Кнут

Пролог

Чернота пугала и манила одновременно. Призывала испытать себя на прочность, очаровывала загадочностью, подзуживала, подталкивала, словно брала на «слабо». Черные невесомые кристаллы, квинтэссенцию мрака и неизбежной гибели, хотелось трогать руками, пересыпать из горсти в горсть, пропускать сквозь пальцы, рассматривать, нюхать и попробовать на вкус, исподволь, осторожно, самым кончиком языка.

Результата не будет. Тарч делал это много раз. Заходил в черные кластеры, погружал ноги в россыпь материализованной смерти, выносил кристаллы на сторону жизни, таскал в рюкзаке и карманах, подолгу размышлял над их структурой, пытался разрушить или наоборот, заставить действовать: оживать, убивать — хоть как–то проявлять активность. Но все попытки оказались тщетны. Кристаллы молчали, тщательно сохраняя свои секреты, или попросту не имели их, созданные смертью и живущие мертвыми.

Рейдер оглянулся на товарищей, с которыми пришел к границе мертвого кластера, и осторожно шагнул в черноту. Лицо обдало теплым застоявшимся воздухом, стерильным: без запахов и признаков влажности. Воздушная граница черной земли не обнаруживалась ни зрением, ни осязанием, но стоило ее перейти — и организм тут же ощущал, что пересек границу жизни. Звуки приглушались, картинка перед глазами расплывалась, предметы теряли четкие очертания.

Без причины, словно тело незаметно от сознания отправилось на тяжелую пробежку по пересеченной местности, сбивалось дыхание. Суставы немели, как от долгой неподвижности, а мышцы стремительно наливались тяжестью, уплотнялись и теряли гибкость. Двигаться становилось все сложнее. Через несколько минут начинало сбоить сердце, в кровь вбрасывались конские дозы гормонов. На время возвращалась возможность активно действовать, быстро двигаться, но это была уже агония. Если к этому моменту не выйти из мертвого кластера — помочь человеку мог только сильный знахарь.

Тарч не стал экспериментировать. Шагнул назад, чуть покачнувшись из–за потери равновесия, и вдохнул полной грудью сухой степной воздух. Вокруг, от горизонта до границы с чернотой, волновался ковыль, чья завораживающая монолитность изредка нарушалась небольшими холмиками и ютящимся возле склонов редким кустарником. Волшебно красивое место, но пустое и никому не интересное. Даже мутантам, признаков присутствия которых не наблюдалось уже несколько часов. Ни следов в дорожной пыли, ни трупов, которые в большинстве районов Улья встречаются намного чаще, чем живые люди. За полгода одиночества Тарч привык надеяться только на себя и приучился примечать все, каждый след, мельчайшие детали. И сейчас мог с уверенностью сказать, что здесь безопасно. Тем более, что на несколько километров вокруг не было никакой воды, которая была монстрам также необходима, как и любым другим существам.

— Эй, командир, зачем сюда притащил?

Джига сидел на корточках и с раздраженным видом жевал кусок сушеного мяса. Заостренные черты худого кавказского лица покрывала изрядная небритость — в дороге рейдеры были уже четвертый день. Недовольный неожиданным выездом боец объявил негласный бойкот всем возможным благам цивилизации. Спал, не расстилая спальника, на первой попавшейся ровной поверхности. Ел только захваченную с собой еду, игнорируя возможность всласть помародерствовать в попадавшихся на пути магазинах. Не брился, не вступал в пустые, ради развлечения, разговоры — в общем, старательно олицетворял пословицу: «Назло бабушке отморожу уши».

— Я планировал ближайшие лет тридцать из кабаков не вылезать, а почему–то торчу тут, с непонятной, заметь, целью.

— Не знал, что у тебя такая любовь к загулам, — улыбнулся Кумник.

Лидер отряда старательно, даже немного показушно, оправлялся после долгого перегона: выбивал из одежды пыль, умывался. поправлял снаряжение. Недовольство спутника, на первый взгляд, его волновало мало. Но то, с какой тщательностью командир наводил порядок в одежде, как старательно выливал на руки не слишком то большие запасы воды, говорило об обратном. Бывшего старшего лейтенанта Красной армии, вот уже больше семи десятилетий бродящего по Стиксу в качестве командира отряда, коробила небрежность к собственному внешнему виду. Отдавать прямой недвусмысленный приказ по такому мелкому поводу показалось бы ненужной мелочностью. Особенно с учетом того, что Джига всего неделю назад вернулся в группу, а потому приходилось вот так, личным примером воздействовать на отвыкшего от дисциплины бойца.

— А ты поживи три года в одиночестве, как я, да? Посмотрю на тебя, — отмахнулся кавказец, — Говори, давай, зачем приехали?

Три года назад Джига ушел сам, взяв только оружие и боезапас, понимая, что своим присутствием ставит товарищей под удар. И вернулся по первому зову, доверив бывшему командиру не только жизнь, но и невероятно развитый дар. Откликнулся на просьбу, выполнил задачу и, вроде бы, без проблем влился в отряд, но долгая отлучка сделала его слишком самостоятельным, свободолюбивым и, что уж там, слишком богатым, чтобы беспрекословно подчиняться прежнему лидеру. Пройдет время, и рейдер сделает осознанный выбор — стать полноценным членом отряда или идти своей дорогой. Пока же шло по накатанной: Кумник командовал, Джига исполнял.

Тарч вдохнул, мысленно выбирая слова, которые помогут разрядить ненужное напряжение, но командир закончил водные процедуры, насмешливо взглянул на не потрудившихся даже толком отряхнуться бойцов и с покровительственной ноткой в голосе спросил:

— Что вы слышали об инженерах?

Кавказец фыркнул, а Тарч недоуменно пожал плечами. В прежней жизни, до попадания в Стикс, он работал на заводе и знал немало инженеров. Но сейчас речь точно не о них. Круг людей же, с которыми ему удалось всерьез пообщаться в новом мире ограничивался, за небольшим исключением, самим Кумником и бойцами его отряда.

— Джига?

— Что–то слышал, да. Бред. Какой–то тайный клан. Крутые. Круче килдингов. Но никто никого о них не знает. Обычные байки.

Кавказец заинтересованно поднял глаза.

— Ты бы просто так не спросил, да?

Кумник удовлетворенно усмехнулся.

— Не спросил бы, да. Но для начала небольшая демонстрация.

Командир подошел к границе мертвого кластера, вгляделся в линию, разделяющую волны ковыля и черную землю, и начал объяснять:

— Какие бы народ себе не придумывал фантазии, но Стикс — это, в первую очередь, планета. Космическое тело, находящееся в некой звездной системе. Причем, и планета, и звезда прекрасно подходят для жизни человека.

Мимолетное движение, что–то вроде щелчка пальцами, и граница между кластерами засветилась тонкой фиолетовой линией.

— Не удивлюсь, — продолжил он, — Если создатели Улья скопировали Землю и Солнце и разместили в новых звездных координатах. Мы почти дома. Только в другом конце галактики. Или вселенной.

Пораженно уставившийся на засветившуюся границу Тарч не смог удержаться от вопроса:

— Хозяева Улья? Ты о них что–то знаешь?

Разговоры о создателях Стикса среди иммунных не запрещались, но и не поддерживались. Мощь разумной расы, способной создать подобный мир, подавляла. А полное отсутствие информации сводило любые разговоры на уровень наивных фантазий.

— Конечно, нет, — махнул головой Кумник, — Но невозможно отрицать их существование. Как и то, что внешняя хаотичность Улья, отсутствие четко отслеживаемой системы — не больше, чем одно из условий проводимого эксперимента.

— Какого эксперимента? — Джига все еще не стер с лица недовольное выражение, хотя было видно, что фиолетовое свечение впечатлило его не меньше, чем Тарча.

— Да брось, Джига! — с ноткой недовольства ответил Кумник, — Мы с тобой не раз это обсуждали. Стикс — это громадный эволюционный эксперимент, поставленный над землянами некими невероятно развитыми разумными сущностями. По сравнению с нами они всесильны. Практически боги. Но этим богам зачем–то очень понадобилось человечество.

— Злые у тебя боги, командир.

Кавказец вложил в слова столько желчи, сколько смог.

— Они не у меня. Это мы у них. И хотелось бы понять, зачем. К чему они придумали этот мир? Потратили на него бездну сил и времени. Отточили механизм настолько хорошо, что он работает без серьезных сбоев уже, как минимум, сотни лет.

Послушное движению руки командира свечение на границе разрослось внутрь живого кластера в полосу шириной около полуметра. Первая треть имела насыщенный фиолетовый цвет, а оставшаяся часть — блеклый, едва видимый.

— Всем известно, что у меня три развитых дара. Я хорошо стреляю, умею находить на теле противника уязвимые места и могу ускоряться до ощущения остановки времени. Стопклокер, в общем, вы в курсе. Но мало кто знает, что на самом деле умений у меня пять. Два из них скрыты от знахарей и ментатов. И оба они — системные, то есть позволяют напрямую взаимодействовать со Стиксом.

Тарч смотрел на командира широко раскрытыми глазами. Пять даров! Живая легенда. Кумник протянул руку и, осторожно, снизу, ткнул бойца пальцем в подбородок. Клацнули зубы, и Тарч понял, что все это время стоял с открытым от удивления ртом.

— Первое системное умение — видеть границы кластеров и время их загрузки. Смотрите: треть полосы имеет темный цвет. Значит, до перезагрузки еще две трети времени цикла. Узкие продольные белые линии, приглядитесь, отмеряют дни. В темной части их шесть. В светлой — одиннадцать. Значит, с момента загрузки прошло семь дней. А до новой — еще двенадцать.

Джига перестал строить из себя всем миром недовольного человека, встал рядом и старательно считал линии.

— А мы то почему их видим? Это же твой дар, да?

— Это мое второе умение, — Кумник еще раз щелкнул пальцами, и фиолетовая полоса переместилась в темный кластер, став полностью блеклой и серой, — Иммунных с системными дарами я могу подключать к кластерам.

— Это как? — выдохнул полностью захваченный происходящим Тарч.

— Вот так, — ухмыльнулся командир, — Подключаю тебя, чтобы ты смог воспользоваться своим системным даром. Это проще показать, чем объяснить. Раз ты видишь визуализированную мной полоску загрузки, значит, уже подключился. Давай, Тарч оживи этот кластер.

И Тарч оживил. Чуть больше недели назад он был воплощенной смертью. Убивал мутантов одним своим присутствием, уничтожал целые кластеры и был готов стереть из Стикса самого себя. Но дар Джиги поменял полярность умения Тарча и теперь он нес нечто противоположное смерти — искру жизни и развития. Умершего оживить он, конечно, не мог. А вот подстегнуть развитие дара, поделиться силой — запросто. И еще, как оказалось, научился «включать» мертвые кластеры.

Тарч протянул нитку дара к полосе загрузки, как совсем недавно тянулся к дару Джиги, мысленно схватился за нее, почувствовал контакт и направил команду. Серая полоска зажглась ярким фиолетовым светом, и кластер начал медленно наполняться зеленым туманом.

— Отлично. — похвалил его Кумик, — попробуй ускорить процесс. Чтобы нам не ждать несколько часов.

Тарч сделал мысленное усилие и туман заклубился, уплотняясь. Как и при обычной перезагрузке, он возникал ниоткуда, словно из воздуха, но намного быстрее.

Кумник кивнул и повернулся ко второму бойцу.

— Джига, теперь ты.

— Что я? — Рейдер вопросительно посмотрел на командира.

— Подключайся и поменяй территорию для загрузки.

— Как?

— Ты большой мальчик, сообрази что–нибудь.

Кавказец сел на землю, скрестил ноги и начал напряженно вглядываться в туман. После встречи с Тарчем его дар заиграл новыми гранями. Раньше умение практически не подчинялось носителю и меняло полярность даров других людей, делая Джигу опасным для общества и обрекая носителя на вынужденное одиночество. Теперь же Джига стал своеобразным настройщиком. Не изменяя суть дара другого человека, он научился настраивать его действия, исправлять коряво развитые дары и доводить их свойства до идеала.

Для кого–то бесполезный, для других — единственный шанс исправить кривой дар, Джига и подумать не мог, что сумеет подключиться к управлению кластера и изменить локацию загрузки. Понадобилось много времени для преодоления инерцию мыслей. Настолько, что товарищи уже начали сомневаться в успехе.

— Есть, — заворожено прошептал Джига.

В окутавшем кластер тумане возник силуэт города. Он был похож на искусно выполненный 3D чертеж в реальный размер. С невероятным количеством деталей: шторами на окнах, цветочными горшками на подоконниках, тщательно прорисованными листиками на деревьях, и даже надписью «Катя–проститутка!» на двери одного из подъездов. Но, несмотря на точность и детализацию, город все же оставался чертежом — полностью серым, с четко очерченными слегка светящимися гранями зданий и предметов.

Не дрожала на ветру трава, не шевелилась застывшая в атакующей позе кошка, некстати устроившая охоту на таких же неподвижных воробьев. Недалеко, метрах в двадцати, две симпатичные девчонки в мини игриво оглянулись на окликнувших их парней. Взлетевшие от порыва ветра волосы застыли красивой волной, нежно лаская лица и шеи довольных мужским вниманием подружек.

Тарч без труда представил, что случится, если командир отдаст команду активировать перезагрузку. Парни догонят приглянувшихся им красавиц, заведут беседу, но возникший ниоткуда зеленоватый туман испугает их, заставит укрыться в тесных коридорах ближайшего торгового центра.

Там они все почувствуют недомогание, настолько сильное, что хоть желудок выплевывай наружу, и потеряют сознание, все, без исключения. А когда очнутся, то поймут, что из–за отсутствия электричества всюду погас свет. Попытаются вызвать скорую или хотя бы выбраться на улицу из темной громадины здания, но вряд ли успеют.

Проникший в них вирус начнет менять тела и сознание, и люди накинутся друг на друга, впиваясь зубами в шеи, губы и плечи, раздирая бесчувственными пальцами кожу, ломая кости, отрывая куски человеческого мяса и жадно запихивая их в окровавленные рты.

— Только не город, — послышался сбоку голос Кумника, — Этих проблем нам еще не хватало.

Джига сделал движение, как будто перелистнул фотографию на смартфоне. Картинка города сменилась на большое село. Еще движение, и вместо села возник лес, высокий, густой, темный, заполненный буреломом, словно граница кластера прошла не по опушке, а разрезала чащу в самой ее середине.

— Давай что–то попроще, — настоял командир, — Может, железнодорожную станцию. Или небольшую деревеньку.

— Я не буду переносить сюда людей! — возмутился Джига.

— Давай без соплей, — в голосе Кумника звучали стальные нотки, — Ты тут не причем. Это готовые шаблоны локаций. Не включишь их здесь — они все равно появятся где–то в другом месте.

— Поймите, — командир обратился сразу к обоим бойцам, — Вы не боги. И не единственные иммунные с подобными дарами. Стоило уже сообразить, что все системные дары — это способы управления Ульем, которые использовали или используют до сих пор его создатели. Только в отличие от них, мы не можем получить сразу всё. Я вижу полосы загрузки и могу подключить других к управлению. Тарч умеет включать кластеры. Джига — менять локации. У кого–то может возникнуть умение изменять цикличность и сроки мутации зараженных. И так далее, и тому подобное. Вместе мы можем многое. По отдельности — почти ничего. И в этом наша основная слабость. Но…

Кумник повернулся к Джиге.

— Я спрашивал про инженеров. Так вот, это клан, объединяющий иммунных с системными дарами. Каждый инженер обладает только одним, максимум двумя способностями. Объединившись в группы, они способны на очень многое. Инженеры осознают место человечества в проходящем в Стиксе эволюционном эксперименте и планируют не только завершить его, но и взять контроль над этим миром. Клан инженеров существует. И я один из них.

Глава 1. Ясень

Утро застало Никиту и Диму на берегу речки. Над темно–серой поверхностью воды начала подниматься предрассветная неторопливо бегущая вслед за порывами ветра дымка. Едва видимые поплавки стали проявляться отчетливее, постепенно превращаясь из блеклых темных пятен в яркие цветастые конусы. Атмосфера молчаливой мрачности поздней ночи отступала, уступая место утренней свежести и безотчетной радости, которую всегда вызывает поднимающееся из–за горизонта солнце.

От воды пахло влажной свежестью. Теплый утренний бриз подергивал реку легкой рябью, весело шелестел камышами, ласкал щеки, но его силы не хватало для того, чтобы поднять в небольшой заводи волну и помешать ловить рыбу.

Никита размахнулся, сделал хороший заброс, точно туда, куда целился, положил удочку на рогатину, удовлетворенно потянулся и достал из сумки огромный бутерброд с разделенной вдоль рыбной котлетой. Жестом предложил товарищу половину и, получив отказ, с аппетитом вгрызся в ароматную горбушку. Из дома убегали рано, наспех, не выспавшись, стараясь не разбудить родителей, и сейчас парней раздирал здоровый юношеский голод, который можно только на время приглушить, но почти невозможно утолить.

Дима тоже достал бутерброды. На широких, больше ладони овальных кусках хлеба тесно расположились кругляши вареной колбасы и яичницы. Готовил он их сам, с вечера, любовно перекладывая свежими, только сорванными с огорода, помидорами и зеленью.

Ели аккуратно, тщательно пережевывали, сдерживая желание проглотить сразу весь кусок, старательно ловили осыпающиеся крошки. О таком способе получать от пищи максимум пользы Никита прочитал в книжке о индийских йогах, рассказал Диме, и старший товарищ, на удивление, с легкостью пристрастился к новой идее.

С сожалением проглотив последний кусок, Никита слизнул с ладони протекший сок, стряхнул с куртки мелкие крошки, поди их собери, приосанился, помолчал, дожидался, когда товарищ закончит трапезу, и, подражая неторопливому говору отца, спросил:

— Ну, как там, в городе? Устроился?

— Но–о–орма-а-ально.

Диме в силу разницы в возрасте в общении с товарищем не нужно было казаться взрослым. Он с удовольствием дурачился, растягивал гласные, нагоняя в голос таинственности и многозначности.

— Комната в общежитии на двоих. Пока никого не подселили. Говорят, ближе к сентябрю. Хотя, я б и один пожил. Да, думаю, нормального кого–нибудь подселят. Я на экзаменах пообщался, там, с одним, с другим. Нормальные пацаны.

— Жаль, не девчонку, — попробовал пошутить Никита, — Как там девчонки то городские? Красивые? Подцепил кого–нибудь?

— Обычные девчонки, — слегка пренебрежительно, чтобы скрыть смущение, ответил товарищ. — Как наши почти. Стройнее немного. Одеты получше. Маникюр, педикюр, все дела. Странные они все там. Гордые. Нос воротят.

— Ясно, — снова коротко, как отец, ответил Никита и резко подсек неожиданно ушедший под воду поплавок.

Приличного размера подлещик стал первой за утро добычей и на время прекратил завязавшуюся беседу. Рыбаки увлеченно уставились на снасти, стараясь не пропустить начало клева. Меняли дальность и глубину заброса. Выбирали места возле камышей или, наоборот, закидывали наживку туда, где пологое дно переходило в бесконечно глубокий омут.

Никита поглядывал на старшего товарища и откровенно завидовал. Широкоплечий, рослый, обвитый мускулами Дима нравился девчонкам, уже два года работал в ремонтной мастерской за почти настоящую зарплату, закончил школу и, теперь вот, поступил в институт, получил комнату в общежитии, вырвавшись тем самым из череды серых поселковых будней.

Нет, в их поселке со славным революционным названием Октябрьский, тоже было неплохо. Да что уж там, Никита попросту не знал другой жизни. Одна большая просторная школа, старенький дом культуры, несколько продуктовых магазинов — вот и все развлечения. Стайка босоногих друзей, все время что–то деливших с такими же мальчишками, только с другого конца поселка. И ежедневный тяжелый труд на большом примыкающем к их коттеджу на две семьи огороде.

Познавать большой мир, раскинувшийся где–то там за пределами маленькой родины, приходилось через книги, с которыми Никита проводил все свободное время. Традиционно популярные у подростков «Остров сокровищ» и «Робинзон Крузо» постепенно уступили место более серьезной литературе. Никита увлеченно проглатывал все, что находил в школьной библиотеке: прозу Пушкина и Лермонтова, непонятные, но невероятно атмосферные творения Достоевского, произведения советских писателей, рассказывавших о трудовых подвигах хлеборобов, рабочих и строителей. Нравилась и фантастика, но ее в поселке было не найти. Поэтому приходилось довольствоваться несколькими затертыми от частого чтения тонкими книжками Стругацких, Саймака, Бредбери и парочкой сборников научной фантастики, отправлявших фантазию подростка в такие дали, что каждый раз было мучительно больно закрывать последнюю страницу и возвращаться в привычную до оскомин жизнь.

— Когда ты теперь туда? — с затаенной грустью спросил Никита, когда в садке уже трепыхался добрый десяток рыбешек, а вступившее в полные права солнце разогнало поднимающуюся над водой утреннюю дымку.

Трехлетняя разница в возрасте не позволяла назвать отношения с Дмитрием дружбой, но и обычным соседом он тоже не был. Три года. Совершенно незначительный срок для взрослых. И целая жизнь для ребенка. Старший товарищ никогда не ленился поиграть с соседским мальчишкой, носился с ним по двору, словно и сам был еще маленьким. Делился сладостями, рассказывал серьезные взрослые истории, а с возрастом начал брать на рыбалку. Научил управляться с костром, палаткой, инструментами и даже водить машину. Терять товарища жалко. Но куда деваться?

— В конце августа. Сейчас в общаге ремонт. Да и что там делать до учебы? Только деньги проедать.

Дима потерял интерес к ловле, кинул на поблескивающую росой траву принесенное специально для этого покрывало и блаженно растянулся.

— Хорошо, малой, а?

Положил руку под затылок, закрыл глаза, и резко сел, напряженно принюхиваясь.

— Чем воняет?

Никита втянул воздух, но не почувствовал ничего особенного.

— Да здесь, у земли! — уточнил Дима.

Над травой действительно тянуло гнильцой.

— Может, со свинокомплекса? Как ветер в сторону поселка, так хоть топор вешай. Или в кустах сдох кто?

Дима поднялся, забрался сквозь поросль в небольшой растянувшийся вдоль берега перелесок, и через некоторое время оттуда раздался удивленный возглас.

— Чума! Малой, тут туман, представляешь?

Никита бросил удочку и рванул через кусты. Взглядом нашел товарища и понял, что действительно смотрит сквозь туманную дымку.

— Смотри!

Дима зашел за широкое дерево, выскочил широким прыжком и, подражая самураям из кино, красиво взмахнул подобранной палкой.

— Защищайся!

Деланно грациозные движения в тумане слегка размазывались, создавали иллюзию скорости и мощи.

— Да ну тебя…

Никита попытался отмахнуться и тут же получил тычок под ребра. Отскочил, схватил с земли длинный сук и бросился вперед, атакуя неожиданно заигравшее внутри товарища детство. Туман густел, приобретал зеленоватый оттенок, неприятный запах усиливался, а мальчишки прыгали вокруг стволов, нанося нешуточные удары, защищались, отступали и нападали. Клубящаяся вокруг дымка уплотнялась неравномерно, создавала видимость облаков, в которых можно было спрятаться, быстро переместиться и выскочить с неожиданного направления, застав противника врасплох.

И только когда стало трудно дышать, Никита отступил на шаг, посмотрел на свои скрытые в зеленоватом мареве руки, принюхался и собирался что–то сказать, но товарищ не успел заметить, подпрыгнул и угодил палкой сопернику точно в лоб. Удар был не сильный, в худшем случае на небольшую шишку, но Никита пошатнулся и рухнул на землю.

Дима подскочил, начал тормошить товарища, искать среди волос рассечение и кровь, но из–за тяжелого прерывистого дыхания сам едва держался на коленях, норовя завалиться набок. Попытался восстановить дыхание, несколько раз шумно втянул воздух и даже не заметил, как перед глазами потемнело, а сознание неотвратимо провалилось в пустоту.

Очнулись одновременно, недоуменно поворачивали головы, постанывая от непривычной слабости в мышцах. Выбрались на берег.

Дима, как старший, чувствовал ответственность за произошедшее, но не знал, что сказать. Какой–то туман. Обморок. Мало ли, в какую историю можно попасть ранним утром в безлюдном месте. Закончилось то все хорошо. Никита же снова старался держаться взрослым, как отец, и не говорить ничего там, где и так все ясно. Или наоборот, неясно настолько, что и говорить об этом не было смысла.

Отряхнулись, умылись и воспряли. Заулыбались, вспоминая эпичную битву в тумане.

Клев прекратился, как отрезало, и рыбачить стало неинтересно. Даже круги по воде не шли от охотящихся за насекомыми рыб. Дима заговорил о том, что неплохо было бы и домой, когда в примыкающих к камышам кустах что–то громко зашумело.

От неожиданности вздрогнули, переглянулись, губами прошептали друг другу: «Кабаны?». Но из кустарника, странно переваливаясь, выбрался не зверь, а странного вида мужик. Неловкая осанка, неровен час завалится, рваная одежда, торчащая клоками борода и осоловелый взгляд человека, забывшего жизнь вне бесконечного запоя.

Никита расслабился. Бояться заплутавшего на берегу бомжа рядом со старшим товарищем несерьезно. Всегда улыбчивый и добродушный, Дима в случае опасности, да и в обычной потасовке, дрался как безумный, без страха выходя против двух–трех противников. Половина мальчишек села прошла через клуб греко–римской борьбы, единственной спортивной секции поселка. Но и среди спортсменов Дмитрий славился безотчетной храбростью и лютостью.

Хотя, Никита отбился бы от мужика и сам. Слишком ненадежно тот стоял на ногах, шатался, путался растоптанными ботинками в траве.

Демонстрируя бесстрашное равнодушие, парень наклонился за брошенной удочкой, и тут же оказался на земле, сбитый телом проявившего неожиданную прыть бомжа. Мужик рухнул сверху, придавил барахтающегося мальчишку, схватил за одежду, потянулся грязным ртом к лицу.

Зловоние накрыло с головой. Воняло все: грязное тело, словно годами нестиранная одежда, всклокоченные засаленные волосы и грязные отвратительного вида желтые зубы, между которых были видны застрявшие куски еды с явными признаками гниения.

— Ах ты, грязный педофил! — заорал Дима, схватил напавшего за поясной ремень, рванул из всех сил, приподнял и отшвырнул в кусты.

Мужик медленно встал, развернулся и снова бросился на Никиту. На этот раз Дима не дал застать себя врасплох и еще раз отправил противника на землю мощным пинком в живот. А потом снова, и снова.

Неудачно упав, оборванец неловко завалился на ногу. Раздался неприятный хруст. Мужик с трудом ловил равновесие, но все равно вставал, балансируя на подломившейся, развернувшейся набок стопе. Кожа в районе щиколотки треснула, выпуская наружу острие раздробленной кости. Но все же он поднялся, пошатнулся, и зашагал.

Живой человек не мог так безразлично относиться к собственной плоти. А этот — мог. С трудом передвигал ноги, припадал на сломанную щиколотку, ронял на землю кровь, волочил по влажной пыли обрывки разорванных сухожилий, но шел.

Переборов страх и отвращение, Дима впечатал подошву кроссовка прямо в грудь. Безумец отшатнулся, упал и наконец застыл на земле. Кончились силы, или сломанная нога и последний удар окончательно выбили из него желание нападать.

— Что за урод–то? — голос Никиты дрожал от волнения.

— Не знаю, — Дмитрий был готов взорваться новым ударом, — Бомжара какой–то. Рехнулся, видать. Собирайся, валим отсюда.

Сбежать не успели. Мужик заурчал, словно голодное животное, и начал подниматься. Издерганный сумасшедшим упорством противника Дима врезал ногой прямо в голову. Безумец завалился вбок и с размаху ударился виском в край небольшого пенька. Влажно чавкнуло. Тело забилось в яростной агонии, а по дереву начали расползаться густые багровые потеки.

— Твою мать, — испуганно прошептал вмиг побледневший Дима.

Перед глазами замелькали пугающие картинки местного отдела полиции, допросов, КПЗ и других ужасов, которые вполне могут закончится уголовным сроком. Плох тот сельчанин, которого бы хоть раз участковый не вытаскивал на строгие беседы за дрязги с соседями, мелкое хулиганство, жестокие драки на дискотеках или банальную пьянку с непременным посыланием всех окрестных бабулек в далекое нецензурное путешествие. Но убийство — это слишком серьезно. И поди докажи, что ты не верблюд и защищал товарища от посягательств ополоумевшего педофила.

Дима хотел что–то сказать, поднял руку и осекся. Пальцы дрожали, как от сильного озноба.

— Что с ним? — осипшим от испуга голосом пропищал Никита.

Он не боялся крови, резал с отцом домашнюю птицу и свиней, не бегал от драк, но со смертью от обычного удара столкнулся впервые. Вот только был, какой никакой, а человек. А теперь только труп, бледный, грязный, отвратительный.

Ответить старший товарищ не успел. В кустах опять зашумело, и на полянку начали вылезать люди. В такой же оборванной одежде. С грязными всклокоченными волосами и бледно–серой кожей. И тоже урчали, точно как первый, словно голодные коты, у которых отнимают лакомый кусок.

На труп товарища оборванцы не обратили внимания. Даже взглядом не повели. Зато живые люди вызвали у них недюжинный интерес. Группа сплотилась и направилась в сторону рыбаков с весьма недвусмысленными намерениями.

Дима схватил топор, рванул на прущих из кустов нежданных гостей, заорал во все горло, замахнулся, но оборванцы не испугались. Только громче заурчали и, насколько смогли, ускорились. Мешали друг другу, отталкивали отстающих, наседали на тех, кто шел первым. Упавших тут же затаптывали, нисколько не заботясь о корчащихся под ногами соратниках.

Парни не стали досматривать, кто победит в этой свалке. Схватив удочки, они во весь опор неслись по знакомой тропинке в сторону поселка, думая только о том, как не споткнуться о камни и корни, не повредить ноги. Один из нападавших, то ли опередивший беглецов, то ли подошедший с другой стороны, выскочил на дорожку, но Дима, не останавливаясь, снес его с пути одним сильным толчком.

Путь до поселка растянулся на добрый час. На открытые пространства выходили с опаской, часто оглядывались по сторонам. Хотелось бежать быстро и без остановок, но обоих мучила тошнота и головная боль. Никита держался лучше, а вот Диме идти становилось все сложнее. Он часто и тяжело дышал, не мог сдержать рвоту, но держался стойко, старался улыбаться и даже морально поддерживал младшего товарища.

— Зелень эта, похоже, ядовитая была. Выброс какой–то, — со злостью на себя констатировал старший, — Но раз очнулись, значит, нормально все будет. Ты, вон, как огурчик. И я отлежусь. Только до дома доберемся, батя в больничку отвезет. И тебя возьмем, пусть проверят.

В том, что в больничке помогут, Никита не сомневался. Его головная боль не волновала. Кто из мальчишек в пятнадцать лет не чувствует себя неуязвимым?

— Дим, они не с нашего поселка, точно. И не с Нефедовки, я там половину деревни знаю. Чужие все. Одеты как городские, только драные. И больные.

Товарищ не отвечал, погруженный в собственные проблемы. Несмотря на утреннюю свежесть, соленый пот застилал глаза, жег высохшие от частого тяжелого дыхания губы. Хотелось пить и умыться, но от берега уже отошли, а фляжку в спешке подобрать забыли.

— Может, шабашники со стройки? Так я их вчера в магазине видел. А эти точно не первый день бродят.

— Да хрен с ними! — раздраженно бросил Дима, — И отцу не говори. А то начнется сейчас.

— Может, участковому?

— Делать вот тебе больше нечего… и вообще, малой, помолчи, а?

Пришлось замолчать. Но в голове продолжали роиться самые замысловатые сюжеты. Порталы из других миров, машина времени, инопланетяне — все это не объясняло главного. Почему нападавшие были такими оборванными? Где они прятались или бродили столько дней, что пришли в подобное состояние?

Размышления прервал возглас товарища, указывающего на полосу густого, жмущегося к земле дыма. До поселка уже рукой подать и можно не сомневаться — горело там.

Торопливо миновали последний пригорок, вышли к поселку, присмотрелись. Полыхало в нескольких местах. Вот только ни сирены пожарной машины, ни громкоголосой суеты, которая сопровождала каждое подобное происшествие, слышно не было. Только огонь, странная для сельского утра тишина, и доносящиеся отовсюду громкие тревожные крики перепуганных домашних животных: коров, свиней и кур.

Окончательно испуганные чередой странных событий, на улицы выходить не стали. Пошли огородами, осторожно вглядываясь в темные окна домов, стараясь высмотреть хотя бы одного человека. В воображении Никиты совершенно некстати всплыли сцены из «Улицы младшего сына».

Дима резко взмахнул рукой.

— Стой.

Никита уже увидел сам.

— Дядька Василий! Пошли, спросим!

— Тише ты, дурак!

Не то, чтобы в поселке все знали друг друга. Но на своей и парочке соседних улиц редко встретишь незнакомого человека. Василий же был из тех мужиков, которых по имени знает едва ли не весь поселок. Каждое его появление на улице сопровождалось маленьким шоу, из небольших добродушных шуточек, экспрессивных радостных приветствий и бесконечных разговоров по душам, которых удостаивался каждый встреченный мало–мальски знакомый человек. Дядю Васю любили за искренность, общительность, веселый нрав и, что не менее важно, домовитость и смекалистость. А еще у него был собственный трактор, и это автоматически делало его одним из самых популярных людей в поселке.

Сейчас, когда в Октябрьском полыхали пожары, трудолюбивый отзывчивый Василий мог быть где угодно, но только не в своем огороде. Его легко представить на передовице следующего номера муниципальной газеты с подписью: «Он спас из огня старушку, ребенка, волка и трех поросят», — но никак не среди тех людей, которые равнодушно смотрят на чужое горе.

Однако, дядя Вася был здесь, в своем дворе. Крутился возле курятника, высматривал что–то, беспорядочно ощупывал стены, словно забыл, где находится вход. Нашел, но вместо того, чтобы открыть небольшой засов, начал ломиться, старался выбить дверь или разломать доски.

Прячась за кустами, парни подошли ближе. Страх увидеть в знакомом человеке такого же безумца, как те, у озера, боролся с любопытством и желанием поскорее получить помощь.

— Дим…

— Чего?

— Он весь в крови…

Стало видно, что лицо и футболка дяди Васи все в багровых следах. Как будто специально обливался.

Долго гадать, где так изгваздался весельчак–тракторист, не пришлось. Потревоженный неловкими движениями засов откинулся, и в дверь ринулись куры, неуклюже взлетали, тыркались прямо в хозяина, старались проскользнуть между ног.

Удивительно точным быстрым движением, совсем не похожим на прежние суетливые потуги открыть дверь, хозяин двора поймал сразу двух птиц и тут же откусил одной из них голову. Кровь брызнула из разорванной шеи, и Василий жадно впился в нее, заталкивал обезглавленную тушку в набитый рот, обливался, пачкался и громко удовлетворенно урчал.

Никита застыл, пораженный, и очнулся, только когда пожиратель куриц повернулся в их сторону и насторожился, явно углядев новую добычу.

— Дим, бежим… — прошептал мальчишка, дернул товарища за рукав, но Дима не двигался, заворожено глядя на кровавое пиршество.

— Диииим!

Никита потащил товарища силой, и тот, стряхнув морок, побежал вслед.

Убегали не оглядываясь. Сначала сквозь кусты, опасаясь погони. Потом вышли на плутавшую по задам заросшую дорогу. Так быстрее. В душе разрастался новый страх, гораздо сильнее и тревожнее прежнего. Переживать за собственную судьбу — много мужественности не надо. Другое дело, бояться за близкого человека. Дома родители. И что там с ними, не хотелось думать.

Притормозили только раз, заметив сквозь высокий редкий забор одного из огородов припавшую к земле, между ровных рядов картофельной ботвы, человеческую фигуру. Пригляделись, и припустили еще быстрее. Бабка Рима, несмотря на преклонный возраст до сих пор работавшая школьным библиотекарем, остервенено работая руками и ртом, отрывала куски с шеи лежащего на земле собственного мужа.

Остановились только у своих задов. Встали, переглянулись, молча помялись. Страшились сказать друг другу то, что давно вертелось на языке. Неожиданно взгляд Димы прояснился.

— Машины отцовской нет.

Четырехдверная «Нива» действительно не стояла на привычном месте.

— Вчера батя говорил, что поедут в город. И твои тоже с ними хотели.

Товарищ сиял.

— И мои? — с надеждой и сомнением переспросил Никита.

— Точно тебе говорю. Так. Стой здесь. Я быстро, за ружьем, и назад.

— А потом?

Про «потом» Дима подумать еще не успел.

— Может, лучше в дом? — Никита с надеждой посмотрел на товарища.

— Может, и в дом…

Ответственность давила на Диму сильнее, чем не проходящая головная боль и тошнота. Родные стены манили надежностью и чувством защищенности. Закрой дверь, задерни шторы, и проблемы отступят, станут меньше, понятнее, уменьшатся в размерах, а может и совсем пропадут. Дома ружье, топоры, ножи и другой хозяйственный инвентарь, в критических ситуациях легко превращающийся в боевое оружие.

Осторожно пробрались через огород, подошли к двери и уже облегченно вздохнули, но тут Диму скрутил очередной приступ. Не в силах себя контролировать, он с громким стоном упал на колени.

Никита пытался поднять рослого товарища, затащить в дверь, но он не реагировал, между волнами тошноты бездумно крутил головой, таращил глаза и бессмысленно махал руками, словно хотел схватиться, но не находил опоры. От внезапно накатившей злости Никита начал кричать, хлестал по щекам, но ничего не помогало. Дима только мешал его тащить, вырывался и пригибался к земле.

Громкий рык на дороге за воротами возвестил о том, что шум борьбы и крики не остались незамеченными. Никита рванул к калитке, приоткрыл, и в щель увидел странное существо. Слишком большое и массивное, чтобы быть человеком, но стоящее на двух ногах, имевшее руки, голову, глаза и рот. Или, скорее, пасть, с мощными заостренными как у хищников зубами.

Монстр был похож на гориллу, только вместо меха его крупные выпирающие буграми мышцы обтягивала грубая испещренная ороговелыми морщинами кожа, похожая на шкуру старого видавшего виды носорога. Существо мазнуло взглядом по воротам, зацепилось взглядом за подростка и рвануло с места, рыча и не отводя глаз от спешно захлопнувшейся калитки.

Никита схватил товарища подмышки и потащил в дом. Монстр с разбегу врезался в ворота, попытался выбить калитку, злобно заворчал и полез верхом. Получалось не очень. Рост позволял зацепиться, но без опоры для ног взобраться по голому металлу получилось далеко не сразу.

Никита захлопнул дверь в момент, когда монстр уже забрался на верхнюю кромку ворот. Тело подростка колотила крупная безостановочная дрожь. Монстр снаружи бесновался, кидался на стены, но пока не сообразил, куда ускользнула добыча.

Быстрый осторожный взгляд в окно принес еще один неприятный сюрприз. Существо пришло не одно. Через все–таки вывороченную кем–то из его соратников калитку пробралось еще несколько тварей. Они были меньше и слабее своего предводителя, намного больше похожи на людей, но тоже давно потеряли человеческий облик.

Никита отполз от окна. Страх парализовал волю, сбивал с мысли, сковывал ледяными объятиями. Проще было смириться, чем пытаться убежать. Все окна этой части дома выходили или на полную монстрами улицу, или во двор, где хозяйничал самый крупный хищник.

Дима лежал рядом без сознания. Ноги и руки подергивались в мелких судорогах, а лицо искажала гримаса боли. Никита осторожно дотянулся до кувшина на столе, смочил полотенце, протер лицо товарища и с надеждой посмотрел в прояснившиеся на секунду глаза.

— Ключ… от сейфа… с ружьем… в шкафу, вон там.

Дима сипло откашливался, переходил на шепот, и каждое слово приходилось повторять по два–три раза.

— В подпол иди. А потом в город. Сам.

Никита внимательно слушал, но не отходил, тормошил товарища, обмахивал лицо влажным полотенцем, старательно проглатывая наворачивающиеся слезы. Сжимал кулаки, кусал себя за пальцы и впивался ногтями в ладони, отгоняя накатывающую истерику.

В заботах о Диме, не сразу осознал, что слышит выстрелы. Стреляли рядом, во дворе. Короткие частые очереди сменились одиночными хлопками, а затем шумом борьбы, словно бой пошел врукопашную. Мелькнула мысль о вернувшихся родителях, но пропала. Ружья отцы с собой не взяли. Да и автоматического оружия не было ни у кого в селе.

Со стороны двери раздался короткий уверенный стук и окрик: «Свои. Открывай». Никита не стал уточнять, что за «свои». Уверенно, без урчания и рыка, разговаривавший человек сейчас точно «свой».

Распахнул дверь, уставился на неожиданного спасителя. Небольшой крепкий парень, лет двадцати пяти, одетый не по погоде в плотную охотничью куртку и штаны, сидел возле самого крупного существа и что–то делал с его затылком. Ударил ножом прямо в центр небольшого серо–коричневого нароста, развел ороговевшую кожу руками, запустил кисть внутрь и разочарованно скривился. Не оборачиваясь, бросил Никите:

— Выбирайся из своей норы. Сейчас на выстрелы зараженных набежит полный двор.

Незнакомец говорил спокойно и буднично, словно звал на приятную прогулку.

— У меня друг здесь, — кивнул в сторону комнаты Никита.

Незнакомец одним прыжкам перемахнул ступеньки крыльца, мельком взглянул на Диму и равнодушно констатировал:

— Не жилец. Пошли. Ему не поможешь.

— Как не жилец? Вон же, шевелится. И стонет. Он не ранен.

Охваченный неожиданной радостью спасения, Никита не сразу осознал, что именно значат слова незнакомца.

— Его тошнит. Мы… — признаваться в утренней бесшабашности было стыдно, — Утром в туман попали, у реки.

— Все в туман попали, — спаситель был непреклонен, — Ноги в руки и вперед. Я и так рисковал ради тебя.

— Но…

Никита наклонился к товарищу. Эйфория уходила, сменяясь отчаянным протестом. Бросить его было невозможно. Он же не просто сосед. Друг, почти брат. Не особенно близкий, но надежный. Всегда выручавший. Всегда внимательный и понимающий.

Дима тихо застонал, промычал что–то неразборчивое. И вдруг резко подался вперед, схватил Никиту за руку, но не оперся о нее, не попытался подняться, а потянул на себя и зубами вцепился в кисть, сдирая кожу, сдавливая пальцы. Никита застонал, больше от обиды, чем от боли, но удержался от крика. Рванулся, но зубы товарища вцепились в суставы, как тиски.

Огромный охотничий нож незнакомца вошел в затылок Димы, как в перезревший арбуз. Провернулся и вышел, роняя на землю сгустки крови. Хватка зубов ослабла. Никита выдернул руку, отскочил и затравленно посмотрел на спасителя.

Тот вытер нож, спустился с крыльца и скомандовал не терпящим возражений тоном:

— Считаю до трех. Или сдыхаешь тут один, или идешь со мной. Раз.

Хладнокровное убийство должно было напугать, или хотя бы разозлить, но принесло облегчение. Незнакомец сказал то, в чем Никита боялся признаться. И сделал страшную работу, на которую пятнадцатилетний парень никогда бы сам не решился.

— Два.

Идти с человеком, который только что убил твоего друга — весьма дурацкая идея. В какой момент этот огромный нож обратится в сторону Никиты? По затылку пробежал противный холодок.

— Три.

— Я иду. Только ружье возьму.

— Отлично.

Незнакомец добродушно улыбнулся.

— Я знахарь. Зови меня Ясенем. А ты будешь Кнут. Не кормили тебя что ли? Кожа, кости, да голова дубовая.

Никита метнулся в дом, стараясь не смотреть на огромную лужу крови под телом товарища, взял из сейфа ружье, выскочил, охнул, поднял руку, но не успел предупредить об опасности.

Мощный удар сзади снес Ясеня с ног. Дядя Вася все–таки выследил беглецов. Огромный, плечистый, он как будто вырос за это утро. Окровавленное лицо скривилось в довольной ухмылке, и тут же расцвело красными фонтанчиками, разрывавшими грудь, шею и голову на мелкие ошметки. Сбитый с ног Ясень не терял ни секунды. Выставил в сторону Василия автомат и всадил в него очередь едва ли не в то же мгновение, как упал на землю. Вот только сам после этого встать не смог. Выронил оружие, опустил руки и замер в неловкой позе. Голова его была развернута под каким–то совсем уж нереальным углом. Не поворачиваются так головы у людей. По крайней мере, у живых.

Никита испуганно охнул и подсел к знахарю.

Ясень шевельнул пальцами, подзывая ближе. Хрипло прошептал:

— Подвал есть?

— Зачем подвал?

Лицо знахаря исказила гримаса злости.

— Подвал. Погреб. Укрытие.

Никита, наконец, сообразил. Махнул рукой в сторону входа в отдельно вырытый погреб. Кирпичные стены и толстая металлическая дверь вполне могли дать надежную защиту. Аккуратно, боясь лишний раз вздохнуть, потащил спасителя к входу. Вот только перевернувшийся с ног на голову мир не планировал отпускать своих жертв. Рыки и урчание подоспевших монстров раздались сразу со всех сторон. Существа, судя по звуками, подходили со всех сторон: с улицы, огорода, соседнего двора.

Ясень первый понял, что добраться до погреба они не успевают. Окликнул помощника и хрипло прошептал:

— Прижмись ко мне.

Никита тут же выполнил команду, хотя, по его мнению, так нужно было не обниматься посреди двора, а торопиться в погреб.

— Не успеем уже. Не думай ни о чем. Я спасу. Главное, не двигайся. Они не увидят.

Слова давались Ясеню с трудом, но он перебарывал боль, шептал уверенно и требовательно. Никита отбросил сомнения и прижался к знахарю, как будто хотел слиться с ним в одно целое. Уткнулся лицом в куртку, вдохнул запах леса, костра и пороха, постарался забыться и выкинуть из головы все мысли.

Монстры ворвались во двор, засуетились, заурчали недовольно. Никита не мог поверить глазам, но Ясень на самом деле снова спас его, да и себя тоже. Вот только как он это сделал? Зараженные, так, вроде бы, называл их знахарь, попросту не видели развалившихся посреди двора людей. Проходили мимо, касаясь когтями, перешагивали и даже пару раз наступали на ноги, спотыкались о спину Никиты, но упорно не обращали внимание.

Ясень шепотом окликнул товарища по несчастью и повел глазами в сторону погреба.

— Сможешь тащить? Ползком?

— Они нас не видят? — осторожно, прижавшись прямо к уху знахаря спросил Никита.

— Видят. Но не считают добычей. Это… — Ясень замялся, выбирая слова, — Мой дар. Я так долго могу, часа два еще. Главное, резко не дергай. Медленно и плавно.

Никита пристроился сбоку и потащил, сантиметр за сантиметром. Тянул, толкал, останавливался, обессиленный, и снова тянул. Соратник не был тяжелым человеком, но уж больно неудобное было положение. Во время очередной остановки, знахарь виновато прошептал:

— Стой. Черт, я забыл самое главное. Возьми флягу в правом кармане. Выпей.

От напитка тянуло вонючим самогоном, но несколько глотков подействовали как сильнейший энергетик. Боль и тошнота исчезли, мышцы налились силой, а из сознания вышибло весь страх, усталость и сомнения.

Ясень и так казался добрым магом из страшной сказки. Теперь же его волшебство проникло внутрь Никиты, освоилось в теле и порождало чудодейственную силу. Ощущения были настолько яркими и пронзительными, что отдай Ясень команду, и Никита бы без сомнений вскочил, схватил автомат и дрался с монстрами без страха и сомнений, до победы.

До погреба было рукой подать, когда во дворе появился новый гость. Огромная собака, больше метра в холке, такая же грязная, как и остальные зараженные, с окровавленной мордой, мощная, пугающая стремительной статью, но при этом облезлая, как будто ее всю окатили кипятком.

Ясень ругнулся и поторопил:

— Эта может учуять. Давай быстрее.

Собака учуяла. Подбежала к их следу, принюхалась, лизнула землю, внезапно рассвирепела и начала остервенело кусать щебенку под ногами, набирала полную пасть мелких камней, отплевывалась и бросалась в атаку на землю снова.

Никита ускорился, дополз вместе со знахарем до двери, потянул ручку. Но собака уже унюхала место, где пахло сильнее. Уткнулась носом в землю, подбежала, ощетинилась, все еще не способная признать в человеке добычу, клацнула зубами по воздуху и вцепилась зубами в руку Ясеня.

— Я ничего не чую ниже шеи. Тащи.

Никита уже открыл дверь в погреб, но собака не планировала отпускать свою странную жертву. Вцеплялась в плоть здоровенными, слишком большими для собаки зубами, тянула в противоположную от погреба сторону, вырывала куски, торопливо глотала, и снова вцеплялась мертвой хваткой, чавкая хлещущей кровью, пережевывая мышцы и суставы прямо на теле, словно обгладывала большую кость.

Очумевший от кровавого зрелища Никита потерял терпение. Затаскивать тело знахаря на высокий приступок, не вставая с земли, было слишком сложно, и он сел на порог, потянул всем телом, стараясь подловить момент, когда собака оторвет очередной кусок и на время выпустит руку знахаря из пасти.

Поднявшись, Никита слишком сильно отдалился от Ясеня и практически вышел из–под действия дара. Интерес к нему тут же проявили все мутанты, развернулись, принюхались, пригляделись и начали подходить, пока осторожно и неуверенно.

— Друг, я все, — прошептал Ясень и уронил голову на бетонную ступеньку.

«Теперь даже дверь не закрыть», — пронеслось в голове Никиты. Он успел наполовину втащить тело знахаря на порог, и оно блокировало вход.

Потянулся к автомату инстинктивно, не думая. И только когда начал стрелять, всаживая в морду собаки пулю за пулей, сообразил, что делать дальше. Как только зубы монстра разомкнулись, Никита рывком сдернул Ясеня с порога, захлопнул дверь и с первого раза, спасибо живительному напитку знахаря, попал ключом в замочную скважину.

Руку знахаря удалось перетянуть наспех сооруженным жгутом. Опыта не было, но снова помогли книги: герои приключенческих романов не раз попадали в подобные переплеты. Удары в дверь, на которые не скупились разъяренные неудачей монстры, постепенно стихли. Запал сражения спадал, уступая место отупляющему бессмысленному отчаянию. Никита долго сидел без движения, смотрел в стену и в какой–то момент задремал, отключился от реальности.

Очнулся от хриплого требовательного шепота:

— Кнут… Кнут… ох, больно то как… да проснись же ты… Нашел время спать. Открой рюкзак. В переднем отделении в пакете шприц. Уколи мне. Куда угодно. Да чего ты выбираешь? Коли уже!

Тяжелый требовательный взгляд знахаря подгонял не хуже отцовского. Осенившись привычной мантрой: «Яжмужик!», Кнут всадил иглу даже глубже, чем стоило.

Ясень благодарно вздохнул. Никита пытался заговорить, задать один из сотен терзающих его вопросов, но знахарь не удостаивал ответом. И когда заговорил, был мрачен как туча.

— Похоже, все. Писец пришел к коту Ваське, белый и пушистый.

Никита невольно улыбнулся знакомой шутке, хотя не было похоже, что раненый товарищ веселился.

— Тебе лучше?

Проявление участия оказалось лишним.

— Кто ты вообще такой, что я из–за тебя подыхаю в засраном погребе, а? Зачем я в это ввязался?

Никита не считал, что погреб был засран. Скорее, наоборот. Даже свечи на случай отсутствия электричество были заботливо уложены у входа и сейчас очень даже пригодились. Но возражать не стал.

— Все же было хорошо. Шел себе и шел, без происшествий, радостный, довольный, и на тебе, потянуло на благородство!

Ясень пересыпал слова ядреным матом.

— До стаба уже к вечеру дошел бы. Помылся, наконец, надрался, бабу снял. Выспался. Вот ты сегодня выспался? А я уже неделю сплю по два часа. Жру на ходу, как животное. Дошел почти, а тут ты нарисовался. Ну, вот на кой ты мне был нужен, а?

Вины Никита не чувствовал. Что он сделал? На помощь не звал. Внимание лишнего не привлекал. Даже предупредить хотел об опасности. А то, что опытный боец прозевал нападение сзади, это его собственная вина. Вот только все эти самоуговоры не помогали. Потому что он сидит сейчас здесь, здоровый и невредимый, исключительно благодаря Ясеню. А сам знахарь лежит без движения, со свернутой шеей, и, похоже, уже не верит, что сможет подняться. Как он вообще выжил?

Голос Ясеня смягчился.

— Не проходи мимо, говорили они, помоги свежаку. Улей все видит, говорили, и подарит удачу. Подарил, мать его за ногу. Повезло, дальше некуда.

Почти все произнесенные Ясенем слова были Никите понятны. Но общий смысл фраз ускользал. Как будто речь шла о каком–то другом, незнакомом мире.

— А куда ты шел?

Казалась странной сама мысль о том, что по местным просторам можно передвигаться не на машине.

— В стаб. Там небольшое укрепленное поселение. Торговец и несколько проводников. Хотел… хотя, о чем я говорю. Ты же свежак бестолковый. Ой, вот только не обижайся. Все мы такими были.

На подобное заявление можно было только понимающе кивнуть. Кому как не подросткам знать про подобные намеки, когда взрослая жизнь становится все ближе и понятнее, но от окружающих ты слышишь только: «Не лезь. Ты маленький и глупый. Вот когда подрастешь!».

— На все, наверное, воля божья. Вот ты, Кнут, веришь в бога?

Никита отрицательно махнул головой. Крестик есть. А вот веры — ни на грамм. Для безотчетного почитания ему хватало и родителей. Да и из–под их опеки все чаще хотелось вырваться побыстрее и подальше.

— Я тоже не верю. А зря. Скоро ведь будет шанс узнать, есть он или нет. Приведут меня ангелы на божий суд, или это все шутка? Скоро узнаю. Сколько мне осталось? Полчаса. А то и меньше. Спек перестанет действовать, и все, суши весла.

Ясень увидел немой вопрос собеседника и уточнил:

— Эта та наркота из шприца. С ней тело даже без башки пару часов прожить сможет. Но спек не лечит, только блокирует боль. Без знахаря в нем смысла нет.

— Ты же сам знахарь?!

Ясень покривился.

— Знахари не лечат себя. Только других. Да что я тебе объясняю. Ты все равно тут больше суток не протянешь. Выйдешь из погреба, и тут же схарчат. Даже если нет. Мне теперь все равно.

Никита подумал обидеться, но знахарь не обращал внимание на реакции невольного собеседника. Он говорил больше сам с собой, просто чтобы не молчать, не думать о невеселых перспективах.

— Знаю я, за что меня Улей наказал, Кнут. Людей я тут кинул… немного. Плохих людей. Как таких только земля носит. Но я с ними больше года из одного котла ел. Побратался, считай, что. Я, когда сюда попал, таким же вот, как ты зеленым был. Постарше, правда. Медицинский вуз закончил, работать устроился в скорую помощь.

Ясень увлеченно рассказывал свою историю, как своеобразную исповедь недолгой и не особенно праведной жизни после попадания в мир монстров, который знахарь называл то Ульем, то Стиксом, а чаще всего — жопой. А Никита слушал, старательно запоминая каждое слово.

Зеленый туман, предвестник переноса в новый мир, накрыл машину «скорой помощи» за пределами города, на выезде в соседнее село. Более или менее спокойно пережив неизбежный обморок, экипаж решил продолжить путь, тем более, что со станцией пропала всякая связь и получить другие указания было не от кого.

Проплутав по незнакомой местности пару часов, водитель потерял надежду найти нужное село и развернулся к городу. Вернуться не успели — водитель и медсестра почувствовали недомогание, потеряли сознание и очнулись уже кровожадными зомби.

Ясеню удалось убежать в лес, благо, спортивная подготовка позволяла бежать долго и быстро, где его на одной из опушек и подобрали будущие товарищи по банде.

То, что встретить «посчастливилось» людей с не самыми лучшими моральными ценностями, стало понятно с первых же дней. Но спасителям в зубы не смотрят. Ясень чувствовал, что обязан новым товарищам жизнью, и постарался засунуть совесть подальше, до лучших времен. Благо, открывшийся дар знахаря позволил большинство времени проводить на базе, не участвуя в вылазках банды.

Да и сами лихие ребята не наглели. Без серьезного повода кровь не лили, промышляли в основном по ближайшим городским кластерам и от обычных добытчиков отличались только тем, что никогда не гнушались грабежами одиноких рейдеров. И далеко не всегда удавалось обойтись без крови.

Перелом произошел, когда на базу из городских кластеров начали притаскивать женщин. Бордели ближайших поселков проявили немалый интерес к подобному товару, и группировка решила перейти на «легальный» бизнес, прекратить грабежи и налеты.

Новый заработок банды можно было оценивать двояко. Женщины хоть и попадали в бордели, но оставались живы. Но работорговля в системе ценностей Ясеня стояла гораздо ниже убийства и тем более грабежа. И вопрос стоял не столько в том, уходить из банды или нет, сколько в том, когда и как это сделать.

Полтора года работы знахарем сделало Ясеня полноправным членом группировки, а «легализация» ее деятельности существенно смягчили условия «выхода из бизнеса». Но развернуться и уйти казалось знахарю слишком банально. Хотелось как–то навредить работорговцам. И если не уничтожить банду, так хотя бы как можно сильнее усложнить им жизнь.

Удачного стечения обстоятельств долго ждать не пришлось. Во время очередной массовой вылазки в рейд, Ясень остался на базе один. Без тени сомнения он заминировал оружейный и продуктовый склады, привел в негодностью все оставшуюся технику, вскрыл сейф с ценными трофеями и ушел в закат, старательно заметая следы.

Гнались ли за ним, или приняли диверсию за месть от одного из множества врагов группировки, знахарь так и не узнал. Две недели безостановочного бегства привели в глухой небогатый регион Улья, где можно было благополучно осесть на дно, переждать некоторое время и принять решение, что делать дальше. Благо, содержимое сейфа при правильном подходе могло обеспечить безбедную жизнь на много лет.

— Теперь ты, похоже, мой единственный наследник.

Ясень смирился со своей участью, взял в себя в руки и начал даже подшучивать над собой. Действие наркотика проходило, приходилось терпеть нарастающую боль, но улыбка почти не сходила с лица молодого мужчины.

— Давай, наследник, раз уж так все сложилось, доставай свое богатство.

Никита вытащил из рюкзака льняной мешочек. Ясень покопался в нем пальцами и вытащил какой–то серый комочек, похожий на большой катышек из грязной паутины.

— Это споран. Добывают его из затылков развитых мутантов. Из споранов делают живчик. Это та гадость, которую ты во дворе выпил. Без него ты умрешь. С ним — становишься сильнее. Растворяешь споран в водке, процеживаешь. Пей по пятьдесят грамм в день. Больше нельзя, только если раны серьезные. Но все равно осторожно.

Никита протянул фляжку товарищу, но тот махнул головой:

— Мне уже бесполезно. Меня сейчас не каждый знахарь вытащит.

Ясень снова полез в мешочек.

— Это горох.

Горошина была похода на споран, только чуть больше, плотнее, с зеленоватым отливом.

— Его добыть сложнее. Только из очень сильных мутантов. Растворяешь в уксусе. Пьешь раз в неделю, это позволяет развивать дар.

Еще один нырок пальцами в мешок.

— Это жемчуг. Про «Bentley» слышал? Так вот, если бы жемчуг был автомобилем, «Bentley» бы тихо курил в сторонке. Дико дорогая вещь, но никогда его не продавай. Едят его прямо так, ни с чем не смешивая. Не чаще раза в месяц. И не повторяй прием, пока не почувствуешь эффект.

Ясень подтолкнул мешочек к товарищу.

— Здесь целое состояние. Не подведи меня, друг, постарайся не сдохнуть. Живи как человек. Помогай новичкам, да и не только им. И, глядишь, протянешь несколько лет в этом аду.

Никита не ответил, смущенный и испуганный.

— Зараженные скоро уйдут. Не стоят они на месте, все время пищу ищут. Выходи на восток. Ты удивишься, но там широкая река. Найди лодку, переплыви, и иди на север. Там поселок, люди, мимо не пройдешь.

Неожиданные судороги скрутили тело знахаря. Он болезненно выругался, сжался и долго не мог разомкнуть зубы.

— Дерьмовый спек. Хорошим поленился запастись. Возомнил себя неуязвимым. А меня тупой спидер поломал, как спичку.

Судороги прекратились, но Ясень лежал молча, с закрытыми глазами. Только нервно трепыхавшаяся на шее венка говорила о том, что он еще жив. Никита попытался влить ему в рот живчик, но знахарь открыл глаза и выругался.

— Брось. Не поможет. Только больнее станет.

Замолчал, собираясь с мыслями, и заговорил быстро и сбивчиво:

— Теперь ты Кнут. Про имя свое забудь. Оно осталось в прошлом. В старом мире. Здесь только Кнут. И еще. Увидишь зеленый туман — беги. Понял?

Никита торопливо кивнул.

— И не парься насчет меня. Я же вижу, глаза уже на мокром месте. Здесь привыкаешь к смерти, Кнут. Она все время где–то рядом. Прячется за кустами, подстерегает за углом, подходит, пока ты спишь, и смотрит, запоминает, чтобы, когда придет время, не упустить возможность толкнуть на пулю, поставить подножку или заклинить патрон. В Улье думаешь не о том, как жить, а о том, как умрешь. Где это произойдет, и как? Просыпаешься утром и не особенно рассчитываешь дожить до вечера.

Никита слушал, и послушное воображение рождало пугающие таинственные образы. Вот она, смерть, стоит рядом. Тихая невысокая неподвижная, в темном балахоне, она скрывается в бликах догорающей свечи. Ее безликий образ вплетается в извилистые тени, колышется, пропадает и возникает вновь.

Смерть, почему–то совсем не страшная, скорбела вместе с Никитой. О погибшем поселке, где сегодня пришлось собрать богатую жатву. О Диме. О Ясене, еще живом, но смело идущем навстречу последним мгновеньям. О вдруг ставшей такой далекой прошлой жизни, без монстров, автоматов, загадочных знахарей, живчика и смерти.

— Знаешь Кнут, как бы я хотел умереть?

Никита точно не хотел об этом слышать. Но признаться не осмелился.

— Хотел, чтобы нормально, как все люди, дома, в постели. Лежу, как сейчас вот, только на перине и под одеялом. Родственники вокруг. Жена, дети, внуки. Брат пришел. Женушка ревет. Дочка рядом с ней пристроилась, тоже глаза на мокром месте. Брат на кухне втихомолку стопарик опрокинул. И тут я зову их к себе и говорю. Давно, говорю, хотел вам сказать: «Идите вы все в задницу!». Говорю, гляжу на их обалдевшие рожи, улыбаюсь злорадно, закрываю глаза и умираю.

Знахарь посмотрел Никите прямо в глаза.

— Как ты думаешь, Кнут, имеет человек право на такую мечту?

— Имеет, конечно.

— Вот я и думаю, что имеет. Так что Кнут, знаешь, что? Иди–ка ты в задницу.

Ясень улыбнулся, закрыл глаза, а Никита еще долго сидел молча, не осмеливаясь пошевелиться.

Глава 2. Остров

Церковь стояла на небольшом острове посреди реки и не казалась ни миражом, ни галлюцинацией. Вчера ее не было. Кнут провозился на берегу весь день и вечер, подтаскивал лодку, надувал, снаряжал, привязывал. И за время работы десятки раз останавливался, задумчиво оглядывая водную гладь.

Он делал так каждый раз перед приходом зеленого тумана, предвестника новой волны монстров. Заранее готовил лодку, до рассвета забывался в погребе чутким беспокойным сном, и при появлении кисловатого запаха бежал к берегу, отплывал на середину водоема, бросал якорь возле небольшой мели, и проводил там полные сутки, дожидаясь ухода мутантов из поселка.

Противоположный берег никогда не пустовал. Там бродили загадочные фигуры, внешне похожие на людей, но по поведению — на рыскающих в поисках добычи хищников. Особенно много их было после появления тумана, а потому Кнут так ни разу и не решился побывать на том берегу. Но саму реку знал прекрасно. И ни острова, ни церкви на ней не было и в помине.

А сейчас она стояла: приземистая, массивная, блестела на солнце белыми стенами и зелеными крышами, сверкала, до рези в глазах, золотом куполов. Небольшой участок суши под церковью трудно было назвать полноценным островом. Скорее куском земли, который вырезали аккуратным шестиугольником, подняли, вместе со всем, что на нем было, перенесли и поставили в воду.

И главное — на острове был человек. Живой, не заразившийся. Он расхаживал по крыше небольшой хозяйственной постройки возле церкви, и разительно отличался от скопившихся внизу, у стен, мутантов. Загнали на крышу, обложили со всех сторон и теперь ждали, когда он обессилит и упадет, как перезревшая груша.

«Живи как человек. Помогай новичкам, да и не только им» — завещал Ясень. И Кнут всерьез планировал выполнить его завет. Спустил лодку на воду и начал торопливо грести, присматривая удобное место для швартовки. Отцовское ружье, автомат Ясеня с парой снаряженных магазинов и огромный охотничий нож позволят дать серьезный бой свежезараженным зомби. А лодка обеспечит быстрое и безопасное отступление, если мутанты окажутся сильнее и опаснее, чем кажутся.

Быстрое течение заставляло сильно забирать вправо. Безжалостные законы физики разогнали поток воды в сузившемся из–за появления острова русле, а потому церковь приближалась медленно, позволяя детально рассмотреть происходящее.

На крыше сидел настоящий поп. Или священник. Кнут не особенно разбирался в особенностях церковной иерархии. Наверное, настоятель церкви. В черной рясе, с крестом на груди, непременной окладистой бородой и аккуратно убранными назад длинными волосами.

Он больше не казался загнанным в ловушку. Двигался спокойно и уверенно, подходил к краю крыши, подолгу стоял, рассматривая зараженных, и, судя по жестам, говорил с ними. Ветер относил звуки, но чем ближе, тем больше Кнут уверялся — загнанная на крышу жертва если и не считает себя хозяином положения, то уж точно не нуждается в безотлагательной помощи. А когда человек заметил приближение лодки, началось совсем уж невообразимое.

Священник поднял с металлической черепицы большой насаженный на крюк кусок мяса, спустил его на веревке, почти к лицам зараженных, и, держа наживку в руках, спустился на забор. Ловко балансируя, пробежал два пролета и пронес приманку сквозь ворота. Зараженные потянулись за наживкой и забежали во двор. Священник забросил мясо подальше, спрыгнул с внешней стороны забора и запер ворота на массивный замок.

Обманутые мутанты быстро покончили с приманкой, бросились за прежней добычей, но забор оказался непреодолимой преградой. Зараженные бились о металлические прутья, пытались выломать, кусали, просовывали руки, урчали, рычали, но так и остались внутри. Настоятель же неторопливо отряхнулся от пыли, оправился, перекрестился, с поклоном, в сторону церкви и начал спускаться к берегу, медленно и даже как–то торжественно.

Кнут и сам бы не отказался от помощи: схватиться на ровном берегу было не за что, завихрения течения отгоняли лодку от берега, а якорь никак не мог зацепиться за ровное плотное, еще вчера бывшее поверхностью ухоженного газона, дно. Но хозяин острова не торопился помогать. Подошел, встал напротив с гордо поднятой головой и смотрел внимательно, не отрываясь, словно пытался понять, что за гость пожаловал на его территорию и стоит ли ему доверять.

Во взгляде настоятеля читался вызов, но чем дольше продолжалась молчаливая пауза, тем более противоречивые чувства отражались на лице. Надменная гордость сменилась осторожным любопытством, потом удивлением, оттенками гнева и презрения. Он не прятал эмоции: откровенно рассматривал одежду и снаряжение Кнута, переводил взгляд на лодку и обратно, все время пытался что–то сказать, но не мог решиться. Слова не раз готовы были сорваться с губ, но оставались невысказанными.

И только когда Кнут наконец выбрался на берег, священник осторожно произнес:

— Ты же не Харон?

В вопросе смешались вызов, надежда и сомнение. Кнут отрицательно помахал головой.

Батюшка удовлетворенно хмыкнул, продолжая напряженно оглядывать незнакомца. Как будто старался вспомнить что–то, но память отказывалась помогать.

— Тогда кто же ты?

Вопрос не застал врасплох. Но что говорить, юноша так и не придумал. Ссылаться на родной поселок? Так он все еще покрыт густым зеленым туманом и вряд ли человек «оттуда» вызовет доверие. Рассказать о родителях? Слишком долго. О зараженных и Ясене? Не ясно, с чего начинать.

Кто он сейчас? Как о себе сказать?

— Я Кнут.

Ответ удивил батюшку едва ли не сильнее, чем само появление незнакомца.

— Кнут?

— Кнут.

Священник снова всмотрелся в вооруженного юношу.

— Кнут?

— Кнут.

Не то чтобы странное имя успокоило. Скорее, само появление загадочного незнакомца перестало казаться священнику угрожающим. Кнут, и Кнут. Мало ли, кто и как себя называет. В глазах юноши ни злости, ни желания навредить. Так смотрят или безобидные чистые души, или хитрые, умеющие притворяться, казаться совсем не тем, кем являются. Батюшка склонялся ко второму.

— На беса ты не похож. Но, извини, и на ангела тоже. За душой моей пришел?

Кнут помотал головой, на этот раз недоуменно, но собеседник напрочь проигнорировал его реакцию.

— Что ж, начинай. Только учти, у твоих друзей ничего не вышло.

— Друзей?

— Друзей, — батюшка кивнул на продолжавших бесноваться зараженных.

— Каких друзей? — ни Димы, ни Ясеня, ни поселковых знакомых среди обращенных не было. Да и не могло быть.

— Твоих друзей, — в глазах священника плескалась сдобренная изрядной хитрецой насмешка.

— Нет у меня там друзей.

Уж чем, а умением уходить в глухую несознанку в разговоре со взрослыми в совершенстве владеет любой подросток. Тем более, если обвинения произносятся совсем уж безосновательные. Кнут приготовился к тому, что батюшка и дальше будет говорить странные вещи, но он неожиданно сник и горько вздохнул.

— На нет, и суда нет. Пойдем, отрок, поможешь мне. Заодно и посмотрим, кто ты таков.

Священник подошел к строению, на крыше которого только что сидел, и с усилием нажал на одно из окон. Раздался звонкий щелчок, створка открылась.

— С осени как сломано, — поделился с подоспевшим Кнутом, — Все руки не доходили мастера вызвать, починить. Поди–кась, пригодилось.

С удивительной для своих габаритов резвостью батюшка подпрыгнул, подтянулся на подоконник, перекинулся и подал руку. Втянул Кнута вовнутрь и снова посмотрел с хитрецой, словно все ждал от него чего–то и удивлялся, почему не мог дождаться. Хмыкнул удивленно, и, наконец, представился:

— Отцом Савелием меня зови.

Порылся на верхних полках огромного, во всю стену, стеллажа и достал моток пеньковой, в палец толщиной, веревки.

Кнут молча наблюдал за его действиями, и вдруг вспомнил то важное, что обязательно нужно говорить новичкам в этом мире.

— Отец Савелий, мне говорили, здесь нельзя своими именами называться. Надо прозвище придумать, иначе беда.

Настоятель посмотрел на юношу, как на блаженного.

— С чего бы это? Где это, здесь? И кто тебе подобное сказал?

В ответ на первые два вопроса Кнут мог только пожать плечами.

— Ясень.

И, предполагая расспросы, уточнил:

— Это человек, мой знакомый, очень хороший.

И добавил, подумав, что нужно сказать и это:

— Он умер.

— Не нужно мне никакое прозвище, — отмахнулся настоятель, — Савелием меня крестили, Савелием и буду. С чего бы мне от своего имени отказываться?

Священник будто бы задал вопрос, но слова его звучали окончательным приговором. И все–таки Кнут ответил:

— Так Ясень сказал. Меня Кнутом назвал и говорил, что надо забыть и прежнее имя, и прежнюю жизнь.

— С чего бы мне все забывать? — настоятель вскинулся с таким вызовом, словно перед ним стоял не робеющий в непривычной обстановке подросток, а человек возрастом и силой как минимум равный, а то и превосходящий.

— Ясень какой–то. Прозвища как у уголовников. Прежняя жизнь. Моя жизнь здесь. Я чувствую себя. Моя душа в теле. И что бы здесь не произошло, я буду на своем месте. Служить Богу. А ты или иди мимо, своей дорогой, или помогай.

По узкой лестнице через небольшой, едва выпрямиться, чердак, Савелий взобрался на крышу и разъяснил напарнику план. Перегнулся через край, дождался, когда ближайший зомби задерет руки повыше и накинул лассо. Веревка охватила подмышки зараженного, затянулась и потащила наверх. Были бы противники сильнее, вторая часть плана пленения оказалась бы слишком опасной. Но со слабыми не успевшими набрать силу мутантами дело шло как по маслу.

Батюшка наваливался на пленника, прижимал к пологому скату, а Кнут накидывал петлю на ноги. Потерявший опору и подвижность зараженный уже не мог сопротивляться и оказывался спелёнатым веревками по рукам и ногам. Скоро все пятеро легли на крыше рядком, урчавшие, извивающиеся, но способные разве что перекатываться с места на место. Благо, связывающая все пять тел вместе веревка не давала им отправить себя в свободный полет.

Савелий окрестил каждого, приложил снятый с себя нательный крест ко лбам, прочитал несколько коротких молитв и, перекинув веревку через вентиляционный столбик, аккуратно опустил на землю все пять связанных тел. Спустился через чердак сам, подозвал подоспевшего Кнута, и совершил с ним то же священнодействие, что и ранее со спелёнатыми зомби.

Вместе затащили волочащихся как связка сосисок зараженных в церковь и стянули в единый сноп посреди главного зала.

— Отойди в угол. Как бы они ни бились, не мешай. Плохо станет — уходи. Но ко мне не приближайся.

Кнут не знал правил поведения в церкви, а потому, помявшись, облокотился о стену и опустился на пол.

Необычная возвышенность обстановки, иконы с серьезными наполненными печалью и состраданием ликами святых, свет десятков свечей гипнотизировали непривычного к церковным службам сельского паренька. Тусклое естественное освещение скрадывало окружающие предметы, погружало в тяжелые мысли. Наверное, ощущения в церкви и должны быть такими — навевающими безотчетную тоску, заставляющими погрузиться внутрь себя и вознестись ввысь, вслед за звучащим нараспев голосом священника, вместе с возвышающими песнопениями церковного хора.

Савелий зашел за иконостас и вышел оттуда с красивой белой накидкой поверх рясы и толстой Библией в красивом обшитом золотыми нитками переплете. Движения священнослужителя стали неторопливыми, степенными, в такт покачивающемуся кадилу.

Встал посреди зала, осенил себя крестным знамением, и начал читать молитвы, нараспев, повышая голос в моменты обращения к Богу. Торжественность и величие в жестах и взгляде смешивались с мрачной готовностью к свершению дела, требующего максимального напряжения сил. Аромат ладана заполнял зал, смешивался с запахом прогорающих восковых свечей и еще чего–то, уютного, привычного, успокающего.

Отец Савелий взывал к Богу о помощи, просил спасти и исцелить попавших в беду людей. Слова раздавались по всему залу, отражались от стен, сливались в единую симфонию, поднимались к куполу и исчезали там, словно возносились в небеса. Кнут читал о акустике в церквях и концертных залах, но научные теории интересны и важны у книжных полок. Здесь же, в церкви, перед глазами десятков икон молитвы казались волей самого Бога, передавшего верному слуге часть своей власти. И становилось понятно, невозможно было этого не понять, почему церкви строят высокими и массивными. Молитвы не должны звучать тихо, блуждая в тесных комнатах и узких коридорах. Им место в вышине, там, ближе к Господу и тем людям, кого верующие называли святыми.

Кнут затих, старался не двигаться, стать как можно незаметнее и меньше. Как бы священнодействие не поражало непривыкшего к красоте и мощи юношу, но оно творилось не для него. Выйди Кнут из церкви, упади в обморок, провались в преисподнюю, отец Савелий и не заметит. Все его внимание и силы приковывали те пятеро несчастных, ради спасения которых он обращался к Господу.

Движения священнослужителя становились размашистее, голос громче, и зараженные словно прониклись происходящим. В самые торжественные моменты они застывали, загипнотизированные, но стоило батюшке замолчать, подойти слишком близко, попытаться приложить к лбам бесноватых Библию, они снова начинали биться, рычать, скалить зубы, стараться схватить приблизившуюся руку.

Очарованный Кнут не сразу заметил, что отец Савелий уже некоторое время стоит, не двигаясь и опустив глаза в пол. Обряд подошел к концу, но зараженные не изменились. Разве что стали чуть спокойнее и тише. Не бились, не издавали звуков, но в глазах, позах, жестах чувствовался все тот же кровожадный голод и нечеловеческая ярость.

Юноша осторожно подошел, аккуратно тронул за рукав и потянул к выходу. Застывший настоятель двинулся ну сразу, но вырываться не стал, начал медленно отходить, пятясь спиной вперед. Развернулся, и зашагал к дверям, но глаз от пола так и не поднял.

Свежий влажный воздух окатил живительной волной, вырывая из трагичных мыслей, возвращая сознание в реальность. Дверь церкви захлопнулась с глухим стуком, и отец Савелий грузно опустился на широкий парапет крыльца.

— Не вышло, парень.

Хотел сказать еще что–то, но слова горького разочарования так и не были произнесены. Устал отец Савелий, или не решался усомниться в вере, Кнут не знал, да и знать не хотел.

— А что вы делали?

Настоятель ответил не сразу.

— Отчитку. Обряд изгнания нечистой силы из человека.

— Экзорцизм? — в памяти тут же всплыло модное красивое словечко из голливудских фильмов.

— Отчитка. Экзорцизмом это называют католики.

— А должно было сработать?

Отец Савелий не затруднился с ответом.

— Молитва ничего не делает сама по себе. Это не больше, хотя и не меньше, чем призыв о помощи, просьба о содействии, но никак не средство переложить свои дела на Бога. Попроси Господа прополоть за тебя огород, и на грядках вырастут только сорняки. Помолись перед работой, и тяпка сама запляшет в руках. Так и отчитка. Даже если удастся изгнать бесов из человека только силой молитвы, душа все равно остается пустым сосудом, куда незамедлительно проникнет новая нечистая сила.

— И как же тогда быть?

— Бесноватый сам должен хотеть избавиться от нечистой силы. Стараться жить в чистоте и до, и после обряда. Читать Библию, молиться, соблюдать пост, совершать добрые поступки и воздерживаться от плохих. Забыть о вредных привычках, не гневиться и не ругаться.

Откровенность настоятеля придала Кнуту смелости. Он махнул рукой в сторону церкви и сказал то, что думал:

— Вряд ли их удастся уговорить почитать Библию. Ни до, ни после обряда.

Отец Савелий вздохнул.

— Это точно.

— Но вы попробовали.

— Не мог не попробовать. Не имел на это права. Это же мои люди, близкие, разве что не родные.

Все пятеро попавших вместе с отцом Савелием в зеленый туман были сотрудниками церкви, проработавшие с настоятелем не один год. А некоторых из них он знал едва ли не с юношества.

— Федор — алтарник и звонарь мой, уже года три как. Завхоз Николай Владимирович. Наталья — уборщица, да подруга ее Мария. Помогали церкви во всем, делали, что ни попросишь, во славу Божию. Ну и сторож Павел, со сложной судьбой человек. Высшее образование, отличная карьера, а рассыпалось все в один миг.

Рассказывая о работниках, настоятель понемногу оживал: оторвал от пола взгляд, поднялся и начал расхаживать из стороны в сторону.

— Хорошие они люди. Наталья, вон, раньше была девкой — оторви и выбрось. Пила, с мужиками путалась. Жила как ломоть отрезанный. Ни родителей, ни мужа, ни детей. Да и работы не было постоянной. Так, перебивалась с места на место. Я ее давно знаю. Да что там, ее весь район знал. Ходила по утрам, побиралась среди добрых людей. Неопрятная, нечёсаная, лицо от выпивки и побоев опухшее, выпрашивала на опохмел. Говорила, сама и не хочу, да залетные мужики из дома гонят, заставляют бежать, искать выпивку.

Подобных женщин Кнут видел и в родном Октябрьском. Хотя, казалось бы, поселок небольшой. Если ты хоть сколько–то годный человек, родственники или давние друзья не дадут опуститься на дно, оторвут от бутылки, проучат, помогут с работой. Но заносило таких женщин и к ним. Как правило, с сезонными, охочими до выпивки, рабочими.

В поселке опустившихся выпивох не любили, старались не замечать, а то и гоняли палками от домов приличных людей. Отец Савелий же говорил о Наталье без злости и осуждения, разве что с грустью и сожалением о судьбе беспутной женщины.

— Квартира ей от бабушки досталась. Хорошая была старушка, набожная. Да вот внучку упустила. Заходил я туда, в бытность, когда Наталья запивала. Кроме старой мебели и тараканов — только пустые бутылки, да алкаш какой–то в углу на рваном матрасе спал. Беседовал я с ней, убеждал. Да все не в прок. А однажды приходит: чистая, опрятная, причёсанная, на голове платок. И видно, что не первый день в таком необычном для себя состоянии. Говорит, приснился незнакомый человек, по облику что святой с иконы, и попросил за него помолиться. И так попросил, что отказать она не сумела. Да только как же молиться, говорит, если ни молитв не знаешь, да и живешь как животное, в грехе и грязи? И поди ж ты, с тех пор как подменили ее. На работу устроилась, у нас в церкви помогает. Радость, а не человек.

Настоятель словно забыл о произошедшей трагедии, улыбнулся, но, вынырнув из воспоминаний, добавил тихо:

— Была, радость.

Но тут же продолжил:

— Наталья с Федором недавно сошлась. Рыжий такой, ты видел, знатный, не пройдешь мимо.

Кнут сразу понял, о ком шла речь. Алтарник даже после перерождения в зомби имел вид лихой и молодцеватый. Копна густых медных волос рассыпалась крупными завитками, создавая образ прихорошившегося перед танцами задорного беззаботного казака. Крупное топорное лицо и вздернутый нос не портили впечатление, наоборот, придавали облику шарм и харизму.

— Удивительный Федор человек. Я ему иногда завидую. Хотя и врагу такой судьбы не пожелаешь. Мать от него сразу после рождения отказалась. Рос в детском доме. А в этом, сам понимаешь, ничего хорошего. В развитии всегда отставал от сверстников. Да и сейчас его шибко умным не назовешь.

Завидовать отсталому? Кнут было внутренне усмехнулся излишнему человеколюбию Савелия, но в голове тут же всплыла так поразившая его, в свое время, история Фореста Гампа.

— После выпуска из детдома государство облагодетельствовало комнатой в общаге. Вместо положенной квартиры. Так он там и живет. Но, в отличие от остальных детдомовцев, не спился, не скатился в мелкий криминал, а с первых же дней развернул бурную деятельность. Он вообще всегда такой вид имеет, будто только что заключил сделку на миллион. И все время у него какие–то грандиозные планы, проекты, идеи для бизнеса. Перед тем как сюда попасть, работал сварщиком. ИП себе оформил, чтобы договора официально заключать. Название для фирмы придумал пафосное. Но дело особо не пошло, поэтому в церковно–приходскую школу устроился, профессию получить. Так и попал ко мне. И как бы там ни было, а такого аккуратного и ответственного алтарника еще поискать.

Настоятель снова забылся и рассказывал о работниках своей церкви как о живых людях.

— И вот, казалось бы, совсем разные они с Натальей люди. И по интересам, и по возрасту. А поди ж ты, сошлись. И живут счастливо.

«Жили», — подумал Кнут.

— Жили, — поправился отец Савелий.

— Вот за что им такая кара? Все мы грешим, так или иначе. Но немало же людей пришли к Богу через грех, раскаялись и приняли веру. Взять того же Павла. Сторожа нашего. Какой уж из него праведник? Но разве он заслужил в конце жизни обратиться в беса?

История Павла была трагичней двух первых вместе взятых. Опытный инженер, он посвятил работе всю жизнь, не знал ни выходных, ни свободных вечеров. Сидел над расчётами, чертежами, брал шабашки. Уверенно продвигался по карьерной лестнице, пока однажды не обнаружил, что возвращается с работы не в уютное семейное гнездышко, а к практически чужим незнакомым людям.

Жена, вполне еще молодая женщина, устала ждать мужа с работы, без труда нашла мужское внимание на стороне и тут же съехала, без ругани, сложных разговоров о разделе имущества и прочих непременных в таких случаях дрязг.

Уходила бы она грязно, с дикими скандалами и битьем тарелок — Павлу было бы легче. Но жена упорхнула беззаботной бабочкой и видеть ее, счастливую, улыбчивую и довольную новым мужем, было больно и горько. Тот, новый, видимо, давал ей что–то такое, что Павел дать не мог, со всеми своими зарплатами, калымами и долгими рассказами о тупых начальниках, сложных проектах и… да больше и ни о чем.

Сын остался с отцом, но давно разладившиеся отношения склеить так и не удалось. Да и пытался ли Павел? Уходил на работу угрюмый, приходил пьяный и злой, пока однажды не понял, что уже несколько дней как сентябрь, и сын уехал на учебу в институт в соседнем городе, не попрощавшись и даже не позвонив.

Одиночество окончательно подрубило. Поскандалил с начальством, за что был уволен по статье. Устроился на производство слесарем, откуда был изгнан за систематическое пьянство.

— Вот здесь он сидел, на парапете. Голову на руки уронил. Ни в церковь не заходит, ни со двора не уходит, ни милостыню не просит. Я сам подошел, расспросил. И разговаривали мы тогда до ночи. А на завтра он вышел к нам работать сторожем. А как было не позвать? Видно же, хороший человек.

В церкви что–то упало. Видать, вязанка зомби общими усилиями добралась до ближайшего подсвечника. Настоятель открыл дверь, заглянул внутрь, но ничего делать не стал. Уселся на парапет и снова уставился в пол.

Так и не дождавшись продолжения рассказа, Кнут решился задать давно интересовавший его вопрос:

— Отец Савелий, вы на берегу назвали меня Харон. Вы думаете, мы умерли?

— А ты думаешь, нет?

— Ясень говорил, это новый мир и новая жизнь.

Поняв немое внимание настоятеля как готовность слушать, Кнута рассказал о Ясене, о своем первом дне в Стиксе, о тумане, об Октябрьском, о родителях, о ставшем родным погребе. О том, как похоронил знахаря, и как окутавший поселок туман украл могилу, но вместе с этим обновил поселок. Как сгоревшие дома стали целыми. Как вернулись живые люди.

В то утро Кнут вбежал в родной Октябрьский с надеждой избавиться от надоевшего одиночества и постоянного страха. Бегал от дома к дому, торопился предупредить, но односельчане гнали с порога за несусветные глупости, не желали ни верить, ни готовиться к предстоящему апокалипсису.

На этот раз он застал родителей дома, но зараза уже сделала свое дело. Пришлось снова убегать, прятаться в погребе, пока зараженные и прибежавшие с соседних кластеров монстры не покинут опустевшие дома.

Кнут говорил и чувствовал, что становится легче дышать. Отец Савелий был первым иммунным, которого юноша встретил в новом мире. Не считая Ясеня, конечно. И первым, с кем удалось поговорить вот так, запросто, без страха и ожидания начала обращения человека в зомби.

— Значит, Ясень называл этот мир Стиксом?

Из всего рассказа настоятель почему–то выделил именно это слово.

— Стиксом. А что?

Отец Савелий отмахнулся.

— Да ничего. Просто совпадение. Стикс — это ведь не только река в древнегреческой мифологии. Это еще и божество, олицетворение страха и ужаса. Но интересно не это. Поэт Алигьери Данте в четырнадцатом веке написал произведение под названием «Божественная комедия». Было там и о том, как он представляет себе ад. Книга не стала, да и не могла стать канонической, но мало кто не слышал выражение «девять кругов ада». Вот оно оттуда. Так вот, пятый, из девяти, круг ада находится на грандиозных по размеру болотах на берегах реки Стикс. Грешники, которые при жизни постоянно поддавались гневу, обречены вечно сражаться в этих болотах между собой. А дно болота под их ногами устилают тела тех, кто всю жизнь унывал.

Настоятель повернулся к собеседнику и широко улыбнулся.

— Да не бойся ты. Не похоже это место на преисподнюю. Вон, как солнышко светит. Речка красивая. Ветерок теплый. Куда бы мы ни попали, а выглядишь ты живым и даже немного упитанным. Да и я себя ощущаю вполне здоровым, только голова болит и подташнивает все время.

Кнут хлопнул себя по лбу, сбегал в лодку и принес фляжку с живчиком. Отец Савелий поморщился, но выпил.

— Это тебе тоже Ясень дал?

Юноша согласно моргнул.

— А дальше ты куда? Назад, в свой погреб?

Теперь, когда рядом живой человек, в возращении в поселок Кнут не видел никакого смысла.

— А куда?

Юноша пожал плечами.

— Здесь, у меня, может, тогда оставайся?

Череда радостных кивков возвестила о полном согласии. Отец Савелий тоже улыбнулся.

— Вдвоем веселее, а тут мы вроде как в крепости. Звери же, говоришь, воды боятся?

— Даже самые большие!

— Жди тогда. Переоденусь и приду. Имидж придется поменять на время.

Настоятель вернулся через добрый час, полностью преображенный. В церковь вошел облаченный в рясу степенный священник, а вышел — высокий плечистый, хотя и немного грузный, воин. Гладко выбритый, коротко остриженный, одетый в темно–зеленый камуфляжный костюм и берцы, подпоясанный широкой армейской портупеей.

Только сейчас Кнут понял, что черное одеяние, борода и напускная неторопливость сработали своеобразной ширмой, за которой он так и не рассмотрел человека. Сколько ему на вид? Уж точно не больше тридцати пяти. А если вспомнить, с какой легкостью отец Савелий балансировал на верхних прутках забора, свешивался с крыши и связывал зараженных, можно сделать вывод, что он, несмотря на непотребно выпирающий живот и намечающийся второй подбородок, все еще находится во вполне приличной физической форме.

— Ого!

Только и сумел сказать юноша. Настоятель провел рукой по ершику на голове.

— Это не с армии форма. Купил у знакомого прапора по дешевке для хозяйственных работ. А длинные волосы и борода в рукопашной схватке недопустимы. Поэтому вот так теперь.

— Вы служили?

— Сержантом. Недолго. Надоело по полям месяцами бегать безвылазно. Дождался конца очередного контракта и уволился на гражданку. Ладно, хватит болтать. Пошли, суденышко твое посмотрим.

Рейд в Октябрьский назначили на завтра и собрались уже было возвращаться и думать, что делать со связанными зараженными, как в нос обоим ударил кислый запах, а под ногами начали собираться первые клубы тумана. Кнут впервые видел, чтобы они образовывались так быстро.

— Нам надо…

Отец Савелий и сам уже все понял.

Запрыгнули, даже слишком поспешно, на лодку, отгребли на безопасное расстояние и бросили якорь на знакомой мели.

Смотрели на сгущавшееся зеленоватое марево молча. Савелий вглядывался напряженно, нервно стискивая рукоятку весла. А Кнут успел подумать, что настоятелю предстоит непростое испытание — увидеть самого себя, бесноватого и потерявшего разум. Как настоятель отреагирует на новую порцию зомби? Снова попытается спасти или отбросит лишний гуманизм и всех убьет? Остров не поселок. Здесь не получится дождаться, когда мутанты уйдут сами.

Туман растаял так же быстро, как и появился. Гладкая от безветрия поверхность воды всколыхнулась несколькими большими врезавшимися друг в друга волнами, но вскоре река нашла равновесие, успокоилась, и продолжила равномерный бег в даль. Ни острова, ни церкви на ней больше не было.

Глава 3. Мутанты

Главное — не шевелиться. Сжаться, стать маленьким, прозрачным, скрыться самому и спрятать товарища. Ясень умел делать так, чтобы мутанты перестали видеть в человеке добычу. Кнут научился намного большему.

Сейчас ни его, ни Савелия не смог бы увидеть никто. Ни зомби, ни люди. Прошли бы мимо даже те мутанты, что ощущают живые организмы сквозь стены. Главное — не шевелиться и прижаться к напарнику как можно ближе, ни на секунду не выпуская его из сферы действия дара.

Мутант пришел по извилистой прогалине. Почуял запах человеческой стоянки, засуетился, зарычал от возбуждения и тем самым выдал себя, предупредил людей об опасности.

Дежуривший в первой половине ночи Кнут старался быть бдительным. Прислушивался к звукам леса. Всматривался в темные силуэты кустарника на границе поляны. Гулял по кругу, чтобы не заснуть и даже прикусывал ногти, когда дремота начинала смеживать веки, но когда услышал первый рык монстра, оказался не готов. Дернулся к оружию, остановился на полпути, растолкал Савелия. Бывший военный проснулся сразу и без слов, одним взглядом, спросил — что случилось? Увидел приближающегося зверя и тихо выругался.

Несмотря на густой лес вокруг, бежать было поздно. Высокая, под два метра в холке, фигура мутанта возвышалась над кустами не дальше пятидесяти метров от лагеря. Стоит себя выдать, и зверь тут же окажется рядом.

Савелий занял позицию за широким дубом, поднял автомат, но Кнут прошептал, как когда–то Ясень: «Ляг на землю. Я спрячу. Я умею», и прижался к напарнику, только уже не ища спасения, а спасая сам.

Зверь двигался напролом. Давил кусты, ломал ветки, срывал широкими плечами пласты коры с деревьев. Толстая грубая кожа и крупные чешуйки костяной брони на верхней части корпуса позволяли не обращать внимания на подобные мелочи. В ночной тьме для затаившихся людей он был одним сплошным черным пятном. На прогалине мутанта освещала луна, но ступив под сень деревьев он превратился в бесформенный сгусток мрака. Было в этом что–то мистическое. И если бы не громкое сопение, разочарованное урчание и непрерывный треск ломающихся под тяжелыми лапами сучьев, можно было бы подумать, что по лагерю бродит огромный призрак.

Мутант подолгу стоял на месте, прислушивался, шумно принюхивался, резко срывался с места, перебегал на другой конец полянки и искал людей там. Следов не было. Охотничий инстинкт гнал вперед, в поисках запаха скрывшейся добычи, но теплящийся в небольшой голове разум удерживал от бездумного рывка. Если исходящего следа нет — значит люди где–то рядом. Хитрая изворотливая добыча спряталась здесь. Ее запахом пропитан каждый куст. По земле раскиданы ее вещи. Мутант перестал метаться, опустил сросшуюся с массивными плечами голову как можно ниже к земле и начал обшаривать каждый уголок приютившей людей поляны.

Увидев, что хищник не собирается уходить, Савелий зашевелился, кивком предложил отползти. Кнут приложил палец к губам и постарался расслабиться. Чем меньше движений и переживаний, тем на более долгий срок хватит действия дара. И если сейчас речь идет о том, что кончится раньше: терпение мутанта или силы человека — надо экономить каждую секунду.

Попытался думать о хорошем, но воспоминания о прежней жизни мучали желанием вернуться в прошлое. А время, прожитое в Улье, было наполнено страхом, отчаянием и одиночеством. Удалось зацепиться только за один приятный момент — день осознания дара.

Туман опускался на Октябрьский каждые восемь дней. Кнут пережил уже два таких периода, откровенно расслабился и перестал каждую секунду оглядываться по сторонам. Последствия не заставили себя ждать. Мародерствуя на дальнем конце поселка, юноша попался на глаза крупному мутанту в сопровождении свиты из свеженьких зомби.

Не раздумывая, рванул с места. В мире Улья он стал сильнее, быстрее, выносливее, и слабые зомби отстали уже через квартал, но их предводитель настигал жертву со скоростью разогнавшегося автомобиля. Первый перекресток, второй — и вот он уже совсем близко. Скоро затылок обдаст зловонным дыханием, тяжелая лапа подрубит ноги, и полная острых зубов пасть сомкнется на шее.

Потеряв надежду убежать, Кнут свернул в ближайшие ворота, пересек двор и нырнул в заросли смородиновых кустов. Укрытие так себе, но сознание цеплялось за любую возможность спастись. Упал на землю, переполз под самый густой куст и замер.

Отчаянно хотелось скрыться с глаз, как тогда с Ясенем. Чтобы хищник перестал видеть человека. Но что нужно сделать для этого? Обладать каким–то даром? Но что за дар и как он работает? И бывает ли у всех?

Кнут совсем по–детски стиснул прижатые к щекам кулаки и изо всех сил зажмурился. «Мама, помоги!». Мать всплыла в воображении, но не бросилась выручать, провела рукой по волосам сына, взъерошила и уверенно, как бывало не раз, сказала: «Ты у меня теперь мужчина». Пришлось справляться самому.

Зверь ворвался на огород, повернул голову в сторону смородины и довольно рыкнул. Увидел? Учуял? Догадался? Кнут вонзил ногти в подушечки ладони, прикусил костяшку пальца и сжался изо всех сил, как будто напряжение мышц могло помочь. В затылке засвербело. Мучительно, как будто чешется на теле такое место, до которого не дотянуться. Словно забралось под кожу насекомое и крутится там, заставляя в панике срывать одежду.

Кнут сконцентрировался на ощущениях. Если это дар, то надо дать ему волю, не мешать раскрыться. Боль выплеснулась из зудящего места как нарыв, выбивая из сознания, но в самый последний момент, перед тем как монстр бросился к кустам, а обморок накрыл слабеющее тело, Кнут успел представить вокруг себя небольшой продолговатый кокон из прозрачной, словно мыльный пузырь, пленки.

Очнулся, когда мутант уже покинул огород. Обессилев от напряжения, стараясь взять в руки распадающееся на части от остатков боли тело, Кнут понял, о котором даре говорил Ясень и зачем его нужно развивать. Шатаясь, добрался до погреба, выпил живца и достал из льняного мешочка свою первую горошину.

Рыскающий сейчас по лагерю мутант оказался более настойчивым, чем тот, в огороде. Приникнув к земле мордой, он несколько раз обыскал поляну. Дважды едва не раздавил съежившихся людей, но все же ушел. Разочарованно взревел, снес ударом лапы подвернувшуюся рябинку и длинным прыжком скрылся в кустах.

Остаток ночи Кнут и Савелий провели на том же месте, в лагере, но заснуть уже не смогли. Вслушивались в лес, вздрагивали от подозрительных звуков. Только под утро, когда солнце осветило добрую половину неба, настоятель перестал ежеминутно оглядываться, достал из рюкзака Кнута порезанное крупными ломтями сало, хлеб и растормошил придремавшего от усталости и страха напарника. Колодезной воды во фляжке не осталось, поэтому пить пришлось ту, что набрали из ручья, мутноватую и невкусную.

Теплое сало, слежавшийся попахивающий плесенью хлеб и отсутствие кипятка не располагали к хорошему настроению, но все же взбодрили.

— Есть по этому поводу, вот про монстра и нашу неспокойную ночь, хороший анекдот.

Ни с того, ни с сего, начал рассказывать Савелий.

— Поселился как–то в лесу недалеко от селения страшный людоед. Пожрал жуткое количество человек. Ну, на то он и людоед, правильно? Все боялись его, лес обходили стороной. Но нашёлся однажды благородный юноша, который пришел в лес и убил людоеда. Убил и съел.

Кнут улыбнулся странной концовке, но, увидев вопросительный взгляд напарника, понял, что тот ожидал не смеха.

— Я должен что–то понять?

Савелий сделал неопределенный жест. Сам, мол, решай.

Найти аналогию начитанному парню оказалось не сложно.

— Это как у Шварца? Мало убить дракона, нужно суметь самому не стать им?

— Вроде того.

Мужчина удовлетворенно кивнул, как будто к правильному смыслу пришел его собственный ученик. И продолжил мысль:

— Если тут такие монстры гуляют, что же тогда за люди умудряются здесь выживать?

После завтрака умылись, встряхнулись, собрали разбросанное рыскавшим по лагерю мутантом снаряжение, обновили запас воды, вышли на прогалину и оттуда — на дорогу.

Вчера после исчезновения острова долго плыли по течению наугад, оглядывая незнакомый берег. Решились пристать только когда увидели уходящее в горизонт дорожное полотно. Неширокое, но гладкое и прямое, словно идущее к какой–то только ему известной цели.

Кнут сориентировался по компасу.

— На восток идет. Ясень говорил, там поселок и люди.

По дороге шли весь остаток дня, пока не пришлось устраиваться на ночлег. И теперь, после беспокойной ночи, встали на прежний путь.

В открытых местах шагали прямо по полотну. Возле перелесков и лесополос держались ближе к деревьям, чтобы не лишний раз не отсвечивать. Поэтому бегущего навстречу человека увидели первыми.

Затаились в перелеске, не зная, что делать. Савелий махнул было рукой, призывая уйти поглубже в чащу, но незнакомец уже заметил их и двигался целенаправленно, не ускоряясь, не замедляясь, продолжая отмеривать дорогу ровными размеренными шагами.

«Как на утренней пробежке в парке» — подумал Кнут.

Выглядел подбегающий человек для подобных обстоятельств роскошно. Тактические военного кроя серо–зеленые брюки и куртка, высокие красивые, издалека залюбуешься, берцы — все это сидело как с иголочки и выглядело словно только вчера покинуло прилавок магазина. Даже автомат за плечами смотрелся необычно. Вроде бы обычный Калашников, но или редкая современная модификация, или доделка местных умельцев.

Невысокий поджарый светловолосый парень мог бы сойти за сурового спецназовца, но уж больно веселым и жизнерадостным он выглядел. Улыбался широко и смотрел так, словно только что пошутил и ждет от собеседников громкого искреннего смеха.

— Будьте здоровы, братья! Патроны есть?!

Незнакомец наконец остановился и поднял руки вверх, ладонями к встреченным людям. Дышал он тяжело, восстанавливаясь после долгого бега.

— Лотерейщик, сволочь, загоняет. Там, за поворотом ковыляет. Я свиту его положил, самого подранил, и патроны кончились. Передвигается гад еле–еле, но пешком не уйдешь. Вот, убегаю. Олимпиец, блин, недоделанный.

Савелий закинул на плечо поднятый было автомат.

— А чего в лес не свернул?

— Справа местность не знаю. А наугад и влететь куда недолго. Или в тупик зайти. А вот слева, чуть дальше, ручей есть. Хотел по воде пройти и петлю дать. Мне же туда, дальше надо.

Незнакомец махнул рукой за спину.

— Ну, так что? Патроны есть, или вместе побежали? В компании бегать интереснее.

Савелий кивнул.

— А звать то вас как? Суровые такие. Я — Свист. В Остроге меня все знают. Вы, кстати, не туда идете?

Вопроса об именах Кнут ждал с того момента, когда Савелий отказался менять свое имя на прозвище. Юноша уже тогда принял отчаянное решение, которое видел со всех сторон хорошим и правильным, но очень рискованным. Мог ведь бывший настоятель проявить присущую священнослужителям строгость и верность принципам. Юноша боялся разлада со старшим товарищем, но все же рискнул, заговорил первым, быстро, боясь, что Савелий перебьёт и не даст закончить.

— Я — Кнут. А он — Ворот. Идем мы в поселок, но знаем только, что он на востоке. А про название не слышали.

Новый знакомый широко улыбнулся, не заметив подвоха в том, что Савелий аж поперхнулся и закашлялся от наглости напарника.

— Здорово Кнут! Здорово Ворот! Не местные, значит? Предлагаю назначить меня проводником. Буду вас в Острог проводить. А вот и мой знакомец. Стреляете хорошо? Близко бы его не подпускать. Это он на вид такой благорасполагающий. А поближе подойдет — сразу откроет свою подлую сущность. В общем, типичная теща. Смотри, сейчас начнется: «Голодранец! Бездельник! Алкаш! Ты моей дочке не пара! Не для такого козла я растила свою ягодку!».

Из–за поворота вышел мутант, в котором от человека осталась разве что фигура. Он не был тем гориллоподобным огромным ночным монстром, но все же внушал страх. Лысый, на толстых, словно раздутых, ногах, с тяжелой далеко вперед выдающейся нижней челюстью. Вздувшиеся плечи. Грязные скрюченные пальцы с тяжелыми когтями. Лотерейщик, как его назвал Свист, шагал, казалось бы, не быстро, сильно прихрамывая на левую ногу, но спокойно идущего человека настиг бы без проблем.

Савелий, хотя теперь уже, наверное, его можно было называть Воротом, целился медленно, несколько раз опускал автомат, чтобы лучше присмотреться к фигуре, и Свист спросил, зачем–то понизив голос.

— Куда стрелять–то, знаешь? Я бы попросил дать мне автомат, но не хочу наглеть.

Ворот неуверенно скривился.

— Если с первого магазина не свалю, возьмешь.

И отправил первые выстрелы в молоко. Ни капли не смутившись, опустился на колено. С упора дело пошло лучше. Мутант дернулся от попаданий, взрыкнул, ускорился, но завалился на больную ногу и рухнул на землю.

Свист только что в ладоши не захлопал.

— Ай, маладца! Пошли, подойдем поближе.

И уже возле тела извивающегося от бессильной ярости монстра попросил:

— Оставь его мне. Вот точь–в–точь, как моя теща. Только лысину в фиолетовый покрасить и в халат приодеть, такой блевотно–зеленый, с цветочками, выцветший весь, советский, она в нем еще Брежнего по телевизору смотрела.

Подскочил сзади и всадил в затылок зараженного широкий массивный нож. Тут же отпрыгнул, стараясь не попасть под рыскавшие по воздуху лапы агонизирующего врага, и, когда тот успокоился, одним ловким движением вскрыл сереющий на затылке нарост.

— Три споранчика. Неплохо, Валентина Степановна! Хотя и не фантастика. Делим, братья?

Свист отдал два спорана Вороту, а один спрятал куда–то под куртку. Достал из штанов небольшую пластиковую бутылочку, сделал глоток и предложил остальным.

У трупа задерживаться не стали. Зашагали вперед, уверенно и быстро. Кнут без труда подстроился под размашистый темп нового знакомого и осторожно поглядывал на Ворота, чье лицо и шея изрядно порозовели, то ли от жаркого солнца, то ли от непривычных для несколько грузного тела нагрузок.

Свист же совершенно не тяготился ни недавней пробежкой, ни рюкзаком, ни массивным оружием. Все время отпускал какие–то малопонятные шуточки, рассказывал короткие истории, где и каких мутантов он на этой дороге подстрелил, но, не найдя желанного отклика, продолжил расспросы:

— Так вы не местные, братья? Откуда идете?

Ворот неопределенно махнул за спину.

— От реки.

— Ясно. Рейдеры или с конкретной целью? Ладно, не говорите. Суровые вы. И скрытные. Правильно, болтун — находка для шпиона. Так что там, у реки, интересного?

— Остров с церковью, — сболтнул Кнут.

— Какой остров? Нет там островов, я этот медвежий угол вдоль и поперек знаю, в том направлении. Выше или ниже по течению?

— Выше.

— Не было там никакого острова.

— Не было, — уверенно подтвердил юноша, — А вчера появился. И пропал потом.

Кнут не считал себя в праве рассказывать об истории Ворота, который, судя по виду, все еще сердился за новое имя.

— Да ладно! Пропал?!

— Ну, туман там…

— Понятно, что туман. А церковь какая? Белая?

Свист от неожиданного возбуждения остановился и всплеснул руками.

— А не врете? Видели там кого–нибудь? Выбрался кто–то? Мужик такой, в черной рясе, бородатый, был?

— Далеко были, не видели, — резко вклинился в разговор Ворот, — А что за мужик?

— Да, вы что, не слышали эту историю?! Это же отец Савелий. Известная личность.

— Известная?

Кнут услышал в голосе Ворота волнительную заинтересованность. Еще бы!

Свист только головой махнул удивленно, мол, действительно, не слышали? И продолжил рассказ уже на ходу.

Церковь находилась на странном «блуждающем» кластере. У него не было ни постоянного места возникновения, ни стабильного периода перезагрузки. Небольшой участок земли с церковью мог возникнуть где угодно, в любом месте и в любое время. Нельзя было заречься, что этот блуждающий кластер — единственный в своем роде. Но о других подобных никто никогда не слышал. Но главное было даже не в этом. Отец Савелий всегда оказывался в своем маленьком блуждающем кластере единственным иммунным.

— Такого, вообще–то, не бывает, — развел руками Свист, — При всех своих завихрениях, Стикс — логичный мир. Каждый из попавших в перезагрузку людей имеет мизерный шанс стать иммунным, не больше чем два–три процента. А этот поп — как заколдованный.

Кнут вспомнил, как впервые увидел самого себя, мутировавшего, после перезагрузки Октябрьского. Прибежал в родной дом, чем немало удивил родителей, и встретил другого Никиту. Точнее, такого же, но на неделю старше. И уже с явными признаками заражения. Вороту такого, похоже, переживать не придется.

Свист поднял вверх указательный палец.

— И ведь что главное! Пока отец Савелий жив, здесь, в Улье, кластер его родной нигде больше не появляется. А как только погибнет, ну, там, сожрут его или пристрелят, тут же где–то в Стиксе снова возникает его церковь. И он там снова живой. Вроде как вечный.

Ворот споткнулся обо что–то, прямо на ровной дороге. С трудом удержался на ногах и присел на колено, помассировать едва не вывихнутую стопу. Лицо кривилось, как от боли, но что–то подсказывало Кнуту, что причина вовсе не в ноге. Юноша решил подыграть спутнику. Встал между ним и Свистом, достал из рюкзака фляжку с водой, подал товарищу, напиться.

Проводник ждал без видимого неудовольствия, но с нетерпением. То ли сильно торопился в поселок, то ли хотел побыстрее закончить интересную историю.

— Сам я его не видел. На вид, говорят, обычный поп. В рясе, бородатый, с пузом. Упрямый, как баран. Но дара или силы за ним никогда особенных не наблюдалось. Зато дипломат — каких поискать. По болтовне меня за пояс заткнет. Запутает, заговорит — и ты уже, вроде, и сам думаешь, как он. И рука тянется крестным знамением себя осенить. И где не появится, глядишь, уже и церквушку из какого–то домика справил. И прихожан агитирует, миссионер хренов.

— Чего ж в церквях плохо? — проворчал Ворот.

— Да ничего. Вот только не любят в Стиксе святош. Какая тут святость? Нет здесь ни бога, ни веры, ни милосердия. Их и на Земле то не много. А уж тут… И меня вот бесит, когда предлагают верить в то, чего нет. И сразу хочется дать в морду.

Свист звонко ударил кулаком по ладони.

— Тут ведь как? Что ни культ — то мерзость. Людей в жертву приносят, младенцев режут, баб распинают, на кострах жгут. А все почему? Потому что бога здесь нет. Не интересны мы ему. Не его паства. Мы копии. Не люди. Нет в нас ни души, ни искры божественной. Это мир злых и жестоких бесов. А потому, если и верят в Стиксе люди во что–то, то в них. И вера получается такая же уродливая. Я понимаю — просто убить. Убивать тут приходится часто. Правильно я говорю, братья? Не ты, так тебя. Иначе никак. Но резать и жечь людей ради придуманного божка — этого я не приемлю.

Кнут шел немного позади и удивлялся, насколько много о настроении человека может сказать его спина. Ворот сгорбился, сжался, как под тяжелой ношей, хотя голос его звучал по–прежнему ровно, с легким придыханием, как от усталости:

— И что… он тоже убивает?

— Кто? Савелий? Нет. Он нормальный поп. Но еще бы его кто–то слушал. Говорят, где–то на юге у него получилось создать что–то вроде секты. С Библией, храмом, все дела. Да только пришили его свои же. Нашли какое–то для этого святое обоснование. И объявили охоту на своего основателя, так как теперь, по их вере, они должны собственноручно уничтожить тридцать три реинкарнации Савелия, и тогда, мол, наступит апокалипсис и снизойдет на Стикс второе пришествие Христа.

Свист зло усмехнулся.

— Так что вам, братья, могло здорово повезти. Отец Савелий сейчас — весьма ценный товар. Сектанты за него, за живого, приличные капиталы дают. Может, он, кстати, сейчас где–то тут и бродит. Я бы поискал, да некогда, тороплюсь на встречу с товарищами.

Таким мрачным Кнут бывшего настоятеля еще не видел. Может быть, и стоило расспросить Свиста об охоте на настоятеля подробнее, а заодно и выведать, действительно ли любой человек в Стиксе с удовольствием выдаст отца Савелия сектантам, но размышления проводника стоило отвести от опасной границы. Не дай бог, заподозрит.

— А знаете еще что–нибудь интересное? Еще какие–то легенды и байки?

Как ни крути, а Кнут, вчерашний подросток, сохранил жажду к интересному и необычному.

— Интересное? Да много что. Стикс большой. Историй множество. Все их, правда, никто не знает. Знаешь ли, ни летописцев, ни библиотек тут нет. Так только, что по кабакам да в рейдах друг другу болтают.

— Так может и вранье все?

— Какие вранье, а какие и нет. Отца Савелия я сам не видел, но знал парня, что лично с ним в рейды ходил. Или вот, про Тарча. Про Тарча слышали? Не удивительно, это совсем недавняя приколюха. Он точно такой есть, если еще не помер.

— А что за Тарч?

— Рейдер. Получил от Улья умение убивать вирус, которым все тут заражено. И до того сильным стал, что целые кластеры уничтожал. Силища была у дара такая, что он даже в перезагрузке выжить умудрился.

— Это в тумане?

— В тумане. Но потом у него что–то щелкнуло, говорят, с другим сильным иммунным встретился, и теперь Тарч не убивает вирус, а наоборот, делает его сильнее.

Кнут хотел было восхититься, но в разговор влез Ворот.

— Это зачем такую дьявольскую болезнь делать сильнее!?

Свист подал плечами.

— По–разному. Дар у человек сделать сильнее. Вот попадает, снайпер, например, белке в глаз за километр. А будет за два. Да еще через кусты и ветки.

— Бедная белка, — хохотнул Кнут.

— Это точно. Или мутанта сделать сильнее.

— Еще не лучше, — уже не стесняясь возмутился Ворот.

— Это кому как. Есть же погонщики, что зараженными управляют. Им такой дар был бы как раз на руку. В общем, Тарч этот, он даже для Стикса настоящий волшебник.

Кнут же поинтересовался:

— К нему, наверное, люди толпами ходят.

— Сейчас, прям. Не дурак он, поди, кому попало не помогает. Да и где его найдешь? Имя, наверняка, все время меняет, чтобы не отсвечивать. Иначе бы давно сидел где–нибудь в застенках у мощной группировки и работал только на них. О, а мы то за болтовней уже и пришли.

Свист остановился перед приметной поросшей молодыми березками поляной.

— У меня здесь встреча с друзьями. Подождем вместе? Подъедут они, и вместе в Острог уже.

Лагерь разбивать не стали. Сбросили рюкзаки, расселись в теньке, достали снедь. Свист поначалу пытался болтать, но собеседники реагировали вяло, и скоро и его сморила усталость дневных забот. С головой захваченный новыми мыслями и фантазиями Кнут боролся с зевотой, тер глаза, но все же задремал и пропустил появление новых людей.

Очнулся только когда Свист уже пожимал руки трем приехавшим по дороге на двух автомобилях мужчинам. Обменивались приветствиями, расспрашивали друг друга о дороге, что–то кратко непонятно обсуждали и совершенно не обращали внимание на сидящих поодаль напарниках. Кнут, было, решил что–то сказать, но наткнулся на тяжелый взгляд Ворота. Напрашиваться на общение, видимо, не стоило.

Между тем, они закончили приветствия и подошли. Один из приехавших, кивнул в сторону напарников и бросил:

— А это кто?

Стоявший рядом Свист скривился в презрительной усмешке:

— Так… никто, — и коротким движением всадил приклад автомата в висок Ворота.

Замахнулся в сторону Кнута, ударил, но приклад прошел чуть выше головы наклонившегося за фляжкой юноши.

Кнут отпрянул, упал на спину, начал быстро отползать от неторопливо наступающего Свиста, сообразил, что так далеко не убежит, перекатился, ощущая, как полы куртки выскальзывают из пальцев вмиг заторопившегося предателя. Не поднимаясь, почти на корточках, нырнул в заросли густого кустарника.

Искали беглеца долго, больше опасаясь нападения и мести, чем желая поймать и взять в плен. Юноша не выглядел сколько–нибудь серьезно, но в Стиксе любой подросток мог иметь особый дар, приравнивающий его боевую мощь к небольшому отряду. Поэтому старательно прочесывали кусты, оббегали прогалины и прилегающий к лесу холм, выставили на дорогу дозорного, чтобы смотрел в обе стороны, но следов беглеца так и не нашли.

Хотя был среди них боец, который, как некоторые мутанты, умел видеть сквозь любые препятствия. От него шли такие же волны, щупавшие все тело легкими, но навязчивыми касаниями. Дара у Кнута хватало, чтобы укрыться даже от всепроникающего взгляда, но бесконечно скрываться в невидимом коконе не хватило бы никаких сил. Поэтому беглец не стал играть с огнем, осторожно выбрался из зоны сканирования и убежал в дальнюю рощу, переждать поиски.

Вернулся на громкие крики. Ворот орал, словно в него вонзали раскаленные железные прутья. Дергался, извивался, срывался на хрип, бился головой о землю, терял сознание, поднимался, облитый водой, и снова падал, раздирая пересохшее горло. Его тело оставалось целым: ни порезов, ни ожогов, ни травм — но стоило Свисту прикоснуться, и бывший военный, широкоплечий крепко сложенный мужчина содрогался от пронизывающей боли, как от удара током, словно невидимые электроды присоединяли напрямую к нервной системе и подавали на них напряжение. Ровно такое, чтобы человек не умер, но при этом испытывал изматывающую, оглушающую, невероятно сильную боль.

Кнут затаился за широкой кривой березой на границе перелеска и не верил глазам. Свист не бил Ворота, не пытал, только дотрагивался, а тело пленника реагировало, словно его переезжает автомобиль. Боль пронизывала настоятеля и по незримой нити передавалась Кнуту.

Это не было физическим страданием, но выворачивало наизнанку. Юноша понимал, что Ворота пытают из–за него. От страха, что постарается отбить товарища или приведет подмогу. Хотели захватить сразу двоих, а теперь испугались возможных последствий. Но Ворот молчал, больше, наверное, чтобы не выдать себя. Или из того самого упрямства, о котором упоминал Свист в своих рассказах.

Кнут поднялся идти сдаваться, когда допрос внезапно прекратился. Один из незнакомцев распотрошил рюкзак юноши, покопался в простеньких запасах, достал льняной доставшийся от Ясеня мешочек с горошинами и жемчугом, удивленно вскрикнул и подозвал остальных. Допрос тут же прекратился. Все махали руками, что–то бурно обсуждали, а потом резко свернули дискуссию и потащили Ворота в машину.

Приехали они на двух автомобилях — обшитом со всех сторон толстыми листами внедорожнике и небольшом грузовике с установленной в кузове высокой клеткой. В клетке — около десятка связанных людей. Некоторые из них, связанные только по рукам, время от времени вставали, измеряли кузов шагами, разминая затекшие мышцы. Но большинство спеленали веревками так сильно, что они могли только лежать, прижимаясь к бортам и друг к другу, чтобы не кататься по полу во время движения. И у всех, без исключения, рты были заткнуты грязными тряпичными кляпами.

Туда же, в клетку, отправили и Ворота. А сами расположились для беседы в некотором отдалении. Кнут не упустил возможность побольше узнать о потенциальном противнике, в очередной раз активировал дар и подобрался настолько близко, насколько позволяла неширокая полоска терновых зарослей.

— Давайте, решайтесь, — Свист навис над двумя мужиками из приехавших.

По манере общения и снаряжению можно было понять, что Свист и третий боец — из одной команды. А эти двое — или новички, или рекруты, или люди, которых уговаривают участвовать в каком–то не слишком лицеприятном или банально опасном деле.

— Да что–то тема уж больно стремная, — с сомнением бросил боец, которого другие называли Пластуном.

Он был из тех людей, которого сложно выделить в толпе — обычный мужик, русый, среднего роста, без примет и особенностей внешности. Вот только даже издалека видно, насколько цепкий и глубокий у него взгляд. Глаза человека, постоянно находящегося настороже. Вороту бы такой взгляд, или Кнуту — и «проводник» бы никогда не застал врасплох.

— Слышь, что–то ты не вовремя так запел, — огрызнулся Свист, — Я еще в кабаке все тебе разложил.

— Все, да не все. Может я просто куплю пару жемчужин ваших, особенных? И потом буду брать. Свой жемчуг на размен есть. А в саму тему лезть не буду?

— Ну ты, брат, даешь! — картинно удивился бывший проводник, — Слышь, Корень, — обратился он к напарнику, — Хочет наш жемчуг на свой поменять.

— Да. По нормальной цене. Одну к трем, там. Или чо, почом? — попытался вставить Пластун, но Свиста уже понесло.

— Так не бывает, брат. Ты или занимаешься делом со всеми, или иди обратной дорогой, в кабак, к виски и бабам. Нам купцы не нужны. У нас своих купцов завались. Нам люди нужны. Такие как ты, которые могут дела делать, а не в бане девкам полотенца задирать. А не хочешь делом заниматься, так вольному воля, тебя никто не держит, брат.

Свист даже глазом не повел в сторону стоящего сзади Корня, но тот уже навел автомат на спину Пластуна.

— Да все, все, — вскинул руки боец, — Не хипишуй. Дела, так дела. Я с вами.

— Я тоже, — тут же вклинился второй рекрут, — Какие тут вопросы, отличная тема. Надо работать.

— Ну и прекрасно, братья, — удовлетворенно кивнул Свист, — Осталось решить только один вопрос.

Бывший проводник плавно, словно нехотя, поднял автомат. Теперь двое сидящих бойцов находились под перекрестным прицелом.

— Я вчера беседовал с нашим главным, Корчем его кличут, может слышали. Ситуация слегка изменилась. Нам нужно было два новых человека, но одного нашел он сам. Так что одна вакансия закрыта. И нужно решить, кто займет оставшуюся.

Свист сделал шаг в сторону, так, чтобы хорошо видеть руки рекрутов.

— И тут проблемка. Сам я выбрать не могу. Вы мне оба по нраву. Сыч, ты боец крутой, да и мужик конкретный, я тебя давно знаю. Но уж больно у Пластуна связи хорошие. За него двое очень влиятельных людей сказали, да и споранов у него как грязи, что нашему сообществу не помешает. Поэтому, понимаешь, брат, не поймут меня товарищи, если я такого человека вот так запросто завалю. А может, и самого завалят следом. Разговор то короткий. Так что, братья, давайте вы сами как–то решите, кто с нами, а кто в землю. И не тяните. И так много времени потеряли.

То, что произошло дальше Кнут еще долго потом пытался вспомнить и осмыслить. Потому что глаз не успевал увидеть, а мозг — переварить и понять. Одно дело — знать о дарах людей Улья, и другое — увидеть их в один момент и осознать.

Пластун вскинул руки что–то сказать, остановить, когда Сыч, не вставая, одним невероятным рывком, как ракета, врезался ему в бок. Тело Пластуна отлетело на несколько метров, увлекаемое силой удара и инерцией напавшего, упало на землю, перекатилось и замерло. А Сыч, как ни в чем не бывало, остановился возле от него, оперевшись о землю ладонями и ногами.

Казалось, бой уже закончился. Сыч не торопясь поднялся, достал нож, сделал шаг к поверженному врагу, замахнулся, но ударил в пустоту — противник так же как он, без подготовки, моментально в другое место, оставляя за собой слабый след, как на фотографиях с высокой выдержкой.

Нож тренькнул о камень, Сыч оглянулся и снова сделал рывок. В эти моменты он был похож на разогнавшийся автомобиль. Или поезд. Или летящий со скалы валун. Наверное, вблизи послышался громкий хлопок.

Пластун был похож на помятый бумажный стаканчик: весь в ссадинах и потеках крови, порванный камуфляж, отлетевший в сторону автомат, — но на этот раз он был настороже. Отпрыгнул, но не успел. Летящий тараном Сыч задел его руку и выбил только что вытащенный из ножен короткий кинжал.

Рука опала плетью, Пластун оступился, с трудом поймал равновесие, а Сыч уже достал из кобуры пистолет. Пластун, уходя от прицела, снова перетек в новое место, но не вперед, не пытаясь атаковать противника. Возник позади Свиста, спрятавшись за ним, и пока Сыч соображал, что делать, вцепился в нацеленный на место боя автомат «проводника», заблокировал его второй едва шевелящейся рукой и нажал на курок. Длинная очередь прошила Сыча и по дуге ушла в небо.

Пластун отпустил оружие и рухнул на землю, пытаясь опереться на больной локоть. Рука не удержала, и он упал, ударившись о камни и без того разбитой головой. Свист, не высказывая недовольство от грубого насилия над его оружием, кивнул Корню. Тот умелыми движениями перевязал голову раненого бойца, подал руку, и когда Пластун уверенно утвердился на ногах, Свист протянул ладонь для рукопожатия:

— Ну что, поздравляю нового Кормчего!

Загрузились в машины и уехали почти сразу же, и Кнут, стараясь разглядеть и запомнить оставленные в пыли характерные следы шин, осторожно, по обочине, побежал за ними. Юноша совсем не надеясь на свои навыки следопыта, но не был способен просто остаться. Нужно было попытаться выяснить, куда повезли попавшего в беду товарища.

Глава 4. Кормчие

«Убить человека — раз плюнуть. Первый раз трудно. А потом привыкаешь. Раз — и все. Как свинью зарезать» — разоткровенничался как–то перед Кнутом, тогда еще Никитой, и его поселковыми друзьями изрядно подвыпивший дядя Леша, оттрубивший в разведке обе чеченские компании.

Подростки слушали, затаив дыхание. Дядю Лешу любили все, знали как доброго спокойного человека. Увидеть в нем хладнокровного убийцу было сложно. И каждый примерялся: представлял себя дерзким разведчиком, бравым Рембо, мудрым и отважным командиром, а кто–то пугался, гнал мысли о войне.

В Стиксе Кнуту пришлось привыкнуть к смерти. Она всегда рядом: подстерегала за углом, затаивалась за дверью, рыскала по поселку, вламывалась в дома, разбивала окна и крушила мебель, вынюхивала, выслеживала, догоняла, тянулась уродливыми лапами, сверкала слюной на зубах монстров. Самое первое убийство на берегу речки перестало пугать, стиралось из памяти, превращалось из кошмара в обычное воспоминание. Даже повод для гордости — не погибли, отбились от мутировавших людей, добрались до деревни. И хотя Дима оказался зараженным — сам Никита до сих пор жив. Но сколько ни привыкай к смерти, всегда останутся вещи, которые нормальный человек принять не способен.

Автомобили кормчих скоро свернули в лес и остановились на широкой, размером с футбольный стадион поляне. Кнут без труда отследил их — по сломанным веткам, взрытой колесами земле и отдаленному доносящемуся из чащи шуму.

Здесь уже был оборудован лагерь: несколько палаток защитного цвета, широкий стол из досок, звук работающего генератора. И, самое главное, клетки. Высокие, широкие, с частыми толстыми прутьями и красиво мерцающими лампочками электронных замков.

В трех клетках находились пленники. Двадцать или тридцать человек. Кнут не сумел сосчитать. Люди сидели, прижимаясь к решеткам, и просто лежали вповалку. Сложно было сказать, живы ли они все.

В трех других сидели монстры. По одному на клетку. Они были самыми огромными и страшными из всех, кого Кнуту довелось видеть в Стиксе. В полтора человеческих роста, невероятно широкие в плечах, они походили на специально созданных биоинженерами мутантов, единственная цель которых — убивать.

Самым смертоносным выглядел средний. Из–за усыпавших тело восьмиугольников костяной брони в подступающих сумерках он казался каменным троллем. Но не грузным и неловким, а гибким, как ива, и быстрым, как кобра, с большой вытянутой головой, словно у разумной стоящей на двух лапах рептилии. Двое других чем–то походили на ночного лесного гостя из прошедшей ночи. Сросшиеся с плечами головы, обвивающие тело бугристые бочкообразные мышцы, вросшие в плотную серую кожу редкие пластины брони, огромные когти на лапах и светящиеся кровавой ненавистью небольшие глазки.

Все трое могли разнести клетки на части за несколько взмахов лап, но не торопились бунтовать, жались к центру и даже не рычали на проходящих мимо людей. Гадать о причине долго не пришлось. Один из мутантов неловко повернулся на шум, задел откляченым задом прутья и дернулся от сильнейшего разряда тока. Монстр взвыл от боли. Запахло опаленной шкурой. Кнут присмотрелся и увидел то, что раньше не бросилось в глаза: моток кабелей, идущий от стоящего неподалеку Камаза, негромко тарахтящую мобильную электростанцию в кузове, легкие отсветы лампочек внутри палаток. Лагерь был оборудован основательно, не наспех, хотя и стоял здесь вряд ли больше суток.

На территории непрерывно суетились пять или шесть бойцов, которых Кнут поначалу посчитал рабочими, а потом перекрестил в наемников. Они чистили картошку, притаскивали посуду, убирали со стола и выполняли мелкие поручения, но каждый представлял из себя грозную боевую единицу. Увешанные автоматами, пистолетами и гранатами, они не расставались с оружием даже за едой.

Хозяевами были пятеро кормчих. Верховодил Корч — невысокий, худой, длинноносый, похожий на злого гоблина мужчина, одетый в темный, практически черный камуфляж. Говорил мало, много пил и о чем–то перешептывался с соседом. Тот хмурился, напряженно о чем–то думал и заинтересованно поглядывал на мутантов в клетках. Видимо, это и был новый кормчий, из–за которого Свисту пришлось устраивать дуэль между Пластуном и Сычом. Там же сидел Корень, развалившийся на лавке так, словно находился не в мрачном предсумеречном лесу, а за столиком прибрежного кафе на морском курорте. Свист же с Пластуном стояли у небольшого столика отдельно, старательно опустошая высокие темные бутылки с кричащими яркими этикетками.

Кнут затаился в зарослях и внимательно наблюдал за передвижениями в лагере. Когда бежал за автомобилями, особенно не задумывался — а что дальше? Вот он — лагерь. Клетки. В одной из них — Ворот и еще полтора десятка человек. И что теперь делать? Попытаться выкрасть ключ–карту? Дождаться, когда кто–то из охранников выйдет из лагеря по естественной потребности и напасть? Перерубить кабель? Все эти варианты имели целую кучу недостатков и один самый главный: от любого резкого движения наведенная даром невидимость спадет, и Кнут в считанные секунды расстанется с жизнью. Вряд ли Ворот одобрил бы подобный размен: жизнь на призрачную попытку его освободить.

— Варан! Время уже! Покорми зверей! — крикнул один из наемников.

Боец, которому отдали приказ, подошел к клеткам с людьми и переспросил:

— Откуда брать?

— Ты дебил!? Сам их расставлял. В первой корм. Во второй — бройлеры. В третьей — «випы». Тащи из первой. А випов проколи, они уже часов пять не ширяные.

Варан начал с третьей клетки. Пленники в ней имели самый плачевный вид: с трудом садились, вращали невидящими глазами, заваливались на спину, падали и долго не могли подняться. Некоторые же встать не пытались вовсе. Лежали вповалку и, судя по исхудавшим лицам, засохшей рвоте и запаху мочи — уже не первый день.

Наемник достал несколько пузырьков с прозрачной жидкостью и шприц. Наполнил его, закрепил на конце шеста и сделал укол в бедро ближайшему пленнику. Вытянул шест, наполнил шприц и повторил процедуру. Укол получил каждый — Варан за этим тщательно следил, расталкивал шестом завалы из тел, подгонял ударами тех, кто имел силы передвигаться.

Закончив с «випами», Варан подошел к клетке с пленниками, которых его командир назвал «кормом».

— Каких брать? — снова крикнул в сторону старшего.

— Да любых, — ответил тот с плохо скрываемым раздражением, — Тех, кто ближе.

В клетке все, кто мог, отползли к дальней стенке. Не сопротивлялись, не кричали, только отчаянно пытались не оказаться в первых рядах. Никто не оказался зверем: не выталкивал слабого, не перелезал через головы — слепой инстинкт самосохранения заменило парализующие отчаяние и обреченность.

Наемник подозвал двух товарищей, поставил их на охрану выхода и окинул взглядом клетку. Ближе всего сидела женщина лет сорока. Пустой застывший взгляд, вялые движения — она даже не отреагировала на общую попытку отползти. Варан под прикрытием автоматов схватил ее за ворот блузки и рывком выдернул наружу. Вторым под руку наемника попался полноватый юноша с посеревшим от страха лицом. Пленник пытался что–то сказать, но из–за пересохшего горла только пищал, и неуверенно, как сквозь толстый слой воды, махал руками. Быстрый и точный удар носком ботинка в живот заставил его болезненно всхлипнуть, согнуться и позволил наемнику вытащить жертву без сопротивления.

— Наконец–то от жирного избавимся, — бросил товарищу один из стоявших с автоматами бойцов, — Задолбал уже. Всю камеру заблевал.

Никто на эту фразу не отреагировал.

Варан вернулся в клетку и пнул в ногу забившегося в угол подростка лет тринадцати.

— Выходи.

Тот не ответил, но и не пошевелился. От страха или от слабости, а может быть решив не даваться слишком просто, юноша только сильнее вжался в угол, как будто хотел проскользнуть сквозь прутья.

— Оставь его. Я пойду, — внезапно подал голос из другого конца клетки пожилой сухопарый мужчина. Голос хрипел как несмазанная телега, но выцветшие глаза смотрели прямо и зло.

— Заткнись, урод, — тут же одернул его один из охранников, — Без тебя решим как–нибудь.

— Какая вам разница? Сказали же, брать кого ближе.

Дед поднялся, неуклюже передвигая отсиженные ноги, подошел к двери и проскрипел:

— Я ближе. Открывай.

Охранник снаружи презрительно скривился.

— Варан, пули жалко. Сломай ему челюсть!

— Варан, — неожиданно вступился третий наемник, — Может, и правда деда? Нам еще три дня до базы. Сдохнет еще в дороге.

Варан раздраженно махнул головой, но все–таки махнул мужчине: «Выходи».

Выведенным из клетки пленникам дали вволю напиться живчика. Женщина демонстративно отказывалась, но ее схватили и залили жидкость в рот насильно.

— Не вкусные вы без живчика. И не такие полезные.

Варан удовлетворенно оглядел жертв, повернулся к охранникам и неуверенно приказал:

— Тащите их.

Никто не пошевелился. Наемник вздохнул, сам взял женщину за волосы и повел к одной из клеток. После живчика пленница выглядела бодрее, передвигала ногами сама, дергалась, хватала наемника за руки, повизгивала от ужаса, начала кричать, но, получив жестокий удар в лицо, смолкла.

Дверь клетки открылась и закрылась за мгновенье. Женщина не успела ни крикнуть, ни пошевелиться. Мутант слитным движением скользнул вперед, раскрыл неожиданно широкую для небольшой головы пасть, и обезглавленное тело рухнуло на месте, сложилось уродливым пазлом укрытую разорванной одеждой кучу, несколько раз дернулось, развернулось и свернулось назад, в позу эмбриона. Ноги и руки начали подрагивать в агонии, но мутант не дал дрожи разойтись по телу, наступил сверху, раскрыл пасть еще раз и оторвал почти половину того, что еще несколько секунд назад было живым человеком.

Варан не стал досматривать, равнодушно развернулся и направился к полному юноше. Тот увидел приближающуюся смерть и закричал. Пискляво, как девочка, потом громче, перешел на дурной бас и вдруг резко зашелся настоящим бабским криком, отчаянным, безумным, бесконтрольно выплескивавшемся изнутри.

Даже Корч за столом недовольно поднял голову, сказал что–то, махнул рукой, но никто не услышал. Все застыли, пораженные силой крика и только стоявший рядом наемник спокойно, без суеты, как будто делал это каждый день, воткнул нож в шею орущего пленника, под каким–то странным углом, так, что он тут же захлебнулся кровью, но лилась она только через рот, не брызнула фонтаном, не выплеснулась через место укола неудержимым потоком.

— Связки разрезал. Волоки, пока он все тут не захаркал.

Варан взял толстого за волосы и повел к средней клетке. Парень передвигал ногами на автомате, только чтобы сохранить равновесие, цеплялся непослушными руками за горло, выплевывал сгустки крови, вытирал зачем–то губы и снова захлебывался. Раскрывал рот для крика, но вместо звуков вырывались громкие болезненные всхлипы.

— Сука! Сука! Сука!

Все обернулись, резко, как солдаты в строю, всем корпусом, потому что только глухой бы не понял — кричат точно не из клеток. А значит — кто–то свой. И за спиной опасность.

На втором охраннике висел дед. Руки его не были связаны, и он воспользовался минутой, когда все отвлеклись на кричащую жертву, рывком дотянулся до ножа на бедре наемника, вцепился ему в ногу, но встать уже не успел и быстро, как швейная машинка, втыкал нож куда доставал — в бедро, пах, живот. Кровь быстро намочила ткань камуфляжа, слепила ее с кожей и теперь от каждого тычка выплескивалась ленивым невысоким фонтанчикам, словно внутри ее было слишком много, и она давно искала брешь, чтобы покинуть тело.

Наемники не зря получали зарплату. Пули прошили колени деда едва ли не через секунду после того, как Варан понял, в чем дело. Ноги подломились, и дед свалился на землю. Упал за ним и наемник, но не так, как хотелось бы всем пленникам, не безжизненным мешком.

Рядом тут же оказался тот самый кормчий, чьего имени Кнут еще не знал. Выпрямил сжавшееся от боли тело пострадавшего бойца, полил рану живчиком и наложил руки, как делали это шаманы всех племен во все времена. Вот только от действий шаманов вряд ли была какая–то польза, а кормчий явно знал толк в подобных делах. Кровь остановилась почти сразу же. Наемник перестал биться, застыл, закрыл глаза и только изредка глухо стонал.

Подошел и сам Корч, медленно, вразвалочку. Посмотрел на результат работы знахаря, удивленно хмыкнул: «Силен ты. Не врут люди», — и отдал приказ остальным:

— Заканчивайте уже, — и подкрепил слова грязным ругательством, — На дневной заработок оштрафованы все.

Варан рывком дотащил толстого до клетки и швырнул его туда как мешок с мясом. Парень даже не попытался поднять голову, когда над ним нависла раскрытая пасть зверя.

Деда потащили вдвоем, за подмышки, волоком. Тот уже осознал, что не смог убить врага, не достиг желаемой цели. Лицо продолжала искажать злость, но он больше не нападал, сник и не сопротивлялся до самой клетки. И только внутри, когда на него бросился вечно голодный монстр, дед приподнялся на локте и успел с размаху, так что по всей поляне раздался треск ломающегося запястья, врезал мутанту по огромным, острым как ножи зубам.

На минуту все стихло. Звери, довольно урча, подбирали с пола остатки мяса. Наемники и кормчие смотрели на лежащего на земле израненного бойца, и только Корч выглядел вполне довольным, даже впечатленным произошедшим.

— Варан, как его звали то?

Наемник удивленно оглянулся.

— Кого?

Корч кивнул в сторону третьей клетки.

— Деда этого?

Боец недоуменно пожал плечами. Командир кормчих оглянулся к пленникам в клетке.

— Как его звали то?

Никто не ответил. Большинство в клетке даже не услышали вопроса. Подал голос кто–то из наемников.

— Да они ж новички, в основном. Кто их знает?

Корч разочарованно потер подбородок.

— Всех бы вас пятерых на него одного поменять, — и снова выругался, но уже беззлобно.

Кнут дрожал от страха и ненависти. Или только от страха, но убеждал себя, что и от ненависти тоже. Он еще никогда так не пугался. Когда Ясень убил зараженного Диму — держался. Когда мутант грыз еще живого Ясеня — справился. Убегал от монстров. Стрелял в зараженных друзей и односельчан. Несколько раз убивал мутировавшую копию самого себя — но никогда не впадал в бессильный парализующий ступор.

А увидел, как живые люди скармливают мутантам живых людей — и застыл в немом ужасе. Хотел пошевелиться и не мог. Понимал, что не должен сидеть просто так, что нужно вскинуть оружие и стрелять, стрелять, пока не кончатся патроны, и потом умереть, но знать, что не позволил себе остаться в стороне.

Хотел, но не смог. И не потому, что был слаб, связан или не знал, что делать. А потому что испугался. Как кролик, умирающий от разрыва сердца при громком крике. Как последний предатель и трус, которых в книгах про войну всегда безжалостно расстреливали. Хорошо бы сейчас пустить себе пулю в висок, но руки дрожали так, что не то, что попасть по курку — автомат не поднимешь.

С трудом поднялся на четвереньки, активировал дар и пополз в сторону клеток. Слишком долго он думал. И в нужный момент ничего не сделал. Теперь же делал, не думая. Просто чтобы не сидеть на месте, не продолжать ненавидеть себя за слабость.

Дополз, поднялся в полный рост, отыскал глазами лежащего в забытьи Ворота. Пожалуй, если растормошить, можно будет тихо, не привлекая внимание, посоветоваться. Благо, негромкий разговор невидимость не сбивал. Ни наемники, ни кормчие не услышат — слишком далеко находятся и все заняты своими делами. Кроме, разве что, Свиста и Пластуна. Они то как раз шли по направлению к клеткам.

Свист твердо держался на ногах, но в его голосе и движениях появились легко уловимые оттенки опьянения. Он приобнимал напарника, глупо посмеивался, а лицо сияло непосредственной радостью подростка, получившего на день рождения любимую игрушку.

— …такие дела, брат, — донеслось от них, — Полгода не пройдет, и ты себя не узнаешь. Только держись с нами, брат.

Парочка добрела до клеток.

— О! Смотри, брат, вон, рыженькая. Моя любимка. Эй, рыжуля, куть–куть–куть–куть, Не идет, чертовка. Не любит папочку. Жена моя вторая, вылитая. Только эта помладше. И не страшная. И не лысая. И не торчит на герыче. Но такая же непослушная. Иди, иди ко мне, куть–куть–куть. Вот неблагодарная сучка! Я же ее вчера покормил! Эх, сердце красавицы склонно к измене.

Кнут хорошо видел, к кому обращался кормчий. Невысокая девушка с невероятно длинными спускавшимися ниже поясницы темно–рыжими волосами. Ее можно было сравнить с какой–нибудь из диснеевских принцесс, если бы пряди из–за пыли и отсутствия расчески не превратились в космы, а кожа не была такой болезненно–серой. Одухотворенное веснушчатое лицо, тонкая фигурка в опускавшемся ниже колен изрядно потрепанном белом платье и порванных, проще выкинуть, чем носить, босоножках смотрелась на загаженном полу клетки как первая снежинка на грязной осенней мостовой.

«Чтобы посягнуть на подобное, нужно в самом деле быть Людоедом…» — всплыла в сознании Кнута строчка из любимой зачитанной до дыр книги. Он и не думал, что помнит ее, никогда не обращался к этой строке, не выделял среди других. А сейчас, глядя в блестящие от ужаса глаза девушки, вспомнил.

— А что, ты ее пользовал? — развязано, с открытой похотью спросил Пластун. Он двигался легко и расслабленно, с готовностью поддакивал собеседнику и всласть, до хохота смеялся над любой шуткой, но взгляд был все тем же цепким и настороженным.

— Пффф! — Свиста аж перекосило от смеха, — Да кто ее не пользовал? Она уж пятый день в три смены, как хороший завод, пашет. Не стесняйся, она только смотрит так, волчонком. Волосы на руку намотаешь, пару раз по печени приласкаешь, и станет ласковым щеночком. Тявкать ее еще заставь, оборжешься. Тащи вон в палатку дальнюю. Она общая, как раз для таких случаев.

Пластун оперся о клетку и присмотрелся к рыжей внимательнее.

— Ну, тявкать то не надо. Я человек простой. Главное, чтобы орала громче. А никто против не будет?

— Да кто против? Они же корм. Даров у них еще нет. Или есть, но бесполезные. Такие нужны только зверям массу набирать. Звери же без жратвы, грустят, плачут и дохнут. Как моя соседка баба Нюра. Прикинь, забыла по старости, как дверь открывать. И сдохла прямо к коридоре от голода. Как открыли, ахнули. Кожа, да кости. А воняла как настоящая, бесы ее разбери. Так что эти, — Свист кивнул на клетку с «кормом», — Куски мяса, не больше.

— А эти? — Пластун показал на соседнюю клетку.

— Уже пища посерьезнее. Тут ведь какая система, брат? Хочешь ты развить дар быстрого бега, например. Что делать? Только жрать горох и жемчуг горстями, каждый раз участвуя в лотерее: поможет, без следа пройдет или, того хуже, превратишься в кваза?

Свист попытался изобразить разочарованного, и при этом изрядно потолстевшего человека.

— От того все и ходят с искореженными дарами, что жрут все подряд. А у нас жемчуг особый, халяльный. Нужен бег? Ищешь монстра с такой же способностью, кормишь его иммунными с таким же даром — и получаешь жемчужину, которая подходит именно тебе, именно для твоего дара. Ловишь мысль, брат, а?

— Ловлю. А если дар стрельбы надо?

— А ты что, еще и стрелок? — удивился Свист.

— Нет, просто интересно.

— Со стрельбой сложнее, брат. Если грубо, берется монстр с очень острым зрением и откармливается теми, у кого стрелковые дары. Получится не так эффективно, как с бегом, но, поверь, с обычным жемчугом не сравнить.

— И кто эти? — Пластун кивнул на вторую и третью клетки с пленниками, — У них нужные дары?

— Во второй те, кого мы называем бройлеры. У них или дары нужные, но слабые, или обычные старички, знаешь, кто в Стиксе живет уже больше полугода. Толк от них не много, но намного больше, чем от «корма». Как спортивное питание для качков, знаешь? Вроде бы обычная еда, но, так скажем, с большей концентрацией нужных веществ. А вот дальше — випы.

Свист кивнул в сторону третьей клетки.

— Добыча серьезная и дорогая. Там у каждого или по два дара, или нужные сильно развитые дары. Большинство из них — очень крутые бойцы. Каждый взвода стоит. А то и роты. Некоторые из них даже обдолбанные, в соплях, говне и блевотине, без руки и с одним глазом могут разнести тут все по бревнышку. Поэтому мы их постоянно держим на жесткой наркоте. Не хочешь, кстати, вмазаться, брат, а? Только сначала рыжуху оседлай. Не пожалеешь.

— Потом, — отмахнулся Пластун, — А где вы зверей берете?

— Вот это вопрос правильный, можно сказать основополагающий. Но это ж разговор не короткий, а мне так хорошо, — Свист сладко зевнул и потянулся, — Может я покемарю чуток, а ты пока с рыжулькой в палатку? Куть–куть–куть… Сучка! Не идет!

— Успею еще, дело давай.

Кнут стоял у клетки и молился, чтобы действия невидимости хватило на весь рассказ. Он уже начал привыкать к тому Стиксу, который видел в своем поселке — с мутантами, перезагрузками, привычным мародерством и царствующей вокруг смертью. Теперь же мир открывался с новой, неизвестной до сих пор стороны: жестокой, аморальной, наполненной настоящими мутантами, но уже в человеческом обличье.

Кормчие, как оказалось, не были самостоятельным кланом или отрядом. Скорее вспомогательным крылом более могущественного объединения, образованного людьми, имеющими дар погонщиков.

— Слышал о таких, брат?

— Не только. Даже дело имел однажды, — Пластун вздрогнул от неприятного воспоминания.

— Повезло. Не каждому удается их увидеть.

— Случайно вышло. Хорошо, что живым ушел. А ты что, не видел их?

— Ну как не видел? Они ж наши боссы, считай, что.

Иммунные с даром погонщика считались боевой элитой любого крупного отряда, так как были способны подчинять своей воле одного или нескольких мутантов. Монстры слушаются их как роботы, но для поимки крупных мутантов и удержанию во время сна погонщика, требуются силы большого организованной группы бойцов. Но при этом все знают — однажды любой погонщик подходит к черте, за которой контроль над сильными особями становится важнее жизней людей.

— Сам подумай. Вот ты, допустим, погонщик. Поймали тебе рубера. Вот такого монстра, как эти, в клетках. Он мощный, крутой. И постоянно хочет жрать. Не свиньями же его кормить? Чтобы он развивался, становился сильнее — ему нужно скармливать иммунных. Иногда получается захарчить врагов, но где их найдешь в таком количестве? Вот и смотрит погонщик, как сила и мощь его зверя с каждым днем угасают. И удастся ли заполучить еще одного такого же? Большой вопрос.

По словам Свиста, подошедших к этому этапу развития иммунных с даром погонщика старались убивать, но это, по понятным причинам, не всегда удавалось. Бойцы скрывали развитие дара, вовремя покидали отряды и уходили из населенных стабов. Поодиночке они не представляли серьезной силы и, как правило, быстро гибли. И так было, пока однажды несколько сильных погонщиков не нашли друг друга на просторах Улья и не объединились в один отряд.

— Сейчас таких групп, по три–четыре погонщика, около двадцати. Примерно столько же отрядов Кормчих. Верховодит всем объединением погонщик Седой. Тоже не слышал? Говорят, у него еще живой самый первый мутант, которого он себе подчинил. Здоровенное чудище по прозвищу Комендант. Так вот, все мы объединены в общий клан. Своего поселка или базы у нас нет. Каждый отряд вроде сам по себе. Болтаемся по Стиксу, но поддерживаем связь, координируемся, объединяемся для проведения операций и даже ведения войны, если кто–то решит наехать.

— А зачем погонщикам — Кормчии?

— Да все для того же. Мы решаем для них вопросы, торгуем, поддерживаем связь и координацию. Кто такие Погонщики без нас? Одинокие никому не нужные и не интересные бродяги Стикса, всем враги и никому не друзья. Они не могут ничего — ни в поселок зайти, ни с людьми нужными договориться, ни получить информацию, ни передать. Даже убить кого–то не снося целый поселок они не могут. Все это для них делаем мы. А они поставляют нам монстров с нужными дарами. И надо еще посмотреть, кто из нас главнее — Погонщики или Кормчии. Со всех сторон мы и важнее, и богаче и вопросов решаем больше. Но у них один неоспоримый плюс. Кормчие, если захотят, новых погонщиков не найдут. А вот Погонщики новых Кормчих — запросто. Так и живем.

Пластун даже не пытался скрыть заинтересованности.

— А сколько мутантов может контролировать один погонщик?

— Слабый — одного. Обычно — пять или шесть. Самые сильные — до тридцати. Но таких единицы.

— Ни хрена себе! — Пластун выругался со странной смесью страха и восторга, — Это ж они если вместе… Даже если не все… Кто ж рыпнется на такую силищу?

Свист сплюнул.

— Есть разные уроды. Сильные стабы. Стронги. Внешники могут начать гасить всех без разбора. Да и муры, из тех, кто посильнее. Муры то с Погонщиками прямые конкуренты, получается. Ну и эти еще, ублюдки, Инженеры.

— Инженеры?

— Инженеры.

— Что за Инженеры?

— Ты не слышал про Инженеров, брат?

— Каких, нахрен, Инженеров?

— Ну, ты даешь, брат. Не сказали бы за тебя серьезные люди, я бы сейчас подумал, что ты меня развел там, в кабаке, а сам зеленый новичок.

— Фильтруй базар, — оскалился Пластун, — Сыч тоже думал, да в суп попал. Думать вообще вредно. От этого болеют и умирают. Я серьезных людей знал больше, чем ты баб по углам перетаскал, и никто не говорил ни про каких Инженеров.

— Это точно, брат, — игнорируя злость товарища, подтвердил Свист, — Инженеры господа скрытные. Они вроде и есть, а вроде и нет их. И со всеми, кто в теме, у них договор — или молчать в тряпочку, или болтать ерунду, задуривать людям башку, чтобы поменьше болтали и интересовались.

— Так может и нет этих Инженеров? — отмахнулся Пластун.

— Как же нет?! — Свист аж поперхнулся от возмущения, — Когда они главные враги наших боссов. А значит и наши.

— Хера себе, и что они не поделили?

Свист задумчиво потер подбородок, словно подбирал слова.

— Представь, что пришел ты на полянку грибы собирать. И на нее же заявился медведь. И тоже пожрать хочет грибов. И вот вы смотрите друг на друга. Ты с ружьем. Он с когтями. И вроде разные вы, из разных миров. Делить вам нечего. Воевать незачем. Грибов на всех хватит, да и полянка эта в лесу не одна. Но схватка неизбежна. Потому что враги вы по рождению. Он дикий зверь. Ты для него — кусок мяса. А ты — охотник. Он для тебя — добыча. Вот так и Погонщики с Инженерами, брат. Вроде и нечего им делить, а в конце концов останется только один.

— Ясно, — отрезал Пластун, — Вписал ты меня в блудняк.

— Не ссы ты насчет Инженеров, — усмехнулся Свист, — Они сейчас по всем соседним регионам таких звиздюлей огребают, что их на тысячу километров вокруг скоро ни одного отряда не останется.

— Все равно странно, — задумчиво глядя на мутантов проговорил Пластун, — Про Погонщиков еще можно понять. Они далеко и в стабы не заходят. Но тут еще и Инженеры какие–то, о которых никто не слышал, но которые при этом умудряются воевать с такой силой.

Свист приобнял товарища и начал разворачивает его по направлению к столикам:

— В этом то и смех, брат. Они, ну, Погонщики и Инженеры, тут всем заправляют. Диктуют условия. Уничтожают и создают поселки. Решают судьбы целых регионов. А о них никто почти ничего не слышал. А это знаешь, почему, брат? Потому что пошли они все нахер. Наше дело маленькое — жить красиво и приятно. А они пусть грызуться. Наше дело — сторона, а, брат? Пошли еще выпьем.

— Иди. Я к рыженькой присмотрюсь.

Пластун остался у клетки, но к девушке даже не повернулся. Оперся локтем о клетку и смотрел невидящим взглядом в сторону стремительно темнеющего леса. Несколько раз оглядывался на лагерь, что–то прикидывал и снова отворачивался.

Кнут решил на время отойти в чащу: тратить силы на дар, пока кормчий рядом, смысла не было. Шагнул назад, но от долгой неподвижности потерял равновесие, споткнулся обо что–то и рухнул на землю. Упал молча, сдерживая стон от боли в подвернутой ноге, и, приземлившись, тут же заново активировал дар. Застыл, в надежде, что Пластун не поймет, что произошло, и не поднимет тревогу.

Кормчий же повернулся, наконец, к рыжей и спросил:

— Ну, и кто ты?

Девушка не ответила, даже головой не повела.

— Молчишь? Значит, одиночка, да? Не из наших? Так кто? Где–то я тебя видел.

Рыжая слегка подалась вперед, и неуверенно, словно кормчий ее могу в любой момент ударить, спросила.

— Где?

— Правильный вопрос, рыжая. Только не где, а когда.

Пластун ткнул пальцем в сторону на лежащего на полу Ворота.

— Ты же с ним был, да? С этим мужиком на стоянке. Вы со Свистом пришли. Он сказал, что первый раз вас видит. И мы за тобой по всему лесу гонялись, не поймали. Теперь понятно, почему не поймали.

Кормчий добродушно усмехнулся и в его глазах впервые проснулись веселые огоньки.

— И чего ты сюда приперся? Товарища своего вытащить? Так не получится. Как только откроешь клетку — тут вас обоих убьют. И всех, кто попытается убежать. Такой у тебя план был?

Рыжая недоуменно озиралась, а до Кнута начало доходить, что Пластун смотрит на девушку, а разговаривает именно с ним.

Кормчий наполовину вытащил из кармана зеленую карточку, точно такую же, которой Варан открывал клетку с людьми, и спросил:

— Это тебе нужно, да? Ну, дам я тебе ее, и что дальше?

Кнут молчал. Пластун увидел его и узнал, но не поднял тревогу. Значит ли это, что ему можно доверять? Или это какой–то особый хитрый ход? Словам кормчего, пусть и только что вступившего в отряд, верить не хотелось. Все естество юноши кричало об опасности, о том, что нужно тихо отползать и скрываться в лесу, но что–то его держало. Хотя бы то, что скрыться он всегда успеет.

Пластун, между тем, устал ждать ответа.

— Я же по траве вижу, что ты тут. Хочешь помочь другу?

— Что ты предлагаешь? — неожиданно подал голос Ворот. Он все еще лежал на полу и был больше похож на труп, чем на живого человека, но веки его дрожали, силясь открыться.

— Хм, да вы оба тут тайные шпионы. Я предлагаю план получше.

Пластун картинно потянулся, широко зевнул, расстегнул камуфляж и долго чесался под ним, как будто мочалка и мыло не касалось его тела добрую неделю. В результате нехитрых манипуляций на земле оказалась другая, синяя карточка.

— Откроете эту клетку — и все умрете. Даже я выстрелю вам в спину и, поверьте, обязательно попаду. А вот этот ключик — гораздо интереснее. Я сейчас ухожу. Ты ее подбираешь и открываешь клетки со зверьми, одну за другой. И тогда у вас будет шанс.

Пластун широко зевнул, несколько раз двинул плечами, разминаясь, оправился, застегнул куртку и, аккуратно роняя внутрь клетки зеленую карточку, прошептал:

— А это тебе мужик. Начнется шухер — не открывайтесь, а то мутанты вас первых пожрут. А вот когда их хорошенько потреплют — уводи людей.

И, уже отворачиваясь, бросил:

— Уйдешь один, бросишь их — я тебя найду.

Кормчий вразвалочку пошел к столу.

— Свист, брат! Ну ее в колоду, эту рыжую. Квелая она, не люблю я таких. Вы бы ей хоть поспать давали. Пусть выспится. Завтра, если никто не позариться, пообщаюсь поближе.

Синяя карточка сработала. Замок тихо щелкнул, но толку от этого было мало. Выполняющая роль ворот стенка отошла на миллиметр, но дальше не двинулась. Мутант даже не заметил изменений и продолжал неподвижно сидеть в центре клетки. Чтобы показать ему путь, нужно было толкнуть стенку дальше, но Кнут не решился до нее дотронуться. Прочтенная когда–то книга по основам электротехники подсказывала, что земля под ногами вполне может оказаться неплохим проводником и стоит коснуться прутьев, как получишь удар током, пережить который может и не получиться. Даже если взять в руки палку и толкнуть — придется выйти из невидимости. А это верная смерть.

Времени было мало и Кнут решил не размышлять слишком долго. Проскользнул к двум другим клеткам, деактивировал замки и только после этого поднял с земли увесистый сук. Двум смертям не бывать, а делать было что–то нужно. Вложив в толчок всю массу тела. Он распахнул первую клетку и, уже не скрываясь рванул ко второй.

Монстр вылетел на поляну как выпущенный из пушки снаряд. Выскочил в центр, крутнул головой и устремился к сгрудившимся возле палаток наемникам. Те уже бросились врассыпную, но одного он успел достать до того, как тот поднял оружие. Схватил пастью за плечо, рванул лапами, отпустил мгновенно переставшее биться тело и тут же кинулся на новую жертву.

Лагерь уже пришел в движение. Опытные бойцы не стали тратить время на панику и попытки выяснить, что произошло. Рассыпались по удобным позициям и уже стреляли в сторону монстра короткими точными очередями, когда по поляне раздался громкий рык Корча. Лидер кормчих широкими шагами двигался в сторону мутанта, держа в руках ни много ни мало, целый пулемет.

Громкий угрожающий крик привлек внимание зверя, и он бросился на нового врага, разгоняясь длинными прыжками как набирающий скорость грузовик. Корча ни капли не смутила опасность. Застыв на месте, он стрелял из пулемета в подлетающую тушу монстра до тех пор, пока он не сбил кормчего с ног мощным ударом лапы. Корч отлетел на добрый десяток метров, изгибаясь в полете как поломанная кукла. Но как только коснулся земли и перекатился пару раз по инерции — те же вскочил, бросил искореженное оружие и прыгнул на зверя, уже с ножом.

Монстр же, словив далеко не абсолютно защищенным телом несколько десятков крупнокалиберных пуль, потерял большую часть атакующего запала. Он не сдался, не отвернулся, не побежал, но не бросился вперед, предпочтя встретить противника, стоя на месте.

Корч, не замешкав ни на секунду, бросился в объятия мутанта и напрочь игнорируя удары зверя, ужом взвился к загривку. Человеческое тело не имело права терпеть ту боль, которую должны была причинять напавшему зубы и когти монстра. Не может организм продолжать осознанно действовать, когда его грызут и рвут на части. А Корч мог. Взобравшись по телу монстра достаточно высоко, он всадил нож под пластину, прикрывавшую споровый мешок и тело зверя тут же обмякло, грузно повалилось на траву.

Лидер кормчих упал вместе с ним, но легко поднялся, выпрямился, демонстрируя полное отсутствие ран на теле, отерся от крови мутанта и хотел что–то сказать, но в этом время Кнут, очухавшийся от увиденного, толкнул ворота второй клетки.

Движение вновь вывело его из невидимости, но снова пронесло — кормчие и наемники смотрели на командира, а сам освободившийся монстр не стал преследовать спасителя, то ли оставив «на потом», то ли правильно определив главную опасность.

Люди открыли огонь, но этот мутант не был тупоголовой прущей напролом горой мяса. Двигался быстрыми рваными прыжками, каждый раз меняя направление и скорость, иногда разгоняясь настолько, что словно исчезал из вида, оставляя за собой широкую серую полосу. Казалось, он даже не бросался на людей, только уходил от пуль, но уже через несколько секунд одна из его лап соприкоснулось с тело ближайшего наемника. Человек не отлетел от удара, на коже не показалось существенных ран, не было ни крови, ни оторванных конечностей. Но наемник закричал, как будто его живьем резали на куски, упал и начал кататься по земле.

«Как Ворот тогда от прикосновений Свиста», — вспомнил затаившийся в траве Кнут. К третьей клетке он не пошел, так как мутант в ней и без того закрутился, забеспокоился и, решил последовать примеру выбравшихся из клеток товарищей по плену. Мощным ударом снес ворота, взвыл, но боль принесла свободу.

Выскочив, мутант покрутил головой, но, в отличие от собратьев, не стал ввязываться в бой. В нескольких шагах добыча поинтереснее. Ее больше. Она не думает сопротивляться. Монстр прыгнул к клеткам с людьми, ударил по решетке, схватился за прутья и опрокинул всю конструкцию на бок.

Люди посыпались как грибы в перевернутом лукошке. Беспорядочно валились друг на друге, падали, ломали кости и выворачивали суставы, кричали, стонали, пытались выбраться из–под завала тел, но мутант бил по клетке — и круговерть тел начиналась по новой. Наконец, монстр сумел выбить два прута, запустил внутрь когти и вытащил орущего от ужаса человека.

На этот раз Кнут не застыл от испуга, но что делать, придумать никак не мог. Не с палкой же на эту тушу бросаться. Ружье осталось далеко в лесу, да и убойная мощность маловата. Нужен как минимум автомат. Только где его взять? Наемники с оружием не расставались, кормчие тоже. Но ведь должно у них быть запасное.

Думать было сложно. Бойцы лагеря стреляли в метавшегося между ними мутанта, пленники кричали от боли и страха.

От напряжения разболелась голова. Где может оказаться оружие? Куда бежать? Юноша представил отобранный у Ворота автомат Ясеня и попытался мысленно отыскать его в лагере. Концентрация отобрала последние силы, но Кнут сообразил. Грузовик с клеткой. Вполне может быть там. Его же должны были куда–то положить перед дорогой.

Кабина была близко, полтора десятка метров. Подбежал, рванул дверь и радостно выхватил из–за сидений оружие. Бросился к мутанту, который выковыривал из клетки уже третью жертву, поднял, чтобы выстрелить, куда угодно, наугад, почти вслепую, но через шум услышал отчетливое:

— Кнут!

Кричал Ворот. Он выбрался в один из более–менее свободных углов и протягивал руки.

— Мне!

Кнут понял приказ сразу. Выстрели он сам — и он тут же погибнет от лап зверя. Ворот же защищен клеткой и может атаковать из относительной безопасности. Оружие клацнуло о решетку. Ворот втащил автомат внутрь и, не особенно целясь, всадил в мутанта первую очередь.

Юноша начал отступать из опасной зоны, обернулся посмотреть, как дела у второго мутанта и разочарованно охнул — зверь все еще двигался, старался достать врагов, но был настолько сильно изранен, что шансов на победу у него почти не оставалось. В живых оставался всего один наемник и трое кормчих, но они освоились с манерой боя монстра и до их победы оставались считанные секунды. Не атаковал бы третий мутант клетки с пленниками — и шансы спасти людей были бы. Теперь же остается только снова спрятаться в лесу и…

Додумать Кнут не успел. Лес вокруг взорвался грохотом выстрелов и поляну начал поливать шквал пуль. Били по всему живому: обоим монстрам, оставшемуся наемнику, кормчим, кроме пленников, самого Кнута и… юноша нашел глазами Пластуна. Как только началась стрельба из леса, он сместился в сторону Корча, зашел за спину и начал выпускать пулю за пулей в затылок.

Привычно неуязвимый предводитель не смог удержаться на ногах, упал, но тут же развернулся, ища глазами новую опасность. Пластун не испугался его взгляда, продолжая методично стрелять в тело кормчего, пока одна из пуль не истощила, наконец, дар иммунного и не пробила его грудь, как и должны пули пробивать тело человека.

Бой тут же стих, но не потому, что кормчие, потеряв лидера, сдались. Просто не осталось никого в живых ни из них, ни из мутантов. Стоял на ногах только Пластун, но его теперь вряд ли можно называть кормчим. Тем более, что выходящие из леса люди здоровались с ним как со старым знакомым или даже боевым товарищем. Было их немного. Намного меньше, чем представил себе большими от страха глазами Кнут, когда началась пальба с опушки, но каждый выглядел как опытный хладнокровный воин.

На следующие пару часов поляна превратилась в один большой лазарет, а бойцы — в полевых медбратьев. Укладывали обессиленных пленников в ряды на траву, поили живчиком, делали уколы. Кнут крутился возле, помогал перетаскивать, подкладывал под головы ветки, траву, а иногда просто подгребал землю. Но сейчас, когда работа была по большому счету окончена, его прогнали, чтобы не вертелся под ногами и не мешался.

Парень подошел к сидевшему возле дерева Вороту и присел на корточки рядом. Старший товарищ молчал. Кнут не стал навязываться, расстегнул рюкзак, куда уже успел натолкать припасов со стола кормчих, разложил рядом несколько бутербродов и яблок и начал аккуратно жевать. Как когда–то с Димой — по системе индийских йогов.

— Почему Ворот то? — буркнул напарник. В его голосе не было обиды или злости. Но и простым любопытством это было назвать сложно.

Кнут улыбнулся давно ожидаемому вопросу и даже приосанился.

— Я книжку читал. Там герой на каторге толкал большой ворот для подъема воды. Он очень много и тяжело работал. Многие умирали у этого ворота, а он — выжил.

— А я то тут причем?

— Вспомнил одно из значений имени Савелий. Это тяжелый непосильный труд. И знаешь, как–то соединилось.

— Знаток! На мою голову, — раздраженно бросил настоятель.

— Я много книг прочитал. Очень, — кивнул юноша, ничуть не стесняясь.

Ворот хотел было что–то спросить, но к товарищам подошел Пластун. Весь в разводах от пыли и пота, взъерошенный, прихрамывающий, с перевязанной рукой, он улыбался по весь рот.

— Как вас зовут то, бойцы?

Кнут тут же вскинулся:

— Я Кнут. А он — Ворот.

И тут же получил знатный подзатыльник.

— Полезь мне еще вперед старших!

Кнут взглянул в ответ задорно и даже немного нагло, приложил ладонь к виску и отдал воинское приветствие, как бы обещая впоследствии не переть вперед батьки в пекло. Ворот обозвал бесенком и спросил сам:

— А тебя?

— Пластун он, — снова влез юноша, юрко увернулся от очередного леща и виновато поднял руки: «Все, все, больше не буду!».

Пластун долго смотрел на них, продолжая широко улыбаться и, наконец, ответил, кивнув в сторону полевого госпиталя:

— Как их увезут в Острог, это поселок тут, недалеко, и останется только наш отряд — называйте меня Тарчем.

Глаза Кнута раскрылись как два чайных блюдца, он замахал руками, взрываясь немыми вопросами, бросал взгляды на Ворота, ожидая разрешения говорить, но тот отреагировать не успел — слово снова взял Тарч:

— Пойдем, Ворот, тебя командир зовет.

Юноша вскочил идти с ними, но товарищ жестом остановил его.

Кумник сидел за длинным столом и не стесняясь поглощал тушенку из запасов кормчих. При приближении настоятеля приподнялся и потянулся для рукопожатия.

— Ворот, значит?

— Ворот.

— Я Кумник. Тарч уже представился, я так понимаю. Вон тот здоровый бугай — Скала. Он мой зам. У автомобилей — Токарь. Он водитель и отвечает за технику. Тот парень с винтовкой — Ерш. Как чувствуешь себя?

— Нормально.

— Садись тогда, — Кумник показал на лавку напротив, — Сколько в Стиксе?

Ворот не видел необходимости врать.

— Меньше двух суток.

Кумник недовольно поморщился.

— Мало. А кто имя новое придумал?

Ворот про себя поблагодарил собеседника за то, что тот не использовал принятое тут слово «крестил», и махнул в сторону Кнута.

— А он откуда? Сколько тут времени?

Ворот пожал плечами.

— Не спрашивал. Говорит, я второй, кого увидел живого. Первый в его поселке погиб. А как вышел он оттуда — тут я.

Кумник удивленно поднял бровь.

— Видать, его крестник ему жемчужину дал, раз он столько в невидимости умудрился проторчать.

Ворот снова ничего не ответил, предпочтя промолчать про наследство Ясеня в льняном мешочке.

— Ладно. Это не особенно то и важно. Как там Надя? Как дети, не болеют? Сашка в первый класс пошел уже?

— Слава Богу, — на автомате ответил Ворот, и тут же застыл с открытым ртом.

Кумник, было, хохотнул от удовольствия, но тут же переспросил.

— Ты чего так напрягся? Не ожидал встретить знакомого? Да расслабься ты. Или ты чего, уже знаешь свою историю? Про блуждающий кластер и все такое? Быстро ты. Узнал тебя кто–то кроме меня?

Ворот отрицательно махнул головой.

— Это хорошо. И что ищут тебя по всему Стиксу с фонарями, в курсе?

Ворот кивнул.

— Сильно–то не хипишуй. Не так все плохо. Есть регионы, где ты вообще не появлялся. Есть регионы, где тебя не тронут, пока ты со мной. А в некоторые места твою бывшую паству так и вообще близко не подпустят, и тебя им не сдадут. Но вот отсюда, с этих мест, тебя надо срочно вытаскивать. Тут ты наследил — дай боже. Ой, не кривись так, постараюсь не поминать всуе. Здесь тебя почти все знают.

Где–то в лагере раздался сильный треск. Все обернулись и увидели, как высокий широкоплечий боец отрывает от одной из машин капот. Огромный кусок металла отлетел в сторону, и вслед за ним из внутренностей автомобиля был с корнем вырван аккумулятор.

— Скала, черт тебя возьми! К чему все эти понты? А просто открыть не судьба? — окрикнул его кто–то.

— Не обращай внимания, — обратил на себя внимание Кумник, — Пусть народ покуражится. Мое предложение такое. Так как мы с тобой в свое время немало вместе помотались по Стиксу, я тебе помогу выйти из этого региона в соседний. Там ты не появлялся и узнать тебя смогут разве что случайно. До границы региона неделя прямого хода. По дорогам, через стабы и с учетом монстров — около трех. Но нам тут надо еще дела порешать, так что не меньше месяца. Ты можешь хоть сейчас уйти, хоть через месяц. Но я бы тебе не советовал с двухдневным опытом проявлять самостоятельность.

— Скала, ты что, в кухарки заделался? Нам помочь не хочешь? — снова раздалось по лагерю.

Тарч с Кнутом и еще с двумя бойцами грузили бывших пленников в тентованный грузовик и содействие здоровяка им бы явно пригодилось. Скала только отмахнулся, что–то старательно разогревая на костре.

— Согласен? — одернул Кумник оглянувшегося на крик Ворота.

— И что мы будем должны? — настоятель все еще смотрел исподлобья, не способный принять решение, можно ли доверять неожиданным помощникам.

— Ничего, Ворот. Это не услуга. Нам туда же идти. Я тебе как бы сообщаю — можешь присоединиться к нам. Понимаешь, это для тебя мы только что встретились. А я‑то тебя знал… лет десять еще назад. Ты же говоришь, знаешь свою историю?

— В общих чертах.

— Блуждаешь ты по Стиксу уже больше десяти лет. Есть у тебя враги. Есть друзья. Вроде меня. Если пойдешь с нами, то только как друг. Выведем из региона, и там сам решишь, что делать дальше. И я подозреваю, какое это будет решение.

— Уйти мы можем, когда угодно?

— Тебя вообще никто не держит. Просто сообщаем — можешь идти с нами.

— Оружие дадите?

— Бери любое трофейное. Живчиком снабдим.

Ворот заметно расслабился.

— Допустим, я соглашусь. Что дальше?

— Пацана своего с собой берешь?

Ворот усмехнулся.

— Это кто еще у кого пацан, он у меня, или я у него.

Кумник шутку проигнорировал.

— Разбирайтесь сами. Пока вы в отряде, подчиняетесь мне и Скале. По–другому никак. Не нравится — скатертью дорога.

— Нормально, командир, — Ворот даже улыбнулся, — Я послужил в армии, в курсе.

— Вот и ладно. Тогда слушай, какая у нас с тобой проблема. Как я и говорил, здесь тебя знают слишком много людей. И большинство с удовольствием сдаст твоей секте.

— Она не моя.

Командир вновь оставил ремарку без внимания.

— Поэтому надо бы тебя хорошенько загримировать. Но, сам понимаешь, гримеров тут нет. Можно было бы просто бошку замотать. Но тут все по поводу ран опытные. Вмиг просекут фальшивку. Можно было бы тебя слегка порезать. Но раны затягиваются слишком быстро. Регенерация, знаешь ли. А нам надо минимум на две недели твое лицо спрятать. Поэтому мы с тобой, запомни это — мы с тобой вместе — еще лет семь назад придумали отличный способ. Будет, правда, больно. Но ты парень упрямый, потерпишь.

Кумник достал из кармана, видимо, заранее заготовленный шприц.

— Командир, я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!

Ворот бодро начал подворачивать рукав. Но Кумник не потянулся к нему, а наоборот, встал из–за стола и отошел на шаг назад. Взгляд его при этом смотрел куда–то за спину собеседника.

Ворот обернулся и увидел идущего к нему Скалу с небольшой алюминиевой кастрюлькой. Здоровяк двигался аккуратно, но вдруг зачем–то повернул голову в сторону, словно отвлекся, и споткнулся не дойдя до стола пару метров. Посудина заплясала в руках. В поисках утерянного равновесия, он сделал несколько судорожных шагов, но только хуже запутался в ногах, вскрикнул, вскинул руки и из опрокинутой емкости в сторону Ворота полетела широкая неторопливая волна расплавленного свинца.

Накрыло ровно половину лица. Кожа вздулась крупными пузырями ожогов, которые с шипением лопались, и на их месте вздувались новые. Часть металла проникла под кожу, начала выедать сухожилия и тонкие лицевые мышцы. Полыхнули волосы на виске.

На крик Ворота сбежались все, кто мог стоять на ногах. Даже некоторые пленники. Ругались на неловкого Скалу, который, казалось, переживал больше всех. Извинялся, божился, что так больше не будет, суетился и, склонив голову, принимал упреки.

Лицо пострадавшего сразу же покрыли слоями бинта, оставив открытой только оставшуюся невредимой часть рта и целый глаз. К концу перевязки Ворот уже не стонал, так как сразу после попадания свинца на кожу Кумник сделал ему заранее подготовленный укол обезболивающего.

Когда все успокоилось, помрачневший Кнут подошел к лежащему на земле Вороту и кивнул сначала в сторону их рюкзака, а потом в сторону леса. Напарник что–то простонал и отрицательно качнул головой. Юноша посмотрел вопросительно, сомневаясь, что был понят и правильно понял. Но Ворот снова остановил его движением кисти.

Кнут вздохнул, сел рядом, залез в карман, покопался в изъятом из рюкзака Свиста льняном мешочке и осторожно, чтобы никто не видел, вложил в ладонь товарища крупную красную жемчужину.

Глава 5. Бункер

Распорядок работы в бункере не менялся никогда. Получение временного пропуска в отделе кадров. Проверка на КПП при въезде на объект. Металлоискатель в шлюзовой камере. Смена одежды на внутреннюю форму обслуживающего персонала.

Сирена тревоги застала Седого в дальнем помещении за текущим обслуживанием насоса. Замена сальников, тестовый запуск — и дальше, по графику ремонта и маршруту обхода оборудования. День как день. Если бы не сирена.

Сигнал тревоги в таком месте — конец всему. Работа, планы на выходные, привычные маленькие удовольствия по вечерам — все в лучшем случае сгорит в атомном пламени. В худшем — будет отравлено химическими веществами или заражено вирусом, против которого не будет ни способов, ни времени спастись.

Работа в секретном бункере для укрытия ученых, вынуждала Седого иногда задумываться: какая смерть хуже? В считанные секунды превратиться в горстку безучастного к окружающим проблемам пепла или протянуть час–другой, выплевывая почерневшие легкие, расчесывая быстро гниющие язвы на коже? Мгновенная смерть от ядерного взрыва смотрелась, конечно, выгоднее. Раз, и нет тебя. Ни боли, ни мучений. Но заглянуть туда, за грань апокалипсиса, хотя бы на часок, посмотреть на мечущихся от ужаса людей, на панику в социальных сетях, на удивленное лицо пафосного ведущего с Первого канала, обнаружившего во время эфира, что со щек пластами сходит кожа — было не менее привлекательно. Ради последнего шоу в жизни стоило потерпеть боль.

Сирена гудела, а это значит, что по улицам метались автомобили экстренного реагирования, собирая по институтам и учреждениям ученых и важных чиновников. Если все пройдет штатно, то прибудут в течение пятнадцати минут. Хотя, во время учебных тревог штатно это никогда не проходило. Кто пьяный, кто с молодой любовницей, у кого проверка из Москвы. Хорошо, если всех найдут.

Седой не был ни ученым, ни важным государственным деятелем, но и для него в бункере выделена отдельная койка. Кто–то же должен подавать воду в умывальники. следить за электропроводкой, обслуживать генераторы и насосы и канализацию. Причем, должен это делать человек, как минимум, с высшим образованием. Многократно проверенный спецслужбами. Надежный. Психологически стойкий. Патриотичный. Ведь чистить унитазы светилам российской науки, не напевая при этом «Калинку–малинку» и «Вставай страна огромная!» — неправильно.

Седой, по паспорту Вячеслав Александрович Крошкин, был как раз таким специалистом. После окончания политеха поступил на аспирантуру, но быстро понял, что выбранная им тема никому не интересна: ни коллегам, ни научным журналам, ни крупным промышленным компаниям. Дальнейшая работа потеряла смысл, и несостоявшийся кандидат наук ухнул едва ли не на самый низ инженерных профессий, став начальником участка одного из городских коммунальных предприятий. Оттуда, правда, ему довольно быстро удалось перебраться в небольшую строительную фирму, стабильно выигрывающую жирные государственные тендеры.

Обслуживание бункера был как раз таким госконтрактом. Сумма сделки приличная, а работа не пыльная: раз в несколько недель проводить профилактический осмотр и текущий ремонт оборудования, и в случае тревоги прибыть в бункер как можно быстрее.

Сегодня лететь на всех парах не придется, он уже в бункере. И как же хорошо, что те, за которых он действительно беспокоится сейчас в тысячах километров от бункера. Своей семьи пока нет и, судя по завывающей сирене, уже не будет, а родители живут далеко, в небольшом поселке за полярным кругом. Ни одна боеголовка в случае войны в ту сторону даже не посмотрит.

Седой подошел к точке связи у двери.

— Вячеслав Крошкин, отметьте как прибывшего.

Интерком ответил голосом коменданта:

— Уже. Системы в норме? Все, Седой, забейся в дальний угол, пока не вызову.

Седым его звали все. И друзья, и коллеги, и даже заказчики проектов. Стоило однажды представиться прозвищем из детства, оно тут же приставало. Даром, что возраст едва перевалил за двадцать пять. Голова была белой с начальной школы, когда первая седина до полусмерти испугала родителей, но в итоге оказалась заурядной аномалией. Редкой, но не смертельной.

Инженер пробежался глазами по оборудованию. Электрощиты. Насосы. Системы очистки воды. Генератор. Электрические тэны. Куча кабелей и труб. Все в отличном состоянии и готово к эксплуатации.

Осталось только дождаться, когда бункер заполнится людьми, и подняться на инструктаж к коменданту. Пока же можно посидеть здесь, в тишине, стараясь не накручивать себя и не думать о том, что произошло в городе, в стране или в мире. Тревога же не просто так.

На смену сирене пришла глухая тишина. Мозг отфильтровывал привычный гул оборудования, оставляя ощущение беззвучия. Седой услышал бы мышку, пробеги она за дальним насосом, и когда по ушам резанул писк интеркома — вздрогнул.

Биологическое заражение? Красный уровень? Здесь? В бункере?! Это невозможно. Седой знал системы вентиляции и очистки воздуха как свои пять пальцев. Невозможно! Но индикатор горел, а противный звук резал уши. А с собой даже костюма защиты от биологической опасности нет.

Седой дернулся к двери. Заблокирована. Инструкции на случай внутренних заражений лаконичные и жесткие: разблокировка возможна, но не сейчас и не с этого пульта.

Непонятно, что за зараза проникла снаружи, но ей было наплевать на бетонные стены бункера и толстые герметичные двери. Воздух медленно наполнялся зеленоватой взвесью, возникающей из ниоткуда. Она не проникала ни через невидимые щели, ни через один из многочисленных трубопроводов. Дымка не поднималась, не опускалась, не двигалась потоком, но при этом неумолимо густела, дразня обоняние кисловатым запахом квашеной капусты.

Смерть не входила в планы инженера. Слишком много он хотел сделать, что не терпело отлагательств на следующую реинкарнацию. Соблазнить секретаршу шефа, съездить в Крым, отметить день рождения в ресторане с кучей друзей и девчонок, соблазнить секретаршу шефа… А, это уже было. Хотя, почему было бы не сделать это во второй раз, если первый будет удачным? И все же на глаза не наворачивались слезы, а душа не сжималась от страха и сожаления. Не так уж и плохо скоропостижно свалить в страну вечной охоты сейчас, когда к жизни тебя еще не привязывают ни горячая любовь к женщине, ни дети, ни ипотека. Родителей жалко. Еще десяток лет, и им потребуется не только любовь сына, но и вполне реальная помощь и забота. И внуки. Да и вообще плохо, когда дети уходят раньше родителей. Но что уж теперь поделаешь? Зараза здесь, рядом, лезет в нос прокисшими щами, ложится мерзким вкусом на язык, даже глаза, кажется, защипало. Или это все–таки слезы? Не стоило вспоминать о маме.

Дышать становилось труднее. Желудок противно жгло, словно там рос склизкий шевелящийся ком из небольших червячков, слипшихся в единый организм и ищущих выход наружу. Он попытался сесть ровнее, но мышцы не слушались. Рука соскользнула, тело потеряло равновесие, пол вдруг встал на дыбы, резко приблизился и с размаху ударил Седого по уху. Боли не чувствовалось, сознание все глубже погружалось в беспросветную темноту, и в ее глубине, всматриваясь в сужающийся пятачок света, Седой понял, что забыл испугаться, хотя, стоило бы, но забытье наступило гораздо раньше, чем он успел это сделать.

Пол в небесной канцелярии оказался выстлан керамической плиткой. Точно, как в бункере. И ярко–белым, как в фильмах, божественным светом тут тоже не пахло. Инженер взглянул на знакомые бетонные стены с некоторым разочарованием. Жить — это прекрасно, но не после испытания на себе действия бактериологического оружия.

Голова раскалывалась и кружилась. Тошнило меньше, но все же желудок не давал расслабиться, крутился, подскакивал и ухался вниз, старательно раскачивая и так не особенно стабильный вестибулярный аппарат. С трудом добрался до аптечки на стене. Закинулся парой подходящих стимуляторов и бросил взгляд на дверь — индикатор заражения и герметизации погас. И то хорошо.

— Вячеслав Крошкин. Нахожусь в инженерном блоке. Тридцать шесть минут назад визуально наблюдал в помещении какой–то зеленый газ. Потерял сознание. Очнулся только сейчас. Что делать?

Вместо коменданта ответил начальник караула.

— Можешь выходить. Мы тут все под это попали. И весь город.

Бункер гудел от торопливого топота, шелеста дверей и тревожных восклицаний. Женские испуганные голоса, пока еще робкие и смущенные, но уже приобретающие оттенки панической истерики, перемежались отрывистыми четкими командами людей, не привыкших долго размышлять в критических ситуациях.

— Травниковы, комната 5, места 3 и 4.

— Саша, что за места? У нас не будет отдельной комнаты?

— Смирнов, комната 1, место 7.

— Принято.

— Персонал лаборатории № 2, срочный сбор в лаборатории.

— Саша, ну куда ты тащишь через порог? Сломаешь.

— Товарищ комендант, не прибыли Воронцов и Степаненко.

— Есть еще кто–то, кому не определено место?

— Есть. Аркадьев, Павел Григорович.

— Минуту…

— Саша, я не буду спать в этом хлеву.

— Почему в хлеву? У нас отдельный бокс в спальном блоке для семейных пар.

— Аркадьев, комната 1, место 12.

— Это верхняя койка?

— Да.

— Саша, я ухожу отсюда.

— Куда ты уйдешь?

— Персонал лаборатории № 3, срочный сбор в лаборатории.

— Саша, куда ты пошел?! Саша!!!

Рабочий монитор находился в караульной комнате, и Седому пришлось подниматься туда по лестницам, забитым людьми, большинству из которых было далеко за тридцать. Немудрено. Нужно пройти немалый путь, чтобы государство построило для тебя секретное убежище. Исключением были только дети и молодые женушки состоятельных папиков.

Коменданту доложили, что не хватает только двоих людей. Значит, в бункере сейчас восемьдесят шесть человек. Восемь бойцов караула. Двадцать пять ученых биологов различных квалификаций. Остальные персонал, чиновники и члены семей.

Вопреки ожиданиям, ни одной неисправности вентиляционной системы датчики не показывали. Более того, биологическое заражение не имело источника и путей распространения, а было зафиксировано одновременно во всех помещениях бункера. Внутренняя диверсия? Только если ее провел сам Седой или лично комендант, потому что больше никто не имел доступ ко всем помещениям. И если за себя инженер полностью не поручится, то сомневаться в надежности коменданта было бы глупо.

Афганистан, Приднестровье, Чечня, даже в Сирии успел побывать. Более заряженного на борьбу с внешними врагами человека, положившего на алтарь службы отечеству всю жизнь, пожалуй, и не найти. Да и зачем коменданту проводить диверсию в то время, когда он сам находился в бункере? Седой тяжело сглотнул комок в горле. Когда начнется разбирательство, кому больше поверят? Прямому как стрела, обвешанному наградами подполковнику Сыраеву или мутноватому инженеру, без заслуг, семьи и даже приличного автомобиля?

Доложиться все же необходимо. Еще не хватало, чтобы при расследовании всплыло, что он что–то пытался скрыть.

— Товарищ комендант!

Подполковник Сыраев материализовался за плечом, как будто стоял там все время, пока Седой раздумывал и просматривал данные датчиков.

— Уже вижу. Молодец. Сообразил. Не проверяй я тебя лично, сейчас сидел бы в карцере до выяснения. Работай. При проблемах докладывай. В любое время. Ясно?

Не дожидаясь ответа, комендант повернулся в сторону начальника караула.

— Капитан, что по общей ситуации?

— Две новости, товарищ комендант. Хорошая, и не очень.

Начальника караула косо взглянул на Седого, но подполковник махнул рукой: «Здесь все с допусками, да и все равно разнесется по бункеру за полчаса».

— Удалось установить связь со штабом в городе. Там пока не разобрались, но, похоже, кроме общего недомогания особых проблем эта зараза пока не принесла. Взрывов не происходило. Разрушений нет. Ракетных атак не зафиксировано. ТЭЦ продолжает работать, так что большая часть населения и важных объектов имеют электроснабжение. Почему–то полностью отсутствует связь, за пределами города ни с кем связаться невозможно. Ни интернета, ни телефонной, ни кабельной, ни даже спутниковой сети. Радиоконтакт не устанавливается. В связи с этим в городе введен режим ЧС. Пока больше информации никакой.

— Это плохая новость?

— Нет, это все еще хорошая, товарищ комендант. Плохая в том, что мы остаемся в красном режиме, как минимум, на три дня, пока не выяснятся все возможные последствия.

— Нашел новость. Инструкции надо читать чаще.

Начальник караула виновато склонил голову.

— Товарищ комендант, есть еще кое–что. Это пока не официальная информация, но нам передали на всякий случай. В городе замечены странные существа непонятной природы. В штабе их назвали «монстры». Крупные особи, быстрые и опасные. Атакуют людей, как только видят, но пока удается держать ситуацию под контролем.

Комендант покрутил пальцем у виска.

— Они там перепились все?

Больше всего инженеру хотелось дослушать этот разговор, но Сыраев продолжал стоять за спиной и слишком долго маскировать безделье бы не получилось. Не дай бог сейчас вызвать дополнительные подозрения. Да и спертый воздух набитого людьми маленького помещения подстегивал головную боль.

Седой вышел из караулки и спустился на третий этаж, к лабораториям. В медицинском, карантинном блоках и помещении стационара, слава богу, свет не горел, а вот помещения, где работали ученые светились огромными, во всю стену, двухметровыми овальными проемами. Понадобится секретность? Стекла тут же превратятся в идеальное зеркало. Психологическая релаксация? Окна превратятся мониторы, и на выбор куча картинок: леса, поля, тропические пляжи. Говорят, такие можно поставить и домой, но обойдется в стоимость квартиры. На бункер денег не жалели. Особенно на ученых.

В лабораториях кипела работа. Белые халаты мелькали как заведенные, сыпали загадочными терминами, всплескивали руками, надолго застывали над микроскопами и пробирками.

Седой осторожно, в любой момент ожидая окрика, открыл дверь одной из лабораторий и подошел к столу, за которым священнодействовал его старый товарищ.

— Роман, не знаю, какие у вас тут порядки. Можешь отвлечься? Пойдем, по кофе жахнем?

— А?! — вскинулся друг, и тут же улыбнулся, — А, Седой. Привет. Ты тоже тут? Хотя, конечно, как иначе. Чего тебе?

— Пошли, говорю, кофе попьем.

Седой впервые видел друга за работой. Раньше в лабораториях бункера рядовые ученые не появлялись, а приходить в институт на его рабочее место не было ни повода, ни возможности.

Роман почесал лоб.

— Погоди. Погоди. А, все равно тут работы на месяц, пошли!

И сразу за дверьми увлеченно затараторил:

— Ты не представляешь, насколько это потрясающая штука. На вид — обычные споры. Размеры в диапазоне нескольких десятых долей микрона. Маленькие, легкие, моментально перемешиваются с воздухом и распространяются вместе с его потоком. Одноклеточные. Одноядерные. То есть, самые простые. В организм попадают через легкие и тут же проникают в кровь.

— Какие споры? Причем тут споры–то?

Ученый широко взмахнул руками.

— При всем! Они везде. В воздухе. На всех поверхностях. В воде. Внутри нас.

Роман точно швырнул пустой стаканчик в мусорное ведро, хлопнул в ладоши от удовольствия и потащил друга в лабораторию. Там он без слов схватил Седого за руку, ткнул в палец чем–то острым, выдавил кровь на предметное стекло микроскопа и победно воскликнул:

— Смотри!

Пялиться в окуляр не пришлось — изображение выводилось на компьютерный монитор. По экрану бежали обычные в таком случае ручейки эритроцитов.

— И?

— Погоди, — отмахнулся Роман, ни капли не сомневавшийся в успехе эксперимента, — Сейчас. Сейчас. Вот они.

В потоке красных кровяных телец появились новые частицы. Немного меньшего размера, они двигались как ледоколы, свободно проходя сквозь любые скопления.

— А это не лейкоциты?

В наличие в собственной крови новых жителей верить не хотелось, тем более, вели они себя довольно нагло.

— Смеешься? Во–первых, лейкоциты намного больше. И выглядят по–другому. А во–вторых, ты считаешь, я мог перепутать?

— Да нет, ты что… — Седой не хотел задеть товарища, но смириться с новым знанием было не просто, — А что они там делают?

Роман не услышал вопроса.

— Елисей Сергеевич! Можно вас на минуту?

Из–за стола в дальнем конце лаборатории поднялся руководитель научных лабораторий, а по сути властитель всего третьего этажа доктор наук Елисей Алтынов. Высокий худой блондин с заостренными чертами лица и хрипловатым голосом, он словно сошел с кадра постаппокалиптического аниме. Такие холодные блеклые глаза никогда главному герою ничего хорошего не предвещали.

Роман и Елисей Сергеевич были единственными людьми на третьем этаже, с которыми Седой был знаком. И если Роман как раз и посоветовал направить резюме в фирму, обслуживающую бункер, то с его начальником познакомиться довелось уже здесь, на рабочем месте.

При решении любых связанных с коммуникациями вопросов голос Алтынова значил намного больше, чем мнение коменданта, а уж в подбор оборудования для третьего этажа вообще кроме него никто не лез. Елисей Сергеевич говорил мало и коротко, никогда не встревал в вопросы, в которых не разбирался, но уж если зацикливался на чем–то, то пёр до конца. Однажды, говорили, сцепился с комендантом по вопросу модернизации вентиляции и едва не продавил снятие подполковника с должности. Увольнение, может, и случилось бы, но при очередном визите ученого в бункер, Сыраев бесцеремонно затолкал доктора наук в одну из лабораторий, заблокировал ее изнутри, зазеркалил окна, и через добрый час они вышли оттуда вполне примирившиеся и даже слегка пьяные. Вентиляцию, правда, все равно переделали так, как требовал Алтынов.

— Елисей Сергеевич, смотрите.

Доктор наук мельком взглянул на монитор Романа и тут же кивнул на Седого:

— Он?

— Да.

Следующий часы превратились в сплошную череду расспросов, тестов и измерений. В руках Алтынова моментально оказалась медицинская карточка Крошкина, но его все равно спрашивали обо всех болезнях и травмах, которые он пережил с первого года жизни. Параллельно белые халаты взяли такое количество крови и других биологических материалов, что, казалось, они с удовольствием бы разобрали его на части и использовали каждую клеточку для микроскопов и колбочек. Над ним колдовали сразу несколько человек, ставя инъекции, делая надрезы, засовывая палочки и тампоны по все имеющиеся на теле отверстия.

Хорошо, хоть Роман, перед этим проверив уровень допуска инженера к секретной информации, начал понемногу комментировать происходящее.

— Смотри. Это твоя кровь, — ученый вывел на ближайший к лежащему на кушетке инженеру монитор три фотографии, — А это типичная кровь всех остальных. Увидев различие, мы собрали пробы со всех в бункере, но ты так и остался уникальным.

Количество тел, которые ученые называли спорами, в крови Седого было в десятки раз меньшим, чем у остальных. Разница была настолько очевидной, что сразу бросалась в глаза.

— Я бы сказал, что у тебя иммунитет, но это не было бы верным. Пока мы используем термин «условный иммунитет», потому что именно иммунных реакций на споры не проявляется ни у тебя, ни у нас.

— А что проявляется?

— Пока непонятно. Но в твоем организме споры проявляют гораздо меньшую активность. Смотри.

Ученый уткнулся в монитор, свернул фотоснимки крови и начал копаться в многочисленных папках.

— Сейчас. Сейчас. Погоди. Вот.

На экране появилось снимки клеточных структур. Роман начал водить по ним указкой.

— Это нормальные клетки. Мембрана, цитоплазма, ядро. А это зараженные. Вплотную к ядру примыкает спора. Внутри клетки! Они проникают внутрь, прилепляются к ядру, прорастают внутрь него, выпускают жгутики наружу и соединяются ими с такими же отростками изнутри других зараженных клеток. В итоге мы имеем грибницу внутри организма, которая проходит буквально через каждую клеточку.

Молодой ученый искренне восторгался возможностями спор, а вот Седой совсем не разделял его восхищение.

— А у меня что? В чем выражается иммунитет?

— В твоем организме спора проникает в клетку, прилепляется к ядру, выпускает жгутики наружу, но контроль над ядром не получает. В итоге развитие гриба останавливается, хотя сеть внутри организма, наверное, ее можно назвать мицелием, уже полностью сформирована.

— И?! Что это значит?

Седой терял терпение. Слушать, когда о твоем теле говорят как о препарированной лягушке, то еще удовольствие. Хотя и приятно чувствовать, что организм справляется с заразой лучше остальных.

— Понятия не имею. Удивительно, что мы хотя бы это успели рассмотреть. Исключительно благодаря интуиции Алтынова. Мы называем тебя «условно иммунным», но как это отразится на твоём или наших организмах пока не знаем. Пока мы знаем только, что грибница внутри нас уже есть. И с ней придется жить, плохо ли, хорошо — в ближайшее время узнаем. Очевидны сейчас четыре факта, — Роман начал загибать пальцы, наблюдая за забором у товарища очередной порции крови, — Первое. Грибница существенно повышает обмен веществ. Второе. Невероятно увеличивает регенерацию. Третье. Как следствие, наступает сильный голод. Ну и четвертое — самое грустное. Сколько пищи не потребляй, общее состояние организма все равно ухудшается. И сколько нам удастся протянуть до полного истощения и обмороков, пока непонятно.

— Про голод не знаю, но мне хреново, как никогда.

— Это у всех. Покушай хорошенько и ложись спать. Сейчас мы с тобой закончили, но, скорее всего, разбудим посреди ночи.

Уснуть оказалось непросто. Весь второй этаж, отведенный под жилые помещения, превратился в госпиталь после боя. Оторванных рук, ног и огнестрельных ран не было, но люди страдали едва ли меньше.

Стоны, вскрики, испуганный шепот и плач раздавались изо всех углов. Слепой благодарил бога за то, что семейные боксы оказались закрыты — страдания детей приносили бы слишком много боли. Роман шепнул, что им выдали сильное снотворное и вкололи весь ассортимент укрепляющих препаратов, но проверять, плачут дети, или крепко спят, не хотелось.

Роман растолкал чуть за полночь, указал на дверь, потянул за ворот футболки и, склонившись к уху, прошептал: «Вставай. Пойдем».

Короткий сон не принес отдыха. Туман в голове при малейший встряске отдавался разрядами боли. Свернуться бы клубком и проснуться дома, во вчерашнем дне, но машина времени еще не изобретена, а потому придется подняться и тащиться в лабораторию. Вставать не хотелось.

Товарищ еще раз тряс за плечо, пожалуй, настойчивее, чем требовалось. Седой с трудом разлепил глаза и понял, в чем дело. Вокруг кровати стояли люди. С трудом различимые в сумраке силуэты подсвечивались из коридора тусклым светом, из–за которого вокруг тел образовывались тонкие желтоватые ауры. Сколько их? Десять? Пятнадцать?

Роман прижал палец к губам и показал руками: «Вставай! Вставай!», помог товарищу подняться, расчистил плечами проход между застывших тел, и вдруг тихо, но отчетливо ругнулся. От одного из толчков с тумбочки с пронзительным в тишине металлическим звоном упала настольная лампа.

Люди бросились разом, со всех сторон, опрокинули Седого на кровать, навалились сверху. Толпа ощетинилась десятками рук. Пальцы цеплялись за одежду и кожу как когти: сильно, цепко, прочно и уже не отпускали. Отрывали лоскуты материи, выщипывали кусочки кожи, и тут же цеплялись заново, стараясь вырвать из тела кусок пожирнее.

Седой закрывал лицо свободной рукой, но нападавшие хватались за кисть, оттягивали, вгрызались в пальцы зубами. Конец должен был наступить очень быстро, но озверевшие люди мешали друг другу, отталкивали, били и кусали более успешных собратьев.

Если бы не прочная двухслойная куртка, не термотрико под толстыми джинсовыми штанами, жертву тут же бы разорвали на волокна, но надеяться на ресурс одежды бесконечно было нельзя. Бой с десятками озверевших от голода жертв был проигран, только начавшись, но инженер еще дергался, пытался ужом выскользнуть из–под завала тел, раз за разом вдыхал, перебарывая навалившийся на грудную клетку вес. Сознание стала охватывать паника, хотелось кричать, но звуки застревали в горле, рождая только сдавленный хрип, неразличимый в многоголосом урчании изголодавшихся хищников.

Кровать не выдержала. Ножки сложились вовнутрь, и кучу извивающихся тел тряхнуло от падения. Седого развернуло. Барахтаясь на границе сводящей с ума паники, он почувствовал, что одна из рук освободилась и тут же ощутил крепкую дружескую хватку. Воспользовавшись неразберихой среди нападавших, Роман тянул товарища из этой «кучи–малы» и делал это с силой, что польстила бы чемпиону мира по тяжелой атлетике.

Над ухом раздались выстрелы. Ученый тащил и одновременно стрелял из пистолета по каждому, кто мешал, цеплялся слишком сильно или тянулся за выскальзывающей добычей. Над лицом инженера дважды взорвались чьи–то мозги и непрерывно мелькала нога Романа, старательно утрамбовывающая врагов внутрь кучи тел.

Сколько уже длится борьба? Почему не приходит подмога? Время для Седого измерялось не в секундах, а в количестве щипков, уколов, укусов, оторванных кусков кожи. Роман стрелял уже куда–то в сторону, ругаясь во весь голос, но все же тащил и наконец инженер почувствовал возможность шевелить ногами. Завертелся ужом. Вырвался и тут же вскочил.

Выстрел! Слева дернулась от попадания пули в лицо одетая в розовую ночнушку блондинка. Красивые ноги подломились, и тело опустилось на пол, глухо стукнувшись головой.

Выстрел! Шагавший в сторону инженера мужик остановился, как будто наткнулся на стену. Роман добил его рукояткой пистолета и Седой понял, что с патронами ситуация не лучшая.

Удар ногой в живот. Их что там, в институте, учат боевым искусствам? В сторону, как от тарана, отлетел невысокий лысеющий мужичок.

Роман ударом снизу выбил дужку кровати, передал ее Седому, и тот, наконец, сообразил, что пора бы и самому вступить в бой за собственную жизнь.

Выстрел! Очередная полуголая девица окрасила стены комнаты фаршем из мозгов. Вот видно же, были у нее мозги. А зачем тогда силиконовые сиськи делала?

Инженер перепрыгнул через две кровати, зашел за спину толстому мужику в белой футболке и врезал дужкой по затылку. Огромная масса поглотила энергию удара, даже не содрогнувшись. Еще удар. И еще.

Седой никогда не чувствовал в руках такой силы. Развернул дужку и начал бить острой частью трубки, отдирая куски скальпа, выбивая щепки из обнажившегося черепа. Кровь бурым потоком лилась на белоснежную ткань, но мужик все еще стоял и даже продолжал двигаться. Роман с разбега врезался в толстяка, сдвинул его на пару шагов и, наконец, опрокинул.

Оба, не сговариваясь, ломанулись в открывшийся за упавшим телом проход. Снесли пару зазевавшихся зомби, но выскочили из спального помещения, едва не выбили дверь на лестницы и с помощью пульта наглухо закрыли этаж, заблокировав вероятность открытия изнутри.

В лабораторию ввалились как после тяжелой дистанции. Одышка, пересохшее горло, бешенный перестук в висках. Боль в груди от попыток вдохнуть больше, чем способны вместить легкие.

Седой повалился на стул и взял протянутый кем–то стакан воды. От куртки остались только порванные рукава. Футболку сорвали совсем — вместе с воротом, оставив через всю шею глубокую красную царапину. Штаны, на удивление, сохранились до колен, а вот ниже ноги представляли из себя сплошную кровоточащую рану. Организм действительно изменился под действием спор, раз он может не только сидеть с такими повреждениями, но и спокойно себя осматривать.

Елисей встретил с большим наполненным красной жидкостью шприцом наперевес.

— Закатай рукав.

Инженер решился не сразу, но все же подставил руку.

— Это моя кровь, — объяснил доктор наук, — Хотя ее можно было брать у любого из бункера.

Слова дошли до Седого, но тут же потеряли свое значение. Чужая кровь растекалась по вене как кружка горячего кофе. Обжигала, бодрила, разгоняла по мышцам кровь, развеивала туман в голове. Вот она поднялась по руке, пронеслась по плечу, взбежала по небольшой дуге к ключице, хлынула в сердце, а оттуда разлетелась дарующими жизнь осколками по всему телу.

Седой зачем–то вскочил на ноги, просто потому, что нужно было совершать движения, отвернулся от заинтересованного взгляда Елисея, оперся на стол, заставил себя сконцентрироваться на ощущениях и едва не упал от резкой, как шторм, накрывшей эйфории. Каждый звук раздавался в голове симфонией отражений и отголосков. Краски стали ярче, сверкали короткими световыми бликами. Вдох. Сознание захлестнул запах шквального морского ветра, соленого, хлестко бьющего по лицу мелкими брызгами с верхушек обрушивающегося на скалистый берег прибоя. Откуда такие ароматы в лаборатории?

Елисей прохрипел с нескрываемой завистью:

— А вот нам твоя кровь помогает не так хорошо, — подождал, когда взгляд Седого снова станет осмысленным и добавил, — И все же ты нам нужен, чтобы протянуть хотя бы еще немного.

Седому резко захотелось обратно на второй этаж.

— Не беспокойся, — усмехнулся ученый, — Резать тебя на кусочки мы не собираемся. Нам нужна только кровь. Ее у тебя много, а будет еще больше.

Махнул головой: «Пойдем» — взял под локоть и подвел к странному горизонтальному контейнеру, наполненному принимающим форму тела пузыристым материалом. Раньше его тут не было. Притащили, видать, из одной из кладовых.

— Увеличенная скорость регенерации тканей позволит тебе производить более или менее чистую кровь с удивительной скоростью. Этого должно хватить, чтобы задержать развитие болезни, как минимум, у десяти человек еще на сутки. Нас как раз столько и осталось. А за это время, я гарантирую, мы придумаем что–то более эффективное.

К венам Седого присоединили две трубки, по которым тут же заструилась кровь. Сопротивляться мягким, но настойчивым движениям ученых и вкрадчивому голосу их руководителя казалось неправильным и даже глупым, хотя подсознание кричало от паники и заливалось холодным потом от страха перед неизвестностью.

Алтынов же продолжал говорить:

— Мы уже добились кое–каких результатов. Например, споры способны активно делиться под воздействием электрических микроразрядов. Это невозможно, но они возникают буквально из воздуха. Правда, процесс этот нестабильный и совершенно противоположный тому, что нам необходимо, но мы продвигаемся, узнаем о них новое и это уже хорошо. А тебе же нужно только лежать и все время есть. Мы в ответ будем давать тебе свою кровь. Она тебе тоже необходима, ты же чувствуешь.

К контейнеру подошел один из белых халатов с длинной трубкой в руках. Пальцами разжал зубы инженера и, не желая перебивать начальство, жестом показал, что трубку нужно проглотить. Сделать это удалось без особых проблем. Ни боли, ни рвотного рефлекса. Седой поднял руку и посмотрел на ладонь: он вообще еще человек?

Ровный хриплый голос Елисея звучал как магнитофонная запись:

— Я думаю, мы разобрались в общих принципах работы спор. По организму они распространяются, в основном, через кровь. У нас их очень много. У тебя — минимальное количество. Мы поняли, почему.

Трубка во рту слегка завибрировала, и в желудке появилось ощущение тяжести.

— Ты видел снимки наших и твоих клеток. Назовем нас зараженными, а тебя — имеющим ограниченный иммунитет. Клетки зараженных людей споры берут под полный контроль и это позволяет им размножаться. Происходит это размножение за счет организма и поэтому мы испытываем необоримый голод. Поверни голову вправо.

Седой повиновался и увидел, что один из углов лаборатории, от пола до потолка, заставлен коробками с продуктами. Пакетики с шоколадом, коробки с сухофруктами и орехами, россыпи колбас и брикеты копченого мяса образовывали поднимающуюся до потолка пирамиду. Вскрытые упаковки толстым слоем покрывали часть пола.

— Споры перестраивают наш организм. Это заметно даже без специальных анализов. На это также нужны дополнительные ресурсы в виде пищи. Плюс взвинченный в небеса обмен веществ. Сумасшедшая по человеческим меркам регенерация. Если все время есть, становится легче.

— Гха–гъа? — трубка не давала Седому произносить внятные звуки.

— Что?

Седой показал себе на грудь указательным пальцем.

— Ах, ты. Ты другое дело. Твои клетки споры не сумели взять под контроль. Грибница хоть и расползлась по организму, но размножение не происходит. Это как мицелий без плодового тела. Живет, питается, но в итоге он обречен на угасание и смерть. Через легкие в твое тело попадает слишком мало спор, а грибнице нужна постоянная подпитка строительным материалом. А значит, что? Правильно. Значит нужны постоянные инъекции зараженной крови. Ведь, поверь, если проникшая в клетки грибница умрет, ты загнешься вместе с ней. Просто накормить тебя спорами не выйдет — концентрация в воздухе низкая, а для искусственного выращивания мы не успеем создать субстрат.

Трубка снова завибрировала. Седой испуганно покосился, и Елисей поспешил успокоить.

— Это питательная смесь. Она тебе понадобится для выработки крови. Тебе придется работать со скоростью насоса, ты уж извини. Да и твоему организму пища тоже не помешает. Во–первых, обмен веществ у тебя тоже повысился, хотя и меньше, чем у нас. И перестройка организма тоже идет. Но совсем немного. Как будто за одно занятие в спортзале ты получаешь сразу месячный эффект. Хотя это все пока догадки.

— Аыы ыгхакхат хггаоаагахь гхах хагхах?

— Нигматуллин! Дай ему карандаш и бумагу,

Седой старательно вывел: «Что значит, работать как насос?».

Елисей скривился.

— Не придирайся к словам. Нам нужно очень много твоей крови, чтобы нормализовать свое состояние, успеть как можно лучше изучить споры и научиться блокировать их размножение. Оно нас убивает, понимаешь? Каждая клетка под контролем этой заразы начинает производить споры и одновременно меняется сама. И эти изменения, поверь мне, ни к чему хорошему не приведут. Мы уже наблюдаем несовместимые с нормальной работой организма мутации. И чем больше концентрация спор в крови, тем быстрее развиваются изменения.

«И сколько вы выкачаете из меня крови?».

— Столько, сколько сможем. Да не дергайся ты. Все мы здесь нужны друг другу. Споры используют нас для строительства совершенно иных организмов. Ты используешь нашу кровь, чтобы не загнуться. Мы используем твою, чтобы затормозить процессы мутации. Отберите у него бумагу! Я уже сыт тупыми вопросами на неделю! Куда ты дергаешься? Гранин! Арсеньев! Привяжите его и накройте крышкой.

Белые халаты навалились сверху, прижали, пристегнули руки и ноги ремнями и опустили верхнюю половину контейнера. Темнота окутала со всех сторон, скрыв свет, звуки, и запахи. Только стихающая боль в ногах и жгучая звериная ненависть к бесчеловечным методам Алтынова, которые, судя по всему, поддержали все оставшиеся в сознании ученые, включая Романа. Еще бы. Кто сознательно лишит себя возможности прожить еще сутки и, возможно, получить шанс на спасение?

Злость кипела внутри, не подпуская панику, блокируя леденящий страх, не давая терять надежду и ощущение пространства. Секунды сливались в минуты. Минуты, одна за другой, складывались в столбик полного часа. Или нет? Седой слышал, что человек в состоянии депривации теряет ощущение времени. Сколько уже прошло? Сколько крови из него выкачали? Можно было бы считать вибрации трубки, но с каким периодом ее включают? Поймет ли он, если белые халаты решат выдоить его вены досуха? Кажется, кончики пальцев уже холодеют. Или еще нет?

Надо было выходить из зацикленного состояния, и инженер попытался занять мысли чем–то сложным. Мысленно прогнал перед глазами все известные апории. В очередной раз попытался придумать для них стройную формулу, но эта заезженная пластинка всегда заканчивалась слишком быстро. Просчитал в уме массу всех реагентов, которые понадобятся для водоочистки в ближайшую неделю. Пересчитал с учетом оставшегося количества человек. Накинул объемы воды, необходимые для того, чтобы отмыть второй этаж от крови и разбросанных везде мозгов. Добавил еще реагентов, так как вода после уборки окажется весьма грязной. От отчаяния начал воспроизводить по памяти все алгоритмы поиска простых чисел в заданном диапазоне.

Хватило ненадолго. Мысли все время возвращались к бродящим вокруг постепенно мутирующим людям. Десять существ, растерявших от страха мораль и постепенно утрачивающих человеческий облик. С чего Алтынов вообще взял, что он через сутки будет способен открыть контейнер? Или наоборот, был уверен, что не подумает об этом позаботиться, до последнего поглощая кровь недобровольного донора?

Воспаленное произошедшими событиями воображение нарисовало очень четкую картинку происходящих в лаборатории событий. Алтынов наверняка стоит у кого–то за плечом, руководит очередным исследованием. Часть белых халатов лихорадочно перебирают пробирки, исследуя реакцию спор на различные вещества и раздражители. Как минимум один трудится над субстратом. Двое продолжают опыты с электричеством.

Образы ученых встали перед закрытыми глазами Седого отчетливыми подсвеченными силуэтами. Казалось, протяни руку — и коснешься проходящего мимо человека. Инженер не слышал голоса, но мог бы поклясться, что видит движение губ. Не представляет, не придумывает за них движения, а именно наблюдает, смотрит со стороны и видит не только жесты, но и мысли окруживших его мутантов.

Почувствовал, что может протянуть ниточки своих мыслей к их сознаниям. Борясь с нереальностью приходящегося, попытался дотянуться, сконцентрировался, но вместе с напряжением сил стала нарастать острая, пронизывающая от виска до виска боль. Седой попытался игнорировать ее и тянулся дальше, но боль прострелила голову и отключила сознание.

— Ты живой?

Осунувшееся лицо Романа маячило где–то сверху.

— Я введу кровь. Не дергайся.

Волна эйфории по силе была несравнима с первой, но все же подняла Седого из забытья. Крышка открыта. Ремни больше не опутывают тело.

— Держи.

В ладонь легло что–то холодное.

— У нас тут… — Роман говорил с трудом. все время заваливался вбок, — …все.

Седой рывком поднялся и осмотрелся.

От лаборатории остались только стены и мебель. Мониторы, ноутбуки, оборудование, емкости с реактивами, пробирки, аккуратные полки с контейнерами — все было сметено со столов, полок и перемешано на полу.

— А где все?

Роман не ответил. Взял ладонь товарища, и поднес к своему лицу. Только сейчас Седой сообразил, что в руке у него пистолет.

— Эй, ты что, дурак, убери…

Выстрел выбил пистолет из рук, ослепил, отдался болью в ушах. Инженер откинулся на спину, ударился о край контейнера, но даже не заметил проступившую сквозь волосы кровь.

Всего этого было слишком много для психики человека, не прошедшего даже банальную срочную службу. Да и там вряд ли готовят солдат, способных пережить за сутки десятки смертей, немало из которых произошли не просто на глазах, а в непосредственной близости.

Звон в ушах заглушал все звуки и даже мысли. Стоит прислушаться, и больше не придется думать ни о чем. Вообще ни о чем. Больше никогда. Надо только посильнее прислушаться к звону, пойти на его зов и никогда не возвращаться.

— Пей его кровь.

Здравствуй, Сатана. Или кто там еще хрипит?

— Пей его кровь.

На Седого навалилось чье–то тело. Сквозь приоткрытые веки узнал Романа. Он же застрелился?

— Пей его кровь.

Тело товарища сдвинулось и перед лицом инженера повисла его кисть. Откуда–то из пустоты вынырнул скальпель и на губы хлынул красный поток. Удержаться от желания получить новую волну эйфории оказалось невозможным. Все еще оглушенный, ничего не соображающий, Седой раскрыл рот и начал глотать горячую, толчками вытекающую кровь. Легче стало ненамного, но все же ощущение реальности вернулось.

— Теперь меня.

Елисей скинул тело Романа с контейнера, поднял с пола пистолет, вложил в руку Седого прижал дуло куда–то к своему животу и прохрипел:

— Нажми сам. Я не смогу. Не двигай рукой. Надо вот сюда. Я сразу отключусь, но не умру еще минут двадцать. Собери кровь в пакеты и выходи отсюда. Ты остался один.

Седому было уже все равно. Надо нажать на курок — он нажмет. И сдохнет тут же, рядом с ополоумевшими учеными. Потому что если наверху все тоже самое, то идти туда незачем.

Но прежде чем он вспомнил, как шевелить пальцами и сумел справиться с пистолетом, Елисей успел заговорить еще раз.

— Парень, я понимаю, ты не герой, но кто–то должен с этим разобраться.

Глава 6. Сектор

— Нормальный мужик должен жрать говядину! — Скала после непродолжительных поисков на стеллажах магазина победно вскинул руку с желанным товаром, — Вот, это я понимаю еда! Не то, что ваша гейская индейка.

Ерш удивленно приподнял брови.

— Скала, вот я давно тебя знаю. Мужик ты вполне конкретный и суровый. Гвозди бы делать из таких людей. Не было б крепче в мире гвоздей, но твои вечные заднеприводные подколки вызывают серьезную озабоченность.

Скала тут же парировал.

— Ты о моей заднице не беспокойся, она под замком. О своей думай. А вот, когда ты вместо нормального мяса набираешь брокколи с кроликом — тут невольно задумаешься, стоит ли ночью в палатке поворачиваться к тебе спиной?

— Да плевать мне, чего ты там боишься. Хочешь — жри говядину. А я хочу индейку и кролика.

Беззлобно переругиваясь, бойцы аккуратно сгребали с полок небольшие баночки «Фрутоняни». Детские пюре прочно пошли в рацион отряда благодаря Вороту, который первые пару дней после садистской гримировки не мог питаться чем–то более твердым. Вслед за раненым субстанцию подозрительного вида попробовали остальные — и крепко подсели на вкусность.

— Кнут! Что стоишь, давай на шоколад! Бери всю «Милку» и «Ритер Спорт» и что там еще подороже. Особо не напирай, нам сутки остались до стаба.

Юноша отбросил недоеденный персик и неловко шарахнулся в соседний ряд. Роскошь городского супермаркета поразила привычного к намного более аскетичным магазинам парня. Он, конечно, бывал в подобных местах во время поездок с отцом в город, но одно дело быть зрителем, и другое — полновластным хозяином всего великолепия.

Огромный ангар, хоть самолеты загоняй, от стенки до стенки заполненный белоснежными стеллажами, манил бесконечными рядами товаров, каждый из которых выглядел ярче и аппетитнее предыдущего. Часть надписей Кнут даже понять не мог: что это? Сладости? Вяленое мясо? Сушеная рыба? Чипсы? Тропические сухофрукты? Каждую упаковку хотелось надорвать, а содержимое попробовать, рассовать по карманам, в рюкзак, повесить связкой на шею и отправляться за новыми трофеями. Так не делал никто, и юноша стеснялся проявлять необузданную жадность.

Бойцы особого интереса к разнообразию не проявляли. Надкусили по яблоку, прошлись мельком по сырной витрине и с деловитым видом отправились блуждать между полок, собирая строго необходимые продукты. До поселка оставалось меньше дня пути и завтра все планировали обедать вкусной приготовленной опытными поварихами едой.

— Бельем запасись, — прохрипел проходящий мимо Ворот, — И зубную щетку найди.

Его голос все еще звучал сипло и незнакомо, но быстрая регенерация иммунного восстанавливала кожу и губы удивительными темпами.

Ни Кнут, ни настоятель не собирались в путь надолго и не имели банальных необходимых для похода вещей. Помощь отряда здорово выручала, но далеко не во всем. Юноша двинулся вдоль касс в поисках ряда с бытовыми товарами и заметил, что Скала идет тем же путем, что и он — только с другой стороны магазина. Хотел окликнуть, но здоровяк уже юркнул в нужный ему ряд. Было в его движении что–то такое, что заставило Кнута резко остановиться и заглушить уже было вырвавшийся окрик. Движение заместителя командира не было опасным или предостерегающим, скорее стеснительным и немного детским, что совершенно не вязалось с его габаритами и грубоватым, но прямым и бесхитростным характером.

Подавляя желание активировать дар, это было бы нагло, не вежливо и банально опасно, юноша выглянул из–за угла, и тут же нырнул обратно. С трудом подавил смешок. Брутальный обвешанный оружием мужик сгребал со стеллажей женскую одежду: трусики, бюстгальтеры, носки, целый ворох штанов и маек. В огромных лапищах Скалы вещи смотрелись как кукольные. Это было мило и даже немного смешно. Одежда быстро исчезала в утробе огромного рюкзака, а сам боец все время оглядывался, словно стеснялся этой части мародерского налета. Хотя к чему заместителю командира женское белье и одежда, догадаться было не сложно.

Еще на поляне после боя с кормчими Скала подошел к Кумнику и махнул головой сторону неподвижно сидящей возле рядов бывших пленников рыжей девушки, той самой, которую обсуждали Свист и Пластун.

Командир удивленно поднял бровь с немым вопросом: «Зачем?».

Скала только пожал плечами, и Кумник спросил уже вслух:

— Ты серьезно?

Боец не ответил, но на лице легко читалось: «Ну, а что такого–то?»

Кумник махнул рукой и отвернулся, а здоровяк, немного помявшись, зашагал к рыжей. Не дошел. Остановился, почесал лоб и ушел в сторону автомобилей. Повозился с Токарем, старательно не замечая косые насмешливые взгляды командира, потерянно оглянулся, и снова подошел к пленникам. Встал у рыжей за спиной, протянул руку, застыл, и только поняв, что выглядит совсем уж по–дурацки, тронул ее за плечо.

Девушка отшатнулась, завалилась на землю, испуганно посмотрела на возвышающегося над ней человека. Попыталась отползти, но замешкалась из–за боли в перевязанной ноге — напавший на клетку мутант успел задеть когтями.

Скала выставил руки в миролюбивом жесте, что–то сказал, показал в сторону отряда, но эффекта не добился — рыжая смотрела испуганно и зло, сжавшись от страха в тугую пружину. Рейдер не стал церемониться. Наклонился, поднял на руки невесомое для его габаритов тело, и перенес на заднее сиденье отрядного «Тигра».

За два последующих дня рыжая так и не сказала ни слова. Шла, когда ее поднимали и куда–то вели. Садилась в автомобиль и выходила. Ела, потому что говорили, что надо есть, ложилась спать там, где укладывали спальник, сворачивалась клубком и не шевелилась, казалось, до рассвета.

Одно успокаивало. Глаза рыжей не были настолько пустыми, чтобы посчитать ее навсегда потерявшейся в глубинах бьющегося от ужаса подсознания. Во взгляде играли и эмоции, и интерес, но так глубоко, что их отблески лишь иногда были заметны окружающим. Девушка не верила, или не хотела, или не могла поверить этим странным людям, а потому двигалась послушной куклой. И все время молчала.

Ни имени, ни прозвища ее не знал никто, и на второй день Кумник по праву старшинства взял на себя обряд крещения.

— Огонек?

Никто не одобрил новое имя, хотя отмытые темно–рыжие волосы на солнце горели как пламя.

— Персиком назови. Вкусно и сочно, — вставил Ерш, — Ну, правда, ведь! Ай, какой персик, а?

— Лиса? Золотко? Рыжик? Лучик? — варианты сыпались как горошины, но ни один к девушке не приклеивался, но ни одно прозвище к девушке не приклеивалось.

— Ярой можно, — осторожно вставил Кнут, пока еще робеющий вступать в разговор на равных.

Предложение потонуло в общем гвалте, но девушка, привычно зажатая в обществе шестерых мужчин, пусть один бывший священник, а второй — вчерашний подросток, впервые заинтересованно повернулась и бросила на юношу взгляд, в котором было что–то кроме страха.

Кумник поймал момент и тут же вынес вердикт.

— Будет Ярой.

Получив новое имя, рыжая стала вести себя чуть увереннее, перестала шарахаться от любого звука, без страха позволяла к себе прикасаться, когда нужна была помощь и на третий день по собственной инициативе приготовила завтрак на всю компанию. Благо, нога заживала так же быстро, как и лицо Ворота.

Скала носился с девушкой как курица с яйцом. Подставлял локоть для опоры, подносил еду и вещи, пока нога не зажила настолько, что Яра сама начала сносно передвигаться, и пытался ее разговорить. Делалось это без показной навязчивости, словно случайно. Но каждый раз, когда рыжей нужно было залезть в автомобиль, выйти из него или на что–то опереться — Скала всегда оказывался чуть ближе, чем остальные. Тем более, что эти самые остальные не пытались опередить, заключив между собой негласный договор относиться к неожиданной симпатии заместителя командира как к чему–то само собой разумеющемуся.

Девушка поначалу чуралась внимания, но постепенно привыкла к опеке, благодарно кивала, и однажды Кнут заметил, как Яра осторожно, исподтишка посмотрела в сторону Скалы тем самым взглядом, который бы хотел ощутить на себе любой мужчина — со смесью робости, удовольствия и затаенной гордости. Правда, ни одного слова так и не произнесла. То ли не хотела, то ли не могла. Добиться правды так никто и не смог. Всем было известно, что раньше Яра говорила. А теперь молчала и на любые попытки выяснить, почему — просто отворачивалась.

Выйдя из торгового центра, четверка мародеров быстрым шагом пересекла широкую парковку и взяла курс на укрепленный пункт, где расположилась на ночевку оставшаяся часть отряда. Гипермаркет стоял у границы кластера, и сразу с ровного как зеркало асфальта рейдеры вышли на летнее душистое разнотравье березового бора. Шли по прямой как стрела опушке, разгоняя берцами кузнечиков и россыпи мелких летающих букашек, вдыхали пахнущий душистым медом воздух, искали грибы между ближайших березок, не забывая при этом каждый контролировать свой сектор обзора — выискивая мутантов, технику или человеческих фигуры.

По левую руку раскинулось широкое пшеничное поле. Такое Кнут видел впервые. Без частых лесополос, как у него в поселке, без проплешин зачем–то оставленных деревьев, рытвин от оврагов, без взбиравшихся по склонам невысоких холмов перелесков и бесконечных разбегавшихся в разные стороны линий электропередач. Только одно большое слегка волнующееся на ветру золотое покрывало, укрывающее землю вплоть до горизонта.

А за ним вставали громадины гор. Окутанные сверкающими белизной облаками пики, взлетали в небо без всякой подготовки: долгих скалистых предгорий и заросших строевыми соснами долин. Там, вдалеке, скалы вырастали прямо из земли, разрывали раскинувшееся вокруг пшеничное море скатывающимися из–за частых обвалов валунами и устремлялись к далекому жаркому солнцу.

Кнут из рассказов Кумника уже знал, что все в этом небольшом секторе Стикса, ограниченном с одной стороны внешкой, а с другой изгибом реки — создано кланом Инженеров. Люди, способные включать и выключать кластеры, менять территории загрузки, когда–то очень давно спроектировали это место, площадью примерно сорок на сорок кластеров, и постарались сделать его максимально красивым и удобным, как бы странно это ни звучало в Стиксе.

Выровняли границу черноты. Убрали крупные городские кластеры, нарушив тем самым традиционные маршруты миграции больших групп мутантов. По всей территории равномерно раскидали крупные магазины и склады, а вокруг поселений, расположенных в опорных стабах, сконцентрировали всю или почти всю необходимую промышленность.

Полностью избавиться от притока новых людей в Стикс было невозможно. Район бы быстро обезлюдел, а сам мир, как показала практика, от критичных изменений в баланс жизни и смерти вполне мог ответить мерцанием кластеров и полным изменением территорий загрузки в большинстве из них. Поэтому приходилось обходиться тем, что есть: сводить к минимуму количество жертв перезагрузок и строить максимально укрепленные поселки, способные выдержать атаки даже самых крупных мутантов.

Поселков всего было пять. В центре — самый крупный, окруженный толстой бетонной стеной Атлас, экономический и силовой центр региона. Два поселка прижимались к черноте: Осиново и Тихий. Два — контролировали мосты через реку. От Атласа к каждому крупному стабу шли прямые дороги, вдоль которых на расстоянии около суток пешего неторопливого хода разбросаны укрепленные бетонные пункты. В одном из таких, на расстоянии не больше двадцати километров от Тихого и расположился на ночь отряд.

Небольшая бетонная коробка с толстыми стенами и монолитной крышей, узкие окна–бойницы, ряды колючей проволоки, разбросанные прямо на земле. На крыше оборудованы две позиции для стрелков и установленный на стойке крупнокалиберный пулемет. Внутри несколько столов и тридцать коек в два яруса. Большая кладовая. Арсенал с небольшим запасом оружия. Здание не для постоянной жизни — только укрыться, отдохнуть или переночевать среднему отряду. Был здесь и генератор, но Кумник решил не привлекать лишнего внимания. Хотя постоянные патрули и вырезали всех монстров в округе, но береженого бог бережет.

Мародеров встретили радостными возгласами. Новые припасы распределили по рюкзакам, обновили запас в общей кладовой здания и начали собираться ужинать. Яра, словно так было заведено уже не первый день, взялась за мойку овощей и нарезки, но Скала настойчиво увлек ее за руку в кладовую, откуда тут же раздалось радостное: «Ах!».

— Тили–тили тесто, — негромко, так, чтобы слышали только за столом, пропел Ерш и тут же примолк, так как из в общий зал вышел порозовевший Скала.

— Завидуй молча, — усмехнулся Тарч.

Яра, одетая в чистые свежие штаны и куртку, выпорхнула в общую комнату не скоро, но садится без нее не стали. Занялись каждый своими делами: умывались, зашивались, чистили одежду и обувь — в рейдах удовольствие привести себя в порядок выдавалось далеко не каждый день. Кнут же, по–детски махнув на все рукой, подошел к висевшей на стене большой карте сектора.

Здесь было обозначено все: сроки перезагрузки кластеров, названия населенных пунктов и глубины рек, краткое описание и характеристика территорий: количество населения, крупные магазины и склады, заводы, военные части и полицейские участки. Чуть ниже располагался список вооружения, которое можно найти в секторе и напротив каждого — список кластеров, где оно присутствует.

Рядом встал Кумник.

— Один из лучших регионов Инженеров. Тогда мы еще верили, что сможем обустроить весь Стикс, сделать жизнь в нем более или менее сносной. Таких вот искусственных секторов в тысяче километров вокруг немало. Даже не назову точное их число. И над планированием каждого работали спецы плановой экономики СССР. У вас про Советский союз–то еще помнят?

Кнут закивал. Отец нередко вспоминал «прежние времена» и всегда в лучшем свете. В кино и по телевизору, правда, говорили совсем другое, да и некоторые книги описывали советское время как эпоху зла и непрерывных человеческих трагедий. Но почему–то всегда, за каждым плюющимся ругательствами и чужой кровью персонажем, Никита видел огромную массу непрерывно и тяжело работающего народа. То множество людей, которые строили электростанции, заводы–гиганты и подняла человека в космос. И как он ни старался, так и не смог поверить, что весь этот народ, с его натруженными руками и широкими сильными плечами не смог победить в себе зло, не сумел дать миру ничего, кроме репрессий, многочисленных запретов, железного занавеса и цензуры, о которых громко и с удовольствием кричали ведущие телевизионных ток–шоу.

— Эти сектора, — Кумник кивнул на карту, — Царство разума в хаосе Стикса. Одна из побед советских людей над стихией, пусть и далеко за пределами родины. Тут нет больших электростанций — перезагрузки кластеров не позволяют строить ЛЭП. Зато здесь и здесь, — командир показал точки на карте возле Атласа и Осиново, — Появляются заводы по производству дизельных генераторов. А тут и тут — склады топлива. Здесь, здесь и здесь — цементные заводы. Ну, и как вишенка на торте — два крупных производства металлопроката. Проще было бы загружать сразу склады, но надо понимать менталитет людей того времени. Во–первых, заводы намного реже переносят в другое место. А во–вторых, если чего–то не хватает, линии всегда можно запустить и произвести необходимое своими силами. Понимаешь?

Кумник аккуратно провел пальцем вдоль линий, ведущих от Атласа к мелким стабам.

— Даже дороги умудрились провести. Хотя тут больше заслуга самого Стикса. Достаточно выбрать нужную территорию, а состыковка дорог происходит автоматически.

Командир сделал движение руками, как будто поворачивал вокруг оси что–то очень крупное. Глаза Кнута светились от восхищения и осознания, какой титанически труд пришлось провести Инженерам.

— А вы тоже здесь были, когда это все создавалось?

— Нет. Был в других местах. Везде все примерно одинаково. И там, и здесь главной целью было сохранение жизни людей, возможность контроля над популяцией мутантов. Атлас и ему подобные центры — шедевры оборонительного искусства.

— И их никто никогда не сумеет взять приступом?

— Любая крепость падет. Если поднажать, — в разговор неожиданно вмешался Скала, не скрывающий радости от того, что удалось угодить Яре, — Но за бетонными стенами Атласа безопаснее, чем за деревянным тыном Острога.

— А почему у Острога нет бетонных стен? — тут же крутанулся в сторону командира Кнут.

— В плане он не был предусмотрен. Чем больше людей в секторе, тем выше вероятность возникновения мелких поселков. И это хорошо. А уж как там они себя защищают — это их личное дело. Инженеры вообще работают только с секторами. Строительство поселений — не наше дело.

— А мы сейчас тут? — юноша показал на точку на карте, обозначенную красным флажком.

— Да. А вот здесь твой Октябрьский. Вот здесь, примерно, был бой с Кормчими. А завтра мы будем тут, в Тихом. Так, давайте уже ужинать.

Сумерки принесли тишину и прохладу. Кумник с Ершом отправились дежурить на крышу, а оставшиеся внизу расстелили спальники и начали укладываться: снимали обувь и куртки, неторопливо укутывались в одеяла, удобно подминали подушки, спорили, кому тушить оставшиеся на столах свечи, потягивались, разминая уставшие за день мышцы. Кнут с удовольствием заметил, что Яра впервые не стала дожидаться, когда ей укажут, где спать. Сама взялась за спальник и расстелила недалеко от особняком расположившегося Скалы. Не рядом, но достаточно близко, чтобы это не было случайностью. Юноша подумал, что совсем скоро она ляжет рядом с заместителем командира. Или вовсе — вместе. А может даже они будут ночевать в отдельной комнате, если такая возможность представится.

Будет ли это любовь, или отношения по расчёту, о которых Кнут иногда читал в книгах? Какая собственно разница? В этом мире все слишком сложно и мимолетно, чтобы углубляться в подобные мелочи. Впрочем, самому Кнуту было бы все равно. Он еще никогда не удостаивался женской ласки.

Пытался, было дело. Озверев от бушевавших в крови гормонов и сводящих с ума жарких сновидений, решил однажды наступить на горло совести и воспитанию. Подкараулил после перезагрузки одну из сельских красавиц, затащил на ближайший сеновал, и начал грубо и настойчиво, как советовали в свое время старшие друзья и многочисленные любовные романы, лезть под одежду, искать губами губы, стискивать бедра, ягодицы, грудь. Худенькая невесомая девушка мало что могла сделать с изрядно возмужавшим насильником, но отбивалась яростно, совсем не так, как описывалось в книгах. И когда поняла, что проигрывает схватку — тихо заплакала от бессильного страха.

Кнут стянул с нее сарафан, разрывая тонкую легкую ткань. Без проблем преодолел, а сколько этим пугали, застежку бюстгальтера, подцепил огрубевшими пальцами последний бастион на бедрах, рванул, не в силах терпеть.

Трусики поддались удивительно легко, отлетели в сторону, обнажая нежную за все лето ни разу не тронутую солнцем кожу. Дымка похоти в голове сгустилась, превратилась в густой туман опьяняющего дурмана. Обзор сузился до небольшого пятачка на теле девушки. Кнут мог видеть только аккуратную, ровно под его ладонь, грудь с небольшими розовыми ареолами, плоский животик, округлости бедер, идеальные коленки, икры. Осознал, почему страсть к женщине называют животной, и почему мутанты не способны остановиться в своей жажде крови. Узнай сейчас он, что умрёт, если продолжит насиловать податливое дрожащее от страха тело — не остановился бы. Сейчас не было в мире ничего более вожделенного, чем эта девушка. И не было сейчас между ними ничего, кроме права сильного на долгожданную и такую желанную добычу.

Глухо рыча, Кнут впился в её губы, и тут же отпрянул. Сладкий их аромат манил, призывал, сводил с ума, и юноша, с трудом сдерживаясь от того, чтобы потерять остатки разума, прижался лбом ко лбу жертвы, дыша как загнанная лошадь, выталкивая воздух из лёгких хриплыми свистящими толчками.

Осторожно, чтобы не повредить зажатые как в тисках запястья, отпустил ее руки. Медленно выпрямился, встал рядом. Сделал шаг назад и стоял неподвижно до тех пор, пока девушка не поняла, что её отпускают и не убежала, старательно кутаясь в обрывки ткани, которые были её одеждой.

Он так и не нашёл повода отказаться от её тела и сделал это потому, что не мог поступить иначе. Живущий в нем зверь рвался наружу, но был загнан назад в глубины сознания, и теперь сидел там, стыдливо поджав хвост. Не остановись Кнут, и все стало бы проще. Перед ним бы открылся путь, полный сорванных запретов и преодоленных табу. Ведь зачем их сохранять здесь — в мире ужаса и олицетворённой смерти?

Все на этом пути стало бы лучше. Кроме одного — на нем не было места Кнуту. Тому парню, что зачитывался Шварцем, Семеновой, О. Генри и Александром Грином, путешествовал по джунглям вместе с детьми капитана Гранта и благородными пленниками таинственного острова. И больше никогда он бы не увидел в зеркале себя — Никиту, который прижимался к матери и думал, что вырастет и сумеет ее защитить от любых проблем, который смотрел в будущее открытыми честными глазами, уверенный в своих силах стать хорошим человеком.

Однако, как ни крути, с нарастающим с каждым днем вожделением нужно было бороться, и Кнут вспомнил про странное, крепко врезавшееся в память слово «сублимация». В одном фантастических рассказов космический отшельник, чтобы не думать о женщинах, всерьез увлекся огородничеством и гигантскими скульптурами. Кнут же решил прибегнуть к и так любимому делу — начал еще больше читать.

Посвящал этому все свободное время. Просыпался в погребе, осторожно выглядывал за дверь, перебежками пробирался к старой пожарной каланче — самому высокому зданию поселка, забирался на верхнюю площадку, обкладывался книгами и читал, читал, читал, не забывая, правда, при этом зорко оглядывать окрестности в поисках опасности. И каждую перезагрузку, если не было более срочных и важных дел, торопился с кучей томов к Илье Сергеевичу, школьному учителю, воспитавшему не одно поколение сельских подростков.

Учителей в сельской школе было мало. Классы нередко наполнялись только наполовину, а то и на четверть, район урезал финансирование, и педагогам приходилось совмещать предметы и, зачастую, учить как в начале века, когда в одном помещении собирались дети самых разных возрастов и за год проходили программу нескольких лет.

Илья Сергеевич вел точные науки, но не гнушался и другими предметами. С удовольствием преподавал в старших классах историю и литературу. Объяснял основы политики и экономики на обществознании. Любимым же предметом была химия. Он рассказывал об элементах и реакциях с таким азартом и восхищением, как будто сам был дремучим варваром из прошлого, видящим в науке завораживающую магию. Химию в школе знали все, даже завзятые двоечники, ведь невозможно удержаться от удовольствия увлекательного путешествия по страницам книг вместе с любимым учителем.

К Илья Сергеевичу можно было прийти в любой день и почти в любое время, отчитаться за двойку, получить дополнительное задание для исправления плохих оценок, задать вопрос, попросить разъяснить непонятную тему. Учитель никогда не отказывал, даже дома: утром перед работой, вечером или в выходные, которые проводил, как правило, в домашних заботах.

Этим Кнут после перезагрузок и пользовался. Приходил в класс или стучался в дом, показывал места в книгах, которые не понимал, и получал внимания столько, сколько учитель мог ему посвятить. И всегда уходил с новыми томиками.

— Тебе не стоит увлекаться только этим, — сказал Илья Сергеевич как–то, разъясняя сложные формулировки книги по историческому материализму, и тут же выложил на стол труд по классическому либерализму, — Мир сложнее, чем кажется. Его нельзя описать в одной книге. Учись мыслить шире и видеть разные стороны медали.

И Кнут учился. Благо, времени было в достатке. Жизнь в еженедельно возрождающемся и умирающем поселке становилась для него все привычнее, а смерть знакомых и близких людей все нормальнее. Постепенно он перестал скучать по дружеским забавам, школьным, таким милым теперь, проблемам, прежним планам и мечтам. Только вид родного дома и редкие встречи с родителями, которых он всеми силами старался избегать, волновали по–прежнему, заставляя сердце болезненно замирать на мгновенье, а потом биться быстро–быстро, до запнувшегося дыхание, до рези в глазах.

Как–то потерявший бдительность Кнут хлебнул живчика на глазах у учителя. Тот учуял запах, забрал фляжку и грозно, одними глазами спросил: «Что это, молодой человек?». Кнут нашелся, но не смог ответить уверенно, проблеял:

— Лекарство…

Илья Сергеевич не поверил ни на грамм, но все же переспросил:

— И кто же тебе его назначил?

Открыл, понюхал, отхлебнул, отвращено морщась, и удивился.

— Хм… действительно, лекарство. И как название? От чего оно? Эффект удивительный.

В этот день Илья Сергеевич продержался особенно долго. Перезагрузка прошла утром, а они засиделись почти до полудня, разбирая сложную тему в учебнике по физике. Учитель уже привычно для Кнута прикладывал ладонь ко лбу, держался за виски, тяжело откашливался, но продолжал оставаться в сознании. И только когда часовая стрелка уползла за цифру «два», окончательно расклеился, начал бредить и отключаться.

Кнут встал, чтобы уйти. Больше Илья Сергеевич помочь ему ничем не мог, а оставаться и смотреть за перерождением совершенно не хотелось. Обулся и потянулся к ручке двери, как учитель окликнул его:

— Никита, ты ничего не хочешь мне рассказать? Что происходит?

Кнут застыл. О чем именно спрашивает учитель?

— Ты же не думаешь, что я ничего не заметил? Ты, как минимум, сантиметра на три выше того Никиты, которого я встретил вчера в магазине. И, на вид, лет на пять старше. А еще тот паренек точно знает, что я уже полгода как на пенсии и не работаю в школе. Нет, не подумай, я вижу, что ты — это ты. Те же манеры, те же глаза. Тот же любопытный взгляд. Но это не тот ты, не вчерашний.

Кнут на негнущихся ногах подошел к столу. Илья Сергеевич посерел, тяжело дышал, с трудом удерживался на стуле, но смотрел прямо и требовательно, как на экзамене.

Кнут медленно покачал головой.

— Даже если я расскажу, это вам не поможет.

— Да? Не поможет мне, или вообще никому?

— Никому.

Кому–то, может, и помогло бы. Но сколько ни старался Кнут, так ни разу и не смог спасти ни одного иммунного жителя поселка, до того, как их разрывали родственники, соседи или коллеги.

— И все же расскажи. Я же вижу, тебе нужно.

Илья Сергеевич отключился через час, но рассказать Кнут успел многое. Объяснял, делился, жаловался, хвалился. Удивлялся, насколько много знает о новом мире. Рассказывал и видел, что учитель верит. Или он попросту уже ничего не слышал? Множество раз вспоминая этот момент, Кнут понял одно и главное — Илья Сергеевич видел, как сильно нужен Никите внимательный слушатель. И до последней минуты исполнял долг педагога.

Когда голова учителя глухо стукнулась об стол, Кнут подошел сзади, нацелил ружье на затылок и нажал на курок. Пусть сегодня будет на одного мутанта меньше.

Больше он к Илье Сергеевичу не приходил. Хотя так и не разобрался в себе, почему.

— Вставай…

Лицо Ворота на фоне свечи темнело серой кляксой.

— В караул.

На крышу поднялись вместе с Тарчем, расселись по секторам, некоторое время молчали, разгоняя морок сна, проникаясь ночной прохладой августовского леса. Ворот больше не возражал, чтобы юноша начинал разговоры с новыми знакомыми первым, а потому Кнут, бросив для приличия пару незначительных фраз и убедившись, что Тарч не против поболтать, задал давно свербевший вопрос:

— Тарч, а куда вы идете, если не секрет?

— Вообще–то, секрет, но вы же все равно узнаете. Я так понял, вы с нами надолго.

Кнут глянул в сторону Ворота, но тот промолчал.

— Про Инженеров слышал, когда у клетки стоял? Я кандидат на вступление в клан. Не бог весть какая честь, но тут уж или хочешь вступить, и тогда нужно пройти положенный путь, или отказываешься.

— А что за путь?

Кнут никак не мог избавиться от привычки при разговоре все время оглядываться на Ворота. Настоятель хоть и молчал, но смотрел заинтересованно.

— Клан раскидан по ближайшим регионам, а людей в нем не так уж и много. Для того, чтобы стать инженером, нужно иметь один из особых даров. Вон, ни Скала, ни Ерш таких умений не имеют, а потому и в клан вступить не могут. Это как врачом стать или строителем. Сначала обучение, диплом — потом работа. Со знахарями, кстати, похожая история. Прежде чем так себя называть, нужно пройти обучение у других знахарей, год носиться на побегушках, и только потом работать.

Кнут тут же вставил:

— Я знал знахаря, который не учился.

Тарч заинтересованно глянул на него, но ответил просто:

— Всякое бывает.

— И чему тебя будут учить? — прохрипел Ворот.

— Про обучение это я так. Для примера. Мне надо показаться трем кураторам клана. А уже их задачей будет уведомить остальных кураторов и мастеров о том, что появился новый инженер. Как правило, уже в процессе знакомства с кураторами новичок находит себе место в клане. Если же нет — его могут найти потом, или привлекать, по необходимости. Мне проще — я уже в отряде у мастера клана.

У Кнута загорелись глаза.

— У мастера — это у Кумника?

— Ну, а у кого же?

— А чем мастера отличаются от кураторов?

Ворот урезонил любопытство Кнута.

— Не лезь не в свое дело, малой.

Тарч тоже предпочел не развивать тему.

— До меня, Кумник был единственным инженером в отряде, но люди шли за ним, независимо от кланов и прочего.

— Жаль, что не все вы — Инженеры, — вздохнул Кнут, — Наверное, это круто.

Тарч усмехнулся.

— Ничего особенного. Ты получаешь возможность участвовать в одном большом деле, а не шаландаться по кластерам как отрезанный ломоть, сам за себя. Есть люди с системными дарами, которым клан и прилагающиеся к нему обязанности даром не сдались.

— Бывает такое?

— Сам был свидетелем. Джига, отличный мужик, при мне не просто отказался, но и послал на три веселых буквы и Кумника, и меня. Потом еще в пять букв, и еще в четыре. Эмоциональный он очень, направит в такие дали, что и не сразу разберешься, как туда попасть. Как узнал, что мы хотим «включить» черный кластер и перенести сюда, в Улей, новых людей, развернулся и ушел.

— Я бы его за такое не осудил, — проворчал Ворот, демонстративно оглядывая дальнюю опушку.

— А его никто и не осуждает.

— Прямо–таки? — не удержался от язвительности настоятель.

— Прямо–таки. Не знаю, как Инженеры в целом, но Кумник человек простой. Даже слишком. Не хочешь помогать? Давай, до свидания. Недавно девушка одна, крестница его, воспитанная с первого дня, накосячила серьезно. Так он ее тут же выгнал, без особых разговоров.

— А, чего накосячила–то? — вклинился навостривший уши Кнут.

— С даром там что–то, с долгами. Я не вдавался в подробности. Она хорошая девушка, и мне до их с Кумником проблем дела особого нет.

— Жестковато, — покачал головой Ворот.

— Жестковато.

— А как по–другому? — из люка показалась голова Скалы, а потом и весь командир взвода с четырьмя кружками в руках.

Здоровяк раздал пахнущий мятой и чабрецом чай и с удовольствием потянулся:

— Не спится.

И когда все сделали по первому глотку, обратился к Вороту.

— Вы как?

— А что мы? — настоятель постарался просипеть, насколько мог, непринужденно, — Лучше скажи, почему вы сразу не напали?

— Сразу? Их десять. Нас — четверо. И это Кормчие, а не засранные муры. Мы не знали их даров. Кроме Корча. Если бы один из них оказался погонщиком — мы бы там же и легли, без вариантов. Для этого мы и внедрили Тарча. Разузнать обстановку. Дождаться удачных обстоятельств.

Ворот неохотно кивнул, и Скала снова проявил участие.

— Таким как ты здесь сложно прижиться.

— Каким?

— Святошам. Покачнулась, поди, вера в… — боец явно хотел сказать «в Бога», но на ходу передумал, — …в людей.

Настоятель ответил не сразу. Даже понемногу привыкающий к нему Кнут не смог бы сходу сказать, выдерживает ли театральную паузу или на самом деле задумался.

— Знаешь, я не раз размышлял: что в жизни человека самое важное? Что–то сокровенное, ради чего мы живем. И знаешь, что понял? Вера. Не в Бога, как ни грустно признавать. Вера в то, что завтрашний день наступит. Эта мысль дает человеку силы в любой беспросветно тяжелой ситуации. Пожизненное заключение. Неизлечимые болезни. Смерть близких. Все меркнет перед пониманием, что завтра — будет.

Ворот обращался к Скале, но чувствовал, что слушают его и остальные.

— Лишенный завтрашнего дня человек способен на что угодно. Ни принципов, ни морали. Никаких ограничений. В Стиксе же все живут даже не в ожидании конца, а как будто он уже наступил. Как будто смерть не завтра, а уже сегодня. Нет смысла в добре, зле, вере. Любовь и ненависть теряют ценность. Как любить, если завтра — нет?

Настоятель чувствовал себя «в своей тарелке». Перед ним сидели люди, нуждающиеся в слове. И ему было, что им дать.

— Все знают притчу о блудном сыне. Но не все понимают ее истинный смысл. Это история богатого отца, у которого было двое сыновей. И один из них потребовал свою часть наследства, чтобы начать самостоятельную жизнь. Отец не стал перечить. Выделил сыну долю, и тот пустился в блуд. Растранжирил богатство, опустился на самое дно. Закончилось тем, что он стал свинопасом и готов был есть ту пищу, которую давали свиньям, но и это ему не позволялось. И вот он решил вернуться, и покаяться перед отцом. И отец принял блудного сына, простил, одарил его подарками.

Ворот сделал неторопливый глоток чая, зная, что его не перебьют.

— Обычно эту притчу понимают просто. Господь простит любого заблудшего человека, если он покается. Но все забывают второго сына, который жил честно, трудился и уважал отца. Увидев же, как в доме встретили блудного брата, отнесся к этому с завистью и обидой. Он говорил отцу: «Этот, сын твой, расточил с блудницами свое имение, а ты так радуешься его возвращению. А я, который всегда с тобой, не удостаиваюсь такой любви». И тем самым впал в грех зависти и гнева.

Еще одна пауза. И слишком внимательные глаза слушателей. Хоть бы один продолжал караулить.

— И что получается? Первый сын промотал состояние, грешил, но раскаялся и стал праведником. Второй же следовал правилам, но превратился в грешника. Конечно, и у него будет шанс одуматься, но на примере этой притчи можно увидеть, что у человека, познавшего грех и страдания, больше шансов вернуться к Господу, чем у живущего спокойной размеренной жизнью.

Ворот неосознанно приосанился и в его все еще сиплом голосе звучали новые нотки.

— Стикс не просто место средоточия потерявших веру людей. Это заблудший мир, которому кто–то должен показаться дорогу к любящему отцу. И для этого Стиксу нужна Церковь.

— Фанатик придурошный… — беззлобно выругался Скала, — С годами ты умнее не становишься, я посмотрю.

— Понимай, как хочешь, — так же без особых эмоций отмахнулся Ворот.

Скала не стал спорить. От души зевнул, собрал пустые кружки и, уже спускаясь в люк, бросил:

— Что самое интересное, ты ведь найдешь тех, кто поверит всем этим вашим церковным россказням. И к чему это все приведет в итоге, мы тоже все в курсе.

Безответный выпад Скалы повесил в ночном воздухе неловкую паузу. Кнут мялся, не зная, как поддержать напарника, а Тарч, потеребив часы, извиняющимся тоном отметил:

— Не уснет уже. Ему через час заступать на пост. Ворот, не обращай внимание, я бы на его месте тоже нервничал.

— Что так?

— Мы же к обеду Тихий приедем уже. И может случиться, что Скала следующий вечер не переживет.

Глава 7. Тихий

Шнек навис над раковиной, старательно намыливая и без того чистые руки.

Ровные, окрашенные в белый цвет стены, плотные жалюзи на окнах, яркие светильники на потолке, широкая кушетка под мятой одноразовой простыней — знахарей всегда тянуло оформлять кабинеты во врачебном стиле.

— Готовы?

— Почти, — Скала положил на стол нож, к остальному оружию, отошел в дальний угол и протянул командиру сложенные вместе запястья, — Вяжи.

Кумник нахмурился.

— Обойдемся.

— Вяжи, командир.

— Я все равно выстрелю раньше, чем ты дернешься.

Скала руки не опустил, и Кумник сдался.

— Спиной, тогда уж, повернись.

Запястья за широкой спиной не сошлись, и пришлось вязать несколько узлов.

— Может, просто усыпим? — вкрадчиво, с участием влез в разговор Шнек, — Знаете ли, не хочется кабинет ремонтировать после ваших перестрелок.

Скала так выразительно скрипнул зубами, что знахарь тут же отошел, примиряюще поднимая руки, но Кумник все же успокоил:

— Перестрелки не будет. Мне хватит одного выстрела, — и добавил, оглянувшись на Яру, — Двух.

Сидевшая в противоположном конце кабинета девушка от испуга вцепилась край столешницы. Ей ничего не сказали о том, что именно сделает знахарь, но честно предупредили — от его слов будут зависеть сразу обе жизни, и её, и Скалы. Добровольно идти на плаху было дико, но выбора ей не оставили.

Кумник отошел на середину комнаты, поднял руки и нацелил пистолеты — один на сжавшуюся Яру, второй — на неподвижно стоящего в углу друга.

— Начинай.

Шнек сочувствующе оглядел троицу подошел к девушке, положил руки на ее голову, тут же убрал их за спину, отступил и кивком предложил Кумнику отойти в сторонку. Тот покривился от ненужной задержки, но подошел.

Чтобы шептать Кумнику на ухо, до неловкости высокому знахарю пришлось изрядно согнуться. От смущения он переминал пальцы и вкладывал в слова намного больше участия, чем стоило бы:

— Я все понимаю, но зачем так круто? Он же ваш друг. Давайте, я помогу им выйти из поселка, и пусть идут на все четыре стороны?

— Нет, — командир ответил весьма категорично.

Шнек же продолжал настаивать:

— Я все понимаю, это против правил, но, говорят, они вполне нормально живут. Вдали от всех, одиноко, но живут же.

— Нет. Это не жизнь.

— Я все понимаю, но даже если она… ее, конечно, придется убить. Но, может быть, он еще сможет остаться… нормальным.

— Вот и посмотрим.

— Я все понимаю, но…

— Шнек, мы уже все обсудили. Делай.

Знахарь вернулся к Яре, на этот раз уверенно, поднял руки, закрыл глаза, замер на секунду и осторожно, старательно проговаривая каждый слог, произнес:

— Она не нимфа, а он, соответственно, не фамильяр.

Кумник облегченно выдохнул и помахал Скале пистолетом:

— Пойдем, развяжу.

— Сам уж, — пряча за равнодушной суровостью улыбку, Скала коротко дернул и развел обвитые обрывками веревки руки.

Шнек же продолжал отрабатывать заплаченные за его услуги спораны:

— Дар есть. Самый зачаток, правда. Вы ее голодом что ли морите? Но это не дар нимфы.

— А какой? — походя, передавая Скале пистолет, спросил Кумник, заранее зная, что скажет знахарь.

— Не могу сказать. Только с разрешения Яры.

— Спасибо за помощь, — пожав протянутую Шнеком руку, Кумник вышел на улицу.

Ждать Яру со Скалой пришлось недолго. Девушка хоть и оставалась нелюдимой, отвергала попытки поговорить, но все же вела себя осознанно, а потому выскочила из дома знахаря сразу за мужчинами.

— Куда сейчас? — поинтересовался Скала, неловко обнимая девушку впервые не противящуюся настойчивым прикосновениям.

— В «7.62». Там ребята, поди, заждались.

К бару идти пришлось через весь стаб, обходя многочисленные коробки складов и однотипные жилые трехэтажки. Вокруг сновали увлеченные послеобеденной суетой населяющие Тихий иммунные, в основном рейдеры и рабочие. Запыленные грузчики в засаленных комбинезонах, деловитые строители, на ходу обсуждающие ремонты домов, стены и укрепрайонов, шоферы с промасленными руками и пара дородных поварих, в силу профессии, победившие стремление Улья сделать всех женщин стройными и прекрасными — все куда–то спешили.

Отряд вошел в полупустой поселок в обед, когда едва ли не из каждого окна доносились ароматы еды и звон посуды, сейчас же они только и успевали уворачиваться от множества людей, расходящихся по рабочим местам»

Иммунные были всюду: курили у подъездов, ручейком двигались на склады и обратно, здоровались друг с другом, обменивались житейскими новостями и планами на ближайшие дни. Если бы не трехметровая бетонная стена по периметру, стаб напоминал бы небольшой военный городок в вечерний час, когда дневные заботы позади, и офицерские жены торопятся переделать все дела, выгоняя заодно на улицу и мужей, что бы те сходили в магазин, выбросили мусор, пообщались с соседями о планах на выходные.

— Ты узнал, кто здесь глава? — Скала все утро думал только о предстоящем визите к знахарю и теперь, успокоенный, старался разобраться в устройстве стаба, в котором придется провести ближайшие дни.

— Некто Фляга, — Кумник побеседовал с местными и на посту у ворот, и в гостинице, и еще планировал разузнать все более детально у торговцев снаряжением, гораздо более осведомленных и общительных, чем караульные и даже портье, — Я слышал о нем от куратора, но никогда не встречался.

— А он тоже… — заместитель постарался избежать слова, которое не стоило использовать когда и где попало, — …Из клана?

— Типа того. Из новых. Политик. Возглавил стаб и вроде как копит капиталы и влияние.

— Ясно, — Скала не стал развивать деликатную тему, — А это кто? — он осторожно задел командира плечом, чтобы не демонстрировать явную заинтересованность.

Кумник мельком бросил взгляд в сторону гарнизонных боксов:

— Наемники. Недавно здесь. Крупная группа кормчих проходила мимо и почти полностью вырезала гарнизон Тихого. Вот Фляге и пришлось нанимать силовое звено на стороне.

Возле шеренги новеньких «Тигров» крутились два десятка снаряженных по полной выкладке бойцов. Напряженные позы, деланно равнодушные взгляды, исподволь оценивающие каждого проходящего вооруженного человека.

— Командира у них зовут Сиплый, — прозвучало сбоку — У них сейчас смена караула и патрулей.

Слова возникали прямо в воздухе, но не узнать задорный голос было невозможно.

— Только не говори, что ты подходил к ним в невидимости, — вполголоса, не замедляя шаг, не поворачивая головы, рыкнул Кумник и, не дождавшись ответа, так же тихо добавил: — Быстро в подъезд.

Скала тут же издал невнятный призыв заглянуть к давнему знакомому и потянул Яру к ближайшему дому. В подъезде командир приказал Кнуту проявиться.

— Кто тебе дал указание это сделать?

Горе–разведчик уже почувствовал, что над ним сгущаются тучи, но ответил с юношеской дерзостью:

— Я сам. А что? Меня не видел никто!

В глазах Кумника загорелось пламя злобы.

— Когда увидят — будет поздно. Как ты думаешь, что бы они сделали, если бы заметили шпиона? Я тебя спрашиваю, кто приказал собирать данные?

Кнут сделал еще одну попытку сохранить лицо.

— Меня невозможно увидеть!

— А я и не сказал «увидели». Я сказал «заметили». Кто приказал?

Парень не выдержал требовательного взгляда и опустил глаза.

— Никто.

— И что бы они сделали?

— Не знаю.

Кнут, конечно, знал, ну или догадывался, но отвечать прямо расхотелось.

— А что я должен был сделать, когда мне под нос сунули бы твое тело и спросили, с какой такой целью наш отряд шпионит за поселковым гарнизоном? — командир развернулся в сторону заместителя, — Скала, какого хрена творит личный состав? Или ты теперь у нас по другим делам и слишком занят для выполнения своих обязанностей?

Повисшую паузу прервал скрип двери этажом выше. Не оглядываясь на бойцов, Кумник развернулся и вышел из подъезда.

В бар зашли хмурые и напряженно молчаливые.

— Эй!

— Сюда!

У барной стойки радостно размахивали руками Тарч и Токарь. Никто всерьез не верил, что между Ярой и Скалой стоит дар нимфы, но печальный опыт отряда с подобной ситуацией в прошлом заставил понервничать.

Токарь не выдержал, схватил заранее заготовленные рюмки и бутылки, пошел навстречу, лавируя между столиками.

— Хватайте!

Насильно впихнул каждому по стопке, разлил мужчинам виски и отдельно Яре — терпко пахнущий миндалем амаретто.

— Вы что такие смурные? Случилось чего?

Едва воспрянувший Кнут снова опустил глаза. Скала скосился на командира и отвел взгляд. Кумник же, буркнув: «Нормально все», — сменил гнев на милость.

— Вздрогнем. Все хорошо, что хорошо кончается.

У стойки налегли на закуски, вполголоса обмениваясь впечатления от стаба, в котором все были впервые.

— Не люблю я инженерные стабы, — успевший нахлестаться виски Токарь размахивал куском тонко порезанной вяленой грудинки, — Ни тебе бомжатского гетто, ни спековых наркоманов, ни дворцов посреди скособоченных лачуг. Рабочие поселки, а не стабы. Даже шлю…, — боец осекся, вспомнив, что в компании девушка, — Даже готовые на продажную любовь женщины выглядят как библиотекарши, а не придорожные проститутки. Где прозрачные топики? Где чулки в клеточку? Где миниюбки, я вас спрашиваю, символ свободной и доступной любви?

— А ты поэт, — хмыкнул Скала и, осторожно, словно боясь разбить дорогую вазу, прикрыл ладонями уши Яры, — Не слушай дядю. Дядя гадости говорит.

Девушка не отстранилась и улыбнулась заботе. С момента входа в бар ее глаза загорелись огоньками любопытства.

Бар, он в любом уголке мира — бар. Длинная стойка, приветливый веселый бармен, стройные невысокие официантки, петляющие по залу в только им понятном порядке. Площадка для танцев. Ряды небольших деревянных столов в центре и ряды диванов по краям.

Правда, на месте привычных фотографий природы и парусников — чучела голов мутантов, вместо хипстеров и мажоров — суровые люди в камуфляже, а разодетых барышень заменяют простые веселые женщины, опустошающие рюмки и тарелки с закуской не хуже мужиков. Но все заняты тем же, ради чего приходят в заведения и в «старом» мире: едой, выпивкой, развлечениями и нескончаемым флиртом всех со всеми.

— Сегодня обед за счет отряда, — Кумник отсыпал Тарчу десяток споранов, — Организуй тут все. И да, пусть Кнут приведет из гостиницы Ворота. Нечего тайны попусту разводить.

Когда первая бутылка была общими усилиями опустошена, командир подозвал бармена, о чем–то пошептался с ним, и, забрав с собой Скалу и Токаря, зашел в неприметную дверь возле барной стойки.

Тарч тут же подсел к Яре, подлил ей амаретто, подвинул поближе, чтобы не стеснялась, тарелку с пирожным и поднял свою рюмку для тоста:

— Давай, за удачу. Она тебе понадобится, как бы дальше все не сложилось. Не решила еще, тут останешься или с нами пойдешь?

Девушка, вопреки обыкновению не отвернулась, аккуратно чокнулась и отпила небольшой глоток. Тарч довольно улыбнулся, но на словах упрекнул:

— За твою удачу–то пьем. Могла бы и до дна, лентяйка. Эх, жаль Джиги с нами нет, он мастер по коктейлям. Думаю, он бы потребовал ингредиенты и мешал все сам. Мы–то уже привыкли, а вот тебя удивить он бы расстарался. Замри на секунду, что там у тебя?

Осторожно, чтобы не напугать все еще чуравшуюся лишнего внимания девушку, запустил пальцы в ее рассыпавшиеся по плечам волосы.

— Веточка запуталась. Сейчас. Космы у тебя шикарные, но намучаешься ты с ними.

Небольшой сучок, забравшийся в гущу волос еще за пределами стаба, как будто специально ускользал от пальцев, цеплялся, только сильнее запутываясь. Тарч, рассчитывавший помочь Яре за секунду, теперь испытывал неловкость и попытался отшутиться:

— Главное, чтобы нас не застали сейчас. Замучаемся отмазываться, — и тут же почувствовал, что в затылок упирается дуло пистолета.

— У тебя пять секунд, чтобы все объяснить.

Тарч хотел развернуться, но получил чувствительный удар оружием в скулу:

— Руки вверх поднял. Отсчет пошел. Один.

Пришлось приподнять ладони над головой.

— Да я же.. Мы.. в смысле не мы, а я…

— Два.

— Да что тут объяснять? Ничего же не было.

— Неубедительно. Три.

Глаза Яры расширились от испуга. Решимость человека, стоящего за спиной товарища ей совершенно не нравились. Только она раскрыла рот, и Тарч уже понадеялся, что она, наконец, заговорит, как пистолет на секунду оторвался от затылка и переместился чуть в сторону:

— Даже не начинай. Тебя никто не спрашивал.

Яра замерла.

— Четыре.

— Да это девушка Скалы!

— И почему я должна тебе верить?

— Да потому что ты ментат!

— А… ну да…

Дуло перестало давить на затылок, Тарч активировал дар и перетек за спину угрожавшей ему девушки. Захватил руку с оружием, прижал ее к телу и впился поцелуем в губы.

— Вы чего так долго? Мы рассчитывали, что утром прибудете, и сразу тут увидимся.

Дара, не пытаясь вырваться из объятий, подозрительно сморщила носик:

— Ну, ты–то, я смотрю, только обрадовался и даром время не терял?

— Ну чего ты начинаешь? Кумник со Скалой отошли и попросили развлечь девчонку.

— Развлек?

— Развле… Я тебя сейчас за ухо укушу!

— Ой, напугал… — Дара выскользнула из рук Тарча, — Ты только обещаешь… — и тут же переключилась на подошедших Кумника, Скалу и Токаря. Помахала рукой, подскочила, обнялась с всеми по очереди, прижимаясь намного сильнее, чем стоило бы находясь рядом со своим мужчиной.

Командир ответил на объятия, но не перестал напряженно хмуриться.

— Когда прибыл караван?

Девушка отчиталась:

— Только что. Задержались на переправе. Волна мутантов откуда–то прикатилась, хорошо хоть без элиты, иначе бы без потерь не обошлось.

— Вы вряд ли останетесь здесь дольше, чем на ночь. Так что общайтесь, милуйтесь, — Кумник кивнул в сторону Тарча, как будто отдавал приказ в бою, — И уходи с караваном дальше. Яру с собой возьми. Ей сейчас с нами делать нечего. Оставишь в стабе где–нибудь, подальше, у торговцев. Оплатишь постой за три месяца. Как закончим тут, найдем ее.

Дара расслабилась, улыбнулась, хотела было повернуться к Тарчу, как вдруг сообразила:

— Что–то случилось?

— Седой в секторе. Осиново уничтожено. Мы пообедаем, снарядимся и уходим в Атлас.

Обед заказывали наспех, не особенно разбираясь в блюдах. В итоге Скала оказался обладателем глубокой тарелки с кусками говядины, с разрезанной на четвертинки вареной картошкой, жареным луком и зеленью, Кумник разгребал завалы рассыпчатого риса вокруг озера из кусочков куриной грудки под густым светлым соусом, Ерш колдовал над бараниной на косточке и запечённым на углях картофелем, а Токарь ограничился несколькими шампурами шашлыка, который, правда, оказался нарезан столь крупно, что порция порадовала бы даже изголодавшегося мутанта.

Ворот, несмотря на общую торопливость, отнесся к обеду серьезнее. Долго перелистывал страницы, искал постное, либо еду попроще, вроде каши или супа, чем вывел командира из терпения и потому вынужден был разбираться, что за мясо ему принесли и почему именно с чечевицей. Недовольным он, в общем–то, не остался, смел все с тарелки едва ли не раньше других и вызвался сходить к стойке за пирожками и чаем для всей компании. Компания оказалась не против, тем более что перед глазами разворачивалось зрелище, достойное степенного чаепития.

Тарч и Дара отказались спускаться к обеду. Это было неудивительно и даже ожидаемо, но было непонятно, что теперь делать с двумя лишними заранее заказанными блюдами, на одной из которых красовался огромный стейк из семги с гарниром из обжаренной в оливковом масле стручковой фасоли с луком, морковью и болгарским перцем, а на другой — приличных размеров холмик ярко желтого от обилия куркумы плова из баранины, с частыми вкраплениями крупных ягод сушеного барбариса. Кнут, скромно умявший порцию пюре со свиной поджаркой, все еще чувствуя вину за инцидент с самовольной разведкой, предложил забрать еду с собой, но наткнулся на непонимание — возиться с контейнерами и разогревом на марше никто не планировал.

— Уминай, не наелся, поди — Токарь бес церемоний подтолкнул тарелки в сторону парня и тот, вроде как нехотя, принялся за новые блюда.

Поначалу осторожничал, но распробовав покрытую золотистой корочкой рыбу, забыл обо всем и вгрызся в кусок, как изголодавшийся щенок.

— Голодающих Поволжья подвезли, — дружелюбно подколол Ерш, но Кнуту было все равно.

Он еще никогда не пробовал экзотическую рыбу, впрочем и остальные блюда, вроде бы знакомые, выглядели необычно и пахли совсем по–иному, чем дома. Да и домашняя пища начала забываться. В последнее время самое вкусное, что пробовал Кнут — консервированные ананасы с дальней полки сельского магазина, да тушёнка. Все вкусно пахнущие продукты и готовая еда не переживали нашествия мутантов.

— Ворот, — не унимался Ерш, — Органы опеки по тебе плачут. Ты его поститься заставляешь?

Весь отряд с удовольствием пялился на жующего за обе щеки парня, когда пьяный шум за одним из столиков начал заглушать музыку. Там расположилась пятерка рейдеров, еще толком не отмывшаяся от очередного похода, но уже завалившаяся в бар отметить удачную охоту. Их стол ломился от мяса и пива, однако бойцы были увлечены спором намного сильнее, чем застольем, кричали одновременно, не особенно заботясь, слушает ли кто–то вообще, или все только говорят.

— Вранье это все! Откуда взяться Седому…

— Да я сам видел, как из Атласа приехали и сразу в администрацию…

— Да бухать они побежали в администрацию эту вашу!

— Ага! Бухать! Просили артиллерию и людей выделить в Атлас, да только Сиплый им по губам поводил и обратно отправил.

— Седой бы один все Осиново нагнул с Комендантом!

— Да зачем ему это?!

— Ну, вот и нагнул!

— Но это не значит, что тут весь клан…

— А кто тогда гарнизон Тихого перебил?!

— Да не гони! В Осиново же Краш гарнизон держал!

— Вот Комендант твоего Краша и сожрал, и еще попросил…

В стену полетела пивная кружка. Пока в стену, только лишь от желания выместить запал спора на чем–то, что можно разбить, и что не было бы лицом собеседника. Еще немного — и в ход пойдут другие аргументы.

В сторону рейдеров выдвинулись двое вышибал, но бармен остановил их, выключил музыку и подошел к столику сам.

— Бойцы, вы че тут бузите, посуду бьете?

Спорщики смолкли, разом обернулись:

— Нормально все, начальник! За кружку заплатим.

— Не надо платить. Я тебе их десять вынесу, хоть стреляй. На улице. А тут люди отдыхают.

Спорщики миролюбиво заворчали, наперебой обещая вести себя прилично, и тут из–за соседнего столика за кого–то из рейдеров вступился мужик, захмелевший ровно до того уровня, когда все происходящее кажется относящимся лично к тебе.

— Да все верно он базарит, Седой нормальный мужик, к чему ему Осиново и этот кластер вообще?! Погонщики вообще стабы не трогают!

— Седой — нормальный мужик?! Язык тебе надо…

— Слышь, что ты мелешь!

— Что ты орешь? Ты хоть раз такое слышал, чтобы…

В спор мгновенно втянулись все вокруг. Кричали, трясли кулаками, картинно разводили руками, поднимались с места, предлагали «выйти на улицу» и тут же забывали, к кому обращались, находя нового человека, с кем можно поспорить.

Даже Кнут оторвался, было, от еды, взглянул на Ворота, на командира, и не найдя в их поведении нервозности или желания принять участия в общем гвалте, уткнулся в тарелку.

Сам же настоятель, хоть и выглядел под плотными слоями бинтов спокойным, неожиданно для себя почувствовал, как происходящее все сильнее захватывает его. То ли потому, что он сам совсем недавно столкнулся с Кормчими, слугами Погонщиков, то ли из–за того, что уже давно не участвовал в таких вот посиделках, пьяных, разгульных, брызжущих тестостероном и агрессией. Совсем вроде бы недавно он и сам был тем еще гулякой: солдатом срочной службы, любящим притащить из самоволки пару литров спирта и вместе с ребятами из роты устроить ночные посиделки в спальнике, поспорить, поссориться, подраться, а потом мириться, уткнувшись друг в друга лбами, жалуясь на неверных девчонок, невпопад распевая что–то из русского рока, а потом стоять утром на взлетке с похмелья, задерживая дыхание, чтобы не обдать перегаром взводного.

Прошлое вернулось на время, взволновало, и отступило, уступая место совсем другому чувству.

— Ша! — крупный, едва ли меньше Скалы, рейдер поднялся посреди зала, — Погонщики — ублюдки хуже муров! И кто против — будете иметь дело со мной!

Ворота захлестнули эмоции, охватившие всех спорщиков одновременно: возмущение выскочкой, который из–за своих габаритов и излишнего хмеля взялся командовать, узнавание, видимо, поднявшийся мужик был большинству хорошо известен, и за ними согласие и одобрение, ведь как ни крути, а клан Погонщиков нельзя было назвать безвредным.

— Стабы они, может, и не громят, — продолжил здоровяк, — Но людей мутантам скармливают. Иммунных людей, не зараженных! Таких, как мы с вами. Может родственников ваших и друзей, кто там знает, кто им на пути попадается.

Большей частью бара теперь владела одна и та же мысль, с которой соглашались даже те, кто только что в пылу доказывал едва ли не обратное: «Погонщики — ублюдки хуже муров!».

Ворот почувствовал это так ярко, словно именно он был говорившим и на него были направлены сейчас десятки глаз. Одинокие и слабые по отдельности мысли, сливаясь в общий поток, усиливали друг друга, окрашивались в ярко–красный пульсирующий цвет. Настоятель привычно вдохнул это общее настроение, как делал это не редко на проповедях, и вернул его обратно, каждому, кто нуждался в его поддержке, но не словами, как привык, а мысленно заглядывая людям в глаза, пожимая им руки, окутывая впитанными и усиленными переживаниями.

— Надо в Атлас идти! Седой туда придет, — крикнули из толпы.

Ворот подхватил и эту мысль, пережил сам и раздал окружающим. Не думая, что делает, не веря, что это поможет, просто потому, что считал это правильным и нужным — думать вместе со всеми.

— Сиплый, козел, отказал Атласу в помощи! Ну и пусть сидят тут, а мы пойдем, что мы крысы что ли?

Настоятель не был уверен, что Сиплый — козел, но решил не оставаться в стороне, сжал кулаки от возмущения, посмотрел на своих спутников, с удовольствием заметил, что Кнут сопереживает не меньше его, оглянулся на командира и с удивлением увидел, что ни Кумник, ни Скала не поддались общему настроению и настороженно вертят головами, кого–то высматривая.

Командира встретился с Воротом глазами, перестал крутиться, всмотрелся и пнул его под столом, прошептав одними губами:

— Это ты что ли?

«Что я?».

— Прекрати…

Настоятель не знал, что должен прекратить и перестал делать единственное, чем занимался — слушать и думать вместе со всеми. Отключился от общих эмоций, уткнулся взглядом в стол, не понимая, в чем провинился.

— Это он? — шепнул Скала.

— Похоже. Надеюсь, никто не успел сообразить.

Крики и возмущенные восклицания постепенно стихли. Только что намеревавшиеся идти войной на погонщиков рейдеры смущенно, стараясь сохранить лицо, все еще рассуждали о помощи Атласу, но уже без прежнего задора и готовности бросаться грудью на амбразуры.

— Все, п…, — не удержался от ругательства Скала, указывая на наемника, который только что с удовольствием потягивал пиво, а теперь суетливо оглядываясь на Ворота, покидал бар, — скоро нам там снаряжение соберут?

— Иди, уточни у бармена, — кивнул Кумник, — И не дергайся. Все равно свалить не успеем. Сам по себе дар не опасный, но если местный ментат постарается, без проблем узнает в Вороте Савелия. И вот тогда начнутся настоящие проблемы.

Скала без промедления метнулся к бармену, договорился ускорить подвоз оружия и снаряжения со складов, вернулся и понял, что не успел. В бар один за другим входили наемники. Никак не выдавая цели визита, они занимали пустующие столики, как бы случайно рассаживаясь вокруг отряда полукругом.

— Как бы еще про обеденную выходку Кнута не узнали, — шепнул Скала, и под ногами у Кумника звякнула ложка. Командир слишком резко для обычной просьбы обратился к Кнуту:

— Подними, пожалуйста.

Сидящий рядом Токарь заглянул под ноги и предложил:

— Да вот она, сейчас…

Кумник, удерживая, положил ему руку на плечо.

— Кнут…

Парень и сам сообразил, что ложка упала не сама, нырнул под стол и активировал невидимость. Остальные же бойцы отряда продолжили чаевничать, словно ничего необычного не происходило.

— Здравствуй, Кумник, — как только наемники заняли все свободные места вокруг, зал вошел их главарь, тот самый Сиплый. Невысокий, худой, с широким круглым лицом, он выглядел помесью всех кровей от Кавказа до Урала. Было в нем что–то и от татарина, и от башкира, и от горца, но разбираться и спрашивать не хотелось — колючие холодные глаза заставляли отвести взгляд и забыть про расспросы. Пройдет такой человек мимо — уже хорошо. Остановится и заговорит — постараешься закончить беседу как можно быстрее.

— Привет, — бросил Кумник, не отрываясь от пирожка и кружки с чаем.

— Я о тебе раньше не слышал, но люди говорят, ты человек серьезный, — наемник не подал виду, что неуважительное приветствие его задело, но, наверняка, отметил это и затаил злобу.

— Я тоже о тебе не слышал, — Кумник отставил, наконец, кружку, — Но, говорят, ты взял стаб под охрану после того, как гарнизон потрепали Кормчие. Ребята у тебя серьезные, как я погляжу.

Сидевшие вокруг наемники выглядели непринужденно, но в позах, положении автоматов и взглядах чувствовалась готовность в любой момент вступить в бой.

— Речь сейчас не обо мне, а о вас. Мои люди доложили, что человек, который сегодня пришел с тобой в Тихий совершил кражу внутри стаба, и я вынужден его арестовать.

— И кто же это? — Кумник не смог сдержать удивление, а Скала, ничем внешне не выдав эмоций, шевельнулся, и Кнуту в бок с силой впечатался носок его ботинка. Парень хотел было возмутиться, но вовремя вспомнил, что не должен без приказа нарушать невидимость.

— Он, — кивнул Сиплый на настоятеля, — Вы его записали как Ворота.

Тут уже оба, и командир, и заместитель повернулись к настоятелю. Тот взглянул в ответ, отрицательно мотнул головой, не понимая пока, нужно ли начинать оправдываться, объясняться или возмущаться.

— Веди ментата, — голос Кумника начал приобретать стальной оттенок, так знакомый его бойцам, — И решим этот вопрос по вашим законам. Что там полагается за кражу?

— Немного, — наемник, довольный, началом разговора, заметно расслабился и откинулся на стуле, — Размер ущерба небольшой. Месяц заключения и принудительных работ. Потом можешь забрать его, если, конечно, он за это время еще что–нибудь не натворит.

— Веди ментата.

— С ментатом накладочка вышла, — Сиплый как мог изобразил разочарование, — Только что отбыл в Атлас. Убежденный, знаешь ли, противник погонщиков. Не смог удержать.

— У меня есть свой ментат, — Кумник повернулся к Ершу, — Приведи Дару.

Ерш начал подниматься, но наемник поднял руку, останавливая его.

— Не надо мне вашего ментата. Что она там скажет, это ваша Дара, правду или сама соврет, не интересно. Если выбирать, кому верить, своему человеку или твоему ментату, сам понимаешь… Поэтому я и пришел сюда не один, как видишь, — Сиплый кивнул на своих бойцов, — И вам придется выполнить мои вполне законные требования.

— А что, твои люди так и сказали, что Савелий это сделал?

— Да, так и сказали, Саве… — наемник сообразил, что сболтнул лишнего и то, как он попытался исправиться, выдало его еще больше, — Ворот этот ваш совершил кражу в гостинице. Да какая разница, кто и что сказал?! Твой боец вор и тебе придется его отдать,

Сиплый на секунду замолчал, переваривая собственную ошибку и произнес уже в открытую:

— Кумник, нас больше, и мы сейчас здесь закон, так что добычей придется поделиться.

— Он не добыча, но не в этом суть. А что, глава стаба, он одобряет, когда гарнизон занимается рэкетом? Или он тоже случайно временно отбыл в Атлас?

— С Флягой я все решу, не беспокойся.

— Вот пусть он придет и сам скажет, что и как ты с ним решил, — отрезал Кумник, демонстративно потянулся за пирожком и начал есть, уставившись в стол.

Глава Тихого на вызов по рации откликнулся намного быстрее, чем пристало его положению. Вошел, встал возле Сиплого, выслушал его требования и обратился к рейдеру:

— Кумник, вор должен быть задержан на месяц. Я гарантирую, с ним ничего не случится.

Командир помрачнел, поднялся, и обратился к Фляге:

— Отойдем.

Кнут, уже вылезший из–под стола, проследовал за ними в угол зала, но даже стоя рядом, разобрал не многое. Кумник явно требовал безоговорочной поддержки, а Фляга извиняющимся тоном оправдывался:

— …у меня весь гарнизон перебили… ты же знаешь, что сейчас в секторе творится… Осиново… а еще из Атласа поддержку запросили… у меня нет людей… они и меня вместе с вами… ты же должен понять, мы должны поддерживать друг друга, ты же тоже Инженер.

— Вот именно, — перебил на этом слове Кумник, — Я Инженер. А вот ты, как только я доберусь до куратора, сразу же перестанешь им быть.

Командир вернулся за стол еще мрачнее, чем уходил, и Сиплый, чувствуя себя на коне, начал ковать, пока горячо:

— Кумник, бойцов у вас максимум пятеро, а то и меньше, потому что вряд ли ты держишь в отряде одних стрелков. Вороту, если мой ментат правильно понял, едва ли не неделя от роду. Нас же тридцать человек и мало кто из моих меньше полугода Улей топчет. Плюс остатки старого гарнизона под моим командованием — это еще десятеро и, поверь, они выполнят любой приказ.

— Отдать, значит, тебе настоятеля?

— Отдать, — подтвердил Сиплый, окончательно расписываясь в том, что кража была всего лишь предлогом, — И вы уйдете из стаба живыми.

— Скала, посмотри мой ежедневник. Там есть в планах благотворительность?

Заместитель невозмутимо, как будто делал это по нескольку раз в день, сделал вид, что разложил на столе невидимую книгу.

— Засунуть кому–нибудь ногу в задницу — есть. Тут стоит отметка: «по колено». Удовлетворить чью–нибудь мамочку. Это на завтра. Перекинуть на сегодня?

— Не надо, — отмахнулся командир, — Что там с планами отдать Ворота?

— Такого нет. Сегодня же четверг.

Кумник повернулся к собеседнику и разочарованно развел руками.

— Извини, по четвергам не подаю.

— А ты борзый, я посмотрю, — процедил сквозь зубы Сиплый, — И живой только потому, что я привык беречь своих бойцов. Но если ты не прекратишь кривляться, я пальцами щёлкну, и вы все тут ляжете.

— Это ты верно базаришь, — уже серьезно кивнул командир, — Ляжем. Как и половина твоего отряда.

— Половина, не половина, а борзых мы привыкли наказывать.

— Ладно, ладно, — Кумник поднял руки в примиряющем жесте, — Убедил. Допустим, я тебе его отдам. А дальше? Вот так нас из стаба и отпустишь?

— Уйдете ровно — отпущу.

— Допустим, — Кумник припечатал свое слово ударом ладони по столу, — Только дай–ка я с народом побазарю, чтобы ты потом не соскочил.

Командир, не дожидаясь реакции Сиплого, поднялся и через головы наемников обратился сидящим в баре людям:

— Мужики, кто заработать хочет?

Все в баре обернулись, до одного, даже те, кто с опаской прятал глаза, чтобы не смотреть на разгорающийся конфликт между рейдерами и наемниками.

Кумник, видя общее внимание, продолжил:

— Мы тут с Сиплым добазарились, что он спокойно выпускает нас из стаба, так, Сиплый?

Наемник не нашел, что возразить.

— Так вот, если начальник гарнизона меня кинет и нас все–таки убьет, любой из вас может прийти в любой филиал купеческой лиги и, пройдя проверку у ментата, рассказать об этой ситуации и передать просьбу Кумника объявить награду за голову Сиплого и за уничтожение Тихого. Вы получите за известие две красных жемчужины. А в качестве награды половину хранящихся там наших денег пусть отдадут за наемника, половину — за то, чтобы раскатать этот стаб по бревнышку. Я понятно доношу?

— Понятно, — крикнул кто–то, — А что, много денег там?

— Тебе на старость хватит, — пообещал Кумник и продолжил, — Это еще не все, послушайте меня еще минуту. Как только я выйду из стаба, а я из него теперь точно выйду, правда, Сиплый? Ты же не перебьешь тут всех, да? Сил то не хватит? Как только я выйду из Тихого, я блокирую этот стаб, пока мне не отдадут моего бойца, из–за которого, собственно, все и началось. У вас будут сутки, чтобы покинуть Тихий. В дальнейшем я буду убивать любого, кто выйдет из ворот, без разбора, кто прав, кто виноват, и кто тут не при чем.

— А ты кто такой вообще? — возмутился чей–то пьяный голос.

— Ты не слышал? Меня зовут Кумником.

— Что–то ты много себя берешь, Кумник, — бросил лидер группы тех рейдеров, со спора которых пошел разговор о погонщиках, — Даже если ты настолько крут, как пытаешься себя выставить, мы то тут причем? У нас вот тут дела. Почему мы должны уходить?

Командир посмотрел прямо на задавшего вопрос.

— Что ты скажешь, если я заберу у тебя бойца и убью его? Вон того сопляка, например, который, судя по занюханному виду, себе еще и на снарягу не заработал. Отдашь мне его?

Рейдер, хоть был хмельной, посуровел:

— Давай, попробуй, забери, — губы подернулись оскалом.

— Вот и я своих не сдаю. Прямо в баре бойню устраивать не буду, но как только покину Тихий, через сутки отсюда не выйдет никто. А через неделю придет подкрепление, и мы разнесем тут все к едрени–фени. Да и вы, я думаю, не откажетесь заработать и мне в этом поможете.

— Сколько платишь? — из–за столика в дальнем углу поднялся не подававший ранее голос рейдер, — Я слышал про тебя. Я с тобой, если по цене сойдемся.

— Сойдемся.

— Сколько?

— В споранах — ни сколько. Про Тарча слышал?

По залу прошелся негромкий шепот. Поднявшийся же рейдер переспросил:

— И где этот твой Тарч?

— В гостинице, вместе с моим ментатом. Ну, так что, подходит?

— Подходит! — вскочил лидер рейдеров, ранее возмутившийся заявлением Кумника, а вместе с ним поднялось больше половины зала, наперебой предлагая свою помощь за услуги Тарча. Даже наемники осторожно посматривали на своего командира, зачем, мол, нам этот обвязанный бинтами мужик, если впору свои спораны нести, заплатить за усиление и настройку дара.

— Значит, так тому и быть, — припечатал командир и негромко добавил, — Кнут, появляйся уже, можно.

Кнут возник не там, где его ожидали. Держа в руках две блестевшие хромированными боками «беретты» он стоял сбоку от Сиплого и целился обоими стволами ему в висок.

Из Тихого отряд вышел вместе с Воротом и тремя десятками добровольных помощников, без проблем убедивших Сиплого отвязаться от уважаемых людей, если уж ментат отсутствует и не может подтвердить факт кражи, тем более что повеселевший от таких раскладов Фляга поспешил заверить что он, как глава стаба, особых претензий не имеет.

Встали лагерем в нескольких километрах от поселка, выставили караулы на случай, если Сиплый задумает организовать нападение, составили график, скормили Тарчу горошину, напоили живчиком, и он начал священнодействие, отдыхая подолгу, когда силы на активацию дара заканчивались.

— Красивые машинки, — одолеваемый вынужденным бездельем Кумник вертел в руках пистолеты, спешно отобранные у Кнута в баре, — Держал в руках такие?

Скала взял одну из «беретт», примерился, удовлетворенно хмыкнул — самое то под его лапу:

— У Кормчих забрали одну такую. Я в поселке продал вместе с остальным оружием. Откуда они у парня?

— Говорит, когда Сиплый завел речь о том, чтобы забрать Ворота, он их за стойкой нашел у бармена.

— Ха! А он тот еще эстет.

— Кто? Бармен?

— Ну, да.

— Бармен говорит, что первый раз эти пушки видит. Как видишь, даже отказался их забирать. Нам оставил.

К утру из лагеря отбыл караван, с которым шла Дара. Толком попрощаться с ней времени и сил у Тарча не было, но задерживаться и тем более остаться она не могла — девушка путешествовала с торговой и переговорной миссией для отряда, а общие цели в команде Кумника всегда считались важнее личных. К обеду желающие получить усиление умения закончились, и отряд, усадив обессиленного Тарча на заднее сиденье «Тигра», отбыл в Атлас.

Первый сутки похода прошли спокойно. И так не особенно богатый на развитых монстров сектор с появлением орды, возглавляемой погонщиками, окончательно опустел. Мутанты, скитаясь от кластера к кластеру, чуяли запахи элитных монстров, видели их издалека и стремились убраться подальше. Видимо, на одну из таких вот групп убегавших из сектора монстров и наткнулся караван Дары на подступах к Тихому.

Люди тоже не встречались, хотя дорога между поселками была довольно популярным торговым путем. Только к концу второго дня, когда до Атласа оставалось пару часов осторожного хода на «Тиграх», впереди замаячило несколько фигур.

Кумник приказал замедлить ходрассмотрел группу в бинокль, передал его Скале, и когда приблизились на расстояние в сотню метров, остановил машины.

— Кто это? — осторожно шепнул Кнут. До людей было еще далеко, но почему–то хотелось именно шептать, а не говорить в полный голос.

— Стронги, — не оглядываясь, ответил Скала, — И они несут одного из своих. Погибшего. Запомни примету, парень: увидишь мертвого стронга, жди беды.

Глава 8. Комендант

Запах. Тонкий, навязчивый, манящий. Седой ощутил его, когда открыл дверь на второй уровень в жилые помещения. И больше не смог забыть.

Кровь зараженных перестала приносить облегчение. От инъекций становилось лучше, но с каждым разом все меньше. Другое дело — Запах. Он обещал неземное блаженство, бодрость и силу. Как поджаренная на гриле хрустящая куриная ножка в сильный голод. Как запотевшая бутылочка воды после изнурительной жары.

Седой швырнул в угол бесполезный автомат. Чудовище, засевшее на втором уровне, не брал калибр 7.62, а что–то более крупное можно было найти только в запертом арсенале. В караулке удалось раздобыть десяток гранат, но их действие монстр прекрасно знал, уворачивался, отбегал, да и РГД‑5 не были способны нанести ему существенный ущерб.

Нет, автоматная очередь, конечно, для него не как для слона дробинка. Попадания вспарывали кожу, оставляли глубокие раны, но не валили с ног. У Седого было время только на одну очередь. Открывая дверь, Седой успевал сделать только одну очередь. Всадил пяток пуль — уже хорошо. И тут же надо закрывать створку, ведь зазеваешься — смерть.

По опыту многочисленных попыток инженер знал, что ждать, когда чудовище отойдет от двери бесполезно. Ситуация оставалась безвыходной.

Хотя, казалось бы, никто его в бункере не держит. Набери оружия, еды, захвати пару пакетиков крови и вперед — искать других выживших или целые регионы, не попавшие под удар. Не давал уйти Запах.

Седой спустился на второй уровень. Небольшое овальное окно в двери позволяло просматривать весь холл, проходы в спальники и столовую.

«Где же ты, тварь? Выходи».

Мутант услышал. Через закрытую дверь, стены — Седой везде и всегда чувствовал его настороженное сознание и неутолимый голод. Монстр высунулся из столовой, проглотил кусок подтаявшего замороженного мяса и неторопливо подошел. Он знал, где добыча. Видел через стекло, но понимал — не достать.

Инженер с досадой наблюдал за новыми изменениями на теле монстра. Чуть сильнее выпятился подбородок. Немного выросли клыки. И на каждом участке тела, куда во время предыдущих схваток попадала пуля, успела появиться небольшая костяная бляшка, на вид пятачок серой уплотненной кожи. Судя по скорости развития твари, в ближайшее время это будет полноценная броня, которой, возможно, в будущем покроется все тело.

Ходячая лаборатория генной инженерии, не иначе. Что же сейчас происходит на поверхности, в городе? Кто изобрел это адское оружие? В кого и зачем превращается человек под действием грибницы? В какой мир он попадет, когда выйдет из бункера?

Сколько Седой не пытался гнать пугающие мысли, но не думать не получалось.

Губы мутанта за стеклом растянулись в беззвучном рыке. Злится.

— Что, урод, не можешь меня достать?

Через двое суток одиночества инженер был готов разговаривать хоть со стенами.

— Сколько ты человек уже сожрал, мразь, а? Пятьдесят? На холодильник перекинулся? Ничего, я найду способ свернуть твою уродливую башку. Дай только время.

Мутант не слышал голоса, но среагировал на эмоции. Мотнул головой, вцепился в пластиковую обшивку двери и содрал очередной пласт. Когти не причинят вреда разделяющим их двадцати сантиметрам стали. Монстр не знал этого. Или догадывался, но не мог перестать атаковать. Отошел на два шага, с размаху врезал лбом в стекло.

— Давай, давай. Разбей себе морду.

Ни стекло, ни голова зверя, заметного ущерба не получили. А вот ярость мутанта просачивалась сквозь сталь, проникала в голову, заставляла впиваться пальцами в приклад автомата, напружинивать ноги для ответного броска. Инстинкты, что б их. Человек слишком привык властвовать над природой, побеждать, без оглядки на усилия и жертвы.

Монстр прижался лбом к стеклу, и начинающий звереть Седой ответил ему тем же:

— Ненавижу тебя!

Мутант подобных чувств не испытывал. Он даже не особенно понимал, кто перед ним. Человек? А кто это? Пахнет, как пища. Двигается, как пища. Выглядит хилым и неопасным, как пища. Кусок вкусного мяса, который почему–то научился издавать звуки, бегать и наносить раны издалека. Это не помешает его сожрать. Нужно только подобраться поближе.

Окно запотело от дыхания, и Седой видел себя как сквозь дымку. Человеческая фигура прислонилась с той стороны и застыла, уставившись неподвижными глазами в затуманенное стекло.

Мутант сделал шаг назад, взрыкнул, поднял передние лапы с широкими серыми когтями и с удивлением посмотрел на них. Мощные мускулы. Струящаяся по толстым венам горячая кровь. Ощущение силы и власти. Седой снова взглянул на человеческую фигуру напротив и понял, что смотрит на себя чужими глазами.

Сознание вспышкой выбросило из мозга зверя, и оно втянулось в родное тело, как будто все это время было прицеплено к короткому натянутому жгуту. Седой пошатнулся от неожиданности, но быстро взял себя в руки.

— Эй, ты что, еще и телепат?

Мутант не ответил. От него по–прежнему струились волны ярости, но теперь инженер не чувствовал в них опасности для себя. Вот они, эти навязчивые пугающие импульсы. Их не видит глаз, не могут пощупать руки, но за них можно зацепиться, как за вполне осязаемые нити. Нужно схватить и потянуться. Вот так.

Монстр, послушный приказам посылам Седого, развернулся и побрел вдоль стены, принимая команды и отправляя в ответ собственные эмоции. Разбросанные по полу кости, куски недоеденного мяса, следы крови на стенах не были для него противны. Ни брезгливости, ни жалости — только затаенная в глубине мысль: «Кончится вкусное мясо вон в той комнате — придется доедать эти отбросы».

Из глубин памяти послушного зверя всплыли воспоминания о произошедшей сутки назад в спальниках бойне.

В мутантов превратились все, и все искали добычу, но были еще недостаточно голодны, чтобы жрать друг друга, и недостаточно сильны, чтобы вступать в схватку. Только Он обнаружил, что раскиданные выстрелами по спальнику кусочки мозгов пахнут немного вкуснее, чем лежащие рядом тела. Это не было вкусом настоящей Добычи, но все же лучше, чем терзающий внутренности голод.

Все бродили из угла в угол, рвались разломать массивную ведущую на лестницу дверь, через которую ушла Добыча, и только Он прижался ртом к полу и всасывал в себя ошметок за ошметком, старательно слизывая расплескавшуюся по полу кровь.

Пять голов успел разнести Роман, пока не вытащил друга с жилого уровня. Мутант нашел их все. Тщательно собрал, вылизал, выпил густеющую бурую жидкость. Разве не для этого природа создала Его — искать пищу, собирать ее ртом, застывать в пароксизме болезненного удовольствия и искать снова?

Кажется, кто–то рядом уже сообразил, что вкусная Добыча ушла. Ее не догнать, сколько не бейся в дверь. А потому нужно есть то, что под рукой. Хотелось броситься на них, тех, кто претендует на Его еду, но на это пока нет сил. Он разберется с ними позже. Всех в труху. Но потом. А сейчас нужно есть. Как можно быстрее и больше. Зараженный, пока еще очень похожий на человека, нашел на ближайшем трупе самое мягкое место и по–звериному впился в него зубами.

Седой отключился от воспоминаний монстра, отшатнулся к стене и сполз, пытаясь прийти в себя после подсмотренных ужасов. Кем был до заражения мутант, он так и не понял. Ясно одно: он начал жрать раньше всех, сожрал больше всех, а потом съел всех оставшихся в живых, с каждым куском мяса становясь тяжелее, сильнее, быстрее и смертоноснее.

И в определенный момент от него начал исходить тот самый Запах, который не выходил у Седого из головы. И, кажется, он разобрался, где источник. На затылке у монстра, под плотным грязно–серым наростом.

Перенос сознания в голову мутанта отнял остаток сил, но Седой не позволил себе расслабиться, находясь так близко к цели. Вколол две подряд инъекции крови. Наспех сжевал пару шоколадок и брикет сушеного мяса. Спустился к двери, мысленно позвал чудовище, зацепился за сочащиеся из него эмоции и некоторое время гонял послушного зверя из стороны в сторону, проверяя надежность контроля.

Сложнее всего оказалось управлять собственным телом, удерживая при этом связь с мутантом. Получилось не сразу, но когда понимаешь, что другого выхода нет — дело спориться намного лучше.

Послушный монстр застыл каменным изваянием. Ни дрожи, ни звука. Только тяжелое дыхание поднимало нечеловечески широкую грудь. Седой ударил по кнопке открытия двери, вдохнул поглубже и, шаг за шагом, выставив вперед автомат, начал продвигаться. Решился бы он на такое, если бы не Запах? Никогда.

Метр. Еще метр. Опустить автомат. В одну руку пистолет, в другую нож. Прицелиться. Мутант если и чувствовал опасность, то никак это не показывал. Широкий замах — и лезвие вошло в серый нарост на затылке зараженного.

Двухметровая туша рухнула под ноги инженера как срезанный стебель травы. Седой разворотил ножом нарост, запустил туда руку и вытащил горсть серой сухой паутины с тремя плотными утолщениями. Моя прелесть.

Сжал в кулаке паутину, выскочил из насквозь провонявшего помещения. Больше в этот филиал ада ни ногой.

Влетев в лабораторию, сбросил с ближайшего стола хлам, разложил паутинки. Запах шел от утолщений, а значит, паутину в сторону. Шершавые шарики легко отделились от нитей. Седой взял один и лизнул. Язык обожгла горечь и вряд ли она сигнализировала о съедобности этих своеобразных внутренностей мутантов. Как вообще пришла в голову мысль, что их можно есть?! Ах, да. Запах.

Инженер раздробил шарик основанием микроскопа и решительно закинул в рот один из мелких осколков. По пищеводу скользнул уголек, готовый прожечь стенки и убить неосторожного человека. Было бы здорово стошнить, но осколок, ни на секунду не угасая, уже свалился куда–то в район желудка и теперь выжигал его изнутри.

Воды! Седой схватил ближайшую склянку и начал пить, захлебываясь, кашляя, запоздало соображая, что хлещет чистый спирт. Обожжённая слизистая отомстила жестокой болью, но жжение в желудке прошло, а вместо него тело прошило блаженство, выбив Седого из реальности.

Вот что обещал Запах. И это именно то, что было по–настоящему необходимо новому телу инженера. Очнулся бодрый, свежий, помолодевший, если так можно сказать о двадцатипятилетнем парне, еще не узнавшем, что такое проблемы со здоровьем. Но вместе с бодростью вернулась тошнота. Правда, на этот раз облегчение пришло быстро — с первой же поднявшейся из пищевода волной рвоты.

Отплевавшись и переборов отвращение, Седой разглядел в неприятной желтоватой жиже несколько мелких черных как смоль чешуек, которые точно не были ни остатками шоколада, не следами не переварившегося сушеного мяса.

Послушный вспышке интуиции, Седой ссыпал остатки расколотого шарика в склянку. Осколки в спирте растворились, а на поверхность всплыли черные чешуйчатые ошметки, поблескивавшие на гранях яркой сединой. Наспех отфильтровал. Глотнул и с радостью констатировал, что доза оказалась в самый раз. Приятное тепло прокатилось по телу, не мешая соображать, не вышибая из сознания. Впереди еще немало опытов с концентрацией и объемами, но инженер уже был уверен — он разгадал один из важных секретов нового мира.

Теперь можно и в путь. Дальнейшее пребывание в бункере вряд ли принесет что–то полезное. Разве что на первом уровне надо заглянуть в комнату коменданта. Подполковник Сыраев мутировал, как и все, но все еще был жив, хотя и еле дышал без пищи и воды. И, кажется, Седой теперь знал, что с ним делать.

Город встретил дымом тлеющих пожарищ, брошенными посреди дороги автомобилями и тишиной. Ракетной атаки действительно не было, но огонь все равно брал свое. Не выключенные электроприборы, короткие замыкания оборудования, оброненные из рук сигареты — без внимания людей пламя полыхало, пока было вокруг чему гореть.

Запах гари лез в нос, дым заставлял жмуриться, но Седой, ощущавший себя скорее жертвой, чем охотником, был ему благодарен. Наверняка развитые мутанты имели прекрасный нюх. Пока, правда, никто из них не попадался. Разве что несколько групп не отъевшихся, совсем еще похожих на людей зомби, которые из–за дальности не учуяли потенциальную добычу и позволили Седому и Коменданту, так инженер прозвал своего нового питомца, вовремя спрятаться в кусты или за ближайший забор.

Пригород в этом направлении растянулся на десяток километров. Промышленные предприятия сменяли захиревшие с советских времен скверы, жилые микрорайоны на полтора десятка пятиэтажек, а потом снова шли заводы, склады, эстакады и попросту заброшенные, никому не нужные территории.

Все вместе это называлось Заводским районом, который по площади был больше весь остальной город. Жили здесь простые, незамысловатые люди, способные с одинаковой непосредственностью как совершить подвиг и спасти страну во время войны, так и отработать барсетку в тихом темном переулке, коих вокруг было предостаточно.

Седой некстати вспомнил, что где–то тут, посреди Заводского, на месте раскопок древнего города как раз в день катастрофы должен был стартовать исторический фестиваль по средневековой эпохе. Стоило только представить, какие сражения развернулись на фестивальной площадке после заражения, как Седого разбирал хохот, намного более близкий к истерике, чем того хотелось бы.

К ситуации приходилось относиться с юмором. Он шел по обочине разбитой дороги в поисках приличного магазина, надеясь, что в холодильниках осталось достаточное количество мяса, чтобы накормить едва плетущегося за ним ручного мутанта. Прелесть, а не парочка. Грозные непобедимые воины. Косорукий, еще три дня назад ни разу в жизни не стрелявший инженер и бледный едва передвигающий ноги зомби. Кушать подано, господа монстры. Жрите, не обляпайтесь.

Коменданта удалось накормить в бункере остатками еды из лаборатории, но это был минимум, только и позволивший ему, что подняться на ноги. Жилой же уровень, сколько с собой не боролся, Седой открыть так и не отважился.

Проблема поиска большого магазина с запасами мяса осложнялась тем, что он совершенно не знал этот район города. Не было здесь ничего интересного. В Заводском можно было только родиться, вырасти и рвать отсюда когти, пока слишком юркие сперматозоиды не затянули тебя в одну из здешних «хрущевок» и не утопили в болоте быта, липкого, как пятна жира на немытой газовой плите.

В попавшийся по дороге магазинчик «У Натули. Продукты и хозтовары. Пенные напитки (водки нет)» зашли с осторожностью, присущей лисам, пробирающимся в окруженный собаками курятник. Разгромленные полки, давленые банки консервов и нетронутые кассы прозрачно намекали, что выжившими людьми тут не пахло. Скорее всего, мутанты искали мясо, но не нашли и разбрелись, несолоно хлебавши. «Выжил» даже холодильник, закрытый на небольшой навесной замочек. Видимо, крупные особи в магазин не сунулись, или попросту не сообразили сбить запор.

Обнявшись с холодильником, на полу лежало едва шевелящееся тело, которое могло быть как ослабленным от голода зараженным, так и иммунным представителем социального дна Заводского района, сбухавшимся до потери человеческого облика. И до заражения–то между местной алкашней и зомби не было особенной разницы, а теперь и подавно их можно различить только одним способом.

Инженер перевернул едва елозившее по полу тело и влил в рот немного приготовленного в бункере раствора. Жидкость выплеснулась изо рта существа фонтаном. Зомби. Седой вытащил тело через заднюю дверь, заткнул рот ветошью и перевалил через забор.

Убить беззащитного зараженного рука не поднималась. Седой видел, на что способны мутанты и во что превращаются при наличии пищи, но именно эта особь внешне была еще слишком человеком. И уж если ей суждено погибнуть, пусть это произойдет без участия Седого.

Инженер вскрыл сочащийся холодильник, шикнул: «Фас!», и десяток разморозившихся куриц, какие–то подозрительного вида куски мяса и сала пропали в утробе Коменданта за считанные минуты.

Все шло не по задуманному. За добрых полдня не встретились ни люди, ни их следы. Магазины если и носили следы мародерства, то исключительно хаотичного, произведенного бездумными, мечущимися в поисках еды мутантами. Серьезные опасности тоже пока не встретились, но это уж точно дело наживное.

Седой толстенным ломом заблокировал дверь на склад, устроился тут же, под ней, и, стараясь ни на секунду не выпускать из–под контроля болтающееся неподалеку сознание Коменданта, провалился в чуткий сон. Утро вечера мудренее.

Следующий день инженер начал с помывки и тренировки мутанта. Одежду с него пришлось срезать, после чего долго обливать тело из ведер, благо, во внутреннем дворе магазина был запас воды в бочках. Отмыл и, осматривая результат работы, отвернулся, охваченный непонятной неловкостью. Мужская нагота Коменданта не то чтобы смущала, но было в ней что–то ненормальное. Человек должен быть одет, хотя бы во что–то. И отсутствие одежды подводило под его прошлой жизнью какую–то слишком уж жирную нестираемую черту.

Седой поставил голого подполковника в дальнем углу коридора, всучил ему в руку огрызок доски, отошел и бросил теннисный мяч. Комендант, повинуясь мысленной команде, неловко взмахнул руками, выпустил из толстых неуклюжих пальцев доску, полетевшую прямо в хозяина.

Седой с чудом увернулся, поднял доску, повторил процедуру. Получилось чуть лучше, но импровизированная бита снова улетела в сторону. Для сложных движений контроля явно недостаточно.

Несколько часов Комендант без устали ходил по магазину, открывал и закрывал двери, поднимал и бросал мелкие предметы, передвигал стулья и столы. Оба, и погонщик, и зверь — изрядно измотались, но прогресс все же наметился. Мутант начал быстро понимать, что за предмет нужно схватить. Без проблем держал его в зажатой лапе столько, сколько надо не разжимал пальцы. Перекладывал из ладони в ладонь, но с точностью движений и сложными траекториями ситуация оставалась тупиковой.

— Вот ты, Комендант, вроде не гуманитарий, а руки как из задницы растут, как так, а?

Мутант, воспользовавшийся паузой и набивший пасть вареной колбасой, в ответ смог только хрюкнуть.

Седой отмахнулся:

— Нет, дорогая, мы не поедем на выходных к твоей маме.

Идея защитить тело Коменданта стальными пластинами осенила Седого еще вчера. Он искал куски жести или готовые железяки, но ничего не подходило или требовало сложной доработки. Тогда то и пришла мысль смотаться на полигон исторического фестиваля, поискать готовые доспехи.

Фестивальная площадка пряталась между высоких поросших жухлой травой холмов. Порывы ветра, выбивающие слезы, облака пыли, покрывающей одежду толстым желтоватым слоем, панорамный вид на широко разлившуюся Волгу, с множеством островков, проток и заливчиков. В таких местах человек как нигде чувствует, почему предки называли Волгу — матушкой.

Возможно, именно по этой причине когда–то давно кочевники решили осесть на здешних холмах. Красиво. Высоко. Легко обороняться от врагов. Что еще нужно непритязательному человеку прежних времен?

Поселение бывших кочевников нашли археологи. Раскопали, рассмотрели в черепках, кусочках металла и остатках украшений особую культуру и превратили склон холма в исторический памятник, на территории которого было решено раз в год проводить фестиваль.

Вход на полигон венчали предваряли рамки металлоискателя, и за ними дорожка превращалась в поле сражения всех со всеми. Тела зараженных валялись на дороге, покрывали обочины, скатывались вниз по склону, переплетались в замысловатых позах, выставляли на солнышко обгрызенные обрубки рук и ног.

Сколько зрителей застало здесь заражение? Десять тысяч? Пятнадцать? Сколько из них не смогли перебороть жару, пыльный ветер и недомогание? На вид, не меньше половины. Парковка до сих пор забита автомобилями.

К торговым рядам Седому спускаться смысла не было, и он, двигаясь по вершине холма, со стороны смотрел на сотни маленьких трагедий, произошедших чуть больше трех дней назад.

Вон суховатый мужик в бордовой косоворотке и широких льняных штанах скукожился возле небольшого прилавка с кузнецкими и кожаными изделиями. Друг друга зомби едят только с большой голодухи, поэтому его тело, как и многие другие, осталось нетронутым. Как будто он устал, прилег, оперевшись плечом на колесо автомобиля, и решил больше никогда не вставать.

Интересно, на поведение человека после заражения как–то влияет его прежний характер? Было бы неплохо. Комендант тогда вырастет в отличного воина, сильного, верного и умного, насколько вообще зверь может быть умен.

Чуть дальше, у сцены, раскидало артистов. Им серьезно досталось, наверное, от крупного монстра. Разбитые головы, разорванные шеи, раздавленные лица — и все это на фоне ярких концертных костюмов, перьев, фенечек, лоскутов яркой ткани, привязанных к музыкальным инструментам.

Чуть дальше разгорелось целое сражение. Конь, которого то ли привели на площадку для выездки раньше других, то ли единственный не уведенный после появления тумана, не стал смиренно ожидать, когда зараженные его сожрут. Зомби с пробитыми лбами, смятыми грудными клетками, растоптанные, поломанные валялись в загоне группами и поодиночке, рисунком тел показывая ход сражения животного с мутантами. Его давили числом, но он бился до последнего и погиб только под ударами крупного мутанта, возможно, того же самого, что раскидал музыкантов. В пыли загона были видны его следы, не похожие ни на что виденное Седым раньше.

Откуда взялись эти развитые монстры в первый же день заражения? Очередная загадка, найти объяснение которой можно только отыскав выживших людей.

Другим лошадям повезло меньше. Привязанные в стойлах, они быстро сгинули под накатившей толпой, выкормив своей плотью, наверняка, не один десяток зараженных посильнее Коменданта. Об этом Седой, отправляясь на прогулку в холмы, как–то не подумал. Хорошо пока вокруг тихо.

Спускаясь с холма, Седой перевязал лицо влажной тряпкой. Вонь стояла ужасная и спасали только порывы ветра, относившие миазмы в сторону. Разодетые в доспехи широкоплечие ребята стали попадаться сразу же, как только начались шатры. Иммунным, правда, среди них оказался только один. Его долго грызли, пытаясь достать из лат. Сжевали стопы, вырвали несколько кусков из–под колен и подмышек, сожрали кисти, оторвали голову — но дальше, сквозь металл, зомби пробраться так и не смогли.

Седой, привыкший за последние дни к виду растерзанных тел, с сомнением оглянулся на Коменданта. Его нужно было кормить, и если верить струящимся эмоциям, именно иммунных мутант считал самой вкусной пищей.

Этому парню в доспехах уже все равно. Не пропадать же добру. Инженер, морщась от отвращения, наклонился, перевернул тело, расстегнул стягивающие железо ремешки и отдал мысленную команду. Комендант взрыкнув от удовольствия, накинулся на окоченевшее тело.

Что ж, за дело. Как известно, поле после боя — лидер на рынке средневекового шоппинга. Оставив Коменданта обедать, Седой полез по шатрам и уже в третьем нашел то, что нужно — сваленные в несколько неаккуратных куч доспехи и реплики средневекового оружия. Примерил на себя, понял, что без поддоспешника, на голое тело, смысла в этих железках почти что нет и, вздохнув с немалым сожалением, вытащил несколько комплектов наружу.

Комендант стал идеальным манекеном. Комплект для ног на широких прочных ремнях, двухсекционные наручи, широкие налокотники, толстенные куполообразные наплечники, пластинчатый доспех на тело. Илья Муромец, восставший по призыву древнего некроманта, не иначе. Орк, вышедший из Мордора покорять эльфийские земли.

Все это, надетое на голую кожу обычного человека, причиняло бы боль, но Комендант переставал быть человеком даже внешне. Кожа становилась толще, грубела и приобретала сероватый оттенок. Уже сейчас ее местами сложно пробить ножом, а во что она превратится при усиленном питании через месяц?

Для себя инженер взял только бердыш на длинном древке с широким полукруглым лезвием. Тупым, как и у всего реконструкторского вооружения, но достаточно тяжелым, чтобы с одного удара раскроить самый крепкий череп. Когда держишь в руках такое оружие, хочется искать врагов, сражаться, ломать кости, отсекать конечности и побеждать, устанавливая право сильного.

— Пойдем, — Седой урезонил свой воинственный пыл. Возле одного из складских комплексов ниже по холму он рассмотрел рефрижератор с логотипом местного мясокомбината. Возможно, вопрос с питанием для мутанта на время будет решен.

Уйти не получилось. Комендант, одетый только в железо, без тканевого подклада, гремел как погремушка и привлек–таки внимание врагов, победы над которыми только что так желал его хозяин.

Из–за торговых рядов вывернули трое зомби. Два сухоньких бородатых мужика, и полная невысокая тетка в темно–коричневой шерстяной рубахе. Все трое явно уже где–то поели, выглядели посвежевшими, и все же едва передвигали ноги. Только зомбачка нашла в себе силы дернуться, пробежать пару десятков метров и тем самым вырвалась вперед.

Седой подозвал Коменданта, примотал темляком к одной из его рук массивную короткую булаву, отбежал и отправил питомца на новую тренировку.

Гремя доспехами и раскачивая оружием, зверь бросился в бой.

Удар! Мимо.

Тетка застыла в недоумении.

Удар! Мимо.

Жертва очнулась и сгруппировалась уже для своей атаки.

Удар! Есть!

Булава со звучным чавканьем врезалась в грудь зомбачки, провалилась в необъятное декольте, запуталась в ткани и наглухо там застряла.

Седой заставил Коменданта потянуть на себя, но тетка схватилась за рукоять и отпускать не собиралась. Мутант не мог отпустить оружие и старательно мял грудь мутантихи, а та отталкивала его, защищаясь от назойливого поклонника.

Седой уменьшил контроль над зверем, чтобы он сам разобрался с партнершей. Комендант тут же пустил в ход зубы, вцепился в теткино лицо. Зомбачка не осталась равнодушной, раскрыла пасть в ответ, и сцена стала приобретать совсем уж эротический характер. Сюзерен треплет строптивую доярку, не меньше.

Между тем, к милующимся подобрались двое остальных зомбаков. Остатками разума они сообразили, что перед тем, как вцепиться в Седого, им придется одолеть Коменданта, подняли руки, облапали противника со спины, прижались, включившись в необычное танго зомби–стайл, которое, как оказалось, вполне можно танцевать вчетвером.

Инженер не стал ждать, когда питомцу отгрызут голову, схватил ростовой щит, обнял его, как Комендант партнершу, синхронизировал движения мутанта со своими, подсел, крутанулся и зверь скинул с плеч неловких танцоров. Нечего к офицерам российской армии с тыла подбираться.

Схватился за щит покрепче и закрутился вокруг своей оси. Комендант, управляемый этим движением, увлек вихрем тетку, оборот за оборотом впечатывая ее в пытающихся напасть мужиков. Прикинув дистанцию, Седой чуть отступил, направляя в сторону и питомца.

Удар!

Крепкая пятка разогнанной центробежной силой мутантихи свернула голову первому нападавшему.

Удар!

Обе ноги впечаталась второму мужику в грудь с такой силой, что он уже не смог подняться.

Шерстяное декольте, наконец, не выдержало, с треском лопнуло. Тетка отпустила рукоять, отлетела в сторону и неловко приземлилась, свернув себе шею собственной массой.

— Да! — забыв о сдержанности, закричал Седой и осекся, увидев на поле боя нового гостя. Монстра, по сравнению с которым выросший на жилом уровне бункера мутант — жалкий щенок.

Приземистый, широкий, весь покрытый костяными бляшками на толстой грязной коже, он был похож больше на быка с головой носорога, чем на человека. Вот только на быка с грацией и скоростью леопарда. Монстр прыгнул, и Комендант, гремя доспехами, покатился по склону холма.

Седой сразу понял, что не успеет добежать до шатра, в котором по дурости оставил автомат, и приготовился косплеить древнерусского воина. Упер древко бердыша в землю, выставил лезвием перед собой и успел прикинуть, сколько раз за последнее время прощался с жизнью. Нехитрый подсчет помог не поддаться панике, не в бессмысленное бегство. Мутант набросился, с ходу напоролся на кованую сталь и, ведомый инерцией тела, завалился набок.

Седой тоже упал, но сосредоточенности не потерял, потянулся мыслями к эмоциям мутанта, стараясь подхватить их и получить контроль. Сознание в ответ на эту попытку получило ментальный удар такой силы, что перед глазами замелькали звездочки. Тут самому впору подчиниться и добровольно пойти в пасть монстра, как обезьянки шли на съедение к Каа.

Монстр, не обращая внимания на рваную рану, вскочил, рыкнул, сжался для прыжка и был сбит с ног — в бок зверя на полном ходу врезался Комендант. Хищники покатились, хлеща друг друга лапами.

Шансов на победу у питомца Седого не было, но он уже не был слабым человеком. Чуть больше, чуть крепче, чуть сильнее, чем был раньше, да еще и закованный в сталь, он стойко держал противника в объятиях и все время тянулся к его затылку, инстинктивно понимая, что у любого мутанта именно там находится ахиллесова пята. Монстр сминал Коменданта, вырывал длинными когтями из–под доспехов куски мяса, и почти добил, когда Седой нашарил на земле бердыш, занес, как мог, опустил на затылок врага, поднял, опустил и бил так, пока монстр не затих.

Отдышавшись, инженер опрокинул убитого монстра на спину, вытащил тело Коменданта, перевалил его на сорванный с одного из шатров полог и потащил к боксам, возле которых стоял увиденный до схватки с рефрижератор. Доспехи пришлось стянуть. Они хорошо послужили, но оказались слишком шумными а теперь еще и мешали рассмотреть повреждения питомца.

На месте первым делом вскрыл рефрижератор, убедился в наличиимяса и, удовлетворенный, затащил Коменданта в гаражные боксы. Промыл раны сначала водой, потом раствором паутинок. Перевязал, не особо понимая, правильно ли все делает, накручивая бинты прямо поверх разорванной кожи и раздробленных костей. Мутант быстро превратился в египетскую мумию, но видимого эффекта от перевязки видно не было, тем более что белая марля на изорванном теле быстро превратилась в красную, а запасы бинта истощились раньше, чем удалось всё перевязать.

Понимая, что мутировавшему организму нужен материал для регенерации, постарался накормить мутанта сухим мясом из запасов, прихваченных в бункере. Нарезал соломкой, разминал, смачивал водой и аккуратно опускал в раскрытый рот. Комендант не реагировал.

Седой кинулся к рефрижератору, отрубил кусок замороженного мяса от ближайшей туши, бегом побежал к гибнущему другу. Совал ему в рот сначала замороженные, а потом отогретые на газовой горелке куски, пытался выдавить из мяса сок, но все было бесполезно. Мутант еще дышал, но уже так слабо и тихо, что счет, казалось, шел на минуты.

Отчаявшись, резанул ножом ладонь, поднес питомцу. Кровь забулькала, заполняя рот, перекрывая дыхание, Комендант вздрогнул, сглотнул и едва заметно подернул верхней губой, не имея сил издать рычание. Седой заработал кулаком, стараясь извлечь еще немного, но поток быстро иссяк.

Не позволяя себе ни на секунду усомниться в собственной адекватности, инженер накинул жгут, чуть выше локтя, и, не затягивая, полоснул ножом по запястью.

Кровь побежала в заранее наполненную толченым свежим мясом железную кружку, образуя густую кашицу. Наполнив посуду на две трети, Седой затянул жгут и аккуратно, борясь с накатившим головокружением, с ложечки скормил все мутанту.

Вслед за кашицей в ход пошли мелкие кусочки мяса. Может быть, Коменданту и не становилось лучше, но проснувшийся глотательный рефлекс уже не отключался, снабжая организм слабым, но стабильным потоком материала для восстановления.

Седой забрасывал в пасть питомцу мясо и одновременно занимался собой. Перевязал вскрытые вены из множества слоев. Напился раствора паутинок. Привязал руку к ближайшей батарее, так, чтобы было легко освободиться, но чтобы при этом во время сна она всегда была поднята вверх, подтащил рюкзак, вытащил из него одеяло, кинул куртку в качестве подушки. Засыпал уверенный, что все будет хорошо, перед этим спеленав питомцу руки и ноги. От греха.

На выздоровление у Коменданта ушло двое суток. Все это время Седой кормил его, поил и даже перевязывал, хотя не был уверен, что подобная забота была нужна организму, способному с такой скоростью сращивать раздробленные кости, восстанавливать мышцы и кожу, да еще и наращивать сверху некое подобие природной брони. Только мясо подноси. Первое время инженер резал туши на куски, а потом плюнул и просто подтаскивал очередную свинку, позволяя мутанту разбираться с ней самостоятельно.

Рефрижератор пришлось загнать в соседний бокс, завести двигатель, выведя выхлоп за ворота, чтобы холодильник работал, и мясо не портилось.

Инженера откровенно радовали в теле мутанта, произошедшими после выздоровления. Ноги и руки стали заметно толще и сильнее. На месте ран возникли наросты плотной ороговевшей кожи, способной остановить, пожалуй, даже пулю мелкого калибра. Грудная клетка расширилась, покрылась буграми. Когти расширились, заострились, приобрели стальную крепость. Усилилась и ментальная связь с питомцем. Контроль над ним теперь давался намного проще, реакции мутанта стали точнее, а по обратной связи хозяин теперь получал весь спектр ощущений: от звуков, запахов и изображения, до внутренних переживания: голода, усталости, радости, злости, ненависти. Поэкспериментировав, Седой научился отключать некоторые информационные потоки, иначе боялся однажды перестать различать эмоции собственные и принятые от питомца.

Через три дня все еще изрядно помятые, бледные, но довольные возможностью дышать свежим воздухом, они вышли на разведку. Совсем уходить от рефрижератора импровизированного лагеря было глупостью. Но и сидеть в боксах до бесконечности — совсем уж бессмысленно. Поэтому инженер решил делать вылазки на сутки–двое в разные стороны, в поисках людей и понимания, что произошло в городе и как выживать в этих условиях.

Красно–белую коробку гипермаркета Седой заметил с вершины одного из холмов. С учетом наполненного мясом рефрижератора, особой проблемы с продуктами сейчас не было, но огромный магазин привлек внимание Седого еще и тем, что он, как инженер, знал особенности оборудования таких строений. Это место, оборудованное дизельным генератором для резервного питания, собственной водяной скважиной и автономной канализацией вполне могло стать прибежищем выживших, а то и переделано в укрепрайон, если часть города все же контролируется войсками или силовиками.

К торговому центру подошли с закатом и сразу стало понятно — никакими войсками тут и не пахнет.

И все же следы людей, посетивших гипермаркет уже после заражения, были. Сваленные в кучу на парковке коробки. Недогруженные бутыли с водой, видимо, в автомобиле не хватило места. Подпертая доской дверь служебного входа. Неизвестные люди приехали на машинах, вынесли из магазина нужные товары и уехали.

И все же зайти стоило. Может быть там найдется хорошее снаряжение, продукты для обновления запаса, а то и пистолеты сожранных монстрами охранников. Оружия много не бывает. Седой послал вперед Коменданта, и тот подтвердил — гипермаркет пуст. Ну или по крайней мере большая его часть, та, что просматривалась от входа с их стороны.

Прошлись по продуктовому отделу, развлекаясь с консервными банками. Седой пробивал ножом отверстие сверху, вдоль кромки, и бросал на пол. Комендант с размаху придавливал ее твердой, как копыто, ногой и сквозь узкое отверстие вверх устремлялся фонтан из тушенки или раздавленной рыбы. Мутант с удовольствием, как разыгравшийся щенок, подставлял открытую пасть и, весь перемазанный жиром и маслом, чавкал тем, что успевал поймать.

Дойдя до туристического отдела, Седой отпустил Коменданта погулять по рядам, а сам долго примеривался к охотничьим костюмам, горелкам, лопаткам и топорам. Перешел в «мужские» отделы и присмотрелся к компактной, работавшей от прикуривателя, автомойке «Kärcher», совершенно необходимой, если постоянно держишь рядом прожорливого мутанта, мало что знающего о гигиене.

Голову прострелила прилетевшая от Коменданта эмоция — где–то рядом была настоящая Добыча. Послал в ответ одновременно «Осторожно!» и «Застынь!», понял, что слишком далеко, чтобы остановить изголодавшегося по Добыче монстра, да и что уж там, никогда ее не видавшего, и сейчас, опьяненного предвкушением, устремившегося в атаку.

Седой рванул вперед, стараясь установить хотя бы визуальный контакт. Кричать было бесполезно, Комендант голосовые команды игнорировал, а потому инженер бежал, сворачивая на виражах стеллажи, снося товары, пытаясь внутренним взором угадать, в каком именно ряду сейчас находится питомец.

Успел. В самый последний момент, когда уже чувствовал, как по оскаленным зубам мутанта стекает слюна, взял под контроль сознание, заставил застыть, а потом и отступить от человека. Осторожно приблизился, предупредил голосом:

— Все нормально. Не дергайся. Я друг.

Глава 9. Мелкая

— Привет, я Седой.

Инженер приказал Коменданту отойти от девушки, помог ей встать и отряхнуться. Незнакомка не отказалась, но на приветствие не ответила, продолжая испуганно поглядывать на мутанта. Не сложно испугаться, когда на тебя набрасывается двухметровое чудовище с торчащими из пасти клыками, а вслед за ним, что–то дико крича и снося стеллажи, появляется обвешанный оружием небритый мужик.

— Расслабься. Этот здоровый злой некрасивый дядька слушается меня как кукла и нападать не будет. Тебя как зовут?

— Мелкая.

Удачное прозвище. Невысокая девчушка напоминала скорее подростка, чем сформировавшуюся женщину. Хотя и сквозь мешковатый камуфляж, явно не с ее плеча, видно — все при ней. И даже есть, за что подержаться.

— Лет–то тебе сколько, Мелкая?

Стоило это выяснить, прежде чем вообще допускать в голову мысли рассмотреть ее поближе.

— Двадцать один.

— Расслабься, Мелкая. Я не страшный. А мутант страшный, но не опасный. Держи, вытрись.

Седой протянул упаковку влажных салфеток. Девушка взглянула, непонимающе, и только сообразив, что до сих пор сжимает подтаявшую «Milkа», взяла протянутую пачку и старательно вытерла пальцы, а потом и перемазанные шоколадом губы и щеки. Только, видать, дорвалась до халявного шоколада, а тут Комендант, чтоб его.

— Ты когда сюда вошла? Мы же тут шумели неслабо, не слышала?

— Только что… — голосок все еще звучал тихо и испуганно.

Слепой подтащил из прохода пару ящиков, сел сам и жестом предложил новой знакомой.

— Ты как вообще? Как выжила, как спаслась?

Девушка села и, оглядываясь в сторону рядов, куда ушел Комендант, наконец–то произнесла больше двух слов подряд:

— Во время заражения я находилась в отделении полиции, в комнате для задержанных.

— В полиции?

Седой хохотнул от неожиданности. Невысокая Мелкая, с несуразным каре и тонко очерченным лицом на преступницу была похожа в последнюю очередь. Особенно с учетом ее говора: мягкого и стройного. Девушка говорила чуть приглушенным размеренным голосом, нанизывая слова на интонации как бусинки, одну к одной, в строгом порядке, как в сочинении по литературе.

— В комнате для задержанных по административным правонарушениям.

— Я уже понял. И что ты натворила?

Не то чтобы это было важно. Какие там у девчонок бывают административки? Поди, гуляла поддатая с подружками, нахамила полицейскому, а потом в камере плакала, не зная, что теперь делать. Вряд ли ее ожидало что–то серьезное. Пожурили бы, оштрафовали на пятьсот рублей и отпустили.

— Задержали за нарушение общественного порядка. Во время перформанса на площади Столыпина, слышал? Против строительства завода в Горном по переработке опасных отходов.

А девочка кладезь неожиданностей.

— Я газет не читаю…

— В газетах выйти и не успело. А вот новостные сайты и социальные сети все утро о нас трубили. О перформансе, и как нас полиция задерживала. Новости, фото, видео, комментарии — мы наделали шуму. Интервью успели дать журналистам.

Голос Мелкой окончательно окреп, она приосанилась и смотрела прямо, не отводя глаз.

Седой пожал плечами.

— Извини, не слышал. Я в соцсети захожу только сообщения посмотреть. Да и не всегда. Мне на объектах нельзя иметь смартфон с камерой. Поэтому приходиться держать старенький телефончик, а он еле дышит.

— Хочешь, покажу?

Мелкая подтянула с пола рюкзак и увлеченно зарылась в него, как девушки обычно копаются в своих бездонных сумочках.

— Давай потом, а? Сейчас вообще не время. У меня тут в часе пешком отсюда убежище. Пойдем туда. Не здесь. Да подожди ты!

Собеседница не слушала.

— Тут быстро!

Проще было посмотреть на ролик, чем убедить ее засунуть телефон назад в рюкзак.

Седой тряхнул головой, чтобы согнать морок. За стеной, черт побери, гребаный апокалипсис, а она ролик пытается показать, где экологические активисты борются со строительством весьма полезного, к слову, завода. Оксюморон, как он есть.

Старый мир разбился на осколки. Новый пугал опасностями и загадками, которые оказались не по зубам всему научному отделу Алтынова, но выжившие продолжали хвататься за соломинки прежних понятий и целей.

Мелкую легко понять. Меньше недели назад там, в телефоне, проходила вся ее жизнь. Знакомства, расставания, дружба и ненависть, достижения и разочарования — все это находило отражение в папках с фотографиями, социальных сетях, Инстаграме, многочисленных перепалках в комментариях и личных беседах с друзьями.

И как теперь разучиться поминутно тянуться к карману? Сколько лайков появилось под вчерашним селфи? Что там еще опубликовали в любимых пабликах? Что пишет Танька о бедовых отношениях с Арсеном?

— Вот, смотри.

На видео на площадь перед входом в Думу выходила сама Мелкая, вся от шеи до пят укутанная в голубоватую легкую ткань. Одеяние было усыпано осенними листьями из цветной бумаги, сделанными настолько тонко и искусно, что казались красочнее натуральных. По бокам, от макушки до пола, по ткани струились яркие голубые ленты.

Девушка вышла на центр и трое парней в костюмах химзащиты, самых настоящих, Седой в этом знал толк, подбежали к ней, схватились за полы платья и рванули в разные стороны. Ткань легко разошлась, обнажая гармоничную стройную фигурку, одетую только в небольшие телесного цвета трусики.

«Поди, рассмотри их», — мелькнула у Седого мысль, и ему пришлось поменять позу, чтобы не выдать накатившее возбуждение.

Благо, долго любоваться открывшейся наготой не пришлось. Люди в химзащите бросили сорванное платье на асфальт, схватили поданные кем–то из толпы канистры со срезанным верхом, подскочили к Мелкой и вылили ей на голову черную жидкость, в которой опытный взгляд инженера без проблем распознал раствор какой–то легкорастворимой примеси, может быть, даже акварельной краски. Не машинное масло, конечно, но выглядело впечатляюще.

Ролик на этом моменте обрывался, но Седой примерно представлял, что последовало дальше.

— Жестко вас повязали?

— Вот… — Мелкая выставила руку, демонстрируя обратную сторону предплечья, — Гематомы по всей… ой, прошли уже… почему–то…

— Смело ты там, на площади… у вас какая–то организация, или что? Гринпис там какой–нибудь?

— Нет никакого Гринписа. Мы экологические активисты. Хотели организацию зарегистрировать, но так руки и не дошли, — девушка вздохнула с таким искренним сожалением, что Седому пришлось лишний раз найти внутренним взором Коменданта, чтобы сбросить ощущение, что они с Мелкой пьют зеленый китайский чай с маффинами где–нибудь в уютной кафешке возле барбершопа, а не пытаются выжить в окружении постапокалиптической разрухи.

— Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков? — все же не удержался от подколки.

— Вроде того, — ни капли не смутилась Мелкая, — Сплошные ботаники.

— А из полиции как спаслась? Ты же в камере сидела?

— Помогли. Когда все обратились в мутантов, в отделение пришли трое мужчин. Такие, знаешь, боевые, с автоматами. Решительные. Сильные.

— Военные?

— Не похоже. Но командовали как люди, которые привыкли, что им подчиняются.

Эти трое не взяли единственную выжившую девушку с собой, но из камеры освободили. Дали выпить крепкого алкоголя с растворенным в нем лекарством от заразы и рассказали, что делать, как выживать и куда идти в поисках людей. Оставили даже пистолет, один из тех, что забрали тут же, в полицейском отделении.

Седой тут же сунул Мелкой под нос свой собственный раствор внутренностей мутантов.

— На, попробуй, такое лекарство?

Девчонка сморщила нос, но глотнула:

— Да, оно. Да у меня еще их запас остался. Не поскупились.

— А они откуда все знают? — рассказанная Мелкой история никак не вязалась с тем, как происходящее видел Седой, — Что это какой–то новый мир? И что все это навсегда и по–прежнему не будет? Что это за поселение такое, и когда его успели построить? Прошло–то не больше недели. Когда успели? Может, они соврали?

— Не похоже было, чтобы врали, — на миг задумавшись, пожала плечами девушка, — Да и зачем?

Действительно, врать было незачем. Если бы хотели утащить девушку с собой — был бы смысл, но ведь нет. Наоборот, потратили время и ресурсы, хлопнули по попе и отправили, с богом.

— Со мной пойдешь?

Глаза Мелкой снова расширились. Молодец, девочка, понимает, что каждому встречному–поперечному доверять не стоит.

— Куда?

— Сначала ко мне. Есть тут недалеко относительно безопасное место. А потом к людям. Выбираться, как ни крути, из города придется.

— И этот с нами?

Мелкая кивнула в сторону, откуда доносилось урчание Коменданта, выуживающего из разбитого прилавка, кусок за куском уже подернутого гнильцой мяса.

— Он наше оружие. Наша безопасность. Я не знаю почему, но он по приказу жизнь за меня отдаст. И за тебя, если вместе пойдем. Ты, конечно, как хочешь. Ты уже видела других людей. Знаешь, куда идти. А для меня ты первый живой человек, которого я встретил. Как по мне, нам стоит держаться вместе просто потому, что мы — люди. Но, я не настаиваю. Хочешь — оставайся.

Мелкая не осталась. Посомневалась, для вида, но, было ясно с первого взгляда решила, что Седому можно доверять. Поэтому загрузили рюкзаки и, все время оглядываясь, прячась за углами и деревьями, выдвинулись в сторону боксов, которые стали для Седого с Комендантом почти родными.

Правда, провести девушку в гараж сразу, без подготовки, инженер не осмелился. Усадил Мелкую в кабину одного из грузовиков, а сам устроил в помещениях капитальную уборку. Окровавленные бинты, ошметки оторванной плоти, остатки бесконтрольных испражнений мутанта — все было старательно смыто той самой присмотренной в гипермаркете автомойкой. Вслед за этим в ближайший бак перекочевали несколько охапок мусора, а воздух основательно сдобрен освежителем. Там, где они, полумертвые и обессиленные, лежали с Комендантом, Седой девушку держать не собирался, но сквозь по уши засранный гараж ее вести не хотелось.

Войдя в раж, занялся и ужином. Распаковал и нарезал колбасу, сыр, яблоки, наломал шоколада, достал давно припасенный коньяк и уже начал раскладывать горелку, разогреть консервированный суп, когда сообразил, что Мелкая вот уже добрый час торчит на улице одна, а вокруг бродит Комендант и пугает ее мрачным нечеловеческим видом.

Расположились в одном из административных помещений, в глубине здания чтобы запахи и звуки не проникали наружу. Сам Седой сел в обшарпанное кресло, а Мелкую устроил на диване, с пледом и подушкой. Чтобы не открывать плотно зашторенные окна, зажгли свечи, и обстановка окончательно стала напоминать романтическую наспех сооруженную свиданку уставших после смены тракториста и шпалоукладчицы, разве что вместо чекушки «Пшеничной» на столе красовался четырнадцатилетний молдавский KVINT.

Мелкая, несмотря на внешний вид вчерашнего подростка, убогость обстановки и скудность угощений приняла с видом видавшей виды и все понимающей женщины. Укутала ноги в плед, удобно устроилась на диване и без запинки намахнула сорокоградусную жидкость из мутноватой рюмки.

— А почему «сильные и решительные» воины тебя с собой не взяли? — продолжил прерванный переходом разговор инженер, — Ты только не подумай, я без иронии. Но это же очевидно: спасти девушку и довести до поселка.

— Видимо, они так не думали, — скривилась Мелкая, — Сказали, если всем помогать, жизни не хватит.

— Но тебе они все–таки помогли. Значит, бывают исключения.

— Да уж… — коротко качнула головой девушка, и по затаенным ноткам в ее голосе инженер понял, что впечатление о себе «боевые, решительные и сильные» мужчины оставили не самое приятное.

— Они тебя обидели?

— Они меня спасли, — поспешила поправить Мелкая с излишней, правда, горячностью, — Представляешь же, какой ад творился. А тут они. Ворвались, всех зомби перебили. Пыщ! Пыщ! Бхэеее!

Мелкая весьма кровожадно изобразила, как нож входит в горло зараженного человека, и оттуда хлещет кровища.

— Я уже и жизни сказала «До свиданья». Сама, думала, превращусь в такую же зомбачку. И вдруг врываются эти принцы на белых конях, целых три. Открыли клетку. Дали выпить лекарства. Накормили. Помогли одежду подобрать. Правда, потом оказалось, что принцы бывают только в сказках.

— Почему?

— Ты как бы видишь, что я не с ними. Вытащили из камеры и ушли. Спасибо им, конечно, но… В итоге оставили меня одну посреди города с пистолетом и одной обоймой. Ненамного лучше стало, честно говоря.

— Ну, все–таки ты выжила. Молодец же.

— Так и торчала там, в ментовке, пока с ума не начала сходить. Днем еще куда ни шло, а как темнело забивалась в дальний угол и дрожала всю ночь. От недосыпа глючить начинало. Дремала иногда, но знаешь, вскакивала от каждого шороха, выставляла пистолет и каждый раз думала — все, сейчас придут и сожрут. Уже была готова вслед за ними побежать, да поздно.

— Так что сразу не побежала? — Седой запутался в словах девушки, — Они все–таки звали, или что?

— Звать, не звали, — хмыкнула Мелкая, — Поставили перед фактом, что если пойду с ними, то придется, как это они сформулировали, быть безотказной. Девок, вроде как, в кластерах полно, и держать недотрогу им неинтересно.

Седой незаметно, под столом, сжал кулаки. Кровь, и так разогретая близостью красивой девушки, вскипела, как на разогретой докрасна сковородке.

Сумел бы он образумить тех троих, если бы был рядом? Конечно нет. Попытался бы? Хотелось надеяться. Жизнь уже подкидывала Седому экстремальные испытания смелости, и он старался их успешно проходить. Чего стоила та история, после которой его прозвали «толпой русских».

В баре на него «наехала» группа казахов, один из которых без особой причины, на одном молодецком кураже, предложил «выйти поговорить». Седого вышел и даже успел встать в стойку, когда сообразил, что речь шла не о по–дворовому благородному «один на один». Удачно его взяли на понт, ничего не скажешь.

Пришлось подбирать с земли половинки подвернувшихся под руки кирпичей и разгонять противников точными сильными бросками в лица, быстрыми перемещениями и несколькими очень хорошо прошедшими ударами. Удача, не больше. И кирпичи. Не подвернись камни под руку — казахи затоптали бы за минуту, но повезло в тот раз не им.

Ни тогда, ни потом Седой не винил в произошедшем казахов как народ. Ублюдки, они любой национальности ублюдки. Тем более, что был у инженера друг — казах, отличный парень. Он, собственно, и рассказал, как встретил одного из «героев» на улице, с шикарной гематомой через на все лицо и рассеченной бровью, спросил, откуда тот такой красивый и получил ответ: «Да, толпа русских в клубе избила!».

— Ты же меня не будешь насиловать, да?

Мерцающий свет свечей обтекал Мелкую со всех сторон, оставлял на волосах яркие оранжевые отблески, бросал на лицо неясные танцующие тени и вся она в этот момент светилась такой беспомощностью, а глаза блестели такой искренней наивностью и пугливым доверием, что Седой моментально понял — секса сегодня не будет. А может быть, не будет вообще.

Чего–то не хватало. Того самого чуда, как бы его не называли: «химия», «запахи», «искра» или даже «любовь с первого взгляда» — благодаря которому понимаешь, что это твой человек. Пусть на ночь. Может быть завтра или через месяц ты разочаруешься в нем. Но здесь и сейчас попросту невозможно к не притронуться, не ощутить пальцами кожу, не поцеловать, не закружиться в сводящем с ума желанном танце, который тысячелетиями объединял мужчину и женщину в единое целое.

— Не то, чтобы не хотелось бы… — Седой все же решил оставить Мелкой повод думать, что собеседник совсем не против поработать самцом, — Но насиловать, конечно, не буду. Гады эти твои спасители.

Девушка не ответила. Седой видел, что она довольна тем, что была понята, и не стал больше навязывать ей свое желание. Проигрывать надо уметь. Да и суп окончательно остыл, а желудок, меж тем, совершенно не планировал ограничиваться колбасой и сыром.

Мелкая заметила движение парня.

— Давай, погрею.

Подняла обе тарелки и пошла к горелке, призывно поигрывая бедрами. Седой в очередной, далеко не первый раз за вечер, сжал ноги. Он всегда восхищался и ненавидел эту непременную нотку сучности внутри каждой девушки. Аккуратно вежливо отшить, дать понять, что не даст, и тут же ярко демонстрировать неудачливому самцу, что именно он не получит и как красиво это все смотрится. С нее станется на ночь еще и до белья раздеться. Он же хороший. Он же обещал. И ведь действительно хороший. И действительно обещал.

Дохлебали суп молча, изредка перебрасываясь незначительными фразами. Тем для разговоров можно было придумать множество, но не сегодня. Если бы не легкая обида, Седой бы с удовольствием вспомнил сакраментальное: «Друг не тот, с кем можно поговорить, а тот, с кем можно помолчать».

Молчать с Мелкой было хорошо. Вот уж действительно — друг. И не больше. Что ж, это не так плохо. Мелкая не самый лучший вариант, честно говоря, для отношений. Худенькая. Попа хороша, а вот грудь еще придется поискать.

«– Поручик, что вы все время водите руками по моей спине?

— Груди ищу-с..

— Так они спереди.

— Я там уже искал-с».

Да что уж там! Связываться с упоротыми активистками, способными ради призрачных и нередко ложных идеалов раздеться посреди города, Седой зарекся еще в том, прежнем мире. К тому же, если верить тем троим «коням», есть в этом мире еще люди, и немало. Значит, найдется и для него своя девушка. А Мелкая… Мелкая пусть будет сестренкой. Ей как раз. Пока еще глупенькая, но уже мудрая и хорошая.

Седой смотрел, как девушка заворачивается в плед, и прикидывал, стоит ли прикипать к этому милому человечку. По всему выходило, что стоит. Не бросать же ее, как те трое.

Встал, чтобы сходить покормить Коменданта, и уже на ходу почувствовал, как приятно защемило под сердцем. Столь сильное чувство посещало редко, и Седой понял, что принял правильное решение.

Жизнь входила в колею. Как прежде уже не будет никогда, но и здесь можно жить. Надо только разобраться, что это за «новый мир», о котором говорили неприятные знакомые Мелкой, и занять в нем свое место. Так учится жить маленький ребенок, через тернии, как говорится, к звездам.

Седой понял, что все эти дни был натянут как струна. Даже во сне. Даже когда казалось, что все идет хорошо, напряжение не отпускало ни на секунду. Ел, пил, шел, уставал, отдыхал, боролся, сдавался, занимался с Комендантом, искал и не находил людей — но не знал «зачем». Теперь это «зачем» появилось. А вместе с ним — уверенность в собственных силах.

Инженер достал из рефрижератора тушу свиньи для питомца, проверил уровень топлива в баке, и решив, что до утра терпит, вернулся к «сестренке». Мелкая уже спала, удивительно спокойно, для подобных–то обстоятельств. Седой решил не отставать. Закрыл дверь и растянулся в кресле, развернув его, чтобы ноги не упирались в стол.

Проснулся от громкого хлопка. Вскинулся в направлении звука, моргнул, стабилизируя плывущее спросонья изображение. Дверь в комнату медленно открывалась. Порыв сквозняка — и новый хлопок.

«Я же ее закрывал? Или нет?!»

За спиной раздалось довольное урчание Коменданта.

Сейчас бы отпрыгнуть, развернуться, выхватывая из кобуры пистолет, но страх обездвижил, стянул ледяной хваткой затылок, обдал спину холодным душем испарины. Комендант здесь, рядом, но под контролем и не опасен. Внушало ужас другое. Яркие эмоции бесконечного счастья, идущие от мутанта. Удовольствие зверя, наконец–то вкусившего долгожданную настоящую Добычу.

Седой развернулся и едва удержался на вмиг ослабевших ногах. Склонившись над диваном, Комендант отрывал очередной кусок от тела мертвой Мелкой.

Головы уже не было. Ей мутант занялся в первую очередь, расколов череп одним мощным укусом. Девушка не билась, умерла сразу, молча и быстро, только вытянулась в струнку, скинув плед на пол. Нетерпеливо добираясь до мяса, мутант когтями разорвал камуфляж, стянул его вниз, и теперь обнаженная кожа белела в сумраке на фоне темной обшивки дивана.

Крови почти не было. Мутанты впиваются в кровоточащее место и сосут, пока поток не иссякнет. Так Комендант поступил и с Мелкой — разорвал шею, впился и не отпускал, пока застывшее сердце не перестало выталкивать ему в пасть столь желанную и вкусную жидкость. Вон эта рваная рана, широкая, жадная.

Зверь поднял глаза на хозяина, осклабился в довольной улыбке. Раньше он так не улыбался. И вот, поди ж ты. Позволил куску мяса выпасть изо рта, так сильно хотел передать хозяину свою благодарность. Сверкнул глазами, булькнул чем–то в пасти, сглотнул и вцепился в уже оторванную руку, жуя и втягивая ее как толстую макаронину. Рвалась кожа, хрустели кости, а Седой стоял, не в силах пошевелиться. И только когда Комендант потащил тело Мелкой с дивана, чтобы удобнее было отрывать новые куски, волна адреналина наконец–то разогнала ледяной ужас.

Задержал дыхание, чтобы перестали дрожать руки, достал пистолет, встал напротив, ровно. Торопиться теперь некуда. Есть время и подумать, и прицелиться. Что сделает мутант, если погонщик начнет его убивать? Уже не важно.

Пули вспарывали морду, врезались в горло, разбивали в цепки зубы, застревали в костях, рикошетили от толстого лба, а мутант все не падал. Отшатывался, ревел, как разъяренный медведь, но каждый раз ловил равновесие и продолжал стоять, глядя хозяину прямо в лицо. Глазные яблоки взорвались и вытекли, но зверь не отворачивался, как будто, чтобы видеть человека, зрение ему были совсем не нужно.

Только после второй обоймы Седой понял, что ни одна пуля так и не вошла в мозг мутанта. И тот, хоть и потерял бездну крови, но все еще жив. Откормил урода на свою голову. Теперь хрен убьешь.

Взял автомат и, не думая, просто чтобы что–то делать, высадил полный магазин в грудь Коменданта, по большей части промахиваясь из–за отдачи, дрожащих рук и застилающего глаза гнева. Зверь наконец–то упал, откинулся на спину, как живой манекен из мяса и костей. Рухнул и застыл, выстреливая при дыхании из ран на груди небольшие фонтанчики крови. Даже агонии не было, и вовсе не из–за ранений. Просто не было команды от хозяина — биться в агонии, и Комендант не бился.

Седой полностью отключился от сознания зверя, впервые с момента взятия его под контроль в бункере, и мутант заколотился, заскрежетал когтями по стене, сдирая краску, оставляя на штукатурке глубокие царапины. Ноги задрожали мелкими судорогами, голова несколько раз ударилась о пол, и Комендант, наконец, затих.

— Ублюдок, — зло, сплевывая сквозь губы презрение и ненависть, выругался Седой, перезарядил оружие, добить, но взгляд скользнул по истерзанному телу Мелкой, и пальцы разжались, роняя оружие.

Комната крутнулась перед глазами и инженер, чтобы устоять, схватился на спинку кресла, с трудом усадил себя, сдавил виски, потер глаза, подавляя приступ головокружения.

Все как в бункере. Он снова там, рядом с обезглавленным трупом друга, залитый его кровью. Все вокруг красно–бурое. Стены, пол, пелена перед глазами. Все вокруг мертвы. Друзья, знакомые и просто посторонние люди. И нет среди торжества смерти места живому человеку.

Зачем он убил Коменданта? Это его мир. Его Добыча. Его мясо. Скорее нужно было застрелиться самому. Перестать делать вид, что все в порядке, и можно вот так запросто встать и пойти вперед, в поисках новых людей.

Стоит ли ради этого жить?

Вот она, Мелкая, лежит на диване. Вчера живая, милая, верившая в Седого. Сегодня — кусок недоеденного мяса.

Будь она мертва, но цела, имей Седой возможность подойти, сомкнуть ей глаза, прижаться щекой к волосам, попрощаться и, тем самым, смириться, наверное, было бы легче. Но этот кусок плоти уже не был человеком, которому можно отдать дань уважения и памяти.

Мутант поступил с девушкой так же, как «новый мир» со «старым» — убил и сожрал, не оставив места для добрых воспоминаний.

Седой все же постарался затолкать эмоции глубоко внутрь, подумать о том, что стоило бы похоронить останки и даже взять что–то на память, какую–нибудь мелочь, но перед глазами упрямо вставала живая Мелкая.

Добродушно и доверчиво она смотрела ему в глаза:

— Ты же меня не будешь насиловать, да?

Жаловалась:

— Я не хотела. Совсем. Но меня не били, не унижали. В какой–то момент стало даже немного приятно.

С затаенной гордостью хвалилась:

— Мы наделали шуму. Интервью успели дать журналистам.

Вот она умиротворенно, закутываясь в плед, ложилась спать, уверенная, что рядом с Седым ей ничего не угрожает. Ни насильники, ни монстры, ни сам добродушный инженер. Уверенная, она доверилась ему и погибла.

В груди нарастала боль, разгораясь из тлеющего уголька во все пожирающий пожар. Седой знал, что такое — когда физически больно от чувств, но еще никогда не испытывал такого сильного страдания. Эмоции вышли из–под контроля, бушевали тайфуном, всплескивались протуберанцами, зацикливали мысли на самых тяжелых воспоминаниях.

— Ты же меня не будешь насиловать, да?

— Сука! Я же тебя знал полдня всего, какого хрена?!

Седой достал нож, приставил к центру ладони и надавил. Широкое лезвие вошло, как по маслу, раздвигая кости, разрезая мышцы и сухожилия, взрывая руку вспышками боли.

Не помогло. Ладонь онемела, превратилась в горящий огнем сгусток плоти, ощущалась словно не своя. Как будто болит у кого–то другого.

Вогнал нож глубже. Провернул лезвие, насколько смог. Вытащил. Рана раскрылась, обнажая кровоточащую щель, но боль так и не пробилась в мозг. Зато Седой начал слышать крик, свой собственный, звучащий где–то сбоку, за ухом, словно кричал тот самый человек, которому больно, но страдания которого сейчас никому не были интересны.

Крик становился громче, раздвоился, стремительно приближаясь, заглушая другие звуки, затопляя собой все вокруг, как слишком яркий свет не позволяет ничего рассмотреть, кроме себя. Кричали двое. Справа звучал по–прежнему собственный голос, а в левом — душераздирающе визжала Мелкая, почти как там, в магазине, когда испугалась Коменданта, только громче, отчаяннее, понимая, что теперь ее никто не спасет, и кричит она точно в самый последний раз в жизни.

И когда терпеть вопли стало невозможно, сознание Седого накрыло беспросветной мглой.

Очнулся от громкого хлопка. Вскинулся в направлении звука, увидел дрожащую от удара дверь. Резко, едва удержал равновесие, обернулся.

Мелкая сидела на диване, поджав ноги по–турецки, иронично склонив голову набок.

— Может, ты ее уже закроешь? Хлопает и хлопает.

Напряжение, все еще сжимавшее грудь, резко отпустило, позволяя свободно вздохнуть. Седой потер рукавом глаза и пожаловался:

— Ты не представляешь, что мне сейчас приснилось.

— Ой, дайте угадаю! — тут же сыронизировала Мелкая, — Могу точно сказать, что там были стройные нагие девушки, и ты героически спасал их от мутантов.

Мелкая с удовольствием потянулась, так, что ее блузка, словно невзначай, распахнулась и открыла ложбинку между грудей намного сильнее, чем стоило бы показывать другу. Показался даже краешек ажурного бюстгальтера. Откуда у нее вообще эта блузка и настолько короткие шорты, что сзади, наверняка, заканчиваются точно по линии ягодиц? Она что, в рюкзаке носит мобильный набор для соблазнения?

— Не умничай! — хмыкнул Седой, смял в ладони обертку от шоколадки и кинул ее в сторону девушки. Получай фашист гранату.

Бумажный комочек пролетел сквозь фигурку Мелкой, стукнулся о стену и упал за диваном.

— …?

Девушка прыснула от удовольствия и с сожалением вздохнула.

— Ну, вот теперь как–то так.

— Как это — так?

— На руку свою посмотри. Соберись. Если ты не захочешь увидеть все как есть, нам обоим придется несладко. Мне не хотелось бы…

Он увидел. Сквозная рана на левой ладони. Обезглавленное тело девушки на подлокотнике дивана. Распластавшийся труп Коменданта.

— Молодец, — похвалила Мелкая, — Я уж думала все, придется жить с безумцем.

Седой зажмурился, открыл глаза, но ничего не изменилось. Мелкая, в цветастой блузке и шортах сидела рядом с собственным телом.

— Ты кто?

Девушка хихикнула.

— Лучшее в мире привидение с мотором! Дикое, но симпатичное.

— Какое нахрен привидение?!

— Не ори на меня, — Мелкая сморщила носик и демонстративно застегнула все пуговицы на блузке, — Не нравлюсь, так и скажи. Я как бы не навязывалась.

Несмотря на явную нереальность происходящего, Седой почувствовал себя неловко.

— Хорош. Объясни толком.

Мелкая снисходительно парировала:

— Если кто–то здесь и может что–то объяснить, то только ты сам.

Седой напряженно потер лицо здоровой ладонью. Кризис отступил. Он мог спокойно смотреть на тело мелкой, на растерзанного пулями Коменданта, и больше не хотел умереть только потому, что допустил их смерть. Боль, без сомнений, осталась, но стала меньше, заползла внутрь.

Как бы то ни было, бестелесная, но при этом живая Мелкая никак не вписывалась в происходящее. Пахнуло пошловатой мистикой.

— Ты призрак?

— Не угадал. Осталась две попытки.

— Перестань.

— Ладно, перестаю. Хозяин — барин. Ты начальник — я дурак. Или дура? Как правильно?

— Мелкая, хорош!

— Ой, все, только успокойся. Я твоя фантазия. Плод больного воображения. Галлюцинация. Мелкий милый и весьма противный глюк. Смотри.

Мелкая сделала движение, как будто что–то хотела взять со стола. Рука прошла и сквозь бутылку, и через деревянную столешницу.

— Еще не лучше. У меня что, крыша съехала?

Девушка сделала грустные глазки.

— Типа того. Скажи же, получилось мило?

Мелкая вскочила с дивана и покрутилась, красуясь. Шорты на самом деле едва прикрывали попу.

— Скажи. Что. Получилось. Мило! — с явной угрозой повторила она, — Не забывай, что я теперь — хранилище всех твоих тараканов. И злить меня не стоит!

— Да, мило! Мило! А что за наряд такой? Попроще ничего надеть не могла?

— У себя спроси. Ты меня в этом придумал. Хочешь, переоденусь? Что предпочитаете? Ряса монашки? Мешок из–под картошки с дырками для рук?

— Тьфу на тебя. Ладно, давай по делу. Что мне теперь с тобой делать?

— Жить, наверное. По крайней мере, до визита к хорошему психотерапевту.

— Допустим. И как мы будем жить?

— Кто у нас тут мужик? Тебе и решать. Я знаешь ли, всего лишь маленькая часть тебя.

— Я у нас тут мужик, кто же еще. И первое, что я хочу сделать, это свалить отсюда. Только тело твое похороню.

Мелкая легкомысленно махнула рукой.

— Не обязательно.

— Не бросать же…

— Бросать. Я же тебе рассказывала, скоро в этом кластере очередная перезагрузка. Все пропадет, и тело тоже. Так что забирай Коменданта и двигаем отсюда.

— Его–то зачем?

Мелкая, уже наклонившаяся над телом мутанта, удивленно оглянулась.

— Так он, вроде как, твой питомец? Ты же его не бросишь?

Не дожидаясь ответа, она попыталась схватить зверя за ноги, но пальцы беспрепятственно прошли сквозь тело.

— Черт, все время забываю.

Седой потянулся к сознанию Коменданта и с удивлением обнаружил, что огонек жизни все еще теплится.

— Мне что его — снова кровью своей отпаивать? Я вообще сомневаюсь, что хочу, чтобы он оживал.

— Давай так, — подбоченилась Мелкая, — Запрем его в рефрижератор. Только охлаждение отключим. Пусть сам выкарабкивается. Сдохнет — туда ему и дорога. Отожрется — значит, такая у вас с ним судьба, побыть вместе еще немного.

Так и сделали. На пледе вытащили громоздкую тушу из кабинета, подогнали погрузчик, свалили мутанта внутрь фуры и закрыли кузов на замок.

— Сами–то мы куда? — зачем–то обратился к галлюцинации Седой.

Возвращаться в боксы не хотелось.

— Да хоть куда. Нам перекантоваться–то надо до завтрашнего утра.

— Откуда у тебя такой лексикон, активистка ты моя?

Мелкая с сожалением покачала головой.

— Активистка, как бы это ни было грустно, потеряла голову и лежит сейчас там, на диване. Мне жалко ее, но я — не она, а часть тебя. Кстати, об этом. Так уж вышло, извини, что у меня есть доступ ко всем твоим воспоминаниям. Да, да, ко всем, можешь не краснеть, я уже смирилась с тем, какой ты извращенец.

Седой брел к выбранной пятиэтажке. Мелкая шла рядом.

— Ты уже знаешь от меня, то есть от нее, про перезагрузки кластеров, да? Так вот, сообщаю тебе то, до чего ты уже додумался, но пока еще не достал из мозга. Помнишь тех ученых, с которыми ты сюда попал? Так вот, этот кластер вместе с лабораторией и учеными перегружается каждые полторы недели. Сечешь?

Глава 10. Мертвецы

— Ему же больно! — Мелкая крутилась вокруг Коменданта, заглядывала ему в глаза и, не переставая, пилила Седого. — Хватит уже. Перестань. Что же ты делаешь?! Так же нельзя. Он же живой, ему больно. Прекрати немедленно!

Седой отмахнулся:

— Отстань! — и сделал на коже мутанта очередной надрез.

Комендант выжил после расстрела в гараже и стал едва ли не в два раза сильнее. Морда потеряла человеческие черты, покрылась костяными бляшками, которые день ото дня увеличивались, срастались в причудливые узоры, нарастали друг на друга, образуя костяную маску.

Инженера пугало, что под наростами постепенно скрывались глаза, но самого Коменданта это не смущало. Он вообще перестал пользоваться зрением, перешел на другое чувство, больше всего похожее на локатор. Получаемая с него картинка не позволяла любоваться закатами, различать оттенки и даже цвета, зато идеально синхронизировалась со слухом. Мутанту теперь не приходилось, услышав шорох, рассматривать: что это там зашумело? Он точно знал, откуда пришел звук и детально «видел» его источник, даже если морда повернута в другую сторону.

Кожа стала грубее по всему телу, и Седой попытался направить изменения в организме мутанта в нужное русло. Во время одного из привалов делал на спине глубокий прямоугольный разрез, ерунда по сравнению с прежними ранениями, вставил в него металлическую пластину, заправил края под кожу и вкрутил по краям шурупы, прямо в тело. Выглядело это изуверски, резать питомца было жалко, но не прошло и пары дней, как пластина прочно вросла в кожу, став ее неотъемлемой частью.

Окрыленный успехом Седой продолжил экспериментировать. Вшивал пластины, армировал нарастающую броню проволокой, однажды даже сбил Коменданта автомобилем, но Мелкая тогда устроила многочасовую истерику, и они договорились впредь обходиться без радикальных методов.

Впрочем, та уступка не означала, что во время привычных уже операций девушка собиралась оставлять питомца без защиты:

— Ему же больно! — не прекращала стенать Мелкая, — Не надо, пожалуйста, не надо! Ну, чего ты какой?!

— Ему не больно.

— Ты врешь! — Мелкая топнула ногой, не пошевелив при этом ни одну травинку, — Ты чувствуешь его боль. А я знаю все, что чувствуешь ты! Ну, перестань.

Сдерживая ругательства, Седой ткнул в шуруп слишком сильно, отвертка сорвалась и, пробив надрезанную кожу, провалилась мутанту под ребра. Комендант взвыл, несмотря на приказ лежать тихо.

— Иди отсюда! — Седой уже чувствовал, что слишком резок, и потом придется извиняться, — Пропади куда–нибудь! Не мешай!

И добавил, понимая, что вбивает себе в гроб последний гвоздь:

— Дура!

— Садист! — захлебнулась от возмущения девушка, — Изверг! Урод!

— Чего это я урод?

— Потому что урод! И все!

— А если я урод, чего ты такую короткую юбку надела?

Мелкая затряслась, сжала зубы, тряхнула кулачками, бросила:

— Что было, то и надела! — отвернулась, упала на колени и заплакала. Розовая юбка–клеш, слишком короткая для такого кроя, взметнулась от резкого движения, обнажила на мгновенье ягодицы, обтянутые белыми трусиками с рисунком в виде кошачьей мордашки.

— Ваша киска купила бы Вискас, — Седой ввернул в Коменданта последний шуруп, поправил задравшийся край кожи и бросил в рюкзак оставшиеся пластины.

Нормально поработать Мелкая не даст. Интересно, она спит вообще? Надо будет попытаться улучить такой момент.

— Хорош ныть.

Девушка продолжала рыдать.

— У тебя паучок в волосах застрял.

— Где?! — Мелкая вскинулась, потянулась к волосам, отдернула руки, вскочила и испуганно затрясла ими перед лицом, — Достань! Убери, убери, убери!

— Да все уже, улетел.

— Козел, — галлюцинация сообразила, что ее развели, но ругнулась беззлобно, заметив, что Седой таки убрал инструменты и прекратил мучить Коменданта, — Куда пойдем? Или погоди, ты сегодня завтракал вообще?

На время еды и сборов инженер отправил питомца на традиционную физподготовку. Комендант поднял один из валявшихся вокруг валунов, взвалил на загривок и начал накручивать вокруг лагеря круги, периодически останавливаясь, чтобы толкнуть камень далеко вперед, догнать его, снова взвалить на себя, бежать еще круг и снова толкать, поднимать, бежать, пока легкие не начнут скручивать спазмы.

Мелкая мигом сменила короткую юбку и полупрозрачную блузку на спортивные трико и футболку и бросилась вдогонку, на ходу отдавая подопечному кучу указаний и команд. Комендант ее, как ни странно, слушался в точности, порождая у инженера приступы ревности.

Когда лагерь был собран, Комендант сбросил с плеч валун, и, повинуясь приказу хозяина, вбежал в реку. Раздвигая широкой грудью волны, он смывал с себя кровь, пот и грязь, превращаясь из вонючего зверя во вполне сносное домашнее животное. Была бы воля Седого, он мыл бы питомца шампунем и приглаживал каждый день шерстку, но шерстки на теле мутанта не было, а пачкался Комендант так часто и увлеченно, что мыла не напасешься, даже имея под рукой бесконечные запасы Стикса.

Инженер почувствовал страх зараженного перед водой, отдал команду выйти на берег и отправил в разведку на край небольшой деревни, приютившейся ниже по реке.

— Я готова! — Мелкая перекинула за спину огромную снайперскую винтовку с оптическим прицелом, поправила матово–серый мачете на поясе, одернула военный полевой китель цвета светло–серого «натовского» хаки и смахнула невидимую пыль с таких же штанов, выгодно обтягивающих бедра и попу, — Какой у нас план, шеф?

— Винтовка–то тебе зачем? — Седой никак не мог привыкнуть к любви галлюцинации к внешним эффектам.

Мелкая не ответила, бодро зашагав в сторону деревни.

— Погоди! — крикнул вслед Седой и прислушался к тревожным сигналам от питомца.

Комендант сидел на корточках, метрах в пятистах впереди, у забора рыбацкого стана, прислушиваясь к разговору возле жилого вагончика. Запах человека он учуял давно, но хозяин, увлекшийся ягодицами своей галлюцинации, не обратил на это внимание.

— Багор, я больше в этот кластер ни ногой.

— Ша.

— Мы ж там чуть лыжи в угол не поставили.

— Ша!

— Багор, сдался тебе этот мусор.

— Ша! Я сказал, что отрежу ему яйца, значит, отрежу! Я, когда узнал, что его участок тут загружается, чуть коньки не отбросил от радости. Я из–за этого мусора позорного десятку от звонка до звонка чалился, и теперь забыть должен?

— Каптер, ну ты хоть скажи!

— Мне все равно. Я за любой кипишь, кроме голодовки.

Если Коменданта не обманывал нос и слух, в стане отдыхали трое бойцов, уже отмывшихся после похода, отстиравших одежду, но все еще распространявших запахи пороха, крови и страха. Первая радость от обнаружения выживших, а может быть даже давних жителей этого мира, тут же сменилась осторожностью и инстинктивным нежеланием обывателя иметь дело с людьми, ботающими по фене и мечтающими отрезать кому–то яйца.

— Шухер, Багор. Крупная тварь, тут, рядом, вот там, за забором!

Зазвенели обороненные ложки и кружки.

— Обходи! Каптер, справа. Филин — слева. Я на крышу. Чего он не нападает–то?

Седой слышал каждый их шаг. Бежать поздно. Сколько не укрепляй тело мутанта, а три автомата в руках опытных стрелков без труда найдут слабое место, опрокинут на землю и добьют. А уж если у кого–то окажется снайперская винтовка…

— Чего он гасится–то, Каптер? Может, покоцаный?

Нужно бежать к стану, со всех ног. Издалека закричать, привлечь внимание и убедить людей не стрелять.

— Нет. Я бы понял, да и срисовал бы, а он только что притащился, я пять минут назад сканировал округу.

Седой, перепрыгивал через упавшие стволы деревьев, травяные кочки, огибал мелкие заводи, остерегаясь скользкого ила, но при этом настороженно продолжал прислушиваться к переговорам людей, которых иначе как бывшими зэками про себя уже и не называл.

Опыт общения с подобным контингентом у инженера был, так как расти приходилось в районе бедном, насыщенном шпаной и криминальными жизненными ценностями. Седой, хоть и учился неплохо и даже писал стихи, но имел в дворовой компании определенный авторитет, заслуженный отчаянными драками и способностью не поморщившись опрокинуть половину граненого стакана самогона. Опыт того периода жизни сейчас подсказывал, что если бы не опасность, в которой оказался питомец, связываться со встреченными людьми не стоило.

— Так чего он тогда тихорится?

— Чего… — Каптер удивился недогадливости главного — Погонщик где–то рядом, вот чего. Надо или когти рвать, или валить обоих, и зверя, и его хозяина. Сейчас он, поди, подбирается поближе. Ща вон из кустов…

— Понял, — прервал Багор, — Гасим сначала зверя.

Седой застонал от страха тем тонким высоким стоном, который может вырваться у мужчины только в моменты полной потери контроля над собой, и за который, если кто услышит, будет стыдно потом всю жизнь. Дело было даже не в Коменданте, а в том, что выбор, на который обычно даются годы, сейчас нужно было сделать за доли секунды, и не было никакой возможности поступить правильно.

Падая на колени и дальше лицом в песок, закрывая уши, чтобы не слышать, хотя было достаточно захотеть не принимать звуки от питомца, Седой передал мутанту желание убивать, настолько сильное, что сам никогда бы не поверил в свою способность чувствовать что–то подобное.

Мелкая стояла рядом, сжав губы, напряженная и не понимающая, как помочь, и нужна ли ее мужчине помощь.

Следующий день встретили на небольшой скальной площадке ниже по течению. Река вплывала с равнины в россыпи огромных, размером с дом, скал, бурлила, наскакивала на берега, атаковала пороги, падала небольшими водопадами, вальяжно разливаясь в широких местах по бликующему на ярком солнце галечному дну.

— Тут кластер новый, наверное? — держась обеими руками за склонившееся над обрывом кривое деревце, Мелкая вглядывалась в петляющий поток, — Так же не бывает, чтобы после равнины река потекла через горы?

— Не бывает, вроде.

Смурной, не выспавшийся Седой сидел на разложенном прямо на земле спальнике и не мог избавиться от ощущения, что все происходящее — сон, причем, с того самого дня, как он попал в бункере под перезагрузку. Похожих ощущений добавляла и Мелкая, выудившая из глубины его юношеских сексуальных фантазий черное мини–платье, под которое, судя по плавным изгибам, даже белье не надела.

— Ты должен был защищаться, — девушка присела рядом, — Перестань себя винить.

— Да я не виню… Чай будешь? — Седой протянул ей заготовленный с вечера термос.

— У меня свой, — Мелкая выудила из воздуха огромную кружку, с изображением мокнущего под проливным дождем Парижа. — У тебя с чем?

— «TESS». С цедрой апельсина, что ли, и еще чем–то. А у тебя?

Довольная сообразительностью не поленившегося спросить мужчины, девушка защебетала:

— Ой, тут полно всего. Гибикус, ананас, яблоко, шиповник, лепестки розы, аромат шикарный! — Седой не слушал, и она добавила грустно. — И все–таки ты расстроен.

— Слишком много смертей, — размышления, не дававшие спать всю ночь, рвались изнутри. — Те трое меня не слишком–то и волнуют. Ты же слышала, там было без вариантов. Плохо то, что я к этому начал привыкать, понимаешь?

Мелкая понимала. Еще бы ей не понимать.

— Знаешь, что он, — Седой кивнул на Коменданта, — Чувствует, когда… — было непросто подобрать слово, и инженер со злостью выговорил, — …Жрет человека? Удовольствие. Огромное такое, светлое, яркое. Я бы не постеснялся сказать — божественное. Это как чудо, от которого впору онеметь. Мы от секса такое не получаем. И я испытываю это удовольствие вместе с ним, — Седой помнил каждый раз, когда питомцу доставалось мясо иммунного: на полигоне фестиваля, в боксах с собственной кровью, там же, с телом Мелкой, и потом с напавшими бандитами, — Я, значит, тоже мутант?!

— Никакой ты не мутант, — девушка встала перед сидящим мужчиной на колени, стараясь заглянуть в глаза. — Перестань.

Седой вскочил.

— Где вообще все люди? Где обещанные поселения? Где армия или полиция, в конце концов? Ведь твои спасители говорили, что люди здесь есть?

— Говорили…

— А я брожу по пустыне, заполоненной мертвецами, с мертвецом в помощниках и мертвецом в голове. Как ты думаешь, это не должно меня беспокоить?

Мелкая не ответила, собираясь всерьез обидеться на «мертвеца в голове», но не успела.

Со стороны реки, оттуда, где волны с порогов выкатывались на пологий галечный берег, донесся женский смешок. Негромкий, шум воды вполне мог его заглушить, как будто женщина совсем не собиралась смеяться, но что–то ее смутило, защекотало, может быть ветка шаловливо забралась под юбку, может ветер вскинул подол слишком высоко или плеснула волна, щекоча кожу во время купания. Мелкая обернулась, насторожилась, хотя если бы знала, чей это смех, обязательно сделала бы вид, что не заметила, и если бы ее «шеф» услышал сам, постаралась бы отвлечь и увести подальше.

— Кто там? — Седой шагнул к краю площадки, присмотрелся и шагнул назад, прячась за краем ближайшего валуна.

В реке, прямо у берега, стоя по колени в воде, заходить глубже было опасно, плескалась обнаженная женщина. Высокая, стройная, с длинными убранными наверх, чтобы не намочить, волосами, она смывала с себя пот и дорожную пыль, старательно оттирая кожу небольшой, с ладонь, мочалкой.

Сутки назад Седой бы без оглядки бросился вниз, знакомиться и расспрашивать, сейчас же сомневался, взвешивал все за и против, не забывая откровенно пялиться на фигуру незнакомки, настолько близкую к идеальной, что даже не верилось, что такую женщину можно встретить случайно, посреди безлюдного скалистого кластера.

— Ну, и куда ты смотришь? Что, больше смотреть некуда? — напомнила о себе Мелкая.

— Давай спустимся. Мы же людей ищем, а она — человек.

— Угу, человек… — Съязвила галлюцинация, и все же пошла следом, старательно выбирая для спуска камни покрупнее и понадежнее, как будто могла упасть.

Увидев Седого, женщина испуганно прикрылась руками.

— Ты кто? — но быстро оправилась, выпрямилась, хотя рук и не опустила, — Отвернись, мне нужно одеться.

Отворачиваться инженер не стал. Прикрыл глаза и, не особенно скрываясь, что подглядывает, продолжал хранить молчание, больше потому, что боялся показать смущение и неловкость, чем для напускной бравады.

Натянув штаны и куртку, незнакомка переспросила:

— Ты кто? Как ты ко мне подобрался?

— Седой, — представился Седой, — Подобрался? Да никак. Спустился, — он показал на площадку, где они сидели с Комендантом, — И подошел.

— И давно ты там… пялился оттуда на меня? — сложно было понять, злится незнакомка или заигрывает, — Подошел он… Я еще могла тебя не услышать, а вот Цезарь вряд ли.

Пришло время пугаться Седому. За спиной женщины, словно из земли, вырос мутант по сравнению с которым Комендант казался жалким щенком. Только сейчас инженер понял, что серо–зеленый бугор на краю пляжа не зря казался подозрительным. Теперь же он поднялся, расправил плечи, выпрямил голову и оказался стоящим на четырех лапах монстром размером с автомобиль, с загривка до пяток покрытый естественным защитным зелено–серым окрасом. Встань — высотой был бы метра четыре, не меньше.

— Зови своего, — женщина была довольна произведенным эффектом, — И будем знакомы, люди зовут меня Карной, — Она без опаски подошла к вышедшему из–за камней Коменданту, прикоснулась к костяным наростам на морде, провела по вросшим в кожу стальным пластинам, — Необычное решение, сам придумал?

— Вроде того, — инженера как будто самого погладили по шерстке. — Здорово же?

— Чума, — признала Карна, — Сколько я видела погонщиков, а такого способа усилить монстра — ни разу. А чего он у тебя такой хилый?

— Сама она дрищь! — не сдержалась Мелкая, игнорируя тот факт, что рядом с крепкой Карной субтильная галлюцинация выглядела подростком.

— Погонщиков? — Седой решил не обижаться. — А это кто?

— Погонщики, первый раз что ли слышишь это слово?

— Первый, я тут вообще недавно…

— Недавно?

— Меньше месяца и еще ни разу… Ну, почти ни разу не встречал людей. Хожу, как лунь, один по этим полям и лесам.

— Так ты что — новичок? — искренне удивилась Карна, как будто была уверена в обратном, — И уже контролишь кусача?

— Какого кусача?

— Чума… Где ты его взял? Как захватил?

— Да что за кусач?

— Да вот этот твой, Комендант.

— А он кусач?

— Чума… ты на самом деле новичок. Откуда такой дар? Кто тебя крестил? Погонщик? Ты жемчуг принимал?

— Какой жемчуг? — окончательно запутался Седой.

Новая знакомая не ответила, только еще раз коснулась морды Коменданта, словно просканировала его, и повторила:

— Чума.

Знаний и опыта Карны хватало на двоих. Она говорила часами: во время переходов, до и после еды. Седому все время было мало.

— Сколько споранов дают за жемчуг? Сколько нужно принять горошин, чтобы прогресс был как после жемчужины? Кто управляет стабами? Есть тут государства? Кто управляет перезагрузками? — и хотя на многие вопросы у погонщицы попросту не было ответов, она старалась, и ее путаные пояснения постепенно складывались в общую картину.

Вот только погонщики в нее как будто бы совершенно не вписывались.

— Мы индивидуалисты. Сам подумай, если таких как Цезарь будет штук двадцать, как их прокормить?

— Ты же говорила про клан?

— Клан и есть, и нет. Мы живем небольшими группами по 2–3 человека, да и то чаще всего расходимся и сходимся время от времени. У нас нет общего лидера и единого центра, поэтому иногда мы просто теряем друг друга и кого–то больше уже не находим.

— Гибнут так часто? Или уходят в другие края?

— По–разному. Если новичку помочь вырастить первого мутанта, становится легче жить среди зараженных, но чем больше у тебя питомец, тем сильнее тебя хотят убить иммунные.

— Почему?!

— А ты не догадываешься?

Догадаться было не сложно.

— Не проще мутанта бросить?

— Своего? — Карна едва не рассмеялась, — Попробуй. Брось, прямо сейчас, и я выведу тебя к ближайшему поселку.

Взять и выбросить из своей души существо, которого спас от смерти и которому обязан собственной жизнью? Седой попытался представить себя без Коменданта и ужаснулся от того, как холодно и пусто стало внутри. Сколько бы он себя не корил за смерть девушки и тех трех зэков, но питомец прочно врос не только в душу, но и в тело, и в мозг. Разве можно жить без возможности послать в разведку двухсоткилограммовую махину, способную разобраться с несколькими вооруженными людьми? Разве это нормально — ночью бояться каждого шума, не имея под рукой идеальный локатор?

Будь сейчас у Седого выбор, он бы без колебаний убил Коменданта ради спасения жизни Мелкой, да и жизни любого другого человека, не напавшего первым, но сейчас выбор стоