил Грэм ослабшим голосом. – Ума не приложу, что мне теперь делать, Тесса. Я все время только об этом и думаю, но выхода не вижу.

Тронутая его отчаянием, она обняла его – Грэм вдохнул запах ее кожи и сразу вспомнил, как они когда-то не раз обнимались украдкой.

– Если я скажу тебе что-то очень важное, обещаешь никому не разболтать? Я больше не могу держать все в себе – мне кажется, это гложет меня изнутри.

– Само собой, Грэм, ты знаешь, на меня можно положиться.

– Это все из-за меня, – пробормотал он. – Из-за меня… Не отпусти я тогда ту девчонку, с Синди ничего страшного не случилось бы…

– Девчонку? Какую еще девчонку?

И без всяких сожалений Грэм выложил Тессе все: рассказал, как у них дома объявилась Хейли; как Томми напал на нее, а потом сбежал; как она сидела в подвале; как он освободил ее и оставил в доме одну с Синди; как она накинулась на девочку в гостиной, пока он приглядывал за собственной матерью, опасаясь, чтобы та не догадалась, что произошло у нее за спиной.

– Даже не знаю, что сказать, – обронила Тесса, все еще находясь под впечатлением от услышанного.

– А что тут скажешь? По крайней мере, теперь ты знаешь, почему я не могу никуда полететь, вот так. Я не имею права их бросить, ведь во всем этом дерьме виноват и я.

– Хорошо, ты не можешь лететь сейчас, это я понимаю. Но получается, ты наплевал на все, о чем мечтал столько времени, а это уже совсем другое дело. Лично я думаю, ты занимаешься самобичеванием, только и всего.

– Может, отчасти и так.

– Даже не знаю, Грэм, в чем ты себя винишь. Эта Хейли хладнокровно напала на твою сестренку. Она могла просто убежать, как ты и рассчитывал, но решилась на эту подлость. Значит виновата она – не ты.

– Но я не подумал о том, что она может натворить, когда окажется на свободе. Мне следовало догадаться, что она так или иначе попытается отомстить.

– Неужели было бы лучше оставить ее умирать в подвале?

– Нет, конечно, нет.

– Понимаю, легко говорить, но я, наверное, поступила бы точно так же. Ты не мог оставить девчонку в таком положении, и предвидеть, что она станет делать потом, тоже не мог. Не обижайся, но твоя мать свихнулась, а ты просто пытался все исправить. Так ты действительно считаешь, что она хотела ее уморить?

– Рад был бы сказать другое.

– Да, кстати, а с чего это вдруг вы решились обмануть полицию?

– Мать просто пустила их по ложному следу. То же самое сделал и я, когда представился случай. Нельзя же было рассказать им про Хейли и про то, что с ней сделал Томми.

– Думаю, она тоже не заинтересована, чтобы все выплыло на поверхность. Черт, в общем, теперь и мне нужно выпить, – сказала она, плеснув себе водки. – Я рассказывала тебе про дядю Элмора, старшего брата моей матери? Так вот, он вел самую обычную жизнь, работал механиком на станции техобслуживания автомобилей в центре Солт-Лейк-Сити, был женат на преданной ему женщине, что, в общем-то, не в моем вкусе, и у них было двое детей. Короче, как-то вечером во время попойки он по-крупному поругался с товарищем по работе из-за футбольного матча и пальнул в него в упор из длинноствольного карабина 22-го калибра. Что странно, едва протрезвев, дядюшка как ни в чем не бывало пошел и сдался полиции, причем одежда у него была вся в крови. До этого случая Элмор не проявлял ни малейших признаков жестокости. У меня остались о нем только самые добрые воспоминания. С тех пор он так и сидит за решеткой и считается образцовым заключенным. Не все в этом мире поддается объяснению. По-моему, мой дядя и сам никогда не поймет, почему так поступил, откуда в нем это взялось и что произошло у него голове за те несколько минут, которые круто изменили его жизнь. Иногда я думаю, что жестокость сидит в нас, затаившись где-то глубоко-глубоко, но вот случается что-то, какой-нибудь пустяк, она вырывается наружу и все ломает. Я не пытаюсь оправдать твою мать, просто мне кажется, она посчитала, что поступает по справедливости, и теперь жалеет об этом.

– Не знаю, Тесса. Честное слово, не знаю.

– И с тех пор о твоем брате нет никаких известий?

– Никаких, – сказал Грэм, не желая рассказывать об их недавней размолвке. – И все-таки я не могу свыкнуться с мыслью, что Томми нельзя помочь, ведь я знаю, как ему сейчас одиноко.

– Когда у тебя начинаются занятия в школе?

– Через две недели.

– Хорошо, значит, еще успеешь. Да и сестренке твоей вроде уже лучше, так? Она постепенно поправится, с тобой или без тебя. И будешь ты рядом или нет – это ничего не изменит.

– Хотел бы я быть таким же оптимистом.

– Ладно, тогда я буду оптимисткой за двоих. Хотя это совсем не в моем стиле. Как бы там ни было, я не брошу тебя, пока ты не купишь билет на самолет. А если понадобится, я возьму тебя за шиворот и доставлю туда как миленького…

Микроволновка подала сигнал. Тесса достала лазанью и разложила ее по тарелкам; они ели молча за журнальным столиком, обдумывая все, что сказали друг другу.

– Хорошо, что я тебя встретил, – произнес Грэм, лежа на диване и покуривая косячок. – Не говоря уж о том, что теперь мне не придется ночевать на улице. Ты не представляешь, какой камень упал у меня с души после нашего разговора.

– С таким же успехом и Эмбер могла бы выслушать тебя.

– Мне не хотелось волновать ее перед отъездом. А теперь хочется еще меньше, так что пусть все остается как есть, тем более что она сейчас далеко. В общем, ты понимаешь. К тому же я обещал матери держать язык за зубами. Но, как видишь, дал слабину.

– Да уж. Напоминай мне об этом всякий раз, когда я соберусь поверить тебе свои тайны.

Они громко рассмеялись. Грэм взял Тессу за руку.

– А почему бы и тебе не уехать отсюда?

– Почему? Ну, хотя бы потому, что у меня, в отличие от вас, нет особых талантов, чтобы отважиться на такое, а главное – мне не хватает смелости взять и все бросить. Впрочем, за лето я накопила деньжат и на следующих каникулах собираюсь проведать Эмбер и Гленна. Вернее, Эмбер, Гленна и тебя, ведь ты будешь с ними. Может, это меня как-то подстегнет, кто знает.

– Было бы здорово. Эмбер, конечно, обрадуется, если к нам приедет ее лучшая подружка.

– Я об этом постоянно думаю. Даже если поначалу мне придется трудно, как всем, возможно, новая среда заставит меня взяться за какой-нибудь безумный проект. Я считаю, люди и окружающая обстановка влияют на тебя как ничто другое.

– Вот тебе еще один повод куда-нибудь податься.

– Да, наверное. Только не обязательно в Нью-Йорк – лучше в Калифорнию или за границу, например в Европу. Я всегда мечтала слетать в Европу, побывать в Париже… И точно знаю, когда-нибудь у меня получится. Я сплю и вижу, как гуляю по набережным Сены, и все надеюсь, что так будет на самом деле. Ну да ладно, поговорили, а теперь, думаю, пора на боковую. Если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся, будь как дома.

– Договорились, – сказал Грэм перед тем, как она поцеловала его в лоб.

Тесса принесла ему подушку с одеялом. Пожелала спокойной ночи и ушла к себе в спальню.

Погасив свет и удобно устроившись на диване, Грэм отдался на волю беспокойным мыслям и сменявшим друг друга противоречивым чувствам; тревога немного отпустила его, выскользнув через дверь, которую у него в голове открыла Тесса и в которую он готов был впустить тревогу снова.

Затем его поманили кружащие хороводом тени, и он присоединился к ним.

Солнце обдало жаром лицо Грэма, и он открыл глаза, вырвавшись из плена сна, в котором было полно воды.

Тесса сидела за столом на кухне, потягивая из чашки кофе. Он помахал ей рукой, она встала из-за стола и подошла к нему.

– Ну как спалось – хорошо? Мне пора на работу, я уже опаздываю, – сказала она, беря куртку. – А ты пока отдыхай, в полдень вместе позавтракаем, договорились?

– Конечно, давай, – согласился Грэм, потягиваясь.

– Тетка моя возвращается завтра, так что вечером мне придется съехать к родителям, но я могу подбросить тебя до дома. А пока сиди тихо. Кофе еще не остыл, в холодильнике остался кусок шоколадного торта. Я положила тебе рубашку и джинсы Элиаса, он их забыл. У вас, мне кажется, один размер, так что, думаю, тебе все придется впору.

Тесса поцеловала его в щеку, а когда она ушла, он перевернулся на живот и снова заснул, почти сразу.

Через три часа его разбудил звонок в дверь. Сначала Грэм колебался, встать или нет, но звонили с таким упорством, что ему пришлось пойти и открыть.

И тут, к вящему своему изумлению, он оказался лицом к лицу с собственной матерью.

– Мама? Как ты меня нашла?

– Утром мне позвонила твоя подруга Тесса и сказала, что ты у нее. Может, позволишь войти?

– Если ты пришла меня пилить, то сейчас не самое лучшее время, – сказал он, прикрыв дверь.

– Я просто приехала за тобой, Грэм. Я поняла, с мопедом брата ночью что-то случилось.

– Да, жаль. Только новый я ему куплю, когда смогу.

– В общем, не в этом дело! – сказала она и провела рукой по волосам сына. – Ты хоть понимаешь, что с тобой могло случиться?

– Понимаю, мама. Я просто отвлекся, немного перебрал, вот и…

– Думаешь, меня это утешает? Надо было сразу позвонить мне! По крайней мере, я отвезла бы тебя в больницу!

– Мне не хотелось тебя будить. Я должен был всего лишь выспаться и протрезветь.

– Неужели ты напился?

– Не так чтоб уж очень – как видишь, сейчас уже утро и я твердо стою на своих двоих…

– Знаешь, мой милый, я тоже, представь себе, была когда-то в твоем возрасте, но я здесь не для того, чтобы тебя отчитывать за то, что ты наклюкался с друзьями на вечеринке и потом вел себя как последний дурак. Думаю, ты и сам все понял. Ладно, одевайся, Синди ждет в машине, а я припарковалась во втором ряду.

Грэм без особой радости взял вещи, которые оставила ему Тесса, торопливо оделся и вышел вслед за матерью на улицу.

Проходя мимо витрины магазина, он помахал рукой Тессе, которая разговаривала с покупательницей, и сел в машину, на переднее сиденье.

Их взгляды снова встретились, и в глазах девушки, даже на таком расстоянии, он уловил смущение и вместе с тем облегчение.

Он не мог обижаться на нее за то, что она тайком позвонила его матери: ведь ею руководили самые добрые побуждения. Наверное, она думала, что так будет лучше.

Грэм показал знаком, что позвонит ей позже, потом повернулся к сестренке, поцеловал ее, и она улыбнулась ему, обнажив сломанные зубки, отливавшие тусклым светом.

Грэм пристегнулся ремнем безопасности и прислонил голову к боковому стеклу, все еще ощущая усталость, несмотря на то что проспал всю ночь долгим и глубоким сном. Из состояния полудремы он вышел, лишь когда сообразил, что мать направляется к федеральной автостраде.

– Разве мы едем не домой? – спросил он, расправляя плечи.

– Нет, я решила немного покататься. Думаю, это пойдет нам троим только на пользу.

Не найдясь с ответом, Грэм стал смотреть на мелькавшие за стеклом пейзажи и скоро заметил вдалеке обширные участки почерневшей земли, которые горели ночью. С пожаром справились, но ему не составило труда догадаться, сколько жизней унес огонь за эти несколько часов.

Он включил радио, поймал станцию, передававшую песню об Иллинойсе Суфьяна Стивенса, и стал подпевать, мысленно паря над волнистыми равнинами.

В выпуске последних известий население предупреждали о том, что в ближайшие дни ожидаются мощные торнадо, – жителям Канзаса, Миссури и Оклахомы советовали быть начеку.

Норма сосредоточилась на дороге, вид у нее был спокойный, почти умиротворенный, и Грэм вспомнил, что так она выглядела по утрам, когда отвозила его в школу. Впрочем, в ту пору она была моложе и счастливее, и время еще не успело затушевать ее красоту.

Они проехали мимо щита, который указывал, что до Канзас-Сити осталось сто двадцать километров, и Грэм в душе понадеялся, что мать решила ехать туда вовсе не затем, чтобы подстерегать Томми на углу какой-нибудь улицы.

По радио передали рекламные объявления, потом зазвучала песня «Beatls» «A day in the life». Грэм, снова прислонившись к стеклу, постепенно забылся сном, убаюканный размеренным покачиванием машины и мелодиями, лившимися из приемника.

Первое, что он увидел, когда проснулся, – взмывавший в небо самолет.

– Вот и приехали, – прозвучал рядом с ним голос Нормы. – Ты проспал всю дорогу, зато сюрприз вполне удался.

Только сейчас Грэм сообразил, что они находятся перед зданием аэропорта.

– Ну и что мы здесь забыли? – спросил он, глядя на мужчину, с трудом бежавшего по тротуару с огромным чемоданом.

– Я тут думала кое о чем на днях, и твоя подружка Тесса лишний раз подтвердила мою правоту. Она и впрямь славная девочка. За словом в карман не полезет, хотя, по-моему, это скорее достоинство, чем недостаток. Как бы там ни было, я навела справки насчет твоей школы. Это просто сказка, и теперь я лучше всех понимаю, что ты вполне достоин там учиться. Так вот, сегодня утром я купила тебе билет до Нью-Йорка. Твой самолет вылетает ровно через сорок пять минут. Я уложила почти все твои вещи в два чемодана и загрузила их в багажник, а если тебе что-то еще понадобится, вышлю потом. Еще я перевела деньги на твой счет – на первое время, пока ты не подыщешь себе подработку…

– Но я не могу, мама, – Грэм растерялся и почувствовал, как его обдало жаром. – Ерунда какая-то… Не могу же я сейчас оставить вас вдвоем!

– Теперь ты мало что можешь сделать для сестренки, дорогой. Самое трудное уже позади, за Синди есть кому ухаживать, и ей просто нужно время и терпение, чтобы полностью восстановиться. А ты уже совсем взрослый и готов к большим делам, так что грех отказываться от того, что тебе дарует сама судьба. И потом, я не хочу, чтобы ты прозябал всю жизнь в этой дыре, ты заслуживаешь лучшей участи. Уж если твоему отцу не повезло, пусть повезет тебе. Он бы тоже этого хотел. Эмбер встретит тебя в аэропорту Ла-Гуардиа. Я звонила ей, перед тем как отправилась за тобой.

– А Томми?

– Томми, похоже, объявится не скоро, Грэм, и ты это знаешь не хуже меня. В случае чего, если ты мне вдруг понадобишься, до нас тебе три часа лета, и ты всегда сможешь выбраться на пару дней. Мы обязательно уладим наши дела, и у нас все будет замечательно. Поверь мне и не бери в голову…

От волнения Грэм разрыдался.

– Надеюсь, по крайней мере, что это слезы радости! – заметила Норма, гладя сына по щеке и стараясь тоже не расплакаться.

– Ну конечно, слезы радости, просто я все никак не могу в это поверить!

– На вот, держи, я хотела отдать тебе это собственноручно, – сказала Норма, доставая из сумочки тетрадку со стихотворениями его отца. – Знаю, как ты ею дорожишь. Я вложила туда письмо, где написала все, что помню о родителях Натана. Насколько мне известно, они переехали в Нью-Йорк почти сразу после твоего рождения и, возможно, все еще живут там. Уверена, они будут рады познакомиться с тобой, хотя, к своему стыду, должна признаться, они тогда так и не узнали о твоем рождении.

– Я не могу взять тетрадь, она же твоя.

– Нет, Грэм, она твоя, так было всегда, и тебе она пригодится больше, чем мне. Ты так на него похож. Он очень гордился бы тобой, если бы знал, каким ты стал…

Грэм спрятал тетрадку в свой рюкзак, чувствуя, как у него сжимается сердце.

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– «Спасибо, мама» – этого хватит.

– Спасибо, мама, – улыбнувшись, повторил Грэм.

И заключил мать в объятия, зная, что, вероятно, еще не скоро сможет это сделать вновь.

И что уже давно этого не делал.

Затем он расцеловал сестренку и прошептал ей слова, понятные только им двоим.

Норма вышла из машины и помогла ему достать из багажника чемоданы. Ее волосы трепал легкий ветерок, пропитанный запахом выхлопных газов. Грэм еще раз крепко прижал ее к груди. Его переполняла радость, которую он был не в силах выразить словами. Он вдруг превратился в маленького, слабого, задумчивого мальчонку, так часто восхищавшегося своей матерью – сильной, полной страсти женщиной, которой она вновь стала в минуту их расставания.

Сидя у иллюминатора, Грэм не мог знать, остались ли они ждать на автостоянке, когда взлетит его самолет. Потом он с грустью представил, как Норма и Синди снова отправились в то место, которое пока было дозволено покинуть только ему одному.

Но грусть мало-помалу его оставила, и вскоре он уже думал о том, как через несколько часов снова увидится с Эмбер и Гленном.

Ты так на него похож. Он очень гордился бы тобой, если бы знал, каким ты стал…

Земля Канзаса уплывала все дальше, пока в конце концов совсем не скрылась за горизонтом, и тогда, паря в неоглядной безмятежной лазури вместе с десятками окружавших его незнакомцев, Грэм раскрыл тетрадку со стихотворениями своего отца и перечитал самое любимое, в котором юноша, его сверстник, описывал, как однажды на университетской лужайке он наконец решился подойти к девушке, ставшей последним сердечным увлечением в его короткой жизни.

Норма

Казалось, уже ничто не могло заполнить пустоту, которая поглотила ее, как только она переступила порог собственного дома.

Проходя вдоль стены коридора, Норма всеми силами старалась сохранять твердость духа и не дать тоске пробить эту броню, по крайней мере сейчас, когда дочка смотрела на нее своим единственным зрячим глазом.

Надвигалась ночь. Устав за день, Норма упала в стоявшее в гостиной кресло, мечтая лишь о том, как снова окажется одна в своей комнате и сможет дать волю самым простым чувствам. От нескончаемой беготни у нее ныли ноги, поскольку, едва Грэм взмыл в небо, она бросилась искать Томми на улицах Канзас-Сити в тщетной надежде, что оставила здесь одного сына ради того, чтобы вернуться домой с другим.

Синди смотрела на нее, не говоря ни слова. Что ей было нужно? Норма хотела попросить дочку уйти, но сдержалась. Все равно скоро придется кормить ее противной кашей и укладывать спать. Потом она освободится от всех мыслей и не будет думать ни о буднях, таких же отвратительных, как лицо ее дочери, ни о том, что оба ее сына теперь далеко-далеко, а все, что она старалась построить для своей семьи, в конечном счете разбилось вдребезги.

Норма сняла туфли, включила музыку и налила себе бокал красного вина.

А Синди меж тем прильнула к окну, услышав, как где-то залаяла собака.

Скоро школа. И Норме вдруг стало жутко при мысли о том, сможет ли ее дочь выдержать взгляды подружек, которые наверняка будут смотреть на нее с отвращением. И как она сама посмотрит в глаза другим матерям, которые будут ей всячески демонстрировать сочувствие.

Каждый раз, когда она будет привозить дочь в школу, а потом возвращаться за ней.

Чего стоят одни эти лицемеры, скинувшиеся, чтобы помочь ей оплатить больничные расходы, и теперь гордившиеся своей добротой!.. Нет, она не возьмет у них ни цента. После смерти Харлана она привыкла бороться с трудностями в одиночку и не собиралась изменять своим привычкам.

Положив ноги на журнальный столик, Норма спокойно допила свой бокал и вдруг испытала непреодолимое желание с кем-нибудь поговорить, чтобы заглушить, пусть ненадолго, одиночество, жгучее, как тлеющая головешка. Но с кем? Чей голос ей хотелось бы сейчас услышать? И тогда в постепенно сгущающихся сумерках она разглядела вдалеке мерцающий огонек, который становился все ближе. Норма взяла телефон и набрала номер своей сестры Элизабет, которая сразу же ей ответила. Стараясь держать себя в руках, она рассказала ей о том, что случилось с Синди, изложив официальную версию, за которую ей не было стыдно. Сестра, с ужасом узнав новость, спросила, как Норма себя чувствует и, вполне естественно, пригласила ее к себе на несколько дней. Растроганная приглашением, Норма сказала, что подумает. Пожалуй, это ей и было нужно – уехать на время, подышать другим воздухом, полюбоваться другим небом.

Уехать туда, где их никто не знает – ни ее, ни Синди.

И потом, до конца каникул ее здесь больше ничто не удерживало. Она знала, что Томми, где бы он ни был, вернется не скоро.

Расхаживая взад и вперед по гостиной, Норма обещала сестре, что перезвонит ей, чтобы сообщить о своем решении, и отключила трубку.

Потом она приготовила Синди поесть, уложила ее спать и вышла на крыльцо выкурить сигарету.

Дверь в амбар оказалась не заперта и хлопала на несильном ветру. Там восемьдесят лет назад покончил с собой Джонатан Джессоп. Теперь она понимала, отчего ощущала неясную тревогу всякий раз, когда заходила туда, равно как и в подвал: это было все, что осталось от того, прежнего дома. Некоторые места, должно быть, хранят память о трагедиях, которые там случились.

Норма бросила окурок на дорожку и тут заметила, что забыла запереть ворота. Она направилась к ним, вдыхая сладкий аромат засыпавшей природы и слыша порой, как чьи-то крылья шуршат в небе, где царствовала огромная оранжевая луна.

Заперев ворота, она двинулась по дорожке обратно к дому. Свет горел только в гостиной, и в наступившей темноте очертания дома казались зловещими.

А что, если ей тоже переехать? Может, стоит купить дом поменьше и поближе к городу? Или лучше вообще перебраться в другой штат, на лоно дикой природы, где не сохранилось никаких воспоминаний и где можно было бы начать все сначала? К горным вершинам и широким берегам – и прощайте, тусклый горизонт и серая тоска!..

На полпути к дому, когда ее внимание на секунду привлекли огоньки самолета, Норма внезапно обернулась: ей показалось, что в амбаре кто-то засмеялся. Снедаемая любопытством, она приблизилась к амбару и тут вспомнила фигуру, которая привиделась ей несколько дней назад в комнате Томми; при этом она хорошо понимала, что, если на нее кто-то набросится, защищаться ей будет нечем.

Но как защититься от призрака?

Норма дрожащей рукой открыла дверь, вошла внутрь, схватила с верстака фонарь и полоснула лучом электрического света по стенам.

Здесь стоял застарелый запах древесины и пыли. Остов машины Хейли, наполовину прикрытый перепачканным землей брезентом, по-прежнему был тут – прямо в центре амбара. Рано или поздно от него придется избавиться – отвезти на свалку, находившуюся на северной окраине города.

Она не хотела оставлять у себя ничего, что напоминало бы ей об этой девчонке.

А время сглаживает любые воспоминания.

Норма успокоилась и выключила фонарь, стараясь снова почувствовать тишину, которая убаюкивала ее по ночам почти все эти двадцать лет.

Однако, закрыв глаза и прислушавшись, она уловила, притом довольно отчетливо, приближающиеся крики разгневанной толпы и ружейный выстрел, который размазал мозги Джонатана Джессопа по стене в виде розетки.

Вернувшись в дом, она заперла все двери на ключ, поднялась к себе в комнату, даже забыв поесть, и затаилась под одеялом, точно маленькая перепуганная девочка, которая пыталась таким образом укрыться от явившегося ей страшилища.

Утром они позавтракали вдвоем с Синди на террасе, после чего Норма села посмотреть с дочкой мультики, а затем занялась уборкой на первом этаже.

По местному новостному каналу подтвердили повышенную опасность торнадо, особенно в конце дня. Выйдя на крыльцо, чтобы выбить ковер, Норма заметила, как у их ворот притормозила серая машина, которая, впрочем, сразу проехала дальше.

Потом она помыла посуду и развесила за домом чистое белье для просушки. Усилившийся ветер тут же принялся его трепать.

Поднявшись наверх, Норма зашла в комнату Грэма, желая немного прибраться, присела на его кровать и, так и не свыкнувшись с мыслью, что он уехал, стала разглядывать развешанные на стенах фотографии, которые прежде ей все некогда было рассмотреть.

На одной была Эмбер на берегу реки. Поразмыслив немного, Норма упрекнула себя в том, что даже не попыталась поближе познакомиться с этой девушкой и не очень поверила в чувства, которые питал к ней сын. Впрочем, это дело поправимое. Она обязательно приедет к ним как-нибудь, когда они обзаведутся собственной квартирой, и поможет им купить мебель – словом, обжиться.

Она все еще удивлялась себе, что отпустила Грэма вот так, запросто. Сейчас ей все казалось совершенно ясным и понятным, однако в его пустой комнате она чувствовала, как у нее щемит сердце. Но сейчас было не самое подходящее время предаваться сожалениям. Она достаточно хорошо все продумала и знала, что поступила правильно. По телефону Тесса озвучила то, что Норма давно чувствовала и в чем не хотела себе признаться. Из чувства страха и эгоизма.

Безусловно, Грэм заслуживал куда лучшей жизни, чем та, что ждала его здесь, в Канзасе.

Покончив с хозяйственными делами, Норма приготовила ланч, измельчив в блендере курицу с овощами для Синди. В гостиной зазвонил домашний телефон, но она и не подумала взять трубку. От порыва ветра, ставшего заметно сильнее, содрогнулись стекла, и это было словно предупреждение, что уже в ближайшие часы им предстоит пережить нечто очень серьезное и опасное.

Торнадо сровняет с землей ее дом.

И наконец-то подарит ей возможность раз и навсегда избавиться от зла, таящегося в нем и разрушающего ее жизнь.

После завтрака Синди прилегла отдохнуть, а Норма, сев на диван, и вполглаза, перескакивая со строки на строку, попыталась читать роман Харлана Кобена, за который взялась накануне.

Желая во что бы то ни стало сменить обстановку, Норма решила, как только Синди отдохнет, съездить с ней в город.

Сначала они заехали на кладбище, и она наконец возложила цветы на могилу Дианы, потом закупила кое-что в «Уолмарте», делая вид, что не обращает внимания на то, как все пялятся на ее дочь, и молясь, чтобы только не столкнуться с Магдой или другими сплетницами, прилипчивыми как смола, которым непременно захочется с ней поболтать и выразить ей свое глубокое сочувствие.

Вернувшись домой, Норма с удивлением обнаружила, что забыла закрыть дверь на кухню, – она была распахнута настежь.

Около четырех часов дня приехал массажист – молодой человек со свежим цветом лица, который, казалось, еще вчера сидел на студенческой скамье. Норма оставила его в гостиной заниматься Синди, а сама пошла менять белье в их комнатах.

Через полчаса, провожая массажиста до машины, она спросила его, есть ли у Синди хоть какие-то улучшения в том, что касается паралича ее лицевого нерва, и он ответил, что пока рано делать какие-либо прогнозы.

Дочка стояла на крыльце, бледная и неподвижная, как пластмассовый манекен, брошенный за витриной магазина. В небе стаи птиц боролись с ветром, который все крепчал. Поспешив обратно к Синди, Норма позвала ее знаком в дом, в то время как над ступенями крыльца уже отрывисто трезвонили сигнальные колокольчики, а тени туч лизали вздыбившуюся пыль.

Норма включила на кухне радио и поставила разогреваться томатный суп. Согласно метеосводке, торнадо, сформировавшийся южнее Де-Мойна, уже разрушил множество строений. Значит, ночью она не сомкнет глаз, чтобы, если потребуется, по первому же сигналу сирены вскочить и вместе с Синди кинуться к подземному убежищу за домом.

Приготовив ужин и накрыв на стол, Норма окликнула Синди с нижней площадки лестницы. Не услышав ответа, она поднялась на второй этаж и обнаружила, что Синди нет в ее комнате. Норма вышла в коридор и снова окликнула дочь, но безуспешно, тогда она обошла все комнаты и увидела дочку у окна в гостевой.

– Синди? Чем это ты тут занимаешься? Ты что, не слышала меня? – спросила она и, не зажигая свет, подошла к ней.

– Там, во дворе, какой-то дядя, – ответила Синди тоненьким, дребезжащим голоском.

Немного сбитая с толку, Норма посмотрела в окно, но не заметила ничего странного в окружающей обстановке, которую могла бы восстановить в памяти сантиметр за сантиметром даже с закрытыми глазами.

– Да нет там никого, разве не видишь? Уже время ужинать, так что давай переодевайся в пижаму и спускайся вниз, хорошо?

С этими словами она взяла дочку за руку, холодную и вялую, и отвела в ее комнату.

Было девять часов вечера. Норма, с бокалом вина в руке, села за стол в гостиной. Сейчас она уложит Синди спать и потом посмотрит какой-нибудь хороший фильм, наслаждаясь плиткой темного шоколада. Просматривая телепрограмму, она заметила, что снова будут показывать «Рио Браво» Говарда Хоукса, один из ее любимых вестернов, который она впервые увидела вместе с Элизабет как-то вечером, когда была еще девчонкой.

Синди, не говоря ни слова, подошла и прижалась к ней. Норма налила ей воды и проглотила несколько ложек супа – чисто механически, стараясь не смотреть на помертвевший глаз дочери, который все еще вызывал у нее отвращение.

Надо бы поскорее все разузнать и записаться к специалисту по глазным протезам. Странно, что она не удосужилась сделать это раньше.

Если удастся скрыть явные шрамы, невидимые рубцы, возможно, разгладятся сами.

– Можешь посидеть здесь и порисовать, пока я вымою посуду, договорились? – Норма встала. – А потом отправимся с тобой на боковую.

Верная своим новым привычкам, Синди промолчала, тогда Норма вручила ей альбом с фломастерами, а сама вернулась на кухню и сложила тарелки с приборами в мойку.

Лампочка с треском мигнула. Норма совсем забыла позвонить сестре. Но ехать в Чикаго, по крайней мере сейчас, было не самой удачной мыслью. Тем более что Синди перед школой требовался покой, не говоря уж о сеансах массажа. И потом, не исключено, что в ее отсутствие мог вернуться Томми, вот только куда бы он вернулся – в пустой дом?

Погруженная в свои мысли, Норма открыла кран, подставила руки под струю постепенно нагревавшейся воды – и вздрогнула: ей вдруг почудилось, будто за окном что-то промелькнуло. Осознав, что глупо постоянно чего-то бояться, она улыбнулась. Определенно, визит Мэдди Хатчинсон оставил в ее душе неизгладимый след, о чем она сразу и подумать не могла. К тому же в последние дни она находилась в таком напряжении, что сохранять ясную голову ей было трудно.

И все же ей с Синди придется привыкать жить вдвоем. Это их дом. Единственное место на земле, где они должны чувствовать себя в безопасности. С какой стати им бояться какой-то ерунды, если самое плохое с ними уже случилось?

На столе стояла бутылка вина. Норма допила ее прямо из горлышка и бросила в мусорное ведро.

Она слышала, как Синди разговаривает сама с собой в гостиной, но слов было не разобрать.

Норма закурила последнюю сигарету и сняла туфли, предвкушая, как примет ванну, а потом приляжет перед телевизором.

На стене, наверху, сидел паук. Норма думала, стоит ли прогнать его шваброй или нет, пока по радио репортер сообщал о крушении рейса «Американ эйрлайнз» и о ликвидации террористической ячейки, взявшей на себя ответственность за эту авиакатастрофу. По некоторым сведениям, власти серьезно восприняли угрозу потенциальных терактов в ближайшие недели, они могли стать прямым ответом на авиаудары по стратегическим пунктам ИГИЛ в Сирии.

Хорошо, что она не слышала всего этого раньше – до того, как Грэм сел в самолет.

– Мама?

На пороге стояла Синди с толстым красным фломастером в руке.

– Да, милая?

– Дядя хочет с тобой поговорить.

– Что? Какой еще дядя?

– Тот, во дворе. Ему холодно. Он спрашивает, можно ли ему зайти к нам.

– Синди, во дворе никого нет, ты же сама прекрасно знаешь!

Девочка, не проронив больше ни слова, просто взяла ее за руку, привела в гостиную и указала пальцем на окно.

– Послушай, малышка, – не скрывая раздражения, сказала Норма. – Не знаю, в кого ты играешь, только…

Первое, что она увидела, – резиновую маску волка, точнее, прижатую к стеклу и слегка сплющенную черную волчью морду. А потом она хорошо разглядела и того, кто скрывался под ней. Это был бугай под метр девяносто в черной кожаной куртке, с золотой цепочкой на шее.

На сей раз это был не призрак. На сей раз все было наяву.

– Поросенок! А, поросенок! – нарочито игриво проговорил он, постукивая по стеклу пальцами, обтянутыми перчаткой. – Впусти же меня! А то сейчас как дуну, как дуну, и дом твой развалится!

И тут он расхохотался. Сипло и злобно.

Норма схватила дочку за руку, побежала с ней на кухню и дрожащей рукой заперла дверь в сад, не смея взглянуть, что могло скрываться там, снаружи, за занавесками.

– Давай бегом к себе! – велела она дочке, подведя ее к лестнице. – Запрись и никому не открывай, поняла?

Синди, пообещав сделать все, как сказала мать, взбежала вверх по лестнице. Дождавшись, когда захлопнулась дверь в ее комнату и защелкнулся, лязгнув на весь коридор, замок, Норма вернулась в гостиную – но волчьей маски за окном уже не было.

Норма стала искать глазами сумочку, где лежал ее мобильник. Но ее нигде не было, хотя она точно помнила, что оставила сумочку у ножки дивана, прежде чем пошла готовить ужин.

Огнестрельного оружия у нее не осталось: она избавилась от него через несколько месяцев после смерти Харлана.

И этим ненастным вечером никто не придет им на помощь.

В окно у Нормы за спиной трижды постучали – она вскрикнула. Снаружи послышался смех, но не такой, как прежде, а более пронзительный, – смеялся, вернее насмехался, кто-то другой, вроде как мальчишка, довольный своей проделкой.

Сколько же их там?

И что им нужно?

Норма вернулась на кухню, схватила самый большой нож, какой только смогла найти, и притаилась в коридоре – там, откуда ее не было видно снаружи. Она постаралась собраться с мыслями.

Если не шуметь и не показывать им, что боишься, поскольку страх может подействовать на них как приманка, возможно, они в конце концов отстанут и уберутся восвояси.

Но какова вероятность, что это лишь подростки, которым вздумалось испугать ее забавы ради?

Где же эта чертова сумка?

Не сводя глаз с висевших на стене часов, Норма вспомнила, что Герберт рассказывал ей про женщину, которую несколько дней назад избили грабители. И вот теперь, по злой иронии судьбы, они явились по ее душу! Как будто ее дом притягивал всякую нечисть, подобно черной дыре, поглощающей свет.

Норма просидела в коридоре нескончаемо долго, и все это время она слышала снаружи лишь шум ветра, готового разметать все в пух и прах. Воспрянув духом, она крадучись поднялась на второй этаж и тихонько открыла окно в своей комнате, желая окончательно удостовериться, что опасность миновала.

Если бы только она поверила дочке с самого начала, когда та заметила в саду чужака!..

Давно ли они следили за ней? И почему заявились в таком виде?

Осмелившись высунуться из окна – совсем чуть-чуть, – она огляделась кругом, но ничего странного не заметила.

Ни движения, ни блуждающих теней.

Так, с ножом в руке, Норма подошла к комнате Синди и спросила через дверь, все ли с ней в порядке. В ответ послышался лишь невнятный шепот, и она решила, что дочка от страха забилась под одеяло.

На кухне стоял крепкий табачный запах. Паук сидел на прежнем месте, не шелохнувшись. А рядом с ним билась в паутине какая-то букашка.

Продолжая искать сумочку, Норма снова вышла в коридор, откуда вдруг сильно потянуло сквозняком, и она вздрогнула, впрочем, не только от холода. Она словно уловила смрад, предвестник пожара, или вонь трупа, как будто застрявшего в водосточном желобе.

Пройдя пару метров вперед, она с ужасом обнаружила, что входная дверь распахнута настежь. И в этот самый миг, в разгар нескончаемого кошмара, от которого нельзя пробудиться, она вдруг подумала о бегстве, о том, чтобы поскорее добраться до ближайшего жилья и позвать на помощь. Но она не могла оставить Синди одну на милость непрошеных гостей.

Из гостиной послышался слабый чавкающий звук. В электрическом свете взвилась струйка дыма, словно ее кто-то выдохнул.

Понимая, что не может поступить иначе, Норма двинулась дальше, крепко сжав нож и приготовившись нанести удар.

Сначала она разглядела ноги чужака, которые он небрежно забросил на журнальный столик. На нем были большие, перепачканные землей башмаки вроде тех, что она купила Грэму несколько месяцев назад; он лежал, развалившись на диване, как хозяин дома, а она как будто была здесь гостьей. Услышав ее шаги, он лениво повернулся, и сквозь отверстия для глаз в маске, что была на нем, она увидела его глаза, мрачные, блестящие, алчные.

– Прошу вас, дорогая мисс Хьюитт, – проговорил он дребезжащим под резиновой маской голосом, – составьте мне компанию, хотя вы были не очень-то любезны и не пригласили меня в гости.

Норма застыла как вкопанная – ножом до него было не достать, и при виде этой нелепой картины вся ее храбрость съежилась, точно шагреневая кожа.

У нее за спиной скрипнули половицы. Не успела она оглянуться, как другой чужак схватил ее сзади и сжал ей руку так крепко, что она выпустила нож.

Затем он ударил ее по голове, и она рухнула на пол.

Безоружная, оглушенная, Норма перевалилась на спину, почувствовав сильный приступ тошноты.

Теперь он возвышался над ней. Напавший был меньше ростом и тщедушнее, и на нем была пластмассовая маска черта. Пока один перетягивал веревкой ее запястья, другой связывал ей ноги. И она ничего не могла поделать, понимая, что защищаться ей нечем.

– Ладно, поиграли, и будет, – сказал налетчик в волчьей маске. – Мы здорово потешились, ну а теперь о деле. Так вот, ты любезно говоришь нам, где прячешь свою кубышку, и через минуту мы убираемся прочь.

– О чем вы? – спросила Норма, силясь совладать с головокружением. – У меня в сумочке осталось долларов пятьдесят, не больше, а все остальное в банке…

– Брось, мы знаем, ты хранишь здесь кучу наличных. Правда, мы тут днем малость покопались и ничего не нашли, но, думаю, ты постараешься нам помочь…

И он приставил нож к ее лицу, приготовившись его исполосовать.

– Повторяю, – растерянно проговорила Норма, боясь даже взглянуть на него. – У меня больше ничего нет, честное слово!

– Сходи-ка за девчонкой! – велел своему напарнику налетчик в волчьей маске.

– Нет! – закричала Норма. – Не трогайте ее, прошу!

Он схватил ее за волосы и приставил нож к горлу.

– Думаю, ты не хочешь, чтоб твоя дочурка видела, как ее милая мамочка валяется на полу с перерезанным горлом. Так вот, ты глубоко вдыхаешь и успокаиваешься.

– Умоляю! Не делайте ей больно! Я отдам все, что хотите! Могу записать вам код моей кредитной карточки, и вы снимете деньги в банкомате, только ее не трогайте!

– Какая жалость, что в этой хибаре и впрямь нет ничего ценного! Так на черта мы сюда вломились? В общем, надо что-то решать.

Тут Норма услышала крики дочери, а затем шум шагов на лестнице – вскоре вернулся мужчина в маске черта, державший под мышкой Синди, которую он бросил к ее ногам.

Она открыла ему дверь, несмотря на все предостережения.

Увидев, что мать связана по рукам и ногам, девочка расплакалась. От ужаса ее раскрасневшееся личико обезобразилось еще больше.

– Ну! Так что тут у нас с девчонкой? – насмешливо вопросил налетчик в волчьей маске. – Ей что, грузовик проехался по роже?

– Не трогайте ее, – убитым голосом повторила Норма. – Она тут ни при чем!

От шквалистого ветра содрогнулись стены дома.

– Сдается мне, мы вовремя нагрянули к тебе с визитом, – усмехнувшись, заметил налетчик в маске черта.

Он схватил Синди, заставил ее подняться. И приставил острие ножа к ее правому глазу.

– Выкладывай все, Норма, не то я выколю ей второй глаз. А я это точно сделаю, уж ты поверь, потому как ненавижу детей еще больше, чем полицейских.

Норму, которая была не в силах все это выносить, вырвало супом вперемешку с желчью прямо на пол, она была совершенно опустошена от злости и бессилия, а от принуждения насильников у нее перехватило дыхание. И тут она заметила у налетчика в маске черта за поясом пистолет, отливающий металлом.

– Мне больше нечего вам сказать. Ищите где хотите, сами увидите, я не вру!

– Да, кстати, а где твой сынок? – спросил налетчик в волчьей маске.

– Он далеко, – ответила Норма, не зная, кого тот имел в виду, Грэма или Томми.

– Черт, вечер сегодня определенно не задался! Ладно, посиди пока здесь, а я пойду пошарю наверху, – сказал он подельнику в маске черта.

Не успел он уйти, как второй налетчик плюхнулся на диван. Он был как будто моложе и не такой бывалый. Он их слабое место – его можно попробовать умаслить, подумала Норма.

– Вы напрасно стараетесь, – сказала он, глядя ему прямо в глаза. – Отпустите нас. Я никому ничего не скажу.

– Брось, Норма. Будь моя воля, я убил бы тебя как собаку за то, что ты сделала.

Сначала Норма не поняла, к чему он клонит, а когда сообразила, к горлу снова подкатила тошнота.

Что ты сделала.

За всем этим стояла Хейли, вдруг поняла она.

И, когда Норма осознала, что к ней в дом вломились не только ради того, чтобы ее обокрасть, опасность обрела уже более отчетливую форму.

– У меня в буфете, рядом с обеденным столом, лежит столовое серебро. Оно стоит не одну тысячу долларов. Берите и убирайтесь. Это все, что здесь есть ценного.

– Вот видишь, можешь быть покладистой, когда захочешь, – сказал налетчик, тут же метнувшись к буфету.

Воспользовавшись тем, что он отвлекся, Норма показала дочке знаком, чтобы та передала ей нож. Синди сначала даже не смела шелохнуться, но под строгим взглядом матери тихонько встала, пока грабитель стоял к ней спиной, взяла нож за рукоятку, осторожно подошла к матери, вложила его в ее связанные руки и отползла в глубину комнаты.

Налетчик, привлеченный скрипом половиц, тотчас обернулся. Норма откинулась на бок, уперлась руками в диван и прижала лезвие к веревкам.

Ничего не заподозрив, парень, посвистывая, подхватил большой ящик со столовым серебром, выпрямился и поставил его на стол, собираясь вскрыть.

Понимая, что времени у нее в обрез, Норма старалась поскорее перерезать путы и нечаянно поранила себе запястья.

Наверху послышался грохот и звон разбитого стекла. Налетчик в маске черта снова приблизился к Норме и схватил ее за подбородок.

– Я много чего знаю про тебя, Норма. Знаю, что́ ты прячешь под личиной образцовой мамаши. Ты крепко обидела мою подругу и заплатишь за это. Ну а раз здесь нет твоего поганого сынка, придется тебе отдуваться за двоих, надеюсь, ты сдюжишь!

С этими словами он разорвал на ней блузку и взгромоздился на нее верхом, унизив ее еще больше.

– Я и не знал, что ты у нас такая милашка. Сам я просто обожаю порочных мамаш. Так что, считай, тебе и впрямь повезло: перед тем как тебя прирезать, я подарю тебе несколько минут блаженства! А после будем считать, вы квиты.

Понимая, что ее ждет, Норма крикнула дочери, чтобы та отвернулась к стене и заткнула уши, и это развеселило ее обидчика. Она почувствовала, как он, сопя и содрогаясь от возбуждения, прижался к ней животом и запустил руку ей под лифчик, обдав своим горячим дыханием. В отчаянии она еще крепче прижала лезвие к запястьям, силясь скрыть боль.

Наконец путы поддались. Когда он, облизывая ее шею, запустил руку ей под джинсы, она резким движением всадила нож прямо ему в спину, и от взмаха ее руки сочившаяся из запястья кровь вязкой струйкой описала дугу над их телами.

Налетчик взвыл и повалился навзничь, извиваясь, точно раненая змея. Не медля ни секунды, Норма схватила с журнального столика большую каменную пепельницу и, шарахнув ею ему по лицу, оглушила его.

Наверху послышались шаги его подельника – услышав шум, он бросился к лестнице, готовый драться. Норма вытащила пистолет из-за пояса поверженного насильника, схватила Синди за руку и побежала с ней к выходу. Выскочив на крыльцо и сообразив, что за ними непременно будет погоня, она велела дочке спрятаться в амбаре и ждать там, а сама вернулась в дом и притаилась в коридоре, забыв о страхе и ложной чувствительности и подчинившись неуемной жажде мести.

Вдруг прямо перед ней возник запыхавшийся налетчик в волчьей маске. И, как только он разглядел ее в полумраке продуваемого сквозняком коридора, она нацелила на него пистолет в надежде, что на таком близком расстоянии он не сможет не заметить ухмылку на ее губах.

– А теперь вот мой совет: даже не пытайтесь ловчить, – сказала она, шагнув вперед. – Я уже завалила одного подонка с двадцати метров. Так что будьте любезны отдать мне ваше оружие. А дернетесь, я сразу выстрелю!

Застигнутому врасплох налетчику ничего не оставалось, кроме как достать из-под куртки пистолет и бросить его к ее ногам. Норма, хотя она и раньше догадывалась, что у него есть оружие, вздрогнула, но, совладав с собой и продолжая держать налетчика на мушке, нагнулась за пистолетом.

– Теперь спокойно отходите спиной к гостиной с поднятыми руками.

– Ладно, – подчиняясь, сказал налетчик. – Только смотри без глупостей.

– Это Хейли вас подослала, так? – спросила Норма, входя следом за ним в комнату.

Поскольку он промолчал, она всадила пулю в пол в пяти сантиметрах от его ноги.

– Черт, ну да, она! Ей, видно, хотелось свести с тобой счеты. С тобой и твоим сынком.

– Она вам заплатила?

– По крайней мере, обещала.

– И она же, конечно, вам сказала, что я прячу дома кучу денег. Ну что ж, она обвела вас вокруг пальца. Она просто использовала вас, чтобы вы проделали грязную работу вместо нее.

Несколько порывов шквалистого ветра один за другим обрушились на стены дома. Норма мысленно взмолилась, чтобы Синди подальше спряталась в амбаре и сидела там спокойно, пока она за ней не придет.

– Но почему я должен верить тебе, а не ей?

– Неужели вы действительно думаете, что, будь у меня куча денег, я жила бы в этой дыре? Вы перевернули вверх дном весь дом, верно? Ну и как, нашли что-нибудь ценное? Хейли ненормальная! Просто она воспользовалась очередной возможностью, чтобы мне навредить! Это она изуродовала мою дочь, избив ее клюшкой для гольфа чуть ли не до смерти! Думаю, своим подвигом она перед вами не похвасталась. Что бы там ни было, я не видела ваших лиц и понятия не имею, кто вы такие. Так что все просто: вы оба убираетесь отсюда и забираете с собой столовое серебро, если оно вам приглянулось. Но только чтоб я вас здесь больше не видела! Оставьте нас с дочерью в покое! А Хейли расскажите то, что ей хотелось бы услышать, и пусть она вам заплатит, как вы договаривались. Впрочем, это уже не мое дело.

– А ты, как я погляжу, не робкого десятка, – заметил налетчик в волчьей маске, подхватывая под руку своего напарника и помогая ему встать. – Я таких уважаю, потому как, по-моему, только такие, как ты, и достойны уважения. Я здорово лоханулся, недооценив тебя. В жизни я повидал немало пройдох и вижу, ты не врешь.

– Если б вы поверили мне с самого начала, дело не зашло бы так далеко.

– Знаешь, Норма, я не люблю работать задаром, но больше всего не люблю оставаться в дураках. Ладно, по рукам, мы скажем, что вы с ней квиты. В свою очередь советую тебе впредь держать ухо востро: юная принцесса наверняка с тобой еще не закончила.

– Мне не нужны ваши советы. Как вы успели убедиться, я и сама могу за себя постоять. А ваше оружие оставлю себе. И если, не дай бог, снова вас увижу, применю его не раздумывая. К тому же я давно дружу с шерифом. И, что бы ни случилось, он всегда меня прикроет.

Налетчик усмехнулся, обхватил напарника за талию, и они вдвоем направились к выходу. Норма включила на крыльце свет и вышла их проводить, готовая в случае чего выстрелить им в спину.

Между тем буря разыгралась не на шутку. Норме пришлось прикрывать лицо рукой, чтобы защититься от поднятого вихрями мусора, стараясь при этом следить за парочкой, ковылявшей в сторону дороги, которая почти исчезла за высокой стеной пыли.

Когда оба налетчика скрылись из виду, Норма положила один пистолет на пол, спустилась по ступеням с крыльца, прошла по дорожке к воротам и вскоре услышала сквозь завывания ветра, как завелся двигатель машины.

Они уезжали. Она и в самом деле смогла их прогнать.

Норма никак не могла до конца прийти в себя, взвешивая в руке пистолет. Она впервые держала оружие с тех пор, как пристрелила из винтовки Харлана.

Подойдя к воротам, она закрыла их, щурясь, чтобы лучше видеть уходившую вдаль дорогу. В конце концов, они могли остановиться где-нибудь поблизости, подождать, когда она ослабит бдительность, а затем вернуться.

Тогда она будет стрелять, да, стрелять. И потом закопает их в яме, которую приготовила для Хейли.

Вдруг прямо посреди поля, в нескольких километрах, ударила молния, и во время короткой вспышки Норма успела разглядеть огромную тучу пыли, образовавшуюся у нее над головой.

Она обернулась к дому, но увидела лишь крыльцо в ореоле света – и вспомнила, что Синди все еще прячется в амбаре. Она быстрым шагом направилась за ней, едва увернувшись по дороге от здоровенного куска картона, пролетевшего у нее перед самым носом и застрявшего в ветвях кустарника. Ветер дул с такой силой, что она с трудом продвигалась вперед.

Войдя в амбар, Норма закрыла за собой дверь и окликнула дочку, но ответа не услышала. Она взяла лежавший на стареньком верстаке фонарик и принялась осматривать помещение, вдруг испугавшись, что Синди не успела укрыться здесь и все еще находится во дворе, а может, ее даже унесло ветром, она расшиблась, лежит где-то без сознания или того хуже, и ей ничем нельзя помочь.

И тут ей вдруг показалось, что она увидела перед собой открытую дверцу, за которой царил свет и покой. Это вселило в нее надежду и подарило облегчение, ощутив которое, она почувствовала себя отвратительно, – ей стало настолько стыдно, что снова затошнило.

И будто ей в укор совсем рядом послышался плач дочки. Девочка сидела, съежившись, за остовом машины Хейли. Норма бросилась к ней и сжала в объятиях.

Бедное, маленькое, дрожащее, потное и напуганное существо.

– Все кончилось, – сказала Норма, проведя рукой по спутанным волосам Синди. – Они ушли и больше не вернутся. Они просто хотели нас разыграть. Так что ничего не бойся.

Норма и сама хотела в это верить. Но, как бы ни старалась она успокоить дочь, им уже никогда не почувствовать себя в безопасности в собственном доме.

Именно этого и добивалась Хейли. Именно этой бесценной малости она их и лишила.

Если бы только Норме хватило тогда смелости прирезать ее в подвале! И закопать в дальнем уголке сада, чтобы она больше не запугивала их в отместку.

Стены амбара заходили ходуном, затрещали доски. Норма встала, крепко прижала Синди к груди и, подсвечивая фонариком, под набирающим яростную силу дождем направилась к дому.

И только у самого крыльца мать с дочерью услышали справа приглушенный шум, который Норма тотчас узнала, который все обитатели Канзаса знают с детства, – тот самый шум, который заглушает все прочие звуки и будто поднимает боевую тревогу, пробуждая ночные страхи и желание спрятаться поглубже под землю.

Норма бросилась за дом, не веря, что все это происходит наяву, что судьба так ожесточилась против них.

И в это мгновение она увидела примерно в сотне метров, в поле, разбушевавшееся чудовище, землисто-черное, чернее ночи, настолько огромное, что, казалось, ему было под силу поднять и унести ее дом, весь целиком.

Норма поставила дочку на землю и открыла двери убежища, в то время как ее нещадно хлестали по лицу развевавшиеся на ветру волосы. Однако в тот самый миг, когда Норма, больше ни о чем не думая, приготовилась спуститься вниз, поднялась и снова подхватила Синди на руки, она оказалась лицом к лицу с торнадо, который возвышался над ней во всем своем жутком величии; но она так и осталась стоять перед ним, гордая, как воздетый кулак, не желающая опускать глаза при виде опасности, уставшая все время спасаться бегством. Она крикнула дочери, чтобы и та бесстрашно посмотрела прямо в лицо урагану, пообещав, что ему нипочем до них не добраться. Прижавшись к ней щекой, Норма попросила дочку положиться на нее: она хотела во что бы то ни стало показать Синди, что, невзирая на опасность, которой она подвергает их обеих, ей больше ничто и никто не причинит зла.

И, несмотря на крики и плач дочери, не обращая внимания ни на пыль, хлеставшую их по коже, ни на дождь, продиравший их холодом до самых костей, Норма решила держаться стойко и защищаться, в то время как торнадо, свернув чуть в сторону, уже помчался на север, готовый забрать другие жизни вместо их, и, когда ее слезы смешались со слезами Синди, она поняла, что в этот вечер ветром унесло только их боль.

Томми

Отличавшийся пугающей худобой мальчонка по имени Джеффри лежал, совершенно голый, на кровати в подвале, связанный по рукам и ногам, и ждал, когда трое мужчин, обступивших его, решат, кто из них будет первым.

Томми, почувствовав, что его вот-вот вырвет, остановил видео и потом уничтожил его, как десятки других, что хранились в компьютере извращенца, в доме которого он скрывался уже три дня.

Он случайно наткнулся на эту мерзость на жестком диске и просмотрел одну запись за другой, интуитивно пытаясь отыскать то, что все еще боялся увидеть: уж больно тяжело стало ему видеть лица безусых маленьких мальчиков, попавших в этот ад.

Где они теперь? Смогли ли жить дальше, несмотря ни на что?

Копая в саду могилу для мерзкого старого извращенца, Томми наткнулся на нечто, похожее на останки ребенка, завернутые в мешок для мусора, который он не осмелился открыть. Ему показалось, что земля здесь была перекопана не в одном месте.

Томми очень жалел, что не прикончил Хилла собственноручно. Он часами в том самом подвале пытал бы мерзавца, пока тот не испустил бы дух.

Через заляпанное окно проглядывало только серое небо. Томми даже не знал, который час, он чувствовал только, что днем страхи его отпускали: они как будто выключались.

Поселившись в доме Хилла, Томми и думать забыл о том, что собирался найти Джулию. Он уже совсем охладел к ней. Его голова теперь была занята другими девицами – помоложе, постройнее, и каждая неизменно напоминала ему Тессу.

Томми лег на диван и накрылся одеялом, решив немного вздремнуть, пока еще светло.

Не успел он закрыть глаза, как раздался жуткий, дребезжащий звонок в дверь.

Томми не шелохнулся. С тех пор как он здесь поселился, к Хиллу впервые кто-то пожаловал. К такому повороту Томми совсем не был готов.

Он слегка повернул голову и глянул на дверь – она, к счастью, была заперта на ключ. Позвонили еще раз, уже более настойчиво. Затем шаги неизвестного визитера послышались слева – Томми едва успел спрятаться за диван, когда какой-то мужчина, прильнув снаружи к оконному стеклу, заглянул в дом.

Лет сорок, квадратное лицо, крупный кривой нос – Томми тотчас его узнал. Он был одним из шайки запечатленных на видео мучителей маленьких мальчиков. Это он измывался над Джеффри, измочалив ему зад до крови.

Томми пригнулся, чтобы его не было видно. В противном случае ему пришлось бы искать новое пристанище. Надо было дождаться, когда визитер уйдет.

Он сосчитал до ста. И, когда привстал, с облегчением увидел, что незнакомец убрался прочь.

От волнения у него дрожали руки, а от голода свело живот. И ужасно хотелось выпить.

В окно скребся когтями людоед.

Не медля ни минуты, Томми откупорил бутылку виски, которую нашел в шкафу, и отпил три глотка прямо из горлышка.

С него градом лил пот. Сердце бешено колотилось. Голова трещала и гудела. Но алкоголь успокоил его и, разлившись сладким ядом по всему телу, заключил в свои горячие объятия.

Этот тип обязательно вернется. Он или кто-то другой. После его внезапного появления спокойной жизни пришел конец. Скоро придется искать другое прибежище.

Опять.

Только в другом городе, потому как в Топике Томми уже нечего было делать. Он решил вернуться в Канзас-Сити, где ему все было знакомо, и при одной мысли об этом у него отлегло от сердца. Понемногу успокоившись, он включил телевизор и, не выпуская бутылку из рук, стал перебирать каналы. Прямо перед ним находился сложенный из кирпича камин, в очаге виднелись наполовину обгоревшие поленья. Когда все вокруг уснут, можно будет развести огонь. Они коротали так зимние вечера с Грэмом и матерью – тогда Томми обычно устраивался прямо перед пылающим очагом и любовался пляшущими языками пламени.

Двумя днями раньше, когда стало совсем невмоготу, Томми решился позвонить матери, позаботившись о том, чтобы не высветился его номер. Но, услышав в трубке ее голос, он растерялся и не смог выговорить ни слова. Мать показалась ему далекой-далекой, будто между ними лежало расстояние в несколько световых лет: она была по-прежнему жива и здорова, но это было хуже, чем если бы она умерла, поскольку тогда он мог бы, по крайней мере, прийти к ней на могилу.

Как только она произнесла его имя, он отключил телефон и снова стал упрекать себя за проявленную слабость.

На экране светловолосая дикторша рассказывала про обстрелы какого-то арабского города. Было только семь вечера. Время в этом доме текло медленно: оно словно в мерзостной грязи, которой здесь было хоть отбавляй.

Томми решил напиться в стельку. Если повезет, он свалится как сноп и продерет глаза лишь завтра утром, когда с облегчением поймет, что на этот раз сумерки не поглотили его.

Он не будет слышать, как из подвала рвутся крики маленьких мальчиков. И путаные воспоминания из собственного детства, скрытые под уродливыми масками, прекратят его терзать.

С наступлением ночи Томми не спеша проверил, заперты ли все двери и окна, как он часто проделывал, когда был маленьким и позже, когда повзрослел. Хотя он чувствовал себя бездомным, некоторые правила так и остались для него незыблемыми.

Закрыв ставни и словно оказавшись в коконе, он включил галогенную лампу, разогрел себе в микроволновке половину цыпленка и умял его за телевизором, глядя фильм про войну.

Скоро он будет делать то же самое в своем доме, где у него будет свой телевизор, мебель и все, что он сам захочет. Если он найдет себе стоящую работу, за которую хорошо платят, то снимает небольшой дом с садом. Тессе там будет уютно. И пусть она обставит его на свой вкус. Он ни в чем не будет ей отказывать.

Погруженный в мечты, Томми и не подозревал, что в нескольких улицах от его прибежища с запредельной скоростью мчится машина, а в ней за рулем сидит женщина, которой он успел пресытиться и которая, придя в отчаяние и увидев перед собой разверзшуюся пропасть, похитила родную дочь у человека, не спускавшего с нее глаз.

Томми весь вечер провел перед телевизором, перескакивая с одного канала на другой. Когда ему приспичило, он направился в туалет, располагавшийся в дальнем конце коридора, который вел в комнату для гостей, где он спал с первого дня, как занял этот дом.

Кругом все плыло, словно предметы вдруг утратили устойчивость. Покачиваясь над унитазом, Томми промахнулся, пустив струю на пол и обмочив обои кричащей расцветки, и рассмеялся над собственной неловкостью.

Значит, этот дом можно осквернить еще больше.

И тут снова грянул смех, но смеялся не Томми, а кто-то другой – в коридоре. Этот смех, сиплый, гулкий, эхом отражался от стен.

Томми бросился к двери, едва не стукнувшись об нее лбом, выскочил из туалета, но в полутьме никого не разглядел.

Затрещал потолок. Разгоряченный огненной жидкостью, разлившейся по венам, Томми метнулся к лестнице, готовясь наброситься на незваного гостя и прикончить его голыми руками.

Но там не было ни души. По крайней мере, он никого не увидел.

Томми включил в ванной синеватый свет и увидел в висевшем на стене зеркале свое искаженное от ужаса лицо. Повернув обратно к лестнице, он заметил краем глаза какое-то движение в саду. Это были полицейские в форме штурмовиков – они бесшумно продвигались друг за другом, готовые открыть огонь, а их шлемы поблескивали в лунном свете.

Томми застыл как вкопанный, в то время как полицейские, ничего не подозревая, прошли над трупом Хилла и всех маленьких мальчиков, которых он закопал, перемахнули через ограду и скрылись в саду соседнего дома.

Томми приоткрыл окно, прислушался, но уловил лишь несколько предупредительных окриков, после чего повисла тишина – не прозвучало ни единого выстрела. Томми подумал, уж не привиделось ли ему все это, и тут же представил, что могло твориться в доме, обитателей которого он ни разу не видел.

На следующий день он проснулся около полудня с тяжелым похмельем. На улице сияло солнце. Там резвились ребятишки, и их смех немного оживлял гиблую атмосферу дома, все еще полного криков детей, узнавших, что такое здешний подвал.

Томми, пока еще плохо соображая, налил себе чашку кофе на кухне.

Собравшись принять душ, он услышал, как в дверь снова позвонили, и от неожиданности расплескал кофе на выщербленный плиточный пол.

Однако на сей раз визитер вставил в замочную скважину ключ. Томми замер посреди комнаты, дверь открылась, и в дом вошел вчерашний гость с большой кожаной сумкой под мышкой.

Увидев Томми, он натужно улыбнулся:

– Ты кто такой? А Генри где?

– Его нет, – ответил Томми, стараясь сохранять спокойствие, – он уехал за покупками.

– Как тебя зовут?

– Томми.

– Генри про тебя никогда не рассказывал, хотя неудивительно, это в его духе, – сказал незнакомец, улыбнувшись уже более открыто и окинув Томми взглядом, от которого тому стало не по себе. – Стало быть, кофе попиваешь? Может, и мне нальешь чашечку?

Томми, с трясущимися руками, повиновался, как исполнительный маленький солдат.

– Прошу, присаживайся, – сказал мужчина, подойдя к Томми с чашкой кофе и указав на диван. – Не знал, что у Генри гость. Тебе сколько лет?

– А вы сколько дадите?

– Пятнадцать-шестнадцать, не больше. А меня зовут Льюис, я живу тут неподалеку и частенько захаживаю к Генри. Мы знакомы с ним по работе. Может, он тебе рассказывал про меня?

– Нет, – ответил Томми, потупив взгляд.

Человек, который бьет по лицу маленького мальчика и насилует его под одобрительные возгласы своих приятелей. А потом распрямляется с победоносным видом, потрясая членом, испачканным молодой кровью вперемешку с фекалиями.

– Ты местный?

– Из Канзас-Сити.

– Ну да? А откуда знаешь Генри?

– Это секрет, и раскрыть его я не могу.

Льюис, развеселившись, не сводил с него глаз. Томми почувствовал, как мерзавца распирает от похоти, такой же смрадной, как зловонная жижа, переполняющая сточный желоб. Томми все еще сидел полуголый, но встать, чтобы пойти одеться, не осмеливался.

– Он тебе платит, да?

– Может, и так.

– Не знал, что он предпочитает мальчиков твоего возраста, хотя, надо сказать, ты милый. Я и сам люблю таких, не то что некоторые из наших общих знакомых. Давай-ка свой телефон, я тоже живу один и не буду против, если ты как-нибудь заглянешь ко мне на огонек. К тому же у меня дома поуютнее, не то что у бедолаги Генри, сам увидишь!

Льюис погладил Томми по голой ляжке, и тот не сообразил, как на это отреагировать: что-то словно лишило его воли и пригвоздило к месту.

– Я подожду Генри здесь, ладно? У нас с ним есть кое-какие дела. А потом, пользуясь случаем, мы познакомимся поближе. У нас с Генри все поровну, так что не стесняйся.

Нагнувшись к Томми, Льюис запустил руку ему в трусы.

Лампочка, закрепленная под потолком подвала, жгла ему глаза. Силуэты, окружавшие его, готовились обнажить свое оружие.

Томми резко вскочил, едва сдерживая подкатившую к горлу тошноту и ненависть, готовую выплеснуться из него ядовитым потоком.

– Я соврал, – выпалил он. – Генри внизу, в подвале. Только он там не один и велел его не беспокоить.

– Ты серьезно? – удивился Льюис, тоже поднимаясь. – И с кем же он?

– А вы как думаете? Он вас, кажется, не ждал…

Задетый за живое, Льюис тотчас направился к двери подвала, распахнул ее и, схватившись за дверную раму, позвал Хилла. Но ответа из подземелья не последовало.

Не успев собраться с мыслями, Томми подскочил к нему сзади.

И со всей силы толкнул его.

Льюис, не издав ни единого крика, покатился по бетонным ступеням и ударился головой о цементный пол, приземлившись пятью метрами ниже.

Томми включил свет и стал ждать, пошевельнется он или нет. Но он не шелохнулся – видимо, потерял сознание.

Не желая, однако, рисковать, Томми сбежал по лестнице, крепко схватил обеими руками голову Льюиса и несколько раз шарахнул ею об пол, проломив череп в нескольких местах и забрызгав себе бедра и стопы его теплой кровью.

Еще одним меньше. Еще один никогда больше не причинит им боль.

Если Томми еще немного пожил бы у Хилла, возможно, ему удалось бы расправиться со всеми гадами, засветившимися на тех гнусных видео. Так вот зачем судьба привела его в этот дом. Чтобы он отомстил за всех маленьких мальчиков, которые истошно кричали во тьме.

Томми, насвистывая, вернулся в гостиную с приятным ощущением хорошо выполненной работы.

Он расположился со стаканом виски перед телевизором, по которому шла очередная серия криминальной драмы «Во все тяжкие», и наслаждался фильмом до тех пор, пока не устал пялиться в экран.

Однако ему так и не удалось избавиться от смутного чувства тревоги. И все из-за этого стойкого запаха крови. Из-за духоты, из-за которой он не мог дышать. Из-за предчувствия, что не сегодня-завтра должно случиться что-то ужасное.

Уже стемнело. Томми доковылял до входной двери и запер ее на ключ, приготовившись вскрыть еще одну бутылку, чтобы как-то скоротать вечер.

На улице взвыла сирена. Томми подскочил к окну в ту самую минуту, когда мимо пронеслась полицейская машина. Сидевший на пассажирском сиденье коп прильнул к ветровому стеклу – его лицо было искажено в оскале, похожем на зловещую ухмылку. Томми отпрянул от окна, испугавшись, как бы тот его тоже не заметил, и пополз к журнальному столику.

Они были повсюду. Тиски постепенно сжимались. Необходимо поскорее сбежать из этого города, пока ловушка не захлопнулась.

Да, он даст деру на рассвете. Сядет в машину Хилла, рванет обратно в Канзас-Сити и подыщет себе какое-нибудь пристанище на первое время.

Это же проще простого. Он начал привыкать к такому образу жизни.

Вдруг кто-то окликнул его сзади по имени. Тихо-тихо, но этого оказалось довольно, чтобы в жилах застыла кровь.

Голос послышался из-за двери в подвал. Это был Льюис. Значит, Томми его не прикончил. Всхлипывающим и жалким до смешного голосом это ничтожество молило открыть дверь.

Томми схватил нож, который подвернулся ему под руку. Открыл дверь, приготовившись нанести удар, и увидел на полу тело Льюиса в том же положении, в котором он его оставил.

Томми ничего не понимал. Он же отчетливо слышал этого гада, как будто тот прильнул губами к замочной скважине.

Может, он прикидывается. Эти изверги поковарнее самого черта.

Томми с опаской стал спускаться по ступеням, не сводя глаз с затылка Льюиса, меж тем тени вокруг, смешиваясь, будто старались стереть грани между двумя мирами.

Томми опустился на колени перед телом и приложил палец к яремной вене. Пульс не прощупывался.

Льюис был мертв. Но если не он звал Томми, тогда кто?..

От стен отразился раскат пронзительного смеха, и Томми, прищурившись, в конце концов увидел Хилла: тот стоял в центре второй каморки – кожа бледная, заляпанная землей, глаза черные, как у людоеда, к зубам прилипли ошметки плоти.

То была плоть мальчонки, лежавшего на кровати напротив, еще живого, искоса поглядывавшего на него.

И тут над ребенком возникло другое лицо – оно впервые проявилось с ужасающей четкостью.

Его схватила за локоть рука – рука папы, который собрался ехать с ним в город, хотя он умолял, чтобы они остались дома, потому что ему хотелось посмотреть мультфильмы.

Садясь в машину, он получил сильнейшую оплеуху и пришел в себя, только когда они миновали старую водокачку.

Томми так и пролежал на заднем сиденье всю дорогу, ощущая во рту навязчивый горький привкус.

На пороге дома их уже поджидал седовласый дядя. По его ухмылке Томми сразу понял, что тот опять будет делать с ним, когда они спустятся вниз по ступенькам.

Ну где же мама? Ведь она была ему сейчас так нужна! А где старший брат? Но Томми знал, что их ждет, скажи он им правду. Ему не хотелось, чтобы они умерли по его вине и чтобы потом он остался на всю жизнь наедине с ним.

Томми закричал и ударился головой о стену так сильно, что сам чуть не упал замертво. Лишь бы все эти картинки рассыпались. Лишь бы этот тягучий кошмар скорее закончился.

Его черепную коробку сковала сильнейшая боль. Перед глазами застыла кровавая дымка. У него закружилась голова, он потерял равновесие и рухнул на пол, только уже не голый, цементный, а присыпанный темной сырой землей. Томми повернулся на спину – глаза все еще были затуманены, и теплый приятный дождь блестящими, точно светлячки, каплями полился ему на лицо.

Между грозовыми тучами проглядывали багровые лоскуты неба, похожие на кровавые раны.

Вокруг трепетали стебли кукурузы, словно солдаты перед отправкой на войну.

Томми с трудом поднялся и увидел, что находится в поле, простирающемся от горизонта до горизонта. Вдалеке послышался шум двигателя. Томми, мгновенно насторожившись, заметил крышу машины, которая направлялась прямо к нему, сокрушая все на своем пути.

Он не должен его схватить. В очередной раз.

И тогда он бросился бежать куда глаза глядят – как сумасшедший, разбивая босые ноги о камни, давя жуков и муравьев, в то время как дождь с удвоенной силой обрушился на этот замкнутый мир, точно град пуль.

Через сотню метров он выбежал на широкую грунтовую дорогу. Справа валялась дохлая собака с недавно вспоротым брюхом. Несколько крыс, наполовину зарывшись в ее чрево, пожирали все, что могли ухватить зубами.

Рядом с трупом собаки стоял на коленях, спиной к нему, светловолосый мальчуган, совсем голый, и с запинками читал наизусть таблицу умножения.

Томми понимал, что бессилен что-либо сделать для него. Мальчика уже не спасти. Слишком поздно.

Потому, услышав нараставший гул автомобильного двигателя, он тоже бросил его.

Томми побежал дальше наугад, заткнув уши руками, но зажмуриться он не смел, поскольку хотел отыскать единственно возможный спасительный выход.

Вскоре этот выход обрел форму кровли плывшего в желтом океане дома, который он узнал.

То был дом Уилкинсов. Дом Тессы.

У Томми словно выросли крылья – и после изматывающего бега он наконец перепрыгнул через кромку поля и упал на колени в мягкую как шелк траву.

Дождь прекратился. Шума машины за спиной уже не было слышно. В наступившем кратковременном затишье можно было уловить только дыхание природы.

Из трубы шел дым. Тесса сидела у окна своей комнаты в красивом желтом платье. Томми, совершенно растерявшись, помахал ей рукой, но она его не заметила, потому что смотрела в сторону вымощенной желтым кирпичом дороги, на другого гостя, который пожаловал к ней, – Томми даже издали отчетливо видел его хитрый взгляд, устремленный на нее, и зубы, готовые разорвать ее на куски.

Чуя опасность, Томми крикнул Тессе, чтобы она спряталась, и распрямился во весь рост, пытаясь преградить путь чужаку, прежде чем тот успел бы до нее добраться.

Но чья-то сильная рука вцепилась ему в плечо и грубо повалила на спину. Его отец, посвистывая, стал стягивать с себя ремень, в то время как из открытого окна комнаты Тессы рвались ее отчаянные крики, а в переменчивом летнем небе кружило воронье в ожидании, когда настанет его черед присоединиться к пиршеству.

На западе солнце уже клонилось к закату, будто стыдливо прячась и не желая освещать это печальное зрелище.

Грэм

Трехэтажный дом, стены которого были выкрашены в сочный зеленый цвет, находился в самой середине небольшой улочки, всецело оправдывая представления Грэма о Бруклине.

Сидя у окна в располагавшейся напротив чайной, Грэм допил остывший кофе. Скоро он пойдет и позвонит в дверь этого дома.

Еще никогда он не волновался так, как сейчас. То, что должно было случиться через несколько минут, невозможно разыграть ни на театральной сцене, ни перед кинокамерами: ему казалось, что такое может произойти только в уютной домашней обстановке за высокими закрытыми окнами.

Он нашел их адрес в Интернете, следуя указаниям, которые мать оставила для него в тетрадке со стихотворениями его отца. Сначала он думал им позвонить, но потом решил прийти без всяких предупреждений.

Некоторые вещи можно сказать друг другу только в лицо.

Эмбер с Гленном, конечно, предлагали его проводить, но он предпочел пойти один, поскольку в глубине души не знал, как дед с бабкой встретят его на пороге собственного дома.

Тем более что они даже не догадывались о его существовании. Нежданное появление внука могло только разбередить их старые раны.

Ты так на него похож.

Рядом рассмеялась какая-то женщина – Грэм вздрогнул. Потом резко встал, расплатился по счету и вышел из чайной.

Вдалеке грянул духовой оркестр. Грэм перешел улицу и по каменным ступеням поднялся к двери дома. Легкий ветерок доносил до него запах жасмина.

После некоторого колебания он нажал кнопку звонка.

Ему почти сразу открыла дама лет шестидесяти с ясным взглядом, длинными седыми волосами, собранными в конский хвост, в просторной футболке и джинсах.

– Да? Чем могу помочь? – осведомилась она сиплым, как у курильщицы, голосом.

– Вы Альма Каннингхем?

– Точно. Мы знакомы?

– Меня зовут Грэм. Все это может показаться вам нелепым, но вы были знакомы с моей матерью лет двадцать назад, когда жили в Ноксвилле. С Нормой Хьюитт. Впрочем, тогда ее звали Норма Джеймсон.

– Норма? – на мгновение задумавшись, повторила дама. – Да, действительно, я…

Альма, вздрогнув, заглянула ему в глаза. И он почувствовал, как ее охватило волнение и в ее душе что-то надломилось.

Она поняла, кто стоит перед ней. Грэм не смог произнести ни слова. Потрясенная, Альма припала спиной к двери и позвала мужа – тот подошел почти сразу.

Грэм взял себя в руки, снова представился и добавил, что, как ему кажется, они приходятся ему дедушкой и бабушкой. Однако, когда он заметил в глазах Митчелла недоумение и даже досаду, ему вдруг захотелось сбежать.

Но Альма, стоявшая ближе к Грэму, схватила его за руку и крепко сжала, как будто почувствовав, что должна его удержать.

Тогда Митчелл, взяв Грэма за плечо, пригласил его в дом. Грэм направился следом за ним, вдыхая долетавший из кухни запах печеных яблок, а Альма тем временем закрыла за ними дверь. Они втроем проследовали в гостиную в конце коридора – просторную, уютно обставленную комнату, похожую на библиотеку и одновременно картинную галерею со стеклянной стеной, выходившей в залитый солнцем сад.

– Прошу, присаживайся, – сказал Митчелл, показывая на диван. – Выпьешь что-нибудь?

– Благодарю, может, немного воды, – сказал Грэм, разглядывая картину, на которой был изображен темноволосый мальчик на берегу реки.

Альма присела рядышком, не смея отвести от него глаз, хотя выглядела она не менее смущенной, чем он.

Тут же, на диване, греясь на солнышке, полеживал черный котенок. Грэм погладил его по грудке, где у него было белое пятнышко, и он, открыв большие бледно-зеленые глаза, замурлыкал.

– Даже не знаю, что еще сказать, – начал Грэм, чувствуя, как у него дрожат ноги.

– Я тоже, – засмеялась Альма. – Никогда не отличалась мастерством завязывать беседу.

– Надеюсь, я вас не очень побеспокоил. Я долго не решался прийти, боялся, это не по правилам. Может, было бы лучше сначала позвонить.

– О нет, ты правильно сделал! Да, кстати, а как ты нас разыскал?

– Мать рассказала мне про вас перед тем, как я сел в самолет. Она знала, что вы переехали и теперь живете здесь. А потом я нашел в справочнике ваш адрес.

– Норма с тобой? В Нью-Йорке?

– Нет, она в Канзасе.

– В Канзасе? Значит, она перебралась туда из Ноксвилла?

– Да, когда мне только исполнилось два года. Теперь она живет рядом с Эмпорией, если это вам о чем-то говорит.

– Признаться, ничего, мы с Митчеллом никогда не бывали в Канзасе. С нас хватило и Теннесси. Ну и как она поживает? Последний раз я видела ее у нас в старом доме. Она была еще студенткой и…

Альма, снова разволновавшись, смолкла, оборвав фразу, и в смущении отвела взгляд в сторону, но лишь на мгновение.

– У нее все в порядке, – солгал Грэм, понимая, что не может поступить иначе. – Она вся в делах, как всегда, но старается быть в форме.

– У тебя есть братья или сестры?

– Брат и сестра, – сказал Грэм и тут же почувствовал, как у него скрутило живот. – Брату семнадцать, а сестре семь.

Они теперь очень далеко. И страдают, каждый по-своему.

– А тебя что привело в Нью-Йорк?

– Меня приняли в фотошколу, скоро начну учиться.

– Стало быть, ты у нас творческая личность, – сказал Митчелл. – Признаться, я все еще огорошен твоим появлением, мой мальчик. Мы даже не знали, что у Нормы есть ребенок, и уж тем более, что его отец – Натан. Все это так неожиданно… После смерти Натана мы потеряли твою мать из виду. Ума не приложу, зачем она скрывала от нас, что у нее есть ты…

– Я и сам не понимаю, почему она вам тогда ничего не рассказала, но я пришел не для того, чтобы ее оправдывать. Тем не менее я точно знаю: ей очень хотелось, чтобы мы встретились. А еще она дала мне вот это…

Грэм достал из рюкзака тетрадку со стихотворениями отца и передал ее Митчеллу.

Альма, узнав тетрадку, не смогла сдержать слез. Митчелл стал бережно перелистывать страницы, и лицо его озарялось бликами света, отражавшегося от пожелтевшей бумаги, как от зеркала. Потом он передал тетрадку жене – она прижала ее к груди, словно это была частица ее давным-давно умершего сына.

– Я знаю их почти все наизусть, – сказал Грэм. – Не помню, сколько времени у меня ушло, чтобы все это прочитать. Только эти стихотворения и помогли мне представить, каким он был. А он был действительно талантлив, и его вполне могли бы печатать, я в этом уверен.

Альма, встав, пошла за большой фотографией в рамке, которая стояла на камине, и передала ее Грэму. На ней был улыбающийся юноша в белой рубашке, со взъерошенными черными волосами, сидевший за обеденным столом в семейном кругу.

– Это его последняя фотография, – присаживаясь на место, пояснила Альма. – Ему только-только исполнилось девятнадцать, это было за несколько недель до того, как они с Нормой отправились в тот дом у реки.

У Грэма перехватило дыхание, когда он всмотрелся в молодое лицо, запечатленное почти два десятка лет назад и как две капли воды похожее на его собственное, – только сейчас он увидел, насколько точно отец соответствовал портрету, который он мысленно нарисовал. И понял, почему так разволновались Альма с Митчеллом, увидев его, Грэма, на пороге своего дома.

Слово за слово, Грэм рассказал им о своем детстве и отрочестве, которые он провел в Канзасе, о своих устремлениях, музыкальных и литературных пристрастиях, о любимых фильмах… Альма с Митчеллом сделали то же самое – и он понял, что у него с ними очень много общего. Митчелл по-прежнему преподавал гражданское право в Корнеллском университете, а Альма как раз сейчас выставила свои последние картины в одной из галерей Гринвич-Виллиджа. По просьбе Грэма она показала ему свою мастерскую на втором этаже – маленькое святилище, до потолка заполненное красочными полотнами, – в основном обнаженной натурой и городскими пейзажами.

Когда они вернулись в гостиную, Альма, взяв несколько фотографий сына в разном возрасте, вспомнила самые счастливые мгновения, прожитые вместе с Натаном: то была долгая череда ярких картин, позволивших Грэму воссоздать более четкий и цельный образ отца. Потом она рассказала ему о том, что произошло той ночью в доме у реки, – рассказала простыми словами, которые его мать, однако, никогда не могла произнести при нем вслух; то была трагедия, которая внезапно обрушилась на двух молодых людей в минуту, когда будущее, уже казавшееся им ясным и определенным, вдруг померкло.

То была трагедия, сделавшая навсегда несчастной девушку, будущую мать Грэма.

И помешавшая ему самому узнать того юношу.

Митчелл предложил всем пройти в сад и отведать яблочного пирога, только что им самим испеченного. Под ярким солнцем, согревавшим своим теплом Восточное побережье, Грэм провел с ними и с котенком на коленях весь вечер и, собираясь уходить, пообещал заглянуть к ним в следующее воскресенье на завтрак уже вместе с Эмбер, с которой им очень хотелось познакомиться. Тем более что так, пояснил Митчелл, они смогут представить его другим родственникам, живущим неподалеку, благо подобные воскресные завтраки со временем стали для них прекрасным поводом собираться за одним щедрым столом.

Перед уходом Грэм крепко обнял Альму и Митчелла и двинулся вверх по Карлтон-авеню, предвкушая новую встречу с дедом и бабкой и мысленно прокручивая вопросы, которые он не успел им задать, и все, что ему хотелось узнать о своем отце, чей образ навсегда запечатлелся в его памяти. Его опьяняла радость, оттого что впервые в жизни он оказался там, где ему следовало быть.

У станции метро Грэм остановился, чтобы сфотографировать концертные афиши, которыми были обклеены все стены. Потом он снял женщину, державшую за руку мальчонку, с которым она спускалась в метро; затем – паренька на платформе, увлеченно разглядывавшего фантастические комиксы; и наконец – старушку, сидевшую рядом с каким-то отрешенным видом и с огромной хозяйственной сумкой на коленях.

В вагоне он достал из рюкзака роман «Дорога» Кормака Маккарти, но так и не смог сосредоточиться на сухих фразах, отчасти потому, что все его существо переполняло приятное волнение, которое никак не хотело его покидать.

Поднявшись на поверхность, он первым делом заскочил к Тейлор, двоюродной сестре Эмбер. Ее квартира, расположенная на пятом этаже дома в самом центре Гринвич-Виллиджа, была пуста. Тейлор весь день трудилась в больнице, а Эмбер с Гленном, похоже, не появлялись здесь с полудня. Грэм скинул куртку, выпил стакан лимонада на кухне и зашел в комнату, которую делил с Эмбер и Гленном. Улегшись на кровать, он хотел было позвонить матери, но передумал, решив сделать это вечером. Ему надо было многое ей сказать особенно сейчас, когда он узнал о том, что случилось на берегу Теннесси. Хотя, пожалуй, это лучше бы сделать при встрече. Он не мог взять в толк, почему Норма долгие годы скрывала от него ту историю. Ведь она была ни в чем не виновата, и стыдиться ей было нечего. Но у матери была досадная привычка ни с кем не делиться наболевшим и упорно прятать переживания за напускной улыбкой и успокаивающими словами. Ту трагедию она хранила в себе, сокрыв ее, как и многое другое, в глубине своего чрева, точно младенца, которому хотят помешать появиться на свет.

Грэм и представить не мог ужас, который тогда пришлось пережить ей, девятнадцатилетней девчонке. Не мог он вообразить и то, как сам повел бы себя, случись такое с Эмбер.

Равно как и то, как сложилась бы его жизнь, если бы отец не совершил безрассудный поступок, решив искупаться в коварных водах Теннесси.

Тогда мать никогда не встретила бы Харлана, они не перебрались бы в Канзас с его вечной пылью, запах которой Грэм порой ощущал на своей одежде и сейчас.

Но тогда у него не было бы ни Томми, ни Синди. Он никогда не полюбил бы Эмбер и не вытворял бы черт знает что на пару с Гленном.

И не любил бы его – по-своему.

И все это, в сущности, мешало ему перечеркнуть эту жизнь, в которой его отец был не более чем призрачной тенью.

Сейчас, вдали от Канзаса, он не мог избавиться от ощущения, что мать так и не простила его за то, что он освободил Хейли, и, быть может, только поэтому отправила его подальше от себя.

Ведь несмотря на все, что она сказала ему тогда в аэропорту, он так и не понял, почему она внезапно изменила свое решение. Ее разговор с Тессой не мог всего объяснить.

Это было так не похоже на нее.

Впрочем, теперь многие ее поступки казались ему довольно странными.

Представить, что теперь она осталась одна с Синди, оказалось особенно тяжело. Не менее тяжко было думать и о том, как они будут жить вдвоем без Томми и без него. Но Томми, возможно, еще вернется. Грэм очень боялся, что мать разочаровалась в Синди, как и в его младшем брате, что она по-прежнему не хочет смириться с действительностью, не может принять новый облик дочери, ставший печальным символом ее разбитых надежд, что она неосознанно отталкивает ее и уже не сумеет дать малышке любовь, в которой та нуждается.

Любовь, которую его сестренка не получит ни от кого другого.

Скоро Синди снова пойдет в школу. И Норма больше не сможет прятать ее от людей. А его, Грэма, уже не будет рядом, чтобы помочь ей справиться с новым испытанием, поскольку в критическую минуту он бросил эту невинную девочку, которая сохранила бы свое прелестное личико, если бы он не решил тогда перепилить наручники у той, которая обезобразила ее.

Все его мышцы напряглись. Но он подавил тревогу, затянувшись несколько раз косячком, лежавшим в пепельнице.

Он не заслуживал всего хорошего, что произошло с ним за последние дни. В аэропорту Канзас-Сити он думал только о себе. Главным для него тогда было поскорее встретиться с Эмбер и Гленном.

Он не смог отказаться от подарка, который сделала ему мать, и остаться еще на несколько месяцев рядом с ней, пока у нее не затянулись бы душевные раны. Он не смог набраться терпения и подождать, зная, что когда-нибудь уедет навсегда.

Почему только ему одному было даровано право вырваться из болота, в котором погрязла вся семья?

А ведь он мог бы предотвратить беду, если бы хорошенько все продумал, просчитал все риски и возможности.

Если бы, к примеру, он осмелился сказать матери, что знает о запертой в подвале Хейли, возможно, она послушалась бы его. Быть может, ему удалось бы уговорить мать и она освободила бы девчонку, не видя другого выхода.

И Синди осталась бы все той же маленькой красавицей.

Если бы он тогда просто отвез Хейли в город, а не предоставил ей, опьяненной яростью и жаждой мести, полную свободу действий в своем доме…

Синди осталась бы все той же маленькой красавицей.

Но, даже понимая все это, Грэм не мог решиться на возвращение домой. Он никак не мог попрощаться с новой жизнью, открывшей ему свои объятия.

Удастся ли ему убедить мать, чтобы она переехала? Перебралась к нему вместе с Синди и Томми. На самом деле ее ничто не удерживало в Канзасе. Она могла бы там все продать и подыскать хорошую квартиру здесь, в каком-нибудь тихом зеленом районе Нью-Йорка. Она обзавелась бы новыми знакомыми и, возможно, наконец встретила человека, с которым пошла бы рядом по жизни.

Синди росла бы в окружении, где нет враждебного отношения к тем, кто отличается от других и где на нее уже никто не бросал бы косых взглядов. А Томми мог бы наблюдаться у лучших психологов. Жизнь в новом месте, воздух большого города прочистили бы ему голову и легкие. Он постепенно вошел бы в другую колею, и на сердце у него стало бы легко.

Такое будущее для их семьи казалось вполне возможным. Главное – было бы желание.

Грэму хотелось убедить себя в том, что он сумеет их уговорить. И со временем найдет способ, как исправить то, что еще можно.

Он расстегнул рубашку и отправил эсэмэску Эмбер, чтобы узнать, где она. В ожидании ответа взял с ночного столика тетрадку и записал в нее все, что узнал о Натане Каннингхеме, чтобы ничего не забыть.

Это был очень любознательный мальчик, много читавший. В одиннадцать лет он решил стать вегетарианцем. Он так и не смог оправиться после смерти своей любимой таксы Луция. Писать стихи он начал, когда поступил в колледж. Его первую настоящую подругу звали Натали. Ему очень нравились вестерны и русское кино. Он знал наизусть каждую строфу из «Листьев травы» Уолта Уитмена. Иногда он по привычке садился в свой старенький «Форд» и, не ставя никого в известность, уезжал куда глаза глядят. Он мечтал увидеть Индию, Китай и Японию, хотя боялся самолетов. Над правым глазом у него был маленький шрам – результат падения с велосипеда. Воображаемый мир всегда казался ему куда более привлекательным, чем тот, в котором он жил. Каждый день, проведенный с ним, его родители почитали за счастье. Повстречавшись с Нормой, он стал самым счастливым человеком на свете…

Завибрировал телефон Грэма. Эмбер ответила, что они с Гленном сидят в чайной – в паре улиц от него. Он переоделся и решил присоединиться к ним.

Снова погрузившись в тягучий гомон города, Грэм быстрым шагом двинулся по Шестой авеню, стараясь не упускать из виду мельчайшие детали, составлявшие живое полотно, которое сама жизнь рисовала у него перед глазами.

Он прибыл в Нью-Йорк четыре дня назад, но гигантский город казался ему все более фантастическим. Здесь все многократно сгущалось, усиливалось, учащалось: краски, движение, звуки, сердцебиение, – и каждый человек здесь нес в себе искру.

Вот щекастый мальчуган бежит по тротуару с водяным пистолетом в руке; вот студентка с посеребренными волосами напевает песню новозеландки Лорд «Green Light»; вот чернокожая старушка следит взглядом за птицей, примостившейся на ветке дерева; а вот ясноглазый юноша с ужимками пумы улыбается, поравнявшись с Грэмом…

Эмбер с Гленном сидели в глубине чайной, изучая журнал мод.

Грэм поцеловал Эмбер и присел рядом на широкий диванчик, обшитый искусственной кожей.

– Ну как все прошло? – осведомился Гленн, держа в руке чашку с горячим шоколадом.

– Замечательно! Они оба просто прелесть, и мне удалось многое узнать про отца. Я обещал им еще прийти – в следующее воскресенье на завтрак.

– Вот видишь, а ты переживал, – произнесла Эмбер. – Не могу сказать, что ты унаследовал характер от матери – скорее от отца.

– Если бы все было так просто. Не забывай, только благодаря ей я здесь, с вами.

– Знаю и поэтому буду очень рада видеть Норму у нас. Да, кстати, мы тут с Гленном тоже не теряли время зря – обошли несколько агентств недвижимости и подыскали по меньшей мере четыре квартиры по вполне приличной цене, и все они освобождаются к концу месяца. Можем наведаться туда на этой неделе. Вечером покажу тебе фотки. Одна находится в шаге отсюда, там есть большой балкон с видом на Гудзон. Хозяйка просто класс – она с радостью согласилась сдать ее трем студентам, и я, если честно, уже представляю, как прекрасно мы там устроимся!

– Не говоря уже о том, что моя комната будет в дальнем конце квартиры и вы сможете у себя хоть на голове ходить без всякого стеснения, – заметил Гленн, продолжая листать журнал.

– Все это заманчиво, – сказал Грэм и направился к стойке, где заказал себе ананасовый сок у официантки, симпатичной брюнеточки, которая, похоже, только недавно стала совершеннолетней.

Заглянув в телефон, он заметил пропущенный вызов. Судя по коду, звонили из Топики, где он учился до начала лета. Правда, было непонятно, кто мог ему звонить оттуда именно сейчас.

Грэм зашел в «Гугл» и просмотрел новости. Его внимание привлекла статья, в которой рассказывалось о спорном судебном процессе над жительницей Де-Мойна, убившей мужа выстрелом в спину за то, что тот долгие годы издевался над ней.

Грэм вздрогнул. После того как мать рассказала ему всю правду о Харлане, он никак не мог свыкнуться с несколько бредовой мыслью, что это она застрелила его, а не какой-то там охотник.

Ружейная пуля попала ему прямо в сердце.

С тех пор прошло немало времени, никому и в голову не пришло подозревать Норму. Уж слишком нелепой и неоправданной была бы такая версия. Но теперь Грэм уже ни в чем не был уверен.

После истории с Хейли, с подвалом.

Сможет ли он когда-нибудь спросить мать об этом? И что это изменит? Неужели ему действительно хотелось узнать, что произошло с Харланом?

Почувствовав вдруг непреодолимое желание позвонить ей и узнать, как она там, Грэм решил не дожидаться вечера и, отойдя к выходу, набрал номер их домашнего телефона, но ему никто не ответил. Тогда он попробовал позвонить матери на мобильный, но сразу попал на автоответчик. Чтобы она отключила телефон средь бела дня – это на нее не похоже. Грэм решил перезвонить ей позже. Наверное, она уехала с Синди в город и просто забыла его подзарядить.

Он вернулся за столик и украдкой взял Эмбер за руку.

Покончив с напитками, они отправились втроем полакомиться фалафелем[1] на лужайках парка Вашингтон-сквер, тихого островка в бурном океане большого города.

Потом они спустились в метро и поехали к Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы полюбоваться с последнего этажа небоскреба заходом солнца, – Гленн с Эмбер уже там побывали – сразу, как только приехали в Нью-Йорк.

Грэм, вцепившись в перила, не мог оторвать глаз от раскинувшейся перед ним панорамы – колоссальной пульсирующей шири. Бросив взгляд в сторону Бруклина, он попробовал определить, где живут Альма с Митчеллом, и представить, о чем они сейчас думают и какое впечатление он на них произвел. Разве могли они разочароваться в человеке, о существовании которого до сегодняшнего утра даже не подозревали?

Солнце неспешно клонилось в стороне Нью-Джерси, озаряя здания ярко-красным пламенем. Грэм сделал несколько снимков и отправил их матери, а также Томми, теша себя надеждой, что, возможно, когда-нибудь брат их увидит.

Так, втроем, они и стояли до тех пор, пока солнце не исчезло совсем и ночь не разлилась черной кровью по трепещущим артериям Манхэттена, не тронув, пожалуй, только верхушки башен Финансового округа, увенчанные мерцающими оранжевыми огоньками. Двое парней и девчонка из Канзаса стояли так, обнявшись, опьяненные воздухом поднебесных высей, и смотрели на все это, связанные стремлением все одолеть и надеждой, что там, тремя сотнями метров ниже, их ждет прекрасная жизнь.

Норма

Войдя в магазинчик, примыкавший к заправке, Норма без особого энтузиазма позволила дочке выбрать сладости, а сама взяла себе крепкий кофе в кофейном автомате.

В конце концов, она могла себе позволить немного расслабиться. Теперь у нее хлопот хватало и помимо заботы о собственном весе.

Какая разница…

Со стаканчиком в руке она примостилась на высоком железном стуле и стала наблюдать, как Синди шныряет между стеллажами, не обращая внимания на косые взгляды покупателей, и это при том, что лицо у нее было наполовину скрыто розовым платком.

Норма вела машину без передышки почти четыре часа. Чуть раньше она проехала Спрингфилд и надеялась, что в таком темпе они к вечеру доберутся до Чикаго.

Ей не терпелось встретиться со старшей сестрой. Она торопилась и при этом испытывала некоторую тревогу. Но она все сделала правильно. Оставаться в Канзасе было просто невыносимо. Она хорошо понимала, что после недавних событий в доме стало небезопасно.

Когда-нибудь, Хейли, тебе воздастся сторицей за все, что нам пришлось пережить по твоей милости.

Синди подошла к ней с двумя плитками шоколада «Херши» и большой коробкой конфет «Эр хедс». Норма допила кофе, расплатилась и вышла из магазинчика.

Она снова села за руль, на мгновение задумалась, потом проверила, пристегнута ли Синди ремнем безопасности, и тронулась в путь.

Небо было темноватое, но при этом, как ни странно, ясное. Вдалеке, посреди выгоревших желтовато-коричневых равнин, возвышались огромные элеваторы. Вырулив опять на федеральную автостраду, Норма прибавила газу и, обогнав пару грузовиков, помчалась дальше, поглядывая на рекламные щиты, расхваливавшие газированные напитки.

После того как налетчики в масках убрались восвояси, Норма так и просидела всю ночь, не сомкнув глаз и не выпуская из руки пистолет, а Синди прикорнула рядышком на диване. Ветер немного утих, в отличие от бури, бушевавшей в душе Нормы. Вздремнуть она решилась, только когда из-за качелей показалось солнце. Около полудня она позвонила Герберту и сообщила, что налетчики, напавшие на Синди, снова побывали у них дома; обдумав все как следует во время долгого бдения, она пришла к выводу, что ее показания еще дальше уведут его от правды и он в конце концов забудет, что хотел допросить Томми, когда тот вернется. Для вящей убедительности она оставила гостиную, да и весь дом в том виде, в какой их привели непрошеные гости. Герберт все это сфотографировал и соскреб с пола немного засохшей крови, которая попала туда из раны налетчика после того, как она всадила ему нож в спину. Однако Норма скрыла от шерифа, что забрала у них оружие, опасаясь, что иначе он очень скоро выйдет на их след и таким образом доберется и до Хейли. Прежде чем Герберт отправился к себе в офис, она сказала, что собирается поехать на несколько дней к сестре, и он, разумеется, ее поддержал, потому как ему было стыдно, что он не сумел схватить этих подонков, прежде чем они снова потревожили ее.

Он очень корил себя за это. Но как ему было выйти на след налетчиков, не имея никаких улик против них?

Норма собирала чемоданы в подавленном состоянии. Сестра ее перед тем уехала на два дня в Солт-Лейк-Сити, и ей с Синди пришлось провести две ночи в мотеле в Канзас-Сити. Теперь же только дорога имела для нее значение. И только часть синего неба привлекала ее внимание.

Синди у нее за спиной уже набила себе рот шоколадом. Норма, улыбнувшись ей в зеркало заднего вида, представила, что рядом с ней Грэм и Томми, спокойные и веселые, и тоже ждут, когда они наконец прибудут на место. У них и раньше была возможность отправиться в это путешествие вчетвером, вот только она никак не могла забыть про свою гордость и принять руку, протянутую ей в знак примирения.

Сколько возможностей изменить жизнь, на которую она сама себя и обрекла, было ею точно так же отвергнуто? И некоторые из этих возможностей, а их были сотни, могли оказаться счастливыми.

В любом случае оба ее сына остались бы рядом с ней и взрослели себе потихоньку, разве нет?

Элизабет, с тех пор как вышла замуж, жила в престижном районе Эвергрин-Парк, в юго-западной части города.

По карте, которую купила перед отъездом, Норма без труда нашла ее улицу и припарковалась возле дома номер 43, прекрасного белого здания в викторианском стиле, которое она прежде видела только на фотографиях, что сестра присылала десять лет назад.

Выйдя из машины и велев Синди последовать ее примеру, она немного прошлась по тротуару, чтобы размять ноги.

Наконец-то приехали! Ей показалось, что они попали в другую страну, где воздух чище, звуки звонче и где прошлое не липнет ни к чему темными пятнами.

Норма достала из машины сумочку и нажала кнопку звонка возле распахнутых настежь ворот. Элизабет, в белом костюме, уже стояла на крыльце. Она помахала Норме рукой и направилась к ней по дорожке.

Норма с трепещущим сердцем двинулась навстречу сестре и с каждым шагом все яснее осознавала, до чего же ее сестра похожа на их мать.

Взволнованная, видимо, не меньше Нормы, старшая сестра крепко обняла ее. Синди из робости спряталась за мать и, прижавшись к ее ногам, уставилась на тетку, которую никогда не видела. Элизабет присела на корточки и нежно расцеловала ее в обе щеки, сказав, что она очень рада с ней познакомиться.

Если бы только она увидела Синди раньше, невольно подумала Норма, когда та была настоящей красавицей и еще не успела погаснуть, как лампочка…

Угостив мать с дочкой прохладительными напитками, Элизабет показала им их комнаты, чтобы они могли перенести туда вещи. В комнате Нормы, располагавшейся на втором этаже, имелся милый балкончик, с которого открывался вид на южную часть сада. А Синди предстояло спать в бывшей комнате Лидии, старшей дочери Элизабет, которая теперь работала учительницей в Индианаполисе.

По просьбе Нормы Элизабет показала им дом, просторный и уютный, потом – огромный земельный участок с огородом, который они устроили вместе с мужем и в котором она теперь проводила большую часть свободного времени.

Вечером Норма накормила Синди на кухне и уложила спать. Затем она вышла на террасу к Элизабет, и они откупорили бутылку доброго вина, удобно устроившись в шезлонгах в нескольких метрах от бассейна, где Норма собралась поплавать уже завтра утром.

Кругом стояла удивительная для такого большого города тишина – было слышно только, как шелестит листва на деревьях в соседних садах. Беседа, поначалу скованная, по мере того, как по их венам растекалось вино, становилась все более непринужденной. Пока еще не готовые бередить старые раны, сестры с удовольствием вспоминали истории из своего детства, потом Элизабет стала рассказывать о своей новой жизни в этом доме, который стал слишком большим для нее, о своем желании путешествовать, все продать и переехать поближе к дочери и будущим внукам. Когда же она попробовала узнать у сестры про ее сыновей, Норма солгала, сказав, что Томми остался дома, поскольку очень занят на новой работе, а в остальном у него все очень даже неплохо. Затем она принялась расхваливать Грэма, сообщив, что его приняли в одну из самых престижных фотошкол в стране, и почувствовав облегчение, оттого что хоть на этот раз ей не пришлось изворачиваться. Элизабет, порадовавшись за них обоих, призналась, что была бы безмерно счастлива, если бы они вдвоем приехали в Чикаго на следующие выходные, чтобы отпраздновать ее сорокасемилетие, это был бы прекрасный повод для родственников наконец-то собраться всем вместе. Норма, застигнутая врасплох, тем не менее с удовольствием представила себе такую картину, хотя в глубине души прекрасно понимала: этому не бывать.

Некоторые маски носить очень тяжело.

Затем сестры перешли в гостиную и, поужинав рыбой на гриле с овощами и белым рисом, сели смотреть по телевизору старый фильм, как во времена далекой юности.

Элизабет, у которой уже слипались глаза, сказала сестре, что пойдет спать, а она пусть особенно не стесняется и чувствует себя как дома.

Когда закончился фильм, Норма села за компьютер, решив написать Томми письмо, чтобы выразить в нем все, что не могла высказать устно, надеясь, что он по-прежнему на связи, где бы ни был, и удивляясь, почему эта мысль не пришла ей в голову раньше. Самыми простыми словами в нейтральном тоне она объяснила сыну, где сейчас находится, уточнив, что ему возвращаться домой пока не стоит, но он может приехать к ней, когда захочет, и что она не будет его ни о чем расспрашивать, поскольку главное для нее – чтобы он снова был рядом с ней. К тому же ему нечего бояться. Его никто не ищет – ей это известно совершенно точно. А за то, что случилось с Хейли, она на него не сердится. Если кто и заслуживает порицания, то только она, а никоим образом не он. И потом, она ужасно по нему соскучилась. Она долго размышляла над этой историей и поняла, что для него, вне всяких сомнений, все закончится благополучно, а потом они с новыми силами будут жить дальше. Он может связаться с ней в любую минуту хоть по электронной почте, хоть по телефону. Если нужно, она вышлет ему денег и даже заедет за ним, куда он скажет. В заключение Норма написала: она любит его так, что он и представить себе не может.

Она тут же отправила письмо, решив не перечитывать его, и какое-то время сидела, замерев перед мерцающим экраном, словно надеялась, что вот-вот получит ответ от сына.

В библиотеке гостиной лежала стопка фотоальбомов. Норма взяла один из них и, налив последний бокал вина, устроилась на диване. Первые страницы были заполнены портретами Элизабет и Эдварда, относящимися, вероятно, к периоду их знакомства. Дальше Норма наткнулась на многочисленные фотографии с их свадьбы, которые вызвали у нее калейдоскоп воспоминаний. Переворачивая страницы со все возрастающим любопытством, она узнала среди гостей и себя: вот она стоит чуть позади, робкая девушка в дешевом платье, которая все никак не может найти себе место ни на этой лужайке, ни в этом мире, казавшемся ей тогда огромным.

Если бы только Норма могла крикнуть той девушке что-то очень важное, чтобы та ее услышала. Тогда она смогла бы прожить жизнь, не повторив ее ошибок.

Не бросай его на берегу реки!

Не соглашайся ехать с ним в Канзас!

Убей ее, пока не поздно!

Прежде чем отправиться спать, Норма заглянула к дочке: Синди лежала, завернувшись в простыни и прижимая к себе куклу, купленную недели три назад. С того места, где стояла Норма, благодаря падавшей на Синди полутени ей казалось, что дочка выглядела как раньше, и, закрывая дверь, Норма втайне надеялась, что увидит ее прежнюю, хотя бы в радужном сне, и погреется, пусть недолго, в лучах ее еще ничем не омраченной улыбки.

Зайдя в свою комнату, Норма села прямо на плиточный настил балкона и позвонила Грэму, не обратив внимания на поздний час. Он ответил ей после нескольких гудков сквозь шум голосов и музыки. Норма догадалась, что Эмбер, Гленн и Грэм недавно нашли себе квартиру и теперь отмечают это событие вместе с друзьями. Норма сказала, что очень рада за него, и, пользуясь случаем, поблагодарила за фотографии, которые он ей прислал. Затем, удалившись от шумной компании, Грэм сообщил, что накануне встречался с Альмой и Митчеллом. Стоило ему упомянуть родителей Натана, как у Нормы сжалось сердце, хотя она и была к этому готова. Они действительно перебрались в Нью-Йорк. И вот теперь, несмотря на то что она долго не давала о себе знать, смогли установить отношения со своим внуком. Закрыв глаза, она снова увидела Натана: вот он, совершенно обнаженный, сидит на берегу реки Теннесси, так близко, что до него можно дотронуться рукой, можно даже уловить запах его кожи, – и почувствовала, как он игриво шепчет ей что-то на ухо.

Проснувшись, она подошла к окну, привлеченная звуками, доносившимися из сада, и увидела, что Элизабет стоит на террасе, а Синди сидит за столом и что-то рисует в толстой школьной тетрадке. Было около одиннадцати утра. Норма удивилась, что проспала так долго, поскольку такого с ней давненько не случалось.

Месяцы, годы…

Почистив зубы, Норма встала под душ, потом надела летнее платье и вышла в сад к сестре и дочке.

После завтрака, состоявшего из разных видов салата, Элизабет предложила им сначала съездить прогуляться в парк, находившийся в нескольких улицах от ее дома, а потом пройтись по центральным магазинам города. Синди такое предложение, похоже, очень понравилось, и Норма разом отмела свои тайные намерения быстро покинуть это тишайшее пристанище.

Тотчас по приезде в парк они купили себе по мороженому у уличного торговца и отправились бродить по аллеям, любуясь сверкавшей вдалеке зеркальной гладью искусственного озера и расположившимися на лужайках многочисленными семьями, которые в самой полной мере использовали последние дни каникул.

Прямо перед ними оказалась игровая площадка с большой песочницей, качелями и горками. Увидев скопище детишек, Норма вдруг встревожилась и машинально нагнулась к Синди, чтобы проверить, на месте ли у нее глазная повязка.

Заметив тревогу сестры, Элизабет положила руку ей на плечо. Они втроем сели на скамейку, стоявшую в сторонке, и Синди как зачарованная засмотрелась на детвору, совершенно невинно резвившуюся метрах в пяти от нее.

– Хочешь, сходи поиграй, – сказала Элизабет, обратившись к Синди и погладив ее по волосам. – Я водила сюда моих дочек, когда они были в твоем возрасте. А сама, когда была маленькая, любила кататься с горки, как и твоя мама, наверное.

Синди ничего не ответила. И Норма почувствовала, как ее дочка, уже достаточно взрослая, чтобы понимать, какое впечатление она производит на окружающих, вдруг испугалась одной лишь мысли, что ей придется подойти близко к визжащей мелюзге.

И этот страх, куда более мучительный, чем тот, что Норма испытывала в глубине души, острой болью пронзил ее сердце.

– Может, ты тоже хочешь прокатиться с горки? – без лишних раздумий спросила Норма.

Синди, не ожидавшая от нее такого вопроса, едва заметно кивнула головой.

Норма встала одновременно с Элизабет, и, взяв девочку за руки, они повели ее на игровую площадку – к большой деревянной горке; Синди осторожно взобралась на нее по лесенке и с поднятыми руками скатилась вниз, не смея от робости издать ни единого возгласа.

– Оставим ее, пусть освоится, – сказала Норме Элизабет, когда девочка снова полезла по лесенке на горку. – Все будет хорошо, не волнуйся.

Норма, все еще тревожась, кивнула, и они вдвоем вернулись на скамейку.

Многие детишки, как и некоторые родители, присматривались к Синди, пока она каталась с горки, не подавая виду, что все понимает. Однако в глазах детворы и взрослых не было ни желания посмеяться над ней, ни капли отвращения или досады. Они просто молча приняли ее, новенькую, в свою компанию.

Между тем Синди, у которой ладони и коленки были в песке, похоже, потихоньку привыкла к новой обстановке и уже направилась к качелям, поглядывая украдкой на мать, которая всем своим существом старалась ее подбодрить.

Какое-то время девочка стояла, поглядывая на незнакомых детей, которые, вытягивая ноги вперед, раскачивались, взмывая все выше к небу, как обычно делала она сама, устремив взгляд в необозримую даль кукурузных полей. И так продолжалось до тех пор, пока какой-то мальчик, очевидно ее сверстник, с пожарной машинкой в руке не подошел к ней и не уставился на нее с любопытством. Норма, не понимая, что ему нужно, хотела встать и подойти к ним, но передумала, перехватив взгляд мужчины, похоже его отца, – крепко сложенного и элегантно одетого брюнета, стоявшего неподалеку с газетой в руке.

Норма не знала, что этот мальчик тоже стал жертвой грубого обращения несколько лет назад, только у малыша было поранено не лицо, а плечи, спина, грудь, руки и ноги, да и последствия насилия были не настолько жуткими, как у Синди: несмотря на частые, чуть ли не ежедневные издевательства, у него пострадала только кожа, а раны на его маленьком теле скрывала одежда. Жизнь у мальчика, уже успевшего забыть побои, наладилась лишь после того, как один молодой человек, находившийся в бегах, отвез его к родному отцу в Нью-Йорк, вырвав из лап жестокой матери. Однако, хотя теперь ему жилось не хуже, чем любому другому мальчишке его возраста, он мог легко узнать отметины насилия у сверстников, чье детство оказалось омрачено традицией.

С помощью улыбок и добрых слов мальчику удалось рассмешить Синди, и она полностью доверилась ему, разве только не расцеловала в обе щеки. После того как она шепнула ему что-то на ухо, он взял ее за руку, усадил на качели и, став сзади, тихонько подтолкнул.

Видя, как Синди вновь стала обычной девочкой, самой что ни на есть нормальной, Норма ощутила волнение, которое не смогла сдержать и которое выплеснулось из нее в виде слез. Она наконец словно вырвалась на свободу, проведя долгие дни за решеткой.

Когда они вернулись домой, Элизабет сказала Норме, что собирается созвониться с приходящей няней, чтобы та посидела с Синди, пока они вдвоем будут обедать в ресторане. Норма тут же отвергла ее предложение, сказавшись усталой. Но сестра настаивала на своем, и Норма в итоге уступила и пошла в свою комнату переодеваться.

Перед выходом Норма заглянула в гостиную обнять Синди, которая смотрела мультики вместе с соседской девочкой Лилой. Все еще переживая, что вынуждена оставить дочку, она разрешила ей немножко поиграть, перед тем как лечь в кровать, и поцеловала в лоб, пообещав, что непременно зайдет ее проведать, когда вернется.

Они сели в машину Элизабет, старенький бордовый «Ягуар», и отправились во французский ресторан в центре Чикаго. После того как они, удобно разместившись за столиком в двух шагах от дивного зимнего сада, выпили по бокалу бургундского, Норма заказала себе пулярку со сморчками, а Элизабет – соте из телятины, при этом сестры радовались, что сумели выговорить названия блюд на французский манер, стараясь блеснуть своими познаниями перед официанткой, которая, собственно, ничего подобного от них и не требовала. Обстановка здесь в общем была довольно приятная: приглушенный свет, классическое убранство, – раньше Норме никогда не случалось бывать в подобного рода заведениях, а ее сестра, похоже, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Смакуя блюда, они болтали как старые подруги, и Норма даже ненадолго забыла про выпавшие на ее долю испытания. Элизабет заказала еще два бокала вина, когда им принесли внушительных размеров тарелку с разными сортами сыра. Один из официантов, симпатичный малый лет двадцати, посмотрел на Элизабет как на давнюю знакомую, когда проходил мимо них с шампанским в ведерке, и та зарделась, догадавшись, что Норма это заметила.

Однако Норма, не привыкшая лезть людям в душу, и не подумала расспрашивать ее об этом.

Они выпили за ближайшие дни, которые собирались провести вместе, и за все хорошее, что жизнь еще могла им подарить. Поднеся бокал к губам, Норма живо представила, как они вдвоем с сестрой бредут куда глаза глядят и ни о чем не думают, а беззаботно наслаждаются неожиданной свободой, благо Синди осталась под присмотром Лилы. Разве у Нормы нет на это права?

После десерта Элизабет оплатила счет, взглянула на часы и предупредила, что им пора уходить, чтобы не опоздать в одно место, куда она собиралась отвести Норму. Они спешно покинули ресторан и двинулись пешком по красивому проспекту, все еще кишевшему людьми, в то самое место, которое Элизабет, впрочем, не хотела пока раскрывать и которое находилось всего в нескольких кварталах. Половина девятого вечера. Мостовые сверкали после недавно пролившегося дождя. Норма залюбовалась зданиями, прямыми и как будто надменными, различив вдали мрачную громаду Уиллис-тауэр. Продвигаясь сквозь пеструю толпу, она представила, что, должно быть, почувствовал Грэм, когда прилетел в Нью-Йорк: неожиданное головокружение, неистовую силу, увлекающую тебя в нескончаемый шальной танец, учащенное сердцебиение, пьянящее чувство движения.

По сути – все то, чего недостает в таких городах, как Уичито или Канзас-Сити. Здесь же, среди бескрайнего пространства, заполненного махинами из стекла и бетона, напротив, казалось, что жизнь меняется так же быстро, как картинки калейдоскопа, как карты в перетасовываемой колоде.

Сестры остановились возле очаровательного театра с фасадом из серого камня. Норма обратила внимание на афишу с указанием пьесы, которую там играли: «Трамвай «Желание» Теннесси Уильямса.

– Несмотря на прошедшие годы, я помню, что это твоя любимая пьеса, – сказала Элизабет, протягивая Норме два билета.

Норма не знала, что ответить: она была слишком взволнована тем, что Элизабет ничего не забыла. Она взяла один билет, поблагодарив ее от всего сердца, и они, поспешив по лестнице к входу, заскочили в зал и устроились на местах во втором ряду, почти рядом со сценой.

Норма, испытывая подъем и радость, разглядывала людей вокруг: некоторые казались совершенно равнодушными, будто выход в театр был для них самым обычным делом. Для нее же все тут было наполнено волшебством: то, что она видела, слышала и чувствовала, включая запах деревянных кресел и потертого плюша, по которому ей захотелось пройтись босыми ногами, тем более что она не была в театре с университетских времен и ни разу не видела эту пьесу, хотя знала ее наизусть.

Погас свет. Над домиком на углу улицы в рабочем квартале поднялся занавес.

На сцену вышли двое. Норма сразу их узнала.

– Эгей! Стелла! – воскликнул молодой чернявый парень в образе Стэнли Ковальски, эдакий дерзкий красавчик под стать Брандо.

На балконе второго этажа появилась Стелла в простеньком синем платьице и с распущенными волосами. Норма положила под язык квадратик шоколада, предвкушая волнение, которое должна была испытывать актриса, игравшая роль Бланш Дюбуа и ожидавшая своего выхода.

Она легко представила на ее месте себя – вот она стоит в тени одна, готовая блистать перед сотнями незнакомых лиц.

Ее минута славы. Минута, о которой она так мечтала, минута, которая наполнила бы смыслом всю ее прежнюю жизнь.

Когда некоторое время спустя Бланш наконец вышла на сцену с чемоданом в руке и бременем невротических расстройств за плечами, она мельком взглянула на Норму, будто угадав, что она здесь. Будто почувствовав, что между ними есть связь, протянувшаяся через годы.

Хейли

Прохаживаясь туда-сюда вдоль автобусной остановки, женщина что-то гневно кричала в телефонную трубку, топая ногой, потрясая полукруглыми сережками и просыпая раскаленный пепел от недокуренной сигареты. Хейли украдкой открыла переднее боковое стекло машины и сразу поняла, что та ругается с бывшим мужем по поводу содержания и воспитания их сына.

Удовлетворив свое любопытство, она включила погромче радио, допила банку пепси и бросила ее на пассажирское сиденье.

Хейли уже целых три часа торчала на стоянке возле Далласского национального гольф-клуба, не смея выйти из машины и словно пребывая в ступоре, не способная ни на что решиться. Как маленькая девочка, ожидающая, когда ее возьмут за руку и переведут через дорогу.

Уже было поздно проходить через рамочный металлодетектор и слишком рано, чтобы возвращаться домой.

Беспомощность.

Тем не менее она встала чуть свет и проехала больше шести часов, чтобы принять участие в турнире, который должен был стать важнейшим событием в начале ее спортивной карьеры, поскольку, несмотря на то, что последние дни она чувствовала себя хуже некуда, ей казалось, у нее хватит сил не только выдержать предстоявшее испытание, но и выйти из него победительницей.

Однако в последнюю минуту она испугалась, что может оскандалиться перед всеми, кто приехал полюбоваться первоклассными спортсменками, а не смотреть на жалких горемык. Она испугалась, что окажется не на высоте и поймет, что эта самая высота ей никогда не светила.

Она испугалась, что ее сразят на месте и бросят одну на ослепительно-зеленой лужайке.

Хейли отрегулировала кондиционер, чтобы избавиться от убийственной духоты, царившей в здешних местах, где не найти ни единой тени. Она отдала бы все на свете за несколько глотков ледяной водки. Но ей следовало оставаться трезвой, ведь ее ждала обратная дорога.

Чтобы как-то приободриться, она представила, как ночью растянется на постели.

И проспит так лет сто, не меньше.

Через главный вход уже начали выходить первые зрители. Провожая их взглядом, Хейли чувствовала, как у нее сводит живот, как боль рвется наружу, готовая взорваться в сухом воздухе и разлететься на множество маленьких горьких шариков.

Значит, все кончилось. Ставок больше нет. Места в таблице распределены. Вот только ей там места не нашлось.

Кто же из них его украл у нее?

Но пенять ей оставалось только на себя. Тем лучше для победительницы, которая воспользовалась ее неявкой. Мередит сказала ей правду тогда, в загородном клубе. Она все бросила с поразительной легкостью и даже ни разу не прикоснулась к клюшке с тех пор, как вернулась от Нормы, а последнюю неделю провела, запершись в своей комнате, курила и пила втайне от отца, издеваясь над собственным телом и убивая в нем все самое ценное, отказываясь видеть кого бы то ни было, кто мог бы заставить ее опомниться – пусть ненадолго, борясь ночью с невыносимо тяжелым сном, а днем уничтожая все, что определяло ритм ее жизни в течение долгих месяцев добровольных ограничений.

Теперь зрители уже сотнями возвращались к своим машинам, явно довольные, что приехали на турнир, который только-только закончился, и готовые вернуться к привычной жизни.

Сколько же их – этих безымянных, опаленных техасским солнцем лиц, которые она больше никогда не увидит! Никто из знакомых не придет ее проведать, что ни говори. Отец, а он все еще был в отъезде, даже не вспомнил о том, что она собиралась участвовать в турнире. С Линдси она больше не разговаривала, и та платила ей той же монетой. Хейли больше ни с кем не общалась, превратив свой дом в неприступную крепость.

Она снова оказалась под замком.

Нил тоже оставил попытки связаться с ней. А ведь она хотела выиграть этот турнир ради того, чтобы он гордился ею. Без него все теряло смысл.

Впору было завыть в пустой комнате.

Она ненавидела их. Всех, кто отдалился от нее, кто бросил ее, как наскучившую игрушку. Неужели они притворялись с самого начала? Если бы хоть кто-то вызвался поехать вместе с ней, чтобы поддержать, она, возможно, не отказалась бы от поставленной цели.

Только ради того, чтобы увидеть искорку в чужих глазах, раз уж рядом нет матери.

Господи, сделай так, чтобы она меня не видела сейчас, когда я превратилась в то, что ей всегда было противно. Сделай так, чтобы это был последний провал!

Прозвучавший рядом смех вернул Хейли к действительности. Справа две девицы, ее сверстницы, подошли к синему кабриолету с клюшками для гольфа в руках. Хейли смерила их таким надменным взглядом, что та, которая была повыше ростом, обернулась, будто ее толкнули в спину, но тут зазвонил ее мобильный телефон, и она ответила на звонок радостными криками.

Меж двух машин промелькнула черная продолговатая тень. Возможно – бродячая кошка.

Вскоре появились другие девушки. Оживленно болтая, они направились к стоявшему у входа автобусу; вероятно, это были гольфистки-иностранки, возвращавшиеся в гостиницу.

На ярком солнце у них даже зубы сверкали.

Борясь с желанием рвануть с места и наехать на них, Хейли открыла еще одну банку содовой и, набравшись терпения, стала ждать, когда опустеет автостоянка, после чего наконец выбралась из машины, решив немного размять ноги. Повеял легкий ветерок, и она прошлась, босая, по еще горячему асфальту, вскидывая руки и вздыхая; с того места, где находилась, она отчетливо различала зеленую площадку для гольфа за высокой решетчатой оградой.

Хейли больше не питала надежды, что вернется сюда в следующем году.

Все кончилось – страница решительно перевернута. По крайней мере, ей хватило ума с этим смириться.

Теперь Хейли не испытывала ни малейшего сожаления. Как будто вслед за сердцем застыла и ее душа.

Вдалеке проехал товарный поезд – он мчал на запад, прочь от этих засушливых земель. Вернувшись в прохладный салон машины, Хейли достала из кармана телефон и позвонила Руди, но тот опять не соизволил ей ответить.

Он сводил ее с ума. Она уже три дня безуспешно пыталась до него дозвониться, начиная с того вечера, когда он более или менее внятно сообщил ей, что они с Тайроном готовы взяться за дело.

А дальше – тишина.

Неужели что-то пошло не так? Неужели они в конечном счете вышли из игры и теперь скрываются от нее? Может, они с самого начала держали ее за дурочку? Ведь она не заплатила им ни доллара.

Зато рассказала обо всем, что ей пришлось пережить у Нормы, как на духу, не стесняясь, не стыдясь.

Умолчав лишь о том, что она сделала с девчонкой.

А вдруг они увидели ее, когда проникли в тот дом? Что, если Норма поспешила выложить им все?

Выставив себя жертвой. Показав им без малейшего стыда лицо дочери. И назвав ее, Хейли, чудовищем, которое нужно прикончить.

Она ударила кулаком по рулю. В тот же миг с густых ветвей одной из туй, росших возле входа, вспорхнула стая белых птичек.

Накануне, несмотря ни на что, Хейли, не находившая себе места, попробовала найти хоть какую-то информацию о вторжении грабителей к Норме.

Впустую.

Хейли было бы довольно прочесть хотя бы несколько слов на экране компьютера. Всего несколько фраз, чтобы успокоиться.

Умерить свой гнев.

И потом прогнать его прочь.

Норма Хьюитт, уважаемая жительница округа Лайон, была найдена в этот вторник утром прикованной наручниками к кровати в собственном подвале.

С многочисленными рваными ранами и ожогами на теле.

Ее сын, Томми Хьюитт, был обнаружен в своей комнате в состоянии полной прострации, с изуродованным до неузнаваемости лицом. И отрезанными половыми органами.

Он был без сознания, но еще живой.

Обе жертвы, как установило следствие, подверглись длительным пыткам. Причины столь разнузданной жестокости пока неизвестны. Как и то, выживет молодой человек или нет. Неизвестно даже, выйдет ли он из комы и сможет ли присутствовать на похоронах своей матери.

Но чего она, собственно, ожидала?

Никто не смог бы вместо нее подвергнуть их наказанию, которого они заслуживали. И уж тем более парочка прохвостов, струсивших в последнюю минуту.

Так что теперь ей оставалось лишь мечтать о мести.

До бесконечности. Предаваясь различным удовольствиям днем и ночью. Отныне ей уготовано только это. Придется смириться.

В боковое стекло трижды резко постучали, и Хейли вздрогнула. Это был местный сторож. Утерев потное лицо, он вежливо попросил ее уехать. Хейли, не ответив, тронулась с места, покинула автостоянку и направилась в сторону шоссе, сокрушаясь от мысли, что ей снова придется протрястись в машине целых шесть часов, в то время как по радио объявили: к вечеру по всей области ожидаются дожди с грозами.

Проезжая мимо захолустного мотеля, она подумала было там заночевать, а утром снова отправиться в путь.

Но чем раньше она вернется домой, тем скорее уляжется буря в ее душе.

Тем быстрее она сможет заняться другими делами.

Хейли ехала без остановки до самых предместий Оклахома-Сити. У нее уже слипались глаза, и она остановилась на автозаправке рядом с федеральной автострадой. Смеркалось. С противоположной стороны здания, на стоянке, стояли грузовики, один другого больше. Хейли зашла в местный магазинчик, заказала крепкого кофе, вышла со стаканчиком на улицу и тотчас привлекла к себе похотливые взгляды мужчин неприятной наружности, готовых затушить окурки о землю и тронуться дальше в путь.

Справа размещался гриль-бар. Хотя Хейли ничего не ела с самого утра, она решила потерпеть до дома и уж потом приготовить себе что-нибудь в спокойной обстановке, поскольку ей совсем не хотелось оказаться одной среди чужаков в полутемном помещении закусочной.

Она пила кофе, вдыхая воздух, насыщенный выхлопными газами, и потягиваясь, потом вернулась к своей машине.

И, не успев открыть дверцу, застыла на месте, едва не выронив стаканчик с кофе на землю.

Она не верила своим глазам. И все-таки это был он. Она сразу его узнала.

Нил. Он одиноко сидел за столиком в гриль-баре и ел гамбургер; на нем была рубашка от Пола Смита, которую Хейли подарила ему в начале лета.

Что он делает в этой глуши?

И тут она поняла. Он приехал посмотреть, как она выступит на турнире. Без предупреждения. Значит, не забыл. Должно быть, он выехал из Далласа раньше, чем она, и вот, остановился перекусить, прежде чем поехать дальше – в Уичито.

Расстроившись, что так и не увидел ее на площадке для гольфа. И не встретился с ней потом, чтобы поговорить с глазу на глаз, на нейтральной территории.

Сами того не подозревая, они остановились в одном месте. Одна душа на два тела, – сказал он ей во время их последней встречи.

Хейли, не сводя с него глаз, поставила стаканчик с кофе на крышу машины и двинулась к Нилу.

Разве могла она поступить иначе? Ее влекло вперед сердце, все ее существо.

Не успела она как следует его разглядеть, как он оказался прямо перед ней. На его лице отразилось замешательство, смешанное с облегчением.

Слева к ней приблизился какой-то малый, от которого разило пивом. Хейли чертыхнулась и прибавила шагу, поскольку Нил, повернувшись к ней спиной, уже встал со стула и направился к туалетам.

Да. Сейчас или никогда. Наконец-то они поговорят. Она его вернет. Так что еще не все потеряно.

В гриль-баре было ужасно душно, как будто там сломался кондиционер. От запаха жареного Хейли поморщилась, рассмешив толстуху, сидевшую в паре метров от нее с выставленными, словно напоказ, голыми руками сплошь в толстых розоватых прожилках, похожих на замысловатую татуировку на дряблой коже.

Не обращая ни на кого внимания, Хейли дошла до середины зала и стала на полпути между столиком Нила и туалетами.

Нет, она не пойдет следом за ним, а перехватит его, когда он вновь появится.

Из туалета вышел мужчина лет сорока. Следом за ним – подросток, который подошел к столику, за которым сидели его родители.

Потеряв терпение, Хейли шаркнула мыском туфли по плиточному полу и, повернувшись на мгновение к входу, увидела за ним только сплошную массу грузовиков, застывших на стоянке.

У нее задрожали ноги, чаще забилось сердце.

Как у влюбленной.

Готовой признаться в любви своему единственному и поцеловать его первый раз.

В бар зашла миниатюрная дама с огромной картонной коробкой под мышкой и окликнула официанта, чтобы тот ей помог.

Вдруг Хейли почувствовала, как кто-то задел ее за руку, и увидела сперва его рубашку от Пола Смита, когда он, миновав ее, направился обратно к своему столику. А потом – его темно-русый, коротко стриженный затылок. Когда он снова расположился на обшитом искусственной кожей диванчике и улыбнулся ей, поймав ее взгляд, она мигом смекнула, что обозналась.

Очарование померкло, две невидимые цепкие ручонки сжали ей живот.

Это был не он, не Нил. Он, казалось, походил на него, как брат-близнец. Но все равно это был не он.

Хейли стояла, растерянно опустив руки. Отовсюду доносилось чавканье, от которого резало уши, как от протяжного нестройного пения, изливавшегося из десятков жадных ртов.

Скоро они увидят ее, одинокую, среди всего этого скопища себе подобных, скоро начнут насыщаться и ее болью.

Как только ей могло прийти в голову, что Нил оказался среди них?

Хейли, спохватившись, решительно двинулась к выходу, высоко вскинув голову, стараясь изо всех сил держаться с достоинством.

В то время как внутри ее маленькая девочка вновь оплакивала невыносимую потерю.

Едва шагнув за дверь, она кинулась к машине, хватая ртом воздух, точно ныряльщица, поднявшаяся на поверхность из морских глубин, – воздух, который, избавившись от духоты, успел наполниться легкой свежестью.

Она села за руль и тут же рванула с места. Малый, который только что пытался к ней привязаться, полез в кабину своего грузовика, бросив ей вдогонку испепеляющий взгляд. Заморосил дождь. Хейли включила дворники и выехала на федеральную автостраду, чувствуя, как в темном салоне сверкают ее глаза.

Дождь усиливался по мере того, как Хейли набирала скорость. Однако она и не думала сбавить ход. У нее все еще дрожали руки, ее тошнило, но она старалась держаться стойко, сосредоточившись на желтой разметке дороги.

Той самой дороги, на которой пять лет назад погибла ее мать.

Хейли сдавленно вскрикнула, осознав, что едет именно по ней. Она впервые оказалась здесь после той аварии.

Она не знала точно, где именно все произошло. Может, она уже проехала это место, а может, еще не добралась до него.

В тот вечер тоже шел дождь. Возможно, перед столкновением мать видела такое же тусклое небо и те же мрачные равнины.

Отец тогда говорил, что она умерла мгновенно, не мучаясь. Но, может, он ее обманул, чтобы не пугать. Вполне вероятно, что мать лежала на обочине и страдала, искалеченная, пробитая железными обломками, раскаленными от удара, а это место так и осталось для ее дочери чем-то отвлеченным, лишенным каких бы то ни было следов произошедшей там трагедии.

В неудержимом порыве Хейли еще сильнее надавила на газ, представив, как с невероятным шумом вылетает с дороги и мчится в великую безмятежную пустоту, где нет никаких привязанностей, а есть лишь надежда вновь обрести ту, которой ей сейчас так не хватало.

Но что она ей скажет? Посмеет ли посмотреть ей в глаза?

Замигавшие сзади фары на мгновение ослепили ее. Это был грузовик того самого малого, с которым она столкнулась на стоянке.

Что ему нужно? Отвлечь внимание и устроить аварию? Напугать?

Хейли не верила своим глазам. Мигание фар прекратилось, но грузовик по-прежнему от нее не отставал. Крепко сжав руль, она прищурилась, но разглядеть на таком расстоянии, кто сидел в кабине грузовика, не смогла, хотя почувствовала, что от напряжения, исходившего из кабины преследователя, все ее стекла того и гляди разлетятся вдребезги.

Только бы не впасть в панику. Он, должно быть, решил посмеяться над ней, этот подвыпивший бедолага, так и не смирившийся с тем, что она проигнорировала его на пустынной стоянке.

Но на что он надеялся? На то, что она снизойдет до него, что даст ему шанс?

Эта забава, похоже, была для него единственным способом привлечь ее внимание.

Хейли вспомнила, как однажды смотрела у Линдси фильм ужасов про двух братьев, за которыми гнался дальнобойщик-психопат, желавший отомстить им за то, что они неудачно подшутили над ним на автостраде.

До Уичито оставалось часа полтора езды. Но ехать дальше в таких условиях – под постоянным прицелом и с непрестанной тревогой, застрявшей точно заноза в сердце, – было решительно невозможно. Ему нельзя позволить почувствовать превосходства над собой. Надо оторваться от него при первой же возможности и дальше ехать уже со спокойной душой.

Через пять километров, судя по указателю, находилась зона отдыха. Хейли поняла: это ее шанс. Следя краем глаза за грузовиком, она выбрала удобный момент, резко взяла вправо и съехала с дороги.

Грузовик не смог повернуть следом за ней – он проехал дальше и вскоре скрылся из виду.

Хейли выключила двигатель возле ветхого деревянного барака и радостно вскрикнула, представив физиономию того дурачка дальнобойщика. Она обвела его вокруг пальца как маленького!

Чуть дальше стояло небольшое кирпичное строение, похожее на туалет. На автостоянке находились лишь два грузовичка. Кругом не было ни души. Почувствовав неодолимое желание, Хейли поспешила к туалету, не желая надолго задерживаться в этом месте.

Ветер дул все сильнее. Зато дождь, к счастью, прекратился. Оглянувшись на свою машину, Хейли толкнула дверь туалета.

Он был в ужасном состоянии: внутри воняло мочой, все стены были размалеваны. Едва Хейли ступила на грязный, мокрый пол, как вдруг услышала стоны, доносившиеся из одной кабинки, и дробный стук в закрытую дверцу.

А затем – сдавленные смешки, словно прятавшиеся в кабинке потешались над ней.

Хейли тут же выскочила наружу. Удостоверившись, что вокруг по-прежнему никого нет, она направилась к опушке леса, окаймившего стоянку, и зашла за дерево.

И, отчасти стыдясь, что попала в столь неловкое положение, присела на корточки в кустах, все еще поблескивавших после дождя.

Лес оказался намного больше, чем она думала сначала; в его сырых дебрях мерцали искорки лунного света.

Подняв голову, Хейли заметила на ветке черную тень, а потом разглядела в глубине ее пару темно-желтых глаз, пялившихся на нее.

Сова. Но, как только ее опознали, ночная хищница, подстерегавшая добычу, с уханьем упорхнула прочь.

Только вот ее ли голос слышала Хейли? Может, это просто ветер завывал между стволами деревьев?

По ее ноге что-то проползло. Хейли мигом вскочила и побежала обратно на стоянку.

Едва она села за руль, как в зону отдыха въехал огромный грузовик, который остановился метрах в десяти от нее.

Хейли даже не успела испугаться. Впрочем, эта махина совсем не походила на ту, что недавно гналась за ней. Водитель, довольно молодой бритоголовый парень, захлопнул дверцу кабины и пошел навстречу другому парню, неряшливо одетому, который ждал его у входа в туалет с сигаретой во рту. Они поговорили как старые друзья и, посмеиваясь, зашли вдвоем в туалет.

Даже не пытаясь представить, что там могло произойти, Хейли завела двигатель и снова выехала на федеральную автостраду; тучи у нее над головой уже почти полностью рассеялись.

Войдя в дом, первым делом она заперла дверь на ключ и включила сигнализацию, а потом налила себе бокал белого вина и уселась перед телевизором. В поисках самой тупой программы она без малейшего сомнения выбрала прямую трансляцию передачи «Америка ищет таланты».

Наконец-то она дома. Отсюда ей, вероятно, уже никогда не придется уезжать. Во время рекламной паузы она достала из холодильника недоеденного жареного цыпленка, остатки салата и принялась за еду, не отрывая глаз от экрана.

У нее в сумочке завибрировал телефон. Звонила Линдси. Хейли не ответила, поскольку день выдался тяжелый и у нее не было сил говорить, кроме того, во время разговора ей пришлось бы сказать, что она решила все бросить.

Она представила себе довольную ухмылку собеседницы.

Скоро она и так с ней встретится в аудиториях или коридорах университета. Хейли этого боялась, но вместе с тем ей очень хотелось вернуться к обычной жизни, снова погрузиться в учебу и наладить отношения с другими людьми, которые ничего не знали ни о ней, ни о ее похождениях и с которыми она смогла бы подружиться крепко – по-настоящему.

Она будет делать только то, что захочет. Вот до чего ее довели призрачные мечты. Отныне она никому не позволит собой управлять.

Будь ее мать сейчас жива, она не отпускала бы ее от себя ни на шаг и заставляла проживать каждый день совсем не так, как жила сама.

В конце концов Хейли возненавидела бы ее и постаралась отдалиться от нее при первой же возможности.

Но сейчас она любила мать всей душой, потому что судьба слишком рано их разлучила, а время, стерев из ее памяти все плохое, оставило только самое хорошее.

Заметив, что съела все в один миг, Хейли поставила тарелку на журнальный столик и отправилась в свою комнату за ноутбуком. Окно, выходившее на улицу, оставалось приоткрытым все время, пока ее не было дома. Закрыв его, она заметила в доме напротив соседку – Лидию Удолл, которая мыла на кухне посуду. Хейли разговаривала с ней раза два или три с тех пор, как поселилась здесь, но ей и этого вполне хватило, чтобы понять: сама она не хотела бы жить так, как эта женщина, посвятившая всю себя мужу и детям и отдававшая им все свое тепло, как вода, в которую она то и дело опускала свои натруженные руки.

Она заметила слева какое-то движение. Прямо перед ее домом стоял здоровый, но не толстый малый и внимательно разглядывал фасад.

Может, это тот самый дальнобойщик? Тогда, на стоянке, она не успела его как следует рассмотреть и теперь не была уверена, что это он. Да и как он ухитрился бы проследить за ней до самого дома?

Свет в комнате был погашен, и никого внутри он видеть не мог. Хейли прищурилась, но четко разглядеть его лицо не смогла.

Входная дверь была заперта на ключ. Сигнализацию она включила. Ну а на крайний случай у нее под рукой имелся пистолет.

Она будет стрелять не колеблясь.

Она только этого и ждала.

Здоровяк бросил окурок в траву и, слегка прихрамывая, ушел, но у соседнего дома снова остановился.

Впрочем, Хейли это ничуть не успокоило – она открыла ящик ночного столика и пошарила там рукой, пытаясь нащупать холодный металл пистолета.

Но она его не нашла.

Удивившись, Хейли вытащила из ящика все, что там лежало. Оружия как не бывало. Хотя она точно помнила, что положила его сюда три дня назад.

Отец. Это он его забрал.

Хейли в ярости бросилась на кровать и принялась колотить кулаками по матрасу.

Это было единственно возможное объяснение. Отец застал ее врасплох в начале недели, когда она целилась из пистолета в ручку своей двери, и, ворвавшись к ней в комнату, просто взбесился. Он спросил, где она его взяла, а потом потребовал, чтобы она избавилась от него, поскольку уже сто раз повторял, что не потерпит в их доме огнестрельного оружия.

Хейли, однако, смогла его уломать, сказав, что пистолет ей нужен для личной безопасности: зная, что ей есть чем защищаться, она и спать будет спокойно.

А пистолет ей одолжила Линдси. К тому же она уже взрослая и понимает всю меру ответственности. В довершение всего Хейли попросила отца, чтобы он перестал обращаться с ней как с ребенком.

По крайней мере, пока не затянутся ее раны.

Отец быстро пошел на попятную и лишь потребовал, чтобы Хейли убрала пистолет в ящик ночного столика и воспользовалась им только в случае крайней необходимости.

Можно было подумать, вся эта история задела его больше, чем ее саму, хотя не он сидел взаперти в подвале без воды и еды и Томми глумился не над ним. В последнее время отец выглядел рассеянным, лицо у него осунулось, а когда они виделись, мельком, он, казалось, избегал смотреть ей в глаза, как будто видел в ней только жертву, каковой она себя решительно не считала.

Хейли никогда не посмела бы сказать ему об этом. Но в таком случае куда девалась его машина?

И почему он тайком взял ее пистолет? Неужели перестал ей доверять?

Для очистки совести Хейли кинулась в комнату отца и без зазрения совести перевернула ее вверх дном.

Но так ничего и не нашла. Значит, он спрятал пистолет где-то в другом месте.

Его шкаф был забит коробками с антидепрессантами, там же лежал рецепт, выписанный несколько месяцев назад. Хейли не знала, что он продолжал все это принимать. Впрочем, это ее нисколько не удивило. Не так давно, незадолго то того, как отец уехал в Хьюстон, она случайно увидела, как он сидит на кровати и плачет. Она не осмелилась подойти к нему и вернулась в сад. Хейли не умела утешать людей, даже тех, кто был ей дорог.

Она поговорит с ним, когда он вернется. И заставит вернуть ей пистолет.

Телефон, который она оставила на диване в гостиной, снова завибрировал. Опять Линдси. Эта потаскуха, похоже, от нее не отстанет. На сей раз Линдси оставила голосовое сообщение.

Хейли присела на диван и стала слушать сообщение, приготовившись метать громы и молнии. Линдси в полной растерянности сообщала, что возле заброшенного склада в Канзас-Сити нашли труп Руди. С перерезанным горлом и многочисленными ножевыми ранениями. А рассказала ей об этом Эмили, чей дядя работает в главном полицейском управлении Уичито.

Дальше Линдси, будучи явно под мухой, признавалась, что боится, как бы полицейские не добрались до нее, пронюхав, что она покупала у него «дурь», и как бы родители, прознав об этом, не убили ее; а еще она умоляла Хейли никому не рассказывать об их делишках с Руди, в том числе полицейским, если они вдруг нагрянут к ней.

Только поэтому она и позвонила, подумала Хейли, выключив телефон. Для верности, чтобы лучшая подруга не выдала ее случайно.

Она думала только о себе любимой, – что верно, то верно.

Не успев опомниться после новости о смерти Руди, Хейли включила ноутбук и стала искать дополнительные сведения в Интернете, но наткнулась лишь на короткую заметку на местном новостном сайте, где говорилось об убийстве мелкого наркоторговца из Уичито, вероятно в результате криминальных разборок.

Это произошло два дня назад. А Хейли все это время пыталась связаться с Руди. Полицейские, если к ним в руки попал его телефон, постараются выйти на нее, это уж как пить дать.

Слава богу, она не оставила ему никаких сообщений. Ничего конкретного ее с ним не связывало. И доказать, что она покупала у него наркотики, никто не сможет. Не хватало еще, чтобы отец узнал о ее привычках.

Расхаживая по гостиной, Хейли снова прокрутила в голове все, что ей сообщила Линдси.

С перерезанным горлом… труп нашли возле заброшенного склада в Канзас-Сити…

По крайней мере, теперь Хейли знала, почему от него не было никаких известий. На душе у нее сразу полегчало. Значит, еще не все потеряно. Возможно, Тайрон с Руди успели свести счеты с Нормой и Томми, прежде чем подались бог знает зачем в Канзас-Сити.

И все же она никак не могла избавиться от мысли, что смерть Руди, возможно, как-то связана с тем, что она попросила их сделать.

Она понимала, на что способен Томми. Но чтобы он, столкнувшись с ними, убил Руди таким способом… Да и Руди не был беззащитным мальчиком.

Впрочем, ей не стоило без толку терзаться подобными мыслями. Руди с Тайроном сами загнали себя в тупик, сознательно выбрав жизнь в опасном мире, где им из-за каждого угла могли угрожать оружием. Так что ей не стоило винить себя в чем бы то ни было.

Разыскать Тайрона она не могла, поскольку даже фамилии его не знала, к тому же связующим звеном между ними был Руди.

Самым досадным в этой истории было то, что теперь Хейли должна была искать нового поставщика хорошей «дури». Элейн Грейс, ее школьная подруга, как-то рассказывала ей про торговца, который жил в Бель-Эйр. Она могла бы связаться с ним через неделю и свести их без лишних вопросов.

Хейли удобно расположилась перед телевизором, по которому в очередной раз показывали «Вестсайдскую историю». Когда Натали Вуд запела хит «Tonight», Хейли показалось, что на экране промелькнула тень, она мгновенно оглянулась и тут же рассмеялась собственной глупости.

Она открыла ноутбук и зашла на страничку Нила в Инстаграме. На одной из последних фотографий, размещенных там, он был запечатлен с незнакомой ей девицей в купальнике на краю бассейна, а на других они прогуливались вдвоем, держась за руки, по улицам Уичито.

Хейли сразу обратила внимание на то, как эта девица на нее похожа. И поняла: это неспроста. Он сделал это с одной-единственной целью – чтобы задеть ее за живое.

На фотографии, выложенной накануне, Нил преспокойно отдыхал в саду у Линдси в окружении их общих друзей, а рядом с ним как ни в чем не бывало сидела сама Линдси.

Только Хейли не пригласили. Только ее недоставало для полноты картины. У нее защемило сердце.

Хотя она сама всячески старалась их избегать, ей была невыносима мысль, что и они избегают ее. Как будто она в чем-то перед ними провинилась.

Хейли еще раз проверила сигнализацию и пошла в ванную принять горячий душ. Закончив, она отвела взгляд от висевшего на стене ванной зеркала: ей все больше претило отражение собственного обнаженного тела, хотя на нем уже не осталось следов недавно пережитого насилия.

Изнутри Хейли все равно пробивала дрожь.

Размышляя над тем, какой бы сериал посмотреть перед сном, она вдруг почувствовала непреодолимое желание съесть большую порцию малинового мороженого. Немного сладкого ей сейчас совсем бы не повредило. А утром, чуть свет, она выйдет на пробежку. И потом придумает, чем бы еще заняться, чтобы давать выход энергии. Можно, к примеру, овладеть боевыми искусствами. Тогда она сможет постоять за себя и без всякого оружия. Хейли вернулась в свою комнату, подсвеченную лишь уличными огнями, облачилась в ночную рубашку и, прежде чем снова выйти в коридор, вдруг застыла как вкопанная. Сердце у нее учащенно забилось.

Что-то было не так. Она заметила это лишь краем глаза в полутьме, но знала точно. На ее постели лежало что-то большое и черное, этого там не было перед тем, как она отправилась в душ. По форме это напоминало тело человека, и она слышала его дыхание, сиплое, прерывистое, как у раненого зверя.

– Что может быть сексуальней телки под душем, – прозвучал голос рядом с ней. – Я терпел изо всех сил, чтобы не наброситься на тебя и не поиметь прямо на каменному полу.

Зажегся свет. Хейли обернулась и оказалась лицом к лицу с Тайроном, который нагло ей улыбался.

Она машинально бросила взгляд на ночной столик, подумав о худшем. Впрочем, пистолет мог забрать и не Тайрон. По крайней мере, ей показалось, что пистолета у него при себе не было.

Как давно он здесь торчит?

– Тебя непросто было найти, Хейли, – добавил Тайрон, принимая вызывающий вид. – Слава богу, ты личность известная в вашей богатенькой компашке. Девчонки в твоем возрасте быстро становятся покладистыми, когда им суешь под нос веские доводы.

Линдси. Это она дала ему адрес, живо смекнула Хейли.

– Вот-вот вернется мой отец – пожалуй, он не обрадуется, если увидит тебя здесь.

– Да ну? А мне показалось, он уехал на несколько дней, Хейли. Послушай, не надо держать меня за дурака.

Хейли вздрогнула. Тайрон владел ситуацией и понимал, что она это знает. Но ей не следовало показывать ему свой страх. Надо было держаться твердо.

– Ты какая-то напряженная. Неужели не рада меня видеть?

– Просто я немного удивилась, вот и все. Не привыкла, что ко мне вторгаются вот так. Кстати, как ты сюда попал?

– Послушай, Хейли, ты же прекрасно знаешь, что проникать к людям без разрешения – мой образ жизни. Поэтому я и был нужен тебе, или ты забыла?

– Да, ты прав. Я недавно услышала о том, что случилось с Руди, и потому вся на нервах. Ты хоть знаешь, что там произошло?

– Один бог знает. Мы с ним расстались перед тем, как он подался в Канзас-Сити. Так сказать, из-за несовместимости характеров. Я не привык работать со слюнтяями. Даже в грязных делах нужны верные люди.

– Согласна. Так вы успели сделать то, о чем я вас просила?

– Ясное дело, иначе меня бы здесь не было.

– Чем докажешь? Вы должны были все сфотографировать и показать мне снимки.

Их лиц, изуродованных и застывших в мольбе.

– На это у нас не было времени, уж ты поверь. Но не беспокойся, хотя паренька дома не оказалось, твоя Норма про нас никогда не забудет. Уверяю тебя, теперь она будет спать вполглаза, по крайней мере первое время. А теперь гони должок, и мы квиты.

– У меня с собой ничего нет, – с досадой сказала Хейли. – Надо было предупредить заранее, но я могу кинуть деньги тебе на карту.

– Только наличными, девочка. Так мы договаривались.

– Деньги у меня будут завтра, точно, так что можем встретиться где-нибудь в городе, как только я схожу в банк.

– Завтра я буду уже далеко. Такой уж я человек – не привык подолгу засиживаться на одном месте. Я отправлюсь в путь-дорогу прямо из твоего прелестного дома. Люблю ездить по ночам. А еще ты отдашь мне долю Руди: там, где он сейчас, бабки ему, ясное дело, больше не нужны. – Тайрон усмехнулся.

От его недвусмысленной усмешки у Хейли по телу пробежала дрожь.

Это он. Он убил Руди, она не сомневалась, видела это по его глазам, отливавшим злобой.

И теперь он стоял прямо перед ней. В ее собственной комнате. Тут, куда, казалось бы, не мог проникнуть ни один злодей.

С перерезанным горлом… труп нашли возле заброшенного склада…

– Только не говори, Хейли, что вы не храните у себя хоть немного наличных. Я видел симпатичный сейф в кабинете в конце коридора. Еще я заприметил кучу всяких любопытных штучек, пока тебя не было, так что хватит артачиться. Кстати, особенно интересно было подглядывать за тобой, когда ты об этом не подозревала. Один раз ты прошла мимо меня так близко, что я уж подумал – сейчас заметишь! Все это навеяло на меня добрые воспоминания. Я хочу сказать, добрые для меня, а вовсе не для тех, кто был до тебя…

Хейли не знала, что ответить. Смысл произнесенных им слов накрыл ее сознание темной волной.

– Ты, конечно же, знаешь код к сейфу, Хейли, – сказал Тайрон, подступая к ней, точно крадущаяся пума. – Или, может, стоит позвонить твоему папаше и все ему рассказать?

– Нет, только не это! – воскликнула Хейли, вдруг догадавшись, что это ее шанс. – Да, я знаю код, только не уверена, что там есть деньги!

Но пистолет… там может лежать ее пистолет.

Как она раньше не догадалась? Отец наверняка спрятал оружие туда. Тайрон даже не подозревал, что его ждет. Хейли мысленно взмолилась, чтобы «беретта» все еще была заряжена. Как только пистолет окажется у нее в руке, она выстрелит глазом не моргнув.

Самооборона. Никто не станет обвинять ее в том, что она застрелила взломщика, проникшего в дом. Тем более после всего, что ей пришлось пережить.

Стараясь сохранять спокойствие, Хейли показала Тайлеру знаком, чтобы следовал за ней в отцовский кабинет.

Времени у нее в обрез – права на ошибку нет. Ее рука не должна дрогнуть, когда она возьмет его на мушку. Нельзя слушать его, когда он примется молить о пощаде. Нельзя смотреть ему в глаза. Надо целиться в сердце. И стрелять в сердце.

При мысли об этом ее охватило сильнейшее, чуть ли не сексуальное возбуждение.

Точно такое же чувство она испытывала всякий раз, когда представляла, как наводит дуло пистолета на Томми.

И стреляет ему прямо в живот. И втыкает дуло пистолета ему в рану.

И снова стреляет.

Запах вощеного дерева. Полумрак, из которого, кажется, вот-вот выйдет отец. Тиканье часов.

Хейли, не входившая в эту комнату с начала лета, приблизилась к книжному шкафу и опустилась на колени перед небольшим сейфом, встроенным в стену.

Над головой у нее висела фотография матери, сидевшей на качелях в саду. Мать, казалось, смотрела на Хейли в упор, и та отвела глаза в сторону.

В сейфе хранились главным образом папки с контрактами. В глубине лежали четыре толстые пачки банкнот.

Хейли осторожно приподняла папки, на лбу у нее искрились капли пота.

Пистолета там не оказалось. Все ее надежды разом рухнули. Осталось только тупое чувство безысходности.

– Мы же не собираемся тут ночевать, – теряя терпение, бросил Тайрон. – А если все же придется, то найдем себе занятие получше, можешь не сомневаться.

Хейли резко встала, в руках у нее были пачки банкнот. Примерно пять тысяч долларов. Куда больше, чем лежало у нее на банковском счету.

– Боюсь, Хейли, здесь маловато, – заметил Тайрон, взвешивая пачки в руке. – Значит, придется еще кое-что у тебя забрать в качестве компенсации.

– Но мы же сошлись на трех тысячах! По полторы на брата!

– Да, но цены за это время выросли. Не надо было держать меня за болвана. Это будет тебе уроком.

– Не понимаю, я…

– Не понимаешь? А разве не ты говорила, что тетушка Норма прячет кучу наличности у себя дома? Признайся, ты ведь хотела именно так поймать нас на крючок, чтобы мы сделали за тебя грязную работу. За три штуки долларов мы бы и пальцем не шевельнули. Руди неровно дышал к тебе, и я ему поверил. Я не люблю, когда мне нагло врут и уж тем более когда меня используют.

– Мне хотелось, чтобы они заплатили за все, что со мной сделали, я же не знала, а только предполагала, что у нее…

– Прекрасно, Хейли! Опять вешаешь мне лапшу на уши. Но раз уж мы об этом заговорили, то напомню: ты почему-то забыла упомянуть о том, что сделала с той девчонкой. И я понимаю почему! Дрянь! Да ты хуже меня! Я никогда не подниму руку на ребенка!

Хейли бросилась в коридор. Тайрон настиг ее в несколько прыжков и шарахнул об стенку. От удара Хейли упала на колени. Тайрон заставил ее подняться, потащил на первый этаж и толкнул на пол в холле.

Присев рядом на корточки, он навалился на нее животом.

Хейли совсем обессилела, ее полностью сковал страх, который на самом деле так и не покидал ее после того, как над ней надругался Томми, и этот страх теперь овладевал всем ее телом. Которое опять изменило ей.

Это не должно повториться. Только не здесь. Не сейчас. Она знала, что не переживет этого.

– Тебе это ничего не напоминает? – спросил Тайрон, сдавливая пальцами ей челюсть. – Жаль только, что мне не представился случай дать кое-какие советы этому пареньку, – думаю, они бы ему пригодились. Если б тогда я сам занялся тобой – на свой манер, – ты ни за что не решилась бы потом подослать кого-нибудь ко мне ради мести! Девчонки, которых я выбирал себе для забав, скорее бы сдохли, чем стали бы искать ссоры со мной. И все же, должен тебе сказать, они изрядно натерпелись страху за те пятнадцать минут… А этот твой Томми, похоже, еще пороху не нюхал – ты, сдается мне, была у него первой, так-то вот. Но скоро он поднатореет и станет настоящим охотником. Стоит только раз попробовать, и уже не сможешь без этого жить. Все остальное потом кажется скучным. Да и перед искушенными женщинами уже не так робеешь… А ты, как ни крути, носишь его отметину – она глубоко врезалась тебе в кожу. Ты его никогда не забудешь. И ни один мужчина, которого ты встретишь, не сможет занять его место. В этом вся прелесть. Я, например, мог бы тебя затрахать на этом каменном полу до полусмерти, но эффект уже был бы не тот. К тому же я никогда не пробавляюсь объедками. Поэтому ты будешь сидеть здесь тихо как мышь, пока я не возьму то, что мне причитается, и не уберусь прочь. И запомни: ты меня не знаешь и никогда не видела. Тебе действительно не захочется снова встретиться со мной.

Тайрон медленно лизнул ее щеку и направился в гостиную. Хейли сжалась в комок, спрятав голову между коленей. Пол сотрясался под ногами Тайрона, когда тот проходил мимо нее. Но она не смела ни поднять голову, ни шелохнуться – и просидела так бесконечно долго. До тех пор, пока глухая тишина не подсказала ей, что опасность миновала, и ее голые ноги не обдало струей свежего воздуха.

Она поднялась, опираясь о стену. Гостиная была перевернута вверх дном. Одни изящные вещицы, некогда принадлежавшие ее матери, были перебиты и валялись на полу, а другие, привлекшие внимание Тайрона, исчезли. И среди них – бесценное яйцо Фаберже, доставшееся Хейли в наследство от бабки.

Как теперь объяснить отцу, что произошло? Впрочем, ей незачем было лгать. Они нагрянули среди ночи, когда она была дома одна. Налетчики вытащили ее из постели, связали и каким-то образом ухитрились вскрыть сейф.

Больше ей нечего сказать.

Тогда отец поймет, что зря забрал у нее пистолет, и будет чувствовать себя виноватым в том, что случилось.

И в том, что ей снова пришлось пережить. Он будет корить себя за отъезд на несколько дней, поскольку оставил ее дома одну, все еще беспомощную.

Она же тогда сможет просить его о чем угодно. И он согласится.

Продать этот дом. Уехать из Канзаса. Вернуться в Калифорнию.

Застекленная дверь в сад была распахнута настежь. Хейли вышла из дома и направилась к качелям, ступая босыми ногами по свежей траве и чувствуя, как покрывавший ее пот быстро высыхает на сухом воздухе.

Из соседнего дома доносилась музыка. Сквозь решетчатую ограду Хейли разглядела десяток человек, о чем-то споривших на веранде. Они казались ей совершенно беззаботными, и им не было никакого дела до того, что только что произошло рядом с ними.

Тайрон ошибся. Она постарается забыть Томми. И подвал. И когда-нибудь встретит хорошего человека, который полюбит ее так, как она того заслуживает, и даст ей все что нужно.

Она не позволит никому себя сломать.

Вдоль стены дома промелькнула кошка – она вскарабкалась на вяз и скрылась в дрожащей листве в поисках добычи.

Хейли вернулась в гостиную и включила телевизор: она не могла подняться к себе в комнату и снова заснуть в постели, на которой чуть раньше валялся Тайрон.

Хейли требовалось время, чтобы понять: по крайней мере этой ночью она может ничего не опасаться.

Мало-помалу она так и уснула перед телевизором, по которому показывали какой-то научно-фантастический фильм.

Ее разбудил звонок в дверь. На дворе было уже светло. Комната утопала в солнечных лучах.

Минуту-другую Хейли лежала не шелохнувшись. Еще только восемь утра. У отца был свой ключ, а больше она никого не ждала, тем более в такую рань.

В дверь снова позвонили, на этот раз более настойчиво. Хейли встала, чертыхаясь, и, все еще заспанная, подошла к окну.

Перед домом стояла полицейская машина. Из окна ей была хорошо видна спина одного из полицейских, поднявшихся на крыльцо.

Хейли оцепенела, в голове у нее крутились разные мысли: ведь полицейские могли оказаться здесь по какому угодно поводу.

Они прознали о ее связях с Руди.

Норма, дойдя до крайности, выдала ее.

А может, ночью задержали Тайрона и он решил утопить ее, потянув за собой.

Ее машина стояла на подъездной дорожке. Копы знали, что она дома, и не уберутся, пока она им не откроет.

Если же она этого не сделает, они взломают дверь.

Бежать поздно. Да и куда?

Во всем сознаться – для нее это, возможно, единственный выход. Ей даже стало легче. Она расскажет им все, что они захотят услышать. И таким образом освободится наконец от тяжкого бремени.

Хейли, быстро поправив волосы, спустилась в холл, глубоко вдохнула и открыла дверь.

Их было двое. Высокий брюнет с седыми висками и молодой парень с тонкими чертами, похоже, из недавнего пополнения.

– Вы Хейли Хивз? – осведомился первый.

Хейли, у которой пересохло в горле, отчего она не могла выговорить ни слова, только еле заметно кивнула.

Миссис Удолл, в домашнем халате и с чашкой кофе в руке, наблюдала за ними из своего сада. Другие соседи, конечно, подсматривали из своих окон и тоже все видели.

Только бы они не надели на меня наручники при людях! Только бы не опозорили!

– Мисс Хивз, – продолжал полицейский, – к сожалению, должен сообщить вам неприятную новость: вчера вечером мы обнаружили вашего отца.

– Моего отца? – удалось выговорить Хейли.

Обнаружили?

– Его машина стояла у заброшенной железной дороги в промзоне на северной окраине Уичито. Все свидетельствует о том, что это самоубийство. По предварительному заключению судебно-медицинского эксперта, это произошло больше двух дней назад. Понимаю, сейчас не самое подходящее время, но мы должны задать вам несколько вопросов.

Хейли будто погрузилась в густой туман, слова полицейских эхом отдавались в ее ушах, точно крики в пустой комнате.

– Нас особенно интересует незарегистрированный пистолет, которым он воспользовался. Кроме того, у вашего отца не было разрешения на ношение оружия. Не могли бы вы нам сказать, это его пистолет?

Хейли взглянула на фотографию, которую он ей показал. На снимке был пистолет, который она купила у Руди и который лежал в целлофановом пакете на столе.

– Мисс Хивз? Вы хорошо себя чувствуете? Может, вам присесть?

Все вдруг закрутилось в бешеном темпе, небо померкло, ноги сделались как ватные, мир пошатнулся, голоса полицейских и их силуэты стали далекими-далекими…

Потом она почувствовала, как ударилась бедром о землю, как острый камешек резанул ее по щеке, – и все мысли покинули ее голову, словно стая диких птиц.

Томми

Нужно было поторапливаться – времени осталось совсем немного. На равнины уже опустился вечер – грозовой, насыщенный электричеством; небо озарялось яркими всполохами.

Томми прибавил газу, ощущая возбуждение и испытывая страх перед скорой встречей; он превратился в сплошной сгусток энергии и был одержим одной-единственной целью – спасти ее.

На этот раз он больше не мог ждать. Ей тоже грозила опасность. И виной тому был только он.

Как же он не додумался, что его мучитель начнет охотиться на ту, которая была ему дороже всего на свете?

Изверг нашел-таки его слабое место. Его предостережение было уловкой, он просто хотел выманить его из безопасного места и заставить вернуться. И только уверенность в том, что она еще жива, заставила Томми броситься очертя голову навстречу буре.

И, если придется, сойтись в схватке с самим дьяволом.

Указатель подсказывал, что до Эмпории тридцать километров. Он свернет на первом же съезде и дальше поедет по второстепенным дорогам, чтобы полицейские не остановили его за превышение скорости. Тесса была дома. Он позвонил ей на домашний телефон, чтобы в этом убедиться, и тут же дал отбой. Сразу по приезде он уговорит ее уехать вместе с ним, и они отправятся прямиком на запад. Поселятся в каком-нибудь уединенном домике, а потом решат, где будут жить до конца своих дней.

Она подарит ему в сто раз больше, чем он получал от Джулии. И он станет счастливым на веки вечные.

Томми чувствовал себя значительно лучше после того, как убрался из злосчастного дома Хилла. Надо было его сжечь, как Дэрил Грир когда-то сжег дом своих родителей. Чтобы он исчез с лица земли вместе со всеми своими черными тайнами.

Но кое-что не исчезает бесследно, как, например, образы и ощущения, что накатывали на него беспорядочно, хаотически, подобно воде, непрерывно льющейся из крана, который уже нельзя закрыть. Потому у Томми порой и возникало желание разбить себе голову о стену, чтобы наконец остановить этот безудержный поток.

Мчась среди равнин и полей, окутанных сумерками, Томми чувствовал, что приближается к некой границе и что, если он ее преодолеет, обратной дороги для него уже не будет. А если он ее не преодолеет, то, в конце концов, обречет себя на смерть от отчаяния, удушья и равнодушия.

Томми выключил двигатель в сотне метров от дома Тессы и остаток пути прошел пешком, желая удостовериться, что вокруг никого нет. Вдалеке слышался плач козодоев. Ветер временами доносил сладковатый запах, как будто на дороге разбили банку варенья.

Возле крытого входа стояла серая машина, которую Томми раньше никогда не видел. Весь первый этаж утопал во мраке. Свет горел только в комнате Тессы на втором этаже. Ее родителей, похоже, не было дома, так что надобность избавляться от них отпала сама собой. Однако Тесса была не одна. Томми уловил мужской голос, доносившийся из окна ее комнаты.

И это был не Элиас.

Томми прокрался в гостиную через застекленную дверь. В доме пахло жареным цыпленком. Телевизор был включен – транслировали матч по рестлингу. На обеденном столе лежала небрежно брошенная куртка футбольной команды Университета Топики, рядом стояли пустые пивные бутылки.

По второму этажу разливался смех Тессы. Томми осторожно подошел к лестнице и стал подниматься вверх, стараясь как можно меньше шуметь. Дверь в комнату Тессы, в глубине коридора, была широко открыта. Девушка лежала на полу, а на ней сидел верхом полуголый парень.

Томми чуть не закричал в неистовой злобе, от ревности у него кровь закипела в жилах. Не в силах на это смотреть, он спустился обратно в гостиную.

Разве она теперь не с Элиасом? И кто этот тип?

Как бы то ни было, придется ждать, пока парень не уберется отсюда, чтобы переговорить с Тессой с глазу на глаз. Другого выхода не было. Не для того он отмахал такой путь, чтобы вернуться с пустыми руками.

Вот только куда вернуться?

Послышались стоны Тессы, потом глухой стук об пол. Томми сел на диван и заткнул уши, чтобы не слышать, что творилось у него над головой. На экране телевизора крепыш в синей маске из латекса яростно швырнул своего противника на канатное ограждение ринга.

Томми пошарил в куртке гостя Тессы и наткнулся на бумажник. Звали его Эндрю Паркер, двадцать лет, проживал, видимо, в студенческом кампусе.

Возможно, его знал Грэм. Томми присмотрелся к лицу гостя на снимке – оно показалось ему знакомым.

На журнальном столике стояла непочатая бутылка пива. Томми выпил ее, следя за окончанием матча и как будто забыв, что он не у себя дома.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил вдруг Эндрю.

Голос его донесся с лестницы. Томми, не успев спрятаться, замер на месте и затаил дыхание.

Эндрю, спустившись вниз, прошел в трех метрах от Томми, но не заметил его в темноте. Он был совершенно голый и уж больно накачанный – в поединке такого амбала не одолеть.

Томми схватил здоровенную каменную пепельницу и крадучись двинулся вслед за ним на кухню.

Эндрю стоял перед холодильником и пил виноградный сок прямо из коробки. Не отводя глаз от его блестевшей от пота спины, Томми подошел к нему и резко ударил по затылку. Эндрю рухнул на плиточный пол как подкошенный. Томми вырубил его одним ударом. Несколько капель крови попали Томми на рубашку и на запястье, и он быстро сунул руку под холодную воду.

Понимая, что времени мало, Томми отложил пепельницу и пощупал у Эндрю пульс.

Парень был жив – это его успокоило. В конце концов, он не сделал ему ничего плохого.

Опасаясь, как бы Тесса ненароком не спустилась вниз и не увидела все, Томми схватил парня за руки, оттащил его в прачечную и запер там на ключ.

Она лежала на постели спиной к нему в одной тоненькой ночной рубашке и со смартфоном в руке. В комнате пахло розами и потом. На стене мигали разноцветные лампочки.

Томми застыл на пороге, не смея произнести ни слова.

И в этот миг он едва не отступил, не пошел на попятную, решив вернуться как-нибудь в другой раз.

Но, возможно, другого шанса у него больше не будет. Он пришел сюда не затем, чтобы от всего отказаться, когда до цели рукой подать.

– Тесса!

Девушка обернулась и вздрогнула. Увидев его, стоявшего с безвольно опущенными руками у изножья ее кровати, она на мгновение опешила, потом на ее лице отразилось недоумение.

– Томми? Ты? Но что ты тут делаешь?

– Понимаю, ты, должно быть, очень удивилась, увидев меня здесь, но я приехал за тобой, – проговорил он, дрожа всем телом, сделавшись слабым, как тростинка, под ее тяжелым взглядом. – Ты в опасности, я должен тебя увезти подальше отсюда, и времени у нас совсем немного…

– В опасности? – переспросила она, выпрямляясь. – Ты это о чем? А где Эндрю?

– Я не могу объяснить тебе все прямо сейчас, но ты мне поверь. Я все видел, когда был у Хилла. И знаю, на что он способен!

Тесса медленно попятилась к открытому окну, будто собираясь выпрыгнуть.

Она боялась, боялась его.

Но он вовсе не хотел ее пугать. Не хотел, чтобы она смотрела на него как на врага. Он хотел, чтобы она улыбалась ему, как тогда, у мистера Холмса, – доброжелательно и искренне…

– Эндрю! – крикнула она, ударившись бедром о комод. – Эндрю, иди сюда, пожалуйста!

– Он ушел, – сказал Томми, приближаясь к ней. – Сейчас здесь только ты и я. Уверяю, я ни за что не приехал бы сюда, если бы все не было настолько серьезно!

Томми протянул ей руку, чтобы она взялась за нее. Тогда Тесса бросилась к двери, и Томми ничего не оставалось, кроме как поймать ее сзади, обхватить рукой за шею и давить до тех пор, пока она не лишилась чувств.

Раз она не хочет ничего понять, значит, придется ей помочь – вразумить.

Томми уложил Тессу на заднее сиденье машины. Ночная рубашка Тессы наполовину расстегнулась, обнажив ее правую грудь. Преодолев возникшее было смущение, Томми осторожно застегнул пуговицы и сел за руль.

Она скоро очнется. Она возненавидит его за то, что он с ней сделал. Она не даст ему времени объясниться.

Что же теперь делать? Если бы хоть кто-нибудь ему подсказал! Протянул руку!

Мать.

Да, мать, ведь она, несмотря ни на что, искала его тогда всю ночь, поскольку больше не хотела расставаться с ним. Вот он, выход. Придется просить у нее помощи. При одной лишь мысли об этом у Томми отлегло от сердца. К тому же он знал, что Грэм знаком с Тессой. Когда она придет в себя и увидит его мать, то непременно успокоится.

И начнет рассуждать здраво. А он сможет все исправить. Подобрать нужные слова.

Мать, Грэм, Синди и Тесса лежат полукругом на траве; кровь, сочащаяся из ран, которыми сплошь покрыты их тела, сливаясь, образует огромную лужу, сверкающую всеми цветами радуги.

Его внимание отвлекли хлопки крыльев, резкие, похожие на хруст мнущейся бумаги. В ночи возникло что-то бесшумное, бесформенное и смутное, но ощерившееся колючками. За верхушки кукурузных стеблей цеплялись клочья тумана, казавшиеся почти прозрачными в свете полной луны.

Вдалеке, посреди поля, торчало похожее на распятие пугало. Оно казалось настоящим великаном. Томми никогда раньше его не видел – оно выросло словно из-под земли. Несмотря на расстояние, Томми различал его широко открытые, насмешливые глазищи. Слышал его прерывистое дыхание и чувствовал его влажную плоть.

А еще – резкий запах похоти.

Не сводя с него глаз, Томми медленно повернул ключ в замке зажигания.

И в тот миг, когда двигатель завелся, пугало соскочило с шеста и устремилось прямо к нему, круша все на своем пути.

Томми пулей вылетел с участка Уилкинсов. Вырвавшись на дорогу, он надавил на педаль газа и помчался вперед, изредка поглядывая в зеркало заднего вида, желая убедиться, что за ним никто не гонится.

Когда он подъехал к своему дому, тот был погружен во тьму. Не найдя у себя ключей, он сходил за запасными, которые были спрятаны под большим цветочным горшком, и открыл входную дверь. Как только он это сделал, ему вдруг на мгновение показалось, что он не был здесь уже много месяцев.

Томми уложил Тессу на диван в гостиной, потом подошел к подножию лестницы и окликнул мать и Грэма, но ответа не получил.

Поднявшись наверх, он первым делом заглянул в комнату Синди, затем – Грэма, а под конец зашел к матери.

Куда они подевались?

Уехали?

Пустились на его розыски?

Не на шутку встревожившись, Томми запер все двери на ключ. Проверил все окна на первом этаже. Осмотрел участок, освещенный наружными фонарями, но ничего подозрительного не заметил.

Вернувшись в гостиную, он связал Тессе запястья веревками, сел перед ней и стал любоваться ее безмятежной красотой, со страхом предчувствуя ее скорое пробуждение.

Прошло несколько долгих минут. Тесса шевельнула ногой, что-то пробормотала и медленно открыла глаза. Увидев его, она застонала, скривилась. И закричала, когда поняла, что у нее связаны руки.

– Не бойся, – как можно мягче проговорил Томми. – Ты у меня дома, в безопасности. Скоро вернется мать с Грэмом.

– Ты можешь хотя бы меня развязать? А то запястья затекли от веревок…

– Мне жаль, но у меня не было выхода. Я только хотел, чтобы ты меня выслушала. И не сбежала опять.

– Я не сбегу. Даю слово.

– Давай лучше дождемся, когда вернется мать с Грэмом.

– Томми, Грэм далеко. Он улетел в Нью-Йорк несколько дней назад. Он очень беспокоится за тебя, понимаешь? Позволь я ему позвоню. Он будет рад тебя слышать…

– В Нью-Йорк? Нет, он не мог улететь, он же сказал, что останется и будет помогать маме заботиться о Синди…

– Позвони ему, он сам тебе все скажет.

– А где мать?

– Не знаю. Последний раз я видела ее вместе с Грэмом в Эмпории, перед тем как она отвезла его в аэропорт.

Томми был ошарашен. У него возникло нехорошее предчувствие – он понял, что ему не следовало возвращаться домой.

– А что это за парень, который был с тобой?

– Эндрю? Просто друг. Ты же не сделал ему ничего плохого, правда?

– Нет. Я просто оглушил его пепельницей. Сейчас ему, наверное, уже лучше. Значит, ты больше не с Элиасом?

– Нет.

– Рад слышать. Он придурок, недостойный тебя.

Тесса вздрогнула и обвела взглядом комнату.

– Твоя мать, похоже, отправилась куда-то отдохнуть вместе с Синди. А может, поехала в другой город показать ее врачам. Тебе надо бы позвонить ей и сказать, что ты здесь вместе со мной.

– Знаешь, кто это сделал с ней? С моей сестренкой?

– Нет, – ответила Тесса, немного подумав. – И никто не знает. Пить что-то хочется, может, принесешь мне воды?

– Давай пойдем на кухню. Там и скажешь, чего тебе хочется выпить.

– Просто воды.

– Лучше пойдем со мной, если тебе не трудно.

– Конечно, – сказала она и прошла следом за ним.

Томми усадил ее на деревянный стул. Тесса тут же бросила взгляд на дверь, ведущую в сад.

– На дворе опасно, – заметил Томми. – Особенно ночью. Выходить из дома не стоит, по крайней мере до утра. Но ты ничего не бойся, он сюда не войдет. У него получилось только раз, и то потому, что я ему позволил, но я больше не допущу такую ошибку.

– О ком ты говоришь?

– Тебе лучше не знать, поверь.

Томми налил ей стакан минеральной воды и помог напиться.

– Может, ты и есть хочешь? Лично я не ел целый день. Хочешь, могу приготовить нам что-нибудь.

– Да, хорошо.

– Ладно, должен, правда, тебя предупредить, что кулинар из меня неважнецкий, к тому же придется довольствоваться тем, что у нас тут имеется.

С этими словами Томми достал из холодильника рубленые бифштексы, немного чеддера и корнишонов, а из встроенного шкафа – пару булочек для гамбургеров.

Он зажег газовую плиту и выложил бифштексы на сковородку, поглядывая краем глаза на Тессу и все еще не веря, что она здесь, на его кухне, наедине с ним.

И что он впервые готовит для них обоих – первый раз в их долгой жизни, которую они проживут вместе. Он очень старался выглядеть взрослым.

В эту минуту Тесса наверняка думала только о нем.

– А что ты больше любишь из еды – что обычно ешь? – спросил он, переворачивая бифштексы и кладя на них сверху по ломтику чеддера.

– Всякое, – сказала Тесса, потерев лицо согнутой в локте рукой. – Я не очень привередливая.

– И я. Не люблю только разные штуки из мозгов. Сказать по правде, от них меня просто тошнит!

– А что ты будешь делать потом, я имею в виду – утром?

– Ну, поедем куда-нибудь. Подыщу нам дом. Ты куда хочешь? Какой город тебе больше нравится? Можем уехать куда пожелаешь, лишь бы подальше отсюда.

– Даже не знаю. Мне всегда хотелось переехать в Калифорнию. Например, в Сан-Франциско, там живут мои тетки.

– Да ну? Прекрасная мысль! Там, наверное, все – высший класс!

Томми, уже мечтая, как они будут подолгу бродить по берегу океана, дожарил бургеры, переложил один на тарелку для Тессы и поставил ее перед ней.

– Ты бы руки мне развязал, а то мне так неудобно есть, – еле заметно улыбнулась она.

– А ты обещаешь, что не попытаешься сбежать? И останешься со мной.

– Конечно, Томми, обещаю. Если на дворе, как ты говоришь, так опасно, пусть лучше все уляжется.

– Тогда ладно, – сказал он и встал, чувствуя, как у него оттаивает сердце.

Он перерезал веревки ножом для мяса и бросил их на пол.

Затем он снова уселся напротив Тессы. Нет, она не убежит. Потому что и впрямь хочет остаться с им.

Тесса нерешительно надкусила гамбургер – немного жира капнуло ей на запястье. Заметив, что она дрожит, Томми решил, что это у нее от переизбытка чувств. Ей надо хорошенько выспаться, чтобы прийти в себя. И подготовиться к дальней дороге.

– Я очень сожалею, что обошелся с тобой не самым лучшим образом, привез сюда и связал. Надеюсь, ты меня когда-нибудь простишь. Во всяком случае, я все для этого сделаю. А хочешь, можем по дороге заехать к тебе – возьмешь с собой все необходимое.

– Томми, – сказала Тесса, беря его за руку и тем самым вгоняя в краску, – уж не знаю, что ты там придумал, но мне ничего не угрожает, со мной все в порядке, и единственное, от чего можно умереть в этом городе, так это от скуки, поверь.

– Он же звонил тебе в дверь, – сказал Томми, снова вспомнив картину, которую видел. – Он прокрался к тебе, когда ты была одна. Ты кричала. Не знаю, что он с тобой делал, но ты громко кричала…

– Томми, я тебя боюсь…

– Ты его должна бояться, Тесса, и только его. Если б я не подоспел вовремя, он первый нашел бы тебя. Он затаился на твоем поле, еще чуть-чуть – и он сцапал бы тебя. Но пока мы вместе, все будет хорошо, поняла?

– Поняла.

– Сейчас я быстренько вымою посуду, чтоб мать потом не ругалась. А после можем посмотреть какой-нибудь фильм, если хочешь, у нас в гостиной солидная подборка дисков.

Тесса встала у окна. Томми сложил посуду в мойку и открыл воду.

А когда он обернулся, чтобы спросить, какой фильм ей хотелось бы посмотреть, то с изумлением увидел, что у нее в руке нож и она направила острие в его сторону.

– Не вынуждай меня пойти на крайние меры, Томми. Я просто хочу домой. Если дернешься, знай: я не стану колебаться.

Томми остолбенел, теплая вода капала с его пальцев на плиточный пол.

Лицо у Тессы раскраснелось и подрагивало от злости и ненависти, которую она, как видно, испытывала к нему. Он ее даже не узнал.

Ошарашенный, Томми ничего не мог поделать, ноги у него словно увязли в цементе.

Тесса медленно попятилась, все так же угрожая ему ножом, открыла дверь из кухни и, не говоря ни слова, скрылась во тьме.

Томми в лицо дунул холодный ветер. От запаха мясного жира, который не успел выветриться, его воротило. Опомнившись, он тоже выскочил из дома. Тесса стояла метрах в десяти у деревьев, между которыми была натянута бельевая веревка; вид у нее был испуганный – она как будто не знала, куда бежать дальше.

Сообразив, что Томми где-то рядом, она бросилась прямо к кукурузному полю.

– Нет! – закричал он ей вслед. – Туда нельзя! Тесса!

Но она его не послушала и опять ускользнула. Томми кинулся за ней вдогонку, переступив черту, которую не осмеливался пересекать долгие годы.

Она была босая и могла в любой миг пораниться. Она была в одной ночной рубашке и могла простудиться и заболеть.

Томми продирался сквозь стебли кукурузы, выставив вперед руки, раздвигая на ходу листья, прислушиваясь к малейшим шорохам, малейшим звукам движения.

Он не мог потерять Тессу так быстро: ведь он ее только-только обрел.

Вдалеке послышались ее крики – предсмертный звериный плач.

Что плохого он ей сделал? Ведь он так старался, чтобы ей было хорошо. Чтобы она поняла: несмотря ни на что, он желал ей только добра.

И все-таки она отвергла его. Она с самого начала потешалась над ним. Она ничуть не лучше других.

Он не имеет права быть настолько слабым, чтобы еще раз отступить. Нужно овладеть собой. Собраться с духом, забыть про тьму, окутавшую поле. И снова стать хозяином своих владений.

Он прибавил шагу и побежал сломя голову, охваченный исступленной страстью истого охотника.

Он охотник, а она жертва.

Остановился он только метров через двести, чтобы отдышаться, к тому же за пределами поля он уже ничего не различал – не видел даже собственного дома.

Тишину нарушил какой-то гул. Потом хруст челюстей, раздирающих тонкий панцирь.

Несмотря на обуявший его страх, он не мог повернуть назад, не мог уйти без нее.

Метрах в пяти в стороне на земле лежал ребенок. Над ним нависал людоед – он придерживал лапой его грудь и жадно обгрызал ему лицо.

Томми двинулся дальше и шел так, пока не уловил аромат ее духов, который донес до него ветер, – аромат, который она приберегла для другого.

Она была совсем рядом. Он снова напал на ее след. Учуял добычу.

И тут он услышал ее крик – где-то впереди. Он ринулся к ней, представив самое плохое и приготовившись вступить со своим мучителем в схватку, которая столько раз откладывалась.

С голыми руками, но с воинственным духом.

Он увидел Тессу чуть дальше, метрах в пяти: перепачканная кровью и грязью, она сидела прямо на земле, обхватив колени обеими руками.

Заметив его, она дернулась, ее красивое лицо было в слезах и в сочившейся из носа слизи.

– Ты расшиблась, – сказал Томми, присаживаясь рядом на корточки, – давай я отведу тебя домой и обработаю ссадины. Ты здорово напугала меня, я уж подумал, он тебя нашел…

– Не трогай меня, – проговорила Тесса надтреснутым голосом. – Ты совсем спятил! Это все из-за тебя! Почему я? Ну откуда ты взялся на мою голову?

– Не надо, Тесса, прошу тебя, не плачь…

– Не подходи ко мне! Я не дам тебе сделать с собой то, что ты сделал с той девчонкой!

– Что? Ты о ком?

– О девчонке, которую ты изнасиловал у себя дома! Грэм мне все рассказал!

Томми застыл, разинув в изумлении рот.

Тесса, охая, попробовала подняться. Томми крепко схватил ее за руку, желая ей помочь, и только.

Дальше все произошло в мгновение ока. Он даже не заметил, откуда получил удар, и уж тем более не успел увернуться.

Нижнюю часть живота пронзила острая боль. С лезвия ножа в руке Тессы, про который он впопыхах совсем забыл, капало что-то темное и вязкое.

В состоянии шока, Томми начал задыхаться, ему вдруг стало холодно, как будто его обдало ледяным ветром и в рану попали ледышки.

Тесса застыла в полном недоумении, не понимая, что сделала. Она выронила нож и пробормотала что-то тихо-тихо, так, что он ничего не разобрал. Охваченный безумной, неконтролируемой яростью, Томми накинулся на нее – на нее и на всех остальных – и толкнул что было сил. Тесса отлетела назад и, падая, ударилась затылком об острые камни.

Томми согнулся пополам, провел рукой по животу и нащупал зияющую рану, испачкав пальцы собственной кровью.

У его ног неподвижно, с широко открытыми глазами лежала Тесса.

Наконец-то успокоилась. Наконец-то готова вернуться домой.

Томми бережно уложил ее на свою постель и шепнул на ухо, что зла на нее не держит.

Он открыл окно, чтобы впустить свежего воздуха, – и оцепенел: снаружи не было видно ни зги. Словно мир разом исчез – его привычный мир и весь остальной, далекий.

Они попали в ловушку. И строить вокруг защитную стену было поздно.

В ванной Томми неловко наложил на рану повязку с тампоном. Посмотреться в зеркало он не осмелился, вспомнив, как однажды в детстве мать обрабатывала ему ссадину на коленке после того, как он упал с велосипеда.

Ему требовалось знать, правду ли говорила Тесса. И собиралась ли мать возвращаться домой. Без нее дом как будто стал совсем другим – казалось, он того и гляди рухнет. Томми, шатаясь, вышел в коридор, снял трубку настенного телефона и позвонил Норме на мобильный.

Но она не ответила. Он хотел было оставить ей сообщение, когда включился автоответчик, но не смог выговорить ни слова, поскольку от волнения у него перехватило горло; повязка на животе уже насквозь пропиталась кровью, но ему было не до того.

Любуясь полуобнаженным телом Тессы, таким, казалось ему, доступным, он, однако, не испытывал никакого влечения к ней, ни малейшего желания обладать ею. Он просто хотел, чтобы она снова улыбнулась ему и чтобы позволила ему обнять ее.

Надо было набраться терпения. Дождаться удобного случая. Он был уверен, что она очнется, когда из-за горизонта покажется солнце. Когда солнечный свет оживит краски на ее лице и отразится в ее глазах.

Быть может, к тому времени она все забудет. И тогда они смогут начать все сначала.

Мать, Синди и Грэм будут счастливы снова увидеть его, когда наконец вернутся домой. И он, уже совершенно не стыдясь, расскажет им, как они были ему нужны во время его долгих скитаний. Они погрузят все свои пожитки в грузовик и отправятся в Калифорнию, чтобы доставить радость Тессе. Или на какой-нибудь пустынный остров далеко в открытом море, как на том рисунке, который он когда-то нарисовал в школе, изобразив на нем, как они с матерью и Грэмом живут в тысячах километров от Канзаса, в тысячах километров от…

Воронье карканье приближалось со скоростью урагана. Десятки невидимых рук стучали в окна и двери.

Людоед рвался в дом. Вместе с легионом покорных ему душ. Но Томми должен был защищаться. Ради нее. Чтобы по мере возможности сохранить огонек.

Тогда он представил их будущий дом – белый-белый, трехэтажный, с красивой зимней верандой, расположенный на склоне холма, откуда виден океан. А потом он представил их детей, двух мальчиков – Эрика и Нормана, представил, как берет их за руки и ведет к яблоне, чтобы поиграть с ними в бейсбол. Они станут у него самыми счастливыми детьми на свете. Вместе с Тессой они каждое мгновение будут одаривать их любовью. Они никогда их не обидят и не доведут до слез.

Их совместная жизнь будет самой простой и по возможности самой светлой. Грозовые тучи будут рассеиваться у порога их дома.

Он звал его. Он завывал, подзывая его. Томми зажмурился и весь собрался, пытаясь прогнать его, как в тот раз, когда он, затаившись на высохшем поле, силился прогнать мчавшуюся к нему отцовскую машину, мысленно заставляя ее взлететь в небо, все выше и выше – прямо к солнцу – и сгореть в его жарком пламени.

Но тогда у него не вышло. У него вообще никогда это не получалось.

Чтобы избавиться от чудовища, его следовало поразить в самое сердце.

Но не мысленно. А своими собственными руками, ставшими отныне руками человека взрослого, руками, которые уже убивали.

Каждый шаг, который он делал, ступив во двор, как ему казалось, отдалял его от дома на целый километр.

В небе не было видно ни одной звезды. Звуки шагов отдавались громким эхом, как будто он шел по пещере, хотя кругом, казалось бы, простиралась лишь беспредельная ширь.

Он всего на миг оглянулся в сторону дома: стены его были подсвечены так, что издалека он напоминал театральную декорацию, воздвигнутую на лоне природы.

Он делал это ради Тессы. А не ради себя. Она ждала его за самым высоким окном. На вершине башни.

Трава была жесткая, словно из проволоки, а воздух – шершавый, как наждачная бумага. По мере его продвижения водяные капли, будто повисшие в воздухе, лопались, когда он натыкался на них лицом, и они обдавали его теплом, поднимавшимся будто из недр земли.

Поодаль виднелся костер. Томми подошел к нему, и тут до него донесся голос. Прислушиваясь к нему, Томми узнал нечто похожее на детскую считалку, только звучал голос очень уж глухо, смысл слов было не разобрать.

Это был живой призрак из его кошмаров – он сидел лицом к огню и спиной к нему, на нем был черный хитон и широкополая шляпа, в руке он держал что-то вроде железного вертела, на который была нанизана съежившаяся, обугленная фигурка, прямо как какой-то зародыш.

Он говорил и говорил без остановки, не обращая на Томми никакого внимания.

У Томми возникло странное ощущение, будто он застал призрака в глубоко интимный момент. Он впервые почувствовал его запах: так, вспомнилось ему, пахнет оружейный порох. Его лицо, освещенное пламенем, было грустным и в то же время насмешливым. Он вдруг показался ему невероятно одиноким среди этих сумеречных равнин и таким усталым, словно вернулся после долгого странствия.

– Он тоже обещал прийти, – проговорил призрак, даже не пошевелив губами. – В конце концов, все мы его чада.

Не понимая, о ком он говорит, Томми осмотрелся и увидел вдалеке обступавшие их со всех сторон странные геометрические фигуры, похожие на дома разных размеров, построенные не из камня или бетона, а из какого-то органического вещества, дрожащего, дышащего, словно это были живые существа.

На самом высоком стоял человек и наблюдал за ними. Томми, вздрогнув, невольно отвернулся.

Потому что некоторые видения разум просто не в состоянии воспринимать.

Но его враг был совсем рядом – наконец-то можно было до него дотянуться.

Томми схватил наполовину обгоревшую головешку, сжав ее так крепко, что она стала как бы продолжением его руки.

И ударил его прямо по лицу, взметнув сноп мельчайших искр, которые дождем просыпались к его ногам.

Людоед не защищался и не оказал ни малейшего сопротивления. Понимая, что другой возможности у него, скорей всего, больше не будет, Томми ударил его еще раз – и он сразу рухнул наземь.

Прятавшийся посреди поля мальчонка сумел сделать отцу подножку, и тот, захваченный врасплох, потерял равновесие. А потом, нависнув над ним, он размозжил ему лицо большущим камнем, который подобрал на земле.

Он бил еще и еще, дробя кости и кромсая плоть. Из ран брызгала черная как нефть кровь, искажая его черты, пока они не стали совсем неузнаваемы. Он остановился, только когда понял, что вздымает тучи пепла, и больше ничего.

И что он остался у костра совсем один.

Неужели все и впрямь кончено? Неужели он наконец прогнал его из своей жизни?

Томми не мог в это поверить. В глубине души он чувствовал: чудовище все еще живо и где-то затаилось. Может, Томми просто ему надоел и оно взялось мучить кого-нибудь другого. Послабее, помоложе. Благо таких в округе видимо-невидимо. Ведь оно само их и порождало каждый день.

Отсюда его дом был едва различим: теперь он напоминал зажженную лампу, мерцающую наперекор тьме.

Но возвращаться туда он не спешил, пусть его там и ждала Тесса. Ему хотелось еще немного посидеть у костра и погреться в тепле неугасимого пламени.

Если бы только Тесса тоже могла видеть это пламя и припасть к его истоку! Тогда у нее в голове точно прояснилось бы.

Томми прекрасно знал, что человек на крыше дома из плоти по-прежнему за ним наблюдает. Тот самый человек, которому ни за что нельзя смотреть в глаза, тот самый человек, которому принадлежал этот мир на перепутье миров.

Рядом с ним стоял светловолосый мальчонка с зелеными, удивительно ясными глазами, избавившимися от мутившей их черноты; он тоже зачарованно смотрел на пламя, которое привело его сюда.

Прежде чем Томми успел подумать, что стоит пригласить его сесть поближе, тот внезапно схватил подпитывающую огонь головешку и, набросившись на него, принялся колотить его по груди, спине, рукам и голове.

И Томми даже не пытался сопротивляться, околдованный его взглядом, так хорошо ему знакомым: в нем пылала ненависть – та самая, которая так долго сжигала его самого.

Норма

Их оказалось намного больше, чем она думала; они шли вперед колонной по одному, потрясая факелами, объединенные общим порывом гнева.

Не испросив у нее разрешения, они, точно дикари, воинственной поступью вторглись на ее земли. И вот-вот должны были подойти к амбару, где укрылся Джонатан.

Уже слышался бой их барабанов.

Босая, взбешенная бесцеремонным вторжением, она бросилась в сад, все еще скрытый в тумане, распахнула дверь амбара и ворвалась внутрь.

Он стоял на коленях в самой глубине, засунув дуло ружья себе в рот, готовый нажать на курок. Услышав ее шаги, Джонатан Джессоп устремил на нее взгляд; вокруг него лежали все его маленькие жертвы, как будто он их только что выкопал.

Но ей надо было думать прежде всего о нем. А не о детях, попавшихся ему на пути, чьих имен она даже не знала.

Однако она не могла подобрать нужных слов, чтобы его успокоить: ее отвлекал гнилостный смрад, исходивший от него.

Сквозь щель на передней стене уже виднелось пламя факелов.

И вдруг, прежде чем Джессоп успел спустить курок под страшные возгласы из-за двери, она увидела вместо него своего сына, который ей улыбался.

Потом все взорвалось.

Норма закричала, хватила кулаком по матрасу и вцепилась пальцами в шелковые простыни, готовая их разорвать.

Было уже утро, и это немного ободрило ее: по крайней мере, теперь ей не нужно было долго ворочаться, чтобы снова заснуть.

Успокоившись, она вышла на балкон вдохнуть свежего воздуха. Небо было сплошь серое, только что начал моросить дождь. На деревьях возле дома подрагивали ветки от облепивших их птиц и от поблескивавших дождевых капель, которые падали с них на мягкую траву.

Синди уже сидела в гостиной и смотрела «Миссис Брисби и секрет крыс», мультфильм, который Норма с Элизабет очень любили, когда были маленькие.

Норма поцеловала дочку и уселась рядом с ней в тот самый миг, когда неутомимая мышка пыталась спасти свой домик.

Затем они позавтракали на кухне вместе с Элизабет, слушая по радио новости одна хуже другой.

Поднявшись к себе, Норма приняла душ, оделась и взяла мобильный телефон, который оставила заряжаться на ночном столике.

Пока ее не было, ей звонили – номер она узнала сразу. Звонок поступил с их домашнего телефона.

Норма с замирающим сердцем прослушала голосовое сообщение, но ничего, кроме всхлипываний, не услышала.

Это был Томми, определенно Томми. Наконец он вернулся, в очередной раз доверившись им, и оказался дома совсем один.

Ну зачем она отключила звонок мобильника? Томми пытался с ней связаться почти шесть часов назад. И только один раз.

За шесть часов могло случиться что угодно. Норма попыталась несколько раз дозвониться до него, но он не брал трубку. В отчаянии она швырнула телефон об стену.

Впрочем, Томми, возможно, еще спал. Сон у него всегда был крепкий – он мог ее и не услышать. Ей даже не хотелось думать, что он уже ушел.

И что другого шанса у нее не будет.

Она никого не могла предупредить. Никого не могла попросить зайти к ним домой и проверить, все ли там в порядке. Ей необходимо поехать самой, хотя по приезде она могла обнаружить лишь следы его недолгого пребывания в доме. Она понимала, что если не сделает этого, то потом будет корить себя до самой смерти.

Что бы она там ни нашла.

Неужели только ради этого ей и нужно было ехать?

Норма бросилась в гостиную к Элизабет и рассказала ей, что у них дома что-то случилось – впрочем, ничего серьезного – и что она должна срочно вернуться. Пообещав объяснить все позже, она попросила сестру позаботиться о Синди, пока ее не будет, и отвезти малышку к массажисту, которого она нашла на время их пребывания в Чикаго.

Сестра сразу ее успокоила, сказав, что она может возвращаться домой с легким сердцем. По счастью, Норма успевала на одиннадцатичасовой рейс до Канзас-Сити. Она вызвала по телефону такси, села на диван и, обняв Синди, стала ждать.

Несмотря на то что она расставалась с дочкой всего на один день, у нее все равно на душе кошки скребли.

По дороге в аэропорт Норма не находила себе места, а большую часть полета растерянно смотрела в иллюминатор на облака.

По прилете в Канзас-Сити она взяла напрокат машину и рванула в Эмпорию. Домой. К сыну.

Направляясь в сторону дома, Норма, сидя за рулем арендованной машины, по пути увидела множество домов, разрушенных последним торнадо. Прежде чем впереди показалась водокачка, Норма заметила старуху в одной ночной рубашке, застывшую посреди развалин своего жилища: казалось, она лишилась рассудка одновременно с потерей всего своего имущества.

Ворота их дома были распахнуты настежь. У крыльца стоял «Форд». Дом, в котором Норма прожила больше семнадцати лет, показался ей до странности мрачным, негостеприимным. Подобно человеку, он будто устал носить маску радушия и наконец явил миру свое истинное лицо.

Томми наверняка все еще был там. Окрыленная надеждой, Норма быстрым шагом прошла по дорожке, желая поскорее его увидеть, хотя и не знала, в каком состоянии его застанет.

Она окликнула сына, едва переступив порог, но ответом ей стала тишина.

В гостиной горел свет, дверь на кухню хлопала на сквозняке.

Продолжая звать сына, Норма кинулась на второй этаж, но и там его не обнаружила.

Чем выше она поднималась по лестнице, что вела на третий этаж, тем тяжелее ей становилось дышать.

Скрип половиц, приоткрытая дверь в его комнату, красный свет, падавший на оба тела.

Она вошла без стука, без единого слова.

Сын сидел на постели, уткнувшись затылком в окно, лица его против света не было видно.

Он держал в объятиях полуобнаженную девушку. Норма сразу узнала ее.

Тесса, подруга Грэма.

Широко открытые, неподвижные глаза, бледная кожа – казалось, она была мертва уже несколько часов, но Томми прижимал ее к себе так, словно она была для него всем, что пока еще удерживало его в этой жизни.

Почувствовав присутствие матери, сын чуть повернул голову. Норма осторожно приложила руку к его лбу. Он открыл глаза, посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

– Мама? Ты? Вернулась? – с трудом выговорил он.

– Да, родной, – сказала она, поцеловав его в щеку.

Он выглядел невероятно слабым. И весь дрожал.

– Вот видишь, Тесса, я же говорил, она вернется, – шепнул он в холодное ухо. – А Грэм и Синди – они с тобой?

– Нет, я приехала одна.

– Ладно, это не страшно, увижусь с ними потом. Мама, как же я рад, что ты дома!

– Я тоже, родной, – сказала Норма, пытаясь овладеть собой. – Я так по тебе соскучилась!…

– Правда? Честное слово?

– Ну конечно, честное, а как же иначе! Неужели ты сомневаешься?

Юноша разрыдался, и рыдания болью отозвались во всем его теле.

– Жаль, что так вышло, мама. Мне очень хотелось, чтобы все было по-другому.

– Не переживай, Томми, это дело прошлое и уже не имеет никакого значения.

Томми, застонав, распрямился. Норма, борясь с отвращением, подхватила Тессу под мышки и помогла ему высвободиться.

– Осторожнее, мама, а то ей больно.

Норма попросила его довериться ей и уложила тело Тессы на пол.

Оно же такое холодное – неужели он ничего не почувствовал?

Что он с ней сделал? Что произошло в этой комнате?

Дом, пылающий на глазах у подростка. Истязатель, застрелившийся из ружья в амбаре. Тело раба, принесенного в жертву во время ритуала.

Демон, не знающий счета времени и все так же рыщущий в поисках, кого бы заманить в свои тенета, благо ротозеев кругом хоть отбавляй.

– Мне холодно, – проговорил Томми, – на дворе уже зима. Скоро пойдет снег.

Тут Норма заметила, что нижний край его рубашки в крови, равно как и простыни, и сквозь разорванную ткань проглядывает его разорванная кожа.

Она интуитивно поняла, что ему уже не помочь.

Норма даже не подумала вызвать «Скорую помощь». Она знала: слишком поздно, для Томми больше нет места в мире, который продолжал бы и дальше бить его по лицу и наносить удары в сердце. На что он отвечал бы единственно возможным для него способом – наихудшим.

Так все и должно было закончиться. Только так он и мог обрести покой. Только так она и могла ему в этом помочь, и себе заодно.

И они упокоились бы вместе, вдали от посторонних глаз.

Разделив на двоих свою последнюю тайну.

Норма обняла его, пытаясь согреть. Томми припал лицом к ее груди, будто хотел спрятаться.

Раненый птенец.

– Знаешь, а у меня получилось, – совсем тихо проговорил он. – Я силой вынудил его оставить меня в покое. Теперь все кончено. Я знаю, куда мы поедем с Тессой и где будем жить. Есть такое место. Я видел его, и детишек наших тоже видел. Тесса будет самой счастливой на свете. Я же ее так люблю, мама! Когда-нибудь и она меня полюбит, я знаю.

Томми закашлялся, он изо всех сил старался не закрывать глаза. Из него, казалось, вышла вся злость, все, что в последние годы двигало его мышцами и мечтами. Бурный поток перестал рокотать. В объятиях Нормы остался мальчонка, которого она когда-то чуть не потеряла и которого наконец увидела в облике почти взрослого парня, словно после превращения. И тело это было почти мертвое.

Она прижала его к себе еще крепче, глядя в его глаза, полные слез. Томми смотрел на нее как зачарованный, как в детстве, когда она, сидя у изголовья его кроватки, пела ему колыбельные, чтобы он спал спокойно.

Желая избавить его от последних страхов, она запела колыбельную, которую он любил больше других и которую она не пела ему с тех пор, как была жестоко поругана его невинность, с тех пор, как настоящим кошмаром для него стала действительность, ворвавшаяся однажды в его уютную комнатку, – кошмаром, от которого она так и не смогла его освободить.

Тише-тише, мой малыш, что ж ты плачешь и не спишь?…

Папа наш все на работе – нам ведь денежки нужны, чтоб не знали мы нужды…

Собравшись с духом, чтобы ее слабый голос не дрогнул от нестерпимой боли, она вдруг почувствовала, что сердце сына стало биться медленнее, мышцы его расслабились, и он отпустил ее руку.

Продолжая петь, она попыталась в последний раз разглядеть проблеск жизни в его влажных от слез глазах – и увидела, как в них угасает то, что осталось от его души.

Прислонившись к дереву, он учил двух своих сыновей играть в бейсбол. В воздухе витал аромат только что испеченного в духовке пирога. Тесса, пристроившись на ступенях крыльца, радостно наблюдала за ними; у ее ног лежал большой букет полевых цветов, который они ей принесли.

Эрик Хьюитт, крепко сжимая биту в руках и согнув колени, как он его наставлял, ждал, когда старший брат бросит ему мяч, а затем ударил по нему с такой силой, что он, взвившись над крышей дома, упал на склон и тут же покатился в сторону океана.

Норман Хьюитт издал восторженный клич. Эрик, гордый, что у него получился отличный удар, хотел было побежать за мячом, но Томми, находившийся ближе к месту его падения, удержал сынишку и сам кинулся вниз по склону, намереваясь перехватить мяч, прежде чем он затеряется среди камней; насыщенный йодом ветер хлестал его по лицу, и ему казалось, что если он не сбавит обороты, то в конце концов взлетит над океаном, который становился все ближе.

Во рту появился привкус соленых волн, в глаза брызнул солнечный свет.

Осталось только движение. Он весь обратился в движение, воспарив над землей и бескрайним водным простором. Отныне вся его жизнь, счастливая жизнь с ними тремя, станет одним сплошным движением.

Норма прижимала его к себе до тех пор, пока у нее не затекли руки и она не поняла, что все кончено и он ушел навсегда.

Никакие чувства не отразились на ее лице, словно их источник иссяк.

Сидя перед зеркалом в своей комнате, она думала покончить со всем раз и навсегда. Думала проглотить всю упаковку таблеток, потом лечь в постель, закрыть глаза и больше никогда их не открывать.

Но она не могла бросить Синди – по крайней мере сейчас, когда дочка в ней так нуждалась. Старший сын сумеет прожить без нее, а дочка – нет.

Но, может, с Элизабет ей было бы лучше? В том огромном доме, где девочка ни в чем не знала бы отказа?

Разве она, Норма, способна дать ей что-то лучшее? Какое будущее она могла уготовить ей, если ее собственная жизнь пошла под откос?

Такая ничтожная, что не жалко и растоптать.

Мысль, что ей и дальше придется жить в этом доме, стала для нее невыносимой, а воздух, застывший в этих душных комнатах, будто превращался в медленно действующий яд.

Что же теперь делать и куда звонить? В полицию? Герберту? И что она ему скажет? Что случайно наткнулась на сына, умиравшего рядом с девушкой, которую он же и убил? Томми, безусловно, признают виновным в смерти Тессы. Он – палач, она – жертва. А ее собственную смерть все истолкуют как заслуженную кару. Его имя будут втаптывать в грязь долгие годы. Как имя Дэрила Грира и Джонатана Джессопа. А Томми станет для всех последним отпрыском презренного рода.

Норма содрогнулась. Нельзя допустить, чтобы кто-то чернил ее сына. Чернил память о нем, то единственное, что у нее осталось после него, и разрушал его образ, который жив в сердцах двух других ее детей.

Чтобы этого не случилось, ей придется в последний раз проявить силу и решимость. И защитить то, что еще можно.

Тишину, которая ведет к забвению.

Пусть это будет ее последним проявлением любви к нему. А потом наконец можно будет все забыть.

Первым делом она подхватила за руки тело Тессы и оттащила его в глубь сада.

Затем она занялась телом Томми – перенесла его в сад очень осторожно, стараясь, чтобы оно не билось о ступени лестницы и плитки пола в кухне.

Как будто он все еще мог чувствовать боль. Как будто она все еще могла ее ему причинить.

Яма, которую она вырыла для Хейли, так и осталась пустой. Ирония ситуации, не будь обстоятельства, которые ко всему этому привели, столь печальны, могла бы вызвать у нее смех.

Норма сходила за лопатой и принялась углублять яму, делая ее внизу пошире; она остановилась, только когда глубина достигла полутора метров.

Сначала она опустила туда тело Томми, горько переживая, что не смогла приготовить ему более достойное место упокоения.

Впрочем, не было ничего постыдного в том, чтобы похоронить его там, где он прожил всю свою жизнь.

Потом она взялась за тело Тессы, стараясь не думать о родственниках девушки, которые ужаснутся, когда поймут, что она бесследно исчезла, и никогда не узнают, что с ней сталось.

Альме и Митчеллу Каннингхем повезло хотя бы в том, что река Теннесси вернула им Натана.

Норма бережно закрыла Томми глаза. И сделала то же самое для Тессы. Потом положила руку на ее тело, уже окоченевшее, и на грудь сына.

С того места, где стояла Норма, они напоминали двух влюбленных, как будто уснувших в объятиях друг друга.

Скоро их недолговечная красота померкнет.

Однако они все равно останутся вместе. Как того, кажется, хотел Томми.

Норма принесла из сарая большой кусок полиэтиленовой пленки, накрыла ею тела и стала засыпать их землей.

Покончив с делом, после которого у нее одежда липла к телу, она наспех перекрестилась – скорее машинально, чем сознательно.

Рано или поздно ей придется объяснять, куда пропал Томми. Хотя он уже давно не был школьником, кое-кто непременно начнет задавать вопросы. И ей надо успеть как следует обдумать, что отвечать. Ведь столько подростков пропадает бесследно. Некоторые, вероятно, свяжут его историю с исчезновением Тессы. Но это будут лишь догадки. Пока не найдут их тела, большинство людей будет считать, что и он, и она все еще живы и находятся неизвестно где. В разных местах.

Поднявшись к себе, Норма быстро переоделась и упаковала довольно много своих вещей в два огромных чемодана, потом сделала то же самое, пройдя в комнату Синди.

Помимо одежды дочери она захватила всех ее кукол и любимые игрушки.

В довершение Норма взяла с собой фотографии – десятки снимков своих детей.

Она еще долго сюда не вернется. И пусть этот дом провалится сквозь землю – ей было все равно.

Однако Норма дала себе зарок ни за что его не продавать, чтобы здесь не могла поселиться ни одна живая душа. Чтобы ни одна живая душа не могла потревожить покой ее сына.

И найти тела.

Первое время она поживет у сестры, потом подыщет работу и квартиру. Как это было в те далекие времена, когда она носила в себе Грэма. Она сможет начать все сначала: главное – чтобы хватило силы воли. Денег, что остались у нее на счету, будет достаточно, чтобы какое-то время жить безбедно. В Чикаго врачи смогут оказать Сидни более эффективную помощь, чем в Эмпории. Они вдвоем заживут по-другому, особенно если поселятся в центре города, в неприступной башне с видом на озеро Мичиган.

Ей только тридцать девять, и она достаточно молода, чтобы перекроить свою жизнь.

Почему должно было произойти столько трагедий, чтобы она приняла это жизненно важное решение?

Почему, стоя у могилы сына, она испытывала возмутительное чувство облегчения?

Норма проверила все комнаты, двери и окна, как будто это имело теперь какое-то значение. Вернувшись в Чикаго, она позвонит Герберту и объяснит ему причину своего внезапного отъезда. Он, конечно же, ее поймет, ведь ей столько пришлось пережить.

Перед отъездом она напоследок вышла в сад. Там снова царили тишина и покой. Не было заметно ничего необычного – никому и в голову не могло бы прийти, что здесь, под землей, покоятся два тела.

Скоро тут все порастет травой – природа вступит в свои законные права.

На ветку дерева, нависавшего над свежей могилой, села ворона, будто почуявшая запах мертвечины. Норма схватила камень, швырнула его с размаху в стервятницу, но та успела упорхнуть. Не думая отступать, Норма подобрала другой камень, поострее, и на этот раз попала вороне прямо в голову – птица тяжело рухнула к подножию векового дерева. Но это еще не был конец.

К изумлению Нормы, поверженная птица еще долго билась в предсмертных судорогах и истошно каркала, орошая кровью свежеперекопанную землю.

Эпилог

Элен

Мальчик, которому было примерно столько же лет, сколько Хейли, увлеченно строил главную башню песочного замка, чтобы она могла гордо противостоять приливной волне. Поражаясь его упорству, Элен Блоут положила книжку на колени, поискала глазами дочку и увидела ее метрах в десяти: та, забыв о почти растаявшем мороженом в руке, стояла, повернувшись лицом к ощерившемуся бурунами Тихому океану.

Рядом с Элен какие-то мальчишки с девчонками покуривали, слушая музыку, и, глядя на них, она вспомнила свою молодость, казавшуюся теперь такой далекой.

Хотя ей было только тридцать.

День клонился к вечеру. Северный ветер доносил до нее запах оладий и кокосов. Элен надела соломенную шляпу и позвала Хейли. Девочка молча села рядом, по ее подбородку стекала струйка растаявшего клубничного мороженого.

Затем она продолжила читать «Мир глазами Гарпа»[2] с того места, на котором остановилась. Этот роман посоветовала ей лучшая подруга, но она читала его без особого интереса: он казался ей странным и бестолковым.

Мартин вернется с работы не поздно. Они, наверное, встретятся с ним уже дома – в квартире с балконом, который проглядывает между двумя пальмами. Вечером они оставят Хейли с Клариссой, приходящей няней, а сами пойдут обедать в ресторан – впервые за последние несколько месяцев.

Рядом с Элен паренек в плавках поймал на лету фрисби и бросился с диском к пляжным кабинкам, откуда снова метнул его ввысь.

В последнее время Мартину вроде бы полегчало. А рецидив, как она надеялась, остался лишь дурным воспоминанием. Он очень не любил говорить о своих трудностях. Она сама далеко не сразу узнала о том, что у него была сильнейшая депрессия, когда его сестра-близняшка покончила с собой через несколько дней после того, как ее изнасиловал школьный приятель на вечеринке в ночном клубе. В то время Элен с ним еще не дружила, а потом, сказать по правде, он никогда не касался этой темы. Элен видела только одну фотографию его сестры, однако ей и этого хватило, чтобы понять: они были похожи друг на друга как две капли воды. Элен рассказала обо всем мать Мартина, когда она как-то заезжала к ней в гости вместе с Хейли. Чувствуя приближение старости, женщина словно хотела передать эстафету Элен, дав ей понять, что сыну нужна постоянная забота.

Что с ним будет, если ее не станет?

Когда Мартин заговорил с Элен о переезде в Канзас, где ему предложили работу, она, недолго думая, согласилась поехать с ним, хотя прекрасно понимала, что на собственной карьере ей придется поставить крест. Впрочем, она тешила себя надеждой, что это ненадолго, что через несколько лет они смогут вернуться в Калифорнию и тогда уж точно купят себе домик в этом солнечном краю.

Хейли не сводила глаз с мальчика, строившего замок из песка. Элен хотела было предложить ей сходить и помочь ему закончить строительство, хотя точно знала, что она не осмелится к нему подойти. Хейли унаследовала робость от отца.

Мартин был без ума от дочки. Он проводил с ней почти все свободное время. Рядом с Хейли он всегда чувствовал себя счастливее, чем где бы то ни было.

Быть может, со временем и она научится любить ее так же. Порой Элен безжалостно корила себя за то, что ничего не чувствует по отношению к ней, своей родной дочери, понимая, что это ненормально и недостойно – обреченно делать вид, будто испытываешь чувства, которые для других совершенно естественны.

Но ей совсем не хотелось быть матерью. Никогда. Узнав, что беременна, Элен сразу решила сделать аборт. Она вскользь упомянула об этом Мартину, но, зная о его мечте иметь детей, быстро передумала, тем более когда увидела, что он несказанно обрадовался.

Рождение дочери было подарком от нее, чтобы он легче перенес постигшую его невосполнимую утрату. И тут, по крайней мере, она не ошиблась.

Прежде всего, Хейли была его ребенком. И он, как отец, что бы ни случилось, будет любить ее всегда.

Такой любви многие дети были напрочь лишены.

Возможно, когда Хейли подрастет, она каким-то образом сможет пробудить в ней материнские чувства. А пока ей ничего не оставалось, как играть роль матери. Впрочем, она была способная – никто ничего не замечал.

Или не хотел замечать.

Мартин прислал ей эсэмэску, предупредив, что задерживается в конторе. Они заказали столик на половину десятого вечера, а ресторан находился в паре шагов от дома. Элен решила скоротать время на пляже и полюбоваться закатом.

Через час она позвонила няне Хейли, и та пришла за ее дочкой минут через десять. Элен попросила няню накормить девочку, когда они с ней вернутся домой, и пораньше уложить спать.

Ей совсем не хотелось задерживаться дома из-за дочки, когда придет Мартин. Несмотря на свой юный возраст, Хейли уже умела ловко вить веревки из отца.

Оставшись одна, Элен принялась растирать левую ногу, которая отчего-то разболелась. Перед выходом надо было взять с собой таблетки. Иначе она ночью глаз не сомкнет от боли.

Огни на приморском бульваре теперь сплелись в грандиозное созвездие, растянувшееся вдоль пляжа. Вдалеке, среди волн, еще маячило несколько серферов. Элен поборола желание искупаться в океане, чтобы потом не принимать душ и снова не переодеваться перед приходом Мартина.

Может, ей удастся уговорить его погрузиться вдвоем в ванну, когда в полночь они вернутся из ресторана. Если у них еще останутся силы.

Как бы там ни было, этим вечером он будет думать только о ней, и больше ни о ком другом. Она надеялась, что во время непринужденной беседы, до или после поцелуя, он снова посмотрит на нее как в тот раз, когда они впервые встретились у ее подруги Марии почти шесть лет назад.

Неужели она так нуждалась в его внимании? И почему со временем он стал относиться к ней по-другому?

Накануне Элен опять просматривала в Интернете фотографии Уичито, захудалого городка, затерянного среди равнин, где глазу не за что зацепиться. Сущая дыра, где можно разве что заживо похоронить себя, а не начать новую жизнь.

Их будущий дом, казавшийся намного больше того, в котором они жили сейчас, служил ей в некотором роде единственным утешением. Светлый, неплохо обставленный, с приличным садом, где можно было бы развести огород.

Хотя насчет Канзаса у Элен было множество предубеждений, она знала, что ее ждет, и с дрожью в сердце представляла, как будет жить среди всех этих мракобесов, голосующих за республиканцев, – чуть ли не за границей. К тому же у нее не было там друзей. Мартин сможет быстро подружиться с кем-нибудь на работе, а ей, чтобы обзавестись новыми знакомыми, придется потратить кучу времени.

Надо будет подыскать какое-нибудь занятие, чтобы не умереть со скуки. Например – вернуться к живописи или удариться в спорт, только с учетом больных ног…

Впрочем, она еще успеет обо всем подумать. А пока единственное, что должно занимать ее мысли, – это сегодняшний вечер, который она собиралась провести с главным мужчиной своей жизни, тем более что на Венис-Бич уже расстилались сумерки.

Элен сложила вещи в сумку и пошла им навстречу.

Грэм

Ствол дерева был такой черный, что казалось, будто он обуглился; он вздымался до самого лесного полога, сквозь который кое-где проглядывали лоскуты блеклого неба. Грэм на мгновение задержался, чтобы его сфотографировать, и они с Гленном двинулись дальше по узкой тропинке, с хрустом наступая на сухие ветки и распугивая лисиц; впереди, ниже по склону, мало-помалу вырисовывалась река, справа виднелся домик, где они поселились накануне, – он стоял метрах в пятидесяти от берега реки.

Здесь никто не бывал уже лет двадцать, но Альма с Митчеллом решили не продавать участок, несмотря на то что им пришлось спешно уехать из Теннесси: они были не в силах расстаться с этим клочком земли, где их сын прожил последние дни.

Гленн, едва войдя в дом, кинулся на койку, вздыбив облачко пыли, которая мгновенно растворилась в утопавшей в полумраке комнатенке. Грэм, положив фотоаппарат на деревянный стол, откусил четвертинку от яблока, подошел к запотевшему окну и стал любоваться безмятежными водами Теннесси.

Ему пришлось уговаривать деда с бабкой, чтобы они дали ему ключ от решетчатых ворот и разрешили приехать сюда: он хотел все увидеть собственными глазами, почувствовать кожей и подышать воздухом этого места, куда его тянуло с первой их встречи полгода назад.

Возможно, для него это был единственный способ отдать долг памяти. Странный долг памяти человеку, которого он на самом деле даже не знал.

Эмбер думала поехать с ними за компанию, но в последнюю минуту ее задержали дела в Нью-Йорке. Если бы и Гленн нашел повод отказаться, у Грэма вряд ли хватило бы сил приехать сюда.

Грэм разделся и пошел в душ, помещавшийся в глубине коридора. А потом прилег рядом с Гленном, положив голову ему на грудь и выкурив с ним на пару косячок, глядя на опутавшую потолок паутину, за которую цеплялись завитки дыма.

Койка была тесновата для двоих. Грэм подумал – может, ее-то его родители и делили в последнюю ночь, которую провели вместе. На ночном столике лежала корректура сборника стихов Натана. Публикация сборника намечалась на конец мая в издательстве, которое возглавлял друг Митчелла. Как-то за обедом Альма предложила Грэму проиллюстрировать его несколькими своими фотографиями и таким образом как бы провести линию, которая соединила бы его с отцом спустя двадцать лет. Грэм, тронутый и в то же время взбудораженный ее предложением, несколько недель подряд фотографировал разные уголки Нью-Йорка. На обложку предполагалось поместить снимок, который он сделал на Бруклинском мосту, тем более что отец посвятил этому месту одно из своих стихотворений; на фото под тяжелым зимним небом отсвечивал Гудзон, а вдалеке виднелся силуэт Эмбер, бредущей по заснеженному каменному мосту.

Альма прислала Грэму на телефон сообщение, в котором спрашивала, все ли у него в порядке. Он сразу же ей перезвонил, чтобы она не беспокоилась. Через неделю Альма собиралась отпраздновать свое шестидесятипятилетие. Грэм с Митчеллом подготовили праздничный сюрприз, тайно пригласив всех своих родственников и ближайших друзей в один из самых знаменитых ресторанов в Бруклине. По этому случаю Грэм думал подарить бабке замечательную книгу о Джоне Уильяме Уотерхаусе, а также полное собрание стихотворений Пабло Неруды. С течением времени его отношения с Альмой становились все более близкими. Они виделись или перезванивались чуть ли не каждую неделю и даже взяли в привычку завтракать вместе где-нибудь в городе, ходить по выставкам или в кино, благо независимых кинотеатров кругом было хоть отбавляй.

Чувствуя, как накатывает усталость, и невольно прислушиваясь к пению птиц, похожему на журчание текущего по уступам ручья, Грэм вспомнил о Тессе, которая еще летом пропала без вести. Розыски, насколько ему было известно, ничего не дали: полиция так и не вышла на ее след. Одно время подозревали Эндрю Паркера, но скоро все подозрения с него сняли.

Эмбер, как и большинство их общих друзей, была уверена, что Тессу похитили и все еще держат где-нибудь под замком. Узнав об исчезновении подруги, она пришла в такой ужас, что Грэму с Гленном с трудом удалось ее успокоить.

Сам же Грэм надеялся, впрочем не очень-то в это веря, что она по глупости уехала из Канзаса куда-нибудь далеко-далеко, как ей всегда хотелось. Иногда он представлял, как Тесса гуляет по улицам Парижа, радостная и счастливая, и он сожалел, что так и не успел отблагодарить ее за все, что она для него сделала.

Мать, разумеется, не знала, где он сейчас. Он не стал ей ничего говорить, когда они в последний раз общались по телефону. Прежде чем попрощаться, он не забыл пригласить ее на день рождения Альмы, хотя понимал: это напрасный труд, даже если она и пообещает подумать. Но в глубине души он не мог на нее за это обижаться. Ей требовалось еще какое-то время, чтобы наконец смириться с той потерей. Ему казалось, что после переезда в Чикаго она сильно изменилась. Стала более веселой, жизнерадостной – словно помолодела. Норма уже несколько месяцев работала в небольшой местной газете и жила в прекрасной квартире напротив Миллениум-Парка, которую обставила совсем не так, как их дом в Канзасе, а в более современном стиле. Синди полностью поправилась после нападения, хотя его следы еще были видны на ее лице, и все у нее как будто постепенно наладилось, хотя она стала явно более пугливой, чем раньше, словно постоянно ожидала, что за углом ее подстерегает угроза.

Когда Грэм перезванивался с матерью, они почти не говорили о Томми. Впрочем, Грэм не терял надежды, что в один прекрасный день тот объявится как ни в чем не бывало. В последний раз, когда он видел его во сне, Томми снова оказался на кукурузном поле за домом и звал его издалека, но разглядеть брата ему никак не удавалось. Тогда он пошел на его поиски и нашел в глубокой яме, совершенно круглой, которая, похоже, образовалась после падения метеорита. Томми предстал перед ним в обличье маленького мальчика, хотя говорил с ним голосом подростка, умоляя вытащить его из ямы. Но что-то затаившееся под землей держало его за ноги.

Грэм внезапно проснулся – в ушах его все еще звучали крики брата, которые вскоре были заглушены воплями двух алкашей, устроивших потасовку на улице.

Вечером Грэм с Гленном отправились на реку и устроили там импровизированное барбекю, решив пожарить мясо с сосисками; из смартфона Гленна, лежавшего в траве, через маленькую портативную колонку звучала музыка.

Грэм открыл банку холодного пива и стал пить, вглядываясь в противоположный берег, в то время как смартфон выдавал композиции из его любимого альбома «Saeglopur» исландской группы «Sigur Rós». Гленн подпевал, стоя на коленях у костра. Грэм лишь недавно осознал, что у Гленна совершенно дивный голос, и теперь подбивал друга примкнуть к какой-нибудь рок-группе. Но тот, казалось, не воспринимал это всерьез: он с головой погрузился в пьесу, в которой ему вскоре предстояло впервые сыграть, в небольшом театре в центре Сохо. Две недели назад Эмбер с Грэмом побывали на репетиции – Гленн буквально блистал на сцене.

Они принялись за еду, усевшись вдвоем по-турецки, лицом к реке, а потом пили пиво с ледяной водкой и почти не разговаривали, будто робея перед картинами дикой природы, где чувствовали себя чужаками.

Гленн, который все никак не мог согреться, прибрал за собой и направился обратно в дом.

Грэм тоже встал, но не пошел следом за ним, а, насвистывая, двинулся вдоль берега, ступая босыми ногами по холодной воде и как бы бросая вызов реке, – дескать, меня ты не возьмешь.

Когда он выбрался на высокий берег, ему показалось, что по реке плывет против течения лодка, а в ней стоит человек.

От неожиданности Грэм, будучи под хмельком, пошатнулся и упал навзничь.

Устремив взгляд в небо, усеянное крапинками звезд, он рассмеялся и на мгновение зажмурился, потому что после выпивки у него закружилась голова.

Он мог бы со спокойной душой здесь и уснуть. В этой великой тишине, в этом царстве растений. И проснуться только под утро.

Вдруг совсем рядом послышались шаги, тихие-тихие. Вслед за тем над ним вырос силуэт – нечеткий, словно в дымке, и тем не менее Грэм разглядел его улыбку, сиявшую так же ярко, как висевшие в небе звезды.

Гленн крикнул с крыльца, что скоро начнется фильм. Грэм растерянно выпрямился, однако никого рядом не обнаружил – видение как будто растворилось в воздухе. Он повернулся к Гленну и подал знак, что идет, хотя вовсе не был уверен, что сможет досмотреть кино до конца.

Завтра утром им предстояло возвращаться в Нью-Йорк. Вечером они соберутся втроем у себя, на одиннадцатом этаже дома с видом на Гудзон.

Грэм встал, отряхнул джинсы и смахнул со щиколоток капли воды из Теннесси, которые тут же впитала земля.

Затем, глубоко вдохнув свежего лесного воздуха, он вышел на дорогу, что вела к дому.

Хейли

Он плакал не унимаясь. Если бы не усталость, Хейли вышла бы на балкон и вылила ему на голову ведро холодной воды.

Пятилетний Бастиан был сыном их соседей снизу, испанской четы, вечно ходившей с насупленным видом, которая едва с ней здоровалась, когда они встречались на лестнице. Соседи часто оставляли сынишку на террасе, когда бранились дома. И тогда он ревел без удержу.

В этот раз Хейли надо было непременно отдохнуть, чтобы быть в форме на празднике, который Роуэн Джентл устраивала в честь своего дня рождения в собственной просторной квартире на Пенсильвания-авеню. Там будут все. Она так давно не виделась с Йеном, Лизбет, Майклом – всеми своими друзьями, с которыми познакомилась восемь месяцев назад, когда приехала в Лос-Анджелес. Хейли встретилась с ними сразу по прибытии из Канзаса в ночном клубе и потом провела в их компании не одну неделю; они вместе гуляли по городу, посещали самые интересные места, и постепенно она перестала думать обо всех невзгодах, решив оставить их в прошлом вместе с отцовским домом, который ей пришлось продать, чтобы вернуться в город своего детства.

Однако со временем они мало-помалу отдалились друг от друга, и причиной тому якобы стали ее новые знакомые. Но сегодня вечером она постарается все вернуть. Хотя Роуэн ее лично не приглашала, Хейли знала, что она будет ей рада.

Просто Роуэн забыла ее предупредить. И, увидев ее у себя, она не преминет извиниться за свою забывчивость.

В этом году в середине августа было больше тридцати градусов. Тогда почему ей так холодно? Хейли ворочалась с боку на бок на диване, тщетно пытаясь найти удобное положение. Голова просто раскалывалась. В конце концов она встала, собираясь сходить за таблетками, и тут же ощутила сильное головокружение.

Не стоило вчера так напиваться. Раньше она всегда знала, когда нужно остановиться.

Телефон зазвонил, как раз когда она глотала аспирин. Это был Вилли. Он сказал, что зайдет к ней, но она не хотела его видеть. Только не сегодня. Иначе она точно не попадет к Роуэн.

В комнате стало совсем душно. Ей надо было хоть ненадолго выбраться из дома – подышать немного свежим воздухом. Поваляться на пляже, может, даже искупаться, чтобы снять напряжение и потом поспать.

К тому же там она не будет слышать, как орет этот противный малец.

Три хлесткиe оплеухи. И он заткнется. Не издаст больше ни единого звука.

Переходя Барнард-уэй, Хейли заметила припаркованный на эспланаде фургончик с мороженым. Она решила подойти и встать в очередь, не обращая ни малейшего внимания на устремленные на нее взгляды. Подождав несколько минут, она заказала себе рожок с мороженым из маракуйи и отправилась смаковать его на берег океана, где городские власти недавно оборудовали площадки для пляжного волейбола.

Ступая по теплому песку и наслаждаясь ласкающей горло сладостной прохладой, она вдруг обнаружила, порывшись в сумочке, что забыла захватить крем для загара. На фоне окружающих она выглядела совсем бледной, что воспринималось как явное отклонение от нормы в городе с определенными требованиями к внешности. Люди вокруг, верно, думали, что она только-только оправилась после гриппа.

Хейли поискала глазами дом, где когда-то жили ее родители: он находился в сотне метров от того места, где она сейчас жила. В свое время его перекрасили в бежевый цвет, и его вид чуть изменился, однако, пройдя в тот раз немного по проспекту, она нашла его без труда, поскольку помнила, как он выглядел на сохранившихся у нее фотографиях. Хейли пришла сюда уже через несколько дней после переезда на новое место жительства и сразу позвонила в квартиру номер четыре. Проживавшая там теперь молодая супружеская пара с удовольствием пригласили ее войти, после того как она объяснила, зачем пришла.

Особой ностальгии она тогда не испытала. В конце концов, в то время она была еще слишком мала и почти ничего не помнила.

Сегодня купалось не очень много народу. Должно быть, из-за сильных течений. В домике инструкторов по плаванию, похоже, было пусто. Возможно, они все вышли в открытое море кого-то спасать.

От острой боли, пронзившей поясницу, Хейли поморщилась. Ей пришлось сдержать позыв рвоты, чтобы не расстаться с мороженым у всех на виду.

Мимо нее, метрах в десяти, в компании с высокой брюнеткой, выпятившей силиконовую грудь, прошел Барни, один из лучших друзей Роуэн. Хейли помахала ему рукой, когда Барни посмотрел в ее сторону, но тот никак не отреагировал и двинулся дальше. Должно быть, не заметил. Вечером она ему это припомнит, и он, конечно, рассмеется.

Она будет ходить купаться, когда приведет себя в форму. К чему жить на берегу океана, если не пользуешься этим?

Было почти три часа дня. Пора возвращаться домой и улечься спать. Потом, с новыми силами, она подкрасится, приоденется, возьмет такси и отправится к Роуэн.

Хейли медленно встала, опасаясь, как бы опять не закружилась голова. Затем вернулась на эспланаду и, слившись с толпой, двинулась к дому.

И вдруг, уже собираясь перейти улицу, она увидела ее: женщина стояла метрах в двадцати в стороне, держа за руку девочку в голубом платьице.

Норма.

Хейли замерла – на нее чуть не налетел с ходу какой-то мужчина. От потрясения у нее перед глазами все поплыло. Снова поискав глазами женщину, Хейли уже не увидела ее в толпе, становившейся все плотнее.

Быть не может! Неужели Норма? Как она оказалась здесь, так далеко от Канзаса, где ей было суждено сгнить? Хейли перешла улицу, не обращая внимания на машины, и поднялась по наружной лестнице к себе, заметив краем глаза, как соседка снизу тащит малыша Бастиана за руку домой.

Клюшка для гольфа раздробила лицо Синди, превратив его в месиво; запястья Хейли забрызгало кровью; удовольствие, которое она испытывала, когда раз за разом наносила удары, прекрасно понимая, что ломает чужую жизнь, было сродни наслаждению.

Хейли захлопнула за собой дверь и подбежала к окну, выходившему на эспланаду. Там она не заметила ничего необычного. Ей просто почудилось. Такое бывало и раньше, когда ей снилось, будто Томми с победоносным видом подстерегает ее на углу улицы или у изножья кровати, отчего она просыпалась среди ночи.

Должно быть, это от жары, у нее все смешалось в голове. И почему только она решила выйти на улицу? Зачем вообще туда выходить?

Снова оказавшись дома, в безопасности, Хейли, однако, никак не могла успокоиться. Тело как будто ее не слушалось. Пульс участился, и ее снова затошнило. За окном какой-то чересчур резвый мальчуган шлепнулся на мостовую и выпустил из рук ярко-красный воздушный шарик – он мгновенно взмыл ввысь.

И полетел в сторону пляжа, над которым кружили чайки.

Хейли задернула шторы и, обливаясь холодным потом, села на диван. Ей казалось, что она лишилась последних сил.

Только одно могло ее успокоить, помочь забыться и ожить. К счастью, у нее еще кое-что осталось после вчерашнего вечера, проведенного с Вилли.

Она открыла ящик комода, силясь совладать с дрожью в руках.

Норма

Хейли ее заметила – вне всякого сомнения. Надо было торопиться. Иначе никак нельзя.

Норма крепче схватила Синди за руку и потащила вперед по эспланаде, поглядывая налево – в сторону океана: ее внимание на миг отвлек мальчонка, который упал на мостовую и выпустил из рук надувной шарик.

Но отец тут же поднял его. И пообещал купить новый шарик, если он не будет плакать.

Мерзавка сидит дома. Вот и попалась. Больше ей не ускользнуть. Норма не один месяц пыталась выйти на ее след. Хотя она быстро разузнала, что Хейли перебралась в Лос-Анджелес почти сразу после самоубийства отца, ей никак не удавалось выяснить, где именно она теперь живет, тем более что этому городу, казалось, нет ни конца, ни края.

Но вот месяц назад Хейли разместила в инстаграме фотографию небольшого дома, где жила в детстве. И в одном из ее комментариев Норма прочла, что она купила себе квартиру поблизости.

После смерти Томми, несмотря на новую жизнь, в которую Норма постепенно окунулась, точно в теплую ванну, она была одержима лишь одним желанием – высказать ей в глаза все, что накипело. А потом, если придется и если ей хватит сил, так или иначе покончить с ней, чтобы от нее только мокрое место осталось.

Норма уговорила сестру отправиться вместе с ней в Калифорнию и провести там летний отпуск. Два дня назад они приехали из Сан-Франциско в Лос-Анджелес, однако дом, где жила Хейли, Норма разыскала только накануне вечером.

Рядом с ней остановился мороженщик, и она вспомнила, как однажды – это было в Эмпории, – когда Синди переходила дорогу, ее чуть не сбила машина. С тех пор, казалось, прошла целая вечность. В тот день у нее едва не остановилось сердце, но тогда она и подумать не могла, что это было лишь зловещим предзнаменованием дальнейших несчастий.

А если бы машина тогда сбила Синди? Что было бы хуже – это или то, что случилось с ней потом в их собственной гостиной?

В тот день пострадало бы ее тело, а лицо осталось целым. В тот день, если бы ее дочь, попавшую под машину, отвезли в больницу, они никогда не встретили бы на дороге Хейли.

Норма пересекла проспект, держа дочку за руку, остановилась на минуту перед домом – и прошла за ограду.

Она попросила Синди тихонько посидеть рядом с лестницей и, главное, ни с кем не разговаривать, а еще – не звать ее, если она ей вдруг понадобится.

Стоя перед дверью красного дерева, Норма уже была готова отступить, но все же три раза сильно постучала, подумав, а хватит ли у Хейли смелости ей открыть, если она вдруг следила за ней из окна.

Но ничего не произошло. За дверью не было слышно ни малейшего шума. Тогда Норма, недолго думая, схватилась за ручку двери и повернула ее. Хейли не стала запираться на ключ – она как будто ее ждала. Норма прошла в квартиру и тут же, к своему удивлению, уловила затхлый запах, потом, даже несмотря на полумрак, заметила очевидный беспорядок: грязь кругом, куча немытой посуды в мойке, разбросанные по полу полиэтиленовые мешки для мусора, журнальный столик, заставленный батареей бутылок из-под выпивки, полными окурков пепельницами и заваленный всевозможными буклетами.

Хейли лежала на диване неподвижно, словно спала. Рядом валялся пустой шприц. Она ужасно похудела с тех пор, как Норма видела ее в последний раз: тело мертвенно-бледное, руки в синяках и следах от уколов.

В полку наркоманов прибыло. И новоприбывшая являла собой лишь жалкое отражение девушки, которой когда-то была.

Норма окликнула Хейли по имени, но та никак не отреагировала. Норма достала из сумочки скальпель и приставила лезвие к ее щеке, собираясь изуродовать ей лицо, пролить ее кровь. Она, если бы захотела, могла оставить девчонку уродиной на всю жизнь, и та не оказала бы ей ни малейшего сопротивления.

Теперь пусть на нее все смотрят с состраданием, ужасом и насмешкой.

Однако Норма быстро поняла, что это уже ничего не даст. Ей это стало ясно только сейчас, когда она оказалась перед тенью той, которая когда-то была красивой девушкой.

Она не могла мстить тени человека, которого на самом деле уже не было.

Увядшему цветку.

Норма спешно сунула скальпель обратно в сумочку, словно извиняясь за свою безрассудную выходку.

Она склонилась над Хейли и стала пристально разглядывать ее, с радостью отмечая мельчайшие признаки ее падения.

Худобу, круги под глазами, синяки.

Потом она ударила ее по щеке с такой силой, что обожгла себе ладонь; она вложила в пощечину все, что камнем лежало у нее на душе, – всю свою боль, которая, как ей казалось, должна была передаться этой девчонке. Норма пыталась заклеймить ее, чтобы не позволить ей жить дальше спокойной жизнью, которой она не заслуживала.

Хейли что-то пробурчала, с трудом открыла глаза. И улыбнулась Норме, как в ту ночь, когда та уложила ее в свою постель после того, как взлетела на воздух ее машина, она будто приняла ее за кого-то другого.

Норма оглянулась на единственную фотографию, висевшую на стене. На ней была изображена красивая беременная женщина, стоявшая коленях на пляже и которую она сразу узнала.

В наркотическом дурмане Хейли не видела никого, кроме призрака, и взглядом, полным слез, умоляла его остаться рядом.

Прервать благостное видение – только на это и была способна Норма.

С каждым шагом, отдалявшим ее от этой живой развалины, она все явственнее ощущала во рту привкус меда.

Синди тихонько сидела у лестницы. Норма схватила ее и потащила на этот раз в сторону пляжа.

Добравшись туда, Норма расположилась на полотенце поодаль от других отдыхающих, сняла обувь и погрузила ноги в теплый песок. Она сфотографировала тихоокеанский простор и отправила снимок Грэму, находившемуся в другом конце страны, на берегу другого океана. При мысли об этом у нее закружилась голова, ведь в Канзасе почти все границы были проведены по земле.

Месяц назад Норма купила сборник стихов Натана и взяла его с собой, потому что не могла с ним расстаться. После выхода в свет книга снискала успех у критиков – некоторые даже сравнивали его с молодым Уолтом Уитменом. Хотя Норме не очень понравилось, что издатель и пресса уделили слишком большое внимание трагической смерти Натана, она с огромным удовольствием перечитывала напечатанные на бумаге стихотворения, которые знала наизусть, и с не меньшей радостью любовалась снимками, сделанными Грэмом, – ими были проиллюстрированы некоторые разделы сборника. Грэм был не менее талантлив, чем его отец, да и на мир они смотрели одинаково. Возникший таким образом диалог, единственный в своем роде и похожий на живую беседу отца с сыном, заменил им общение, которого жизнь их лишила. В последний раз, когда Норма разговаривала с Грэмом по телефону, он сказал, что скоро состоится его первая выставка в небольшой галерее в Сохо. И Норма собралась приехать в Нью-Йорк на открытие выставки без предупреждения, чтобы сделать ему сюрприз.

Она очень гордилась сыном. Благодаря его решимости Натан как будто вернулся в этот мир. Его имя, мысли и слова навсегда останутся где-то рядом.

Время близилось к четырем часам дня. Норма дала Синди шоколадное печенье и поцеловала ее в лоб.

Перемена места пошла дочке на пользу, хотя она и без того прекрасно приспособилась к их новому образу жизни, огражденной более прочными рамками безопасности. Возможно, именно это помогло ей восстановить силы и почти избавиться от кошмаров. Словом – выздороветь.

Вечером Элизабет, Синди и Норма собирались пойти в кино на новый мультфильм, а потом – прогуляться по берегу океана, прежде чем вернуться в квартиру, которую они снимали на другом конце Санта-Моники.

Наконец-то они в полной мере насладятся своим отпуском. Впереди расстилался чистый, без единого облачка горизонт.

Норма переоделась в купальник и велела Синди последовать ее примеру. Затем нанесла на тело дочери крем для загара, покрыв ее им с головы до ног. Такое же тело, как у других. Ничем не отличающееся. Живое.

Норма ни разу не купалась с тех пор, как Натан утонул в водах Теннесси. Но сегодня был особенный день. Она чувствовала себя так, будто вновь возродилась к жизни. Без малейшей тени страха Норма встала, взяла дочку за руку и направилась к океану.

Синди научилась плавать в лягушатнике при городском бассейне, куда их водили всем классом. Но ей предстояло впервые, да еще без надувных нарукавников, войти в настоящее море – стихию. Девочка, казалось, была потрясена и вместе с тем очарована; она вскрикивала всякий раз, когда пенные волны накатывали ей на ноги, и смеялась, когда ее лицо обдавало солеными брызгами.

Как же давно Норма не слышала, чтобы ее дочка так смеялась!

Войдя в воду по пояс, она поплыла, поддерживая Синди рукой под живот и помогая ей плыть.

Кругом все было каким-то огромным: океан, город напротив, чистое небо с неугомонными чайками… Вдалеке, в тишине, накрывшей шумный пляж, в тишине этой беспредельной синевы, объявшей их, маячило одинокое рыбацкое суденышко. Временами там, где вода была холоднее, Синди хваталась дрожащими ручонками за мать, и та ласково объясняла ей, что не нужно бояться, когда не чувствуешь дно под ногами, что это чудесно – плавать вот так, над рыбками и медузами, среди плещущихся волн, подающих им тысячу разных знаков, в то время как они вдвоем, легкие, словно птицы, будто парят далеко-далеко от родного Канзаса, как Дороти со своим щенком Тото, подхваченные ураганом.

Все так же поддерживая дочку рукой и глядя в ее доверчивые глаза, Норма постепенно научила ее плавать далеко от берега.

Синди

Понтон, где она оставила свои вещи, был едва виден. Проплавав почти два часа, Синди решила повернуть обратно – к понтону, выдерживая при этом ритм, который себе задала, и думая только о дыхании, а также о движениях рук и ног в чистой воде, такой мягкой и прозрачной, что ее, казалось, можно было пить.

Вокруг слышался только шум ветра, гулявшего меж холмов, и приглушенные крики птиц вдали. В этой части озера пляжа не было, а значит, на какое-то время она могла спрятаться от людей. Синди приходила сюда тренироваться каждый день начиная с осени, чтобы разгрузить голову после лекций и городского шума. Эта особенная тишина стала ей нужна так же, как воздух, которым она дышала. Здесь, в этом уединенном месте, она могла сбросить напряжение и стать наконец полностью свободной.

Доплыв до понтона, она взобралась на него, растерлась полотенцем, потом достала из спортивной сумки батончик мюсли и съела его, оглядывая зеркальную гладь озера и лишь изредка отвлекаясь на чуть заметные всплески, которые серебристые карпы производили у нее под ногами.

За спиной Синди послышались голоса. На прогулочной дорожке, пролегавшей вдоль берега, появились два паренька. Более высокий, похожий на Чада, приятеля ее подруги Линды, встретившись взглядом с Синди, улыбнулся ей простодушной, без малейшего стеснения улыбкой, не совсем приличествующей его возрасту. Синди резко отвернулась в сторону, и прядь волос прилипла к ее щеке, прикрыв лицо. По крайней мере, парень не успел ее разглядеть как следует. Так что в его памяти она останется безымянной девицей, сидящей на берегу озера, – одной из многих, без особых примет; это воспоминание задержится в его голове совсем ненадолго, а потом и вовсе сотрется.

Как и все остальное.

Оставшись опять в одиночестве, Синди положила руку на упругий, мускулистый живот без единого грамма жира.

Тело слушалось ее беспрекословно, она могла изменять его и совершенствовать.

Словно возрождаясь вновь и вновь.

Через несколько недель ей придется подыскать новое место для тренировок. Зимы в этих краях бывали чересчур суровыми. Она начнет ходить в бассейн по соседству с ее домом, когда там станет поменьше народу, чтобы не привлекать к себе косые взгляды посторонних, поскольку в эти драгоценные мгновения она только и сможет наконец позволить себе забыться.

По камням прошмыгнула ящерица, покрытая коричневатой чешуей, и напомнила ей о днях детства, когда она, маленькая девочка, развлекалась тем, что ловила таких же ящериц, насаживала их на иголки и смотрела, как они бесшумно извивались, а потом отпускала их на волю. Все это казалось ей теперь невероятно далеким. Словно происходило в другой жизни.

В сумке у нее завибрировал телефон. Звонила Линда. Они должны были встретиться вечером у нее дома, посмотреть «Вестсайдскую историю» и просто поболтать.

Обсудить новинки моды. Планы на ближайшие каникулы. Мальчишек.

Эзру.

Синди все больше думала о нем с тех пор, как они разговорились, встретившись у подъезда их дома. Несмотря на уверения Линды, он был не такой, как другие мальчишки. Она это знала.

Но действительно ли он интересовался ею? Возможно ли такое?

Вечерело, но Синди могла поплавать еще час, перед тем как уйти. Она чувствовала в себе силы продолжать тренировку. Вдалеке, в паре километров от берега, виднелась лодка – в ней кто-то сидел. Синди мысленно прикинула, сколько ей понадобится времени, чтобы доплыть до этой лодки. Ей хотелось поставить новый рекорд. У нее еще остались силы. И немало.

Она встала и включила на часах хронометр, прислушиваясь к звукам природы, которая, точно зрительница, казалось, затаила дыхание.

В следующее мгновение она нырнула в водные глубины с широко раскрытыми глазами, чтобы объять взглядом распахнувшуюся перед ней волнующую красоту. Всплыв на поверхность, она сосредоточилась только на четком выполнении движений, столько раз отрепетированных, постепенно ускоряя темп, ощущая всем своим телом полную свободу и не упуская из виду цель, которая приближалась со скоростью мечты.

Доплыв до лодки и, схватившись рукой за деревянный борт, к вящему изумлению сидевшего в ней рыбака, она мысленно воззвала к матери.

А когда, вдохновленная своей маленькой победой, она перевернулась на спину и поплыла обратно к понтону, то вдруг поймала себя на мысли, что наконец-то увидела в прозрачной небесной синеве ее исполненное гордости лицо, которое так долго высматривала.

Примечания

1

Фалафель – жаренные во фритюре шарики из измельченных бобов, приправленные пряностями; родиной этого блюда считается Египет. – (Примеч. пер.)

2

Имеется в виду роман американского писателя Джона Ирвинга (р. в 1942), опубликованный в 1978 г. – Прим. пер.

Content

Жереми Фель
Матери

Хейли

Норма

Хейли

Норма

Хейли

Томми

Хейли

Норма

Хейли

Томми

Хейли

Норма

Томми

Хейли

Норма

Томми

Норма

Хейли

Норма

Хейли

Томми

Грэм

Хейли

Норма

Хейли

Грэм

Хейли

Грэм

Хейли

Норма

Грэм

Хейли

Норма

Томми

Хейли

Томми

Норма

Грэм

Томми

Хейли

Томми

Норма

Томми

Грэм

Норма

Хейли

Томми

Грэм

Норма

Томми

Грэм

Норма

Хейли

Томми

Норма

Эпилог

Элен

Грэм

Хейли

Норма

Синди

Примечания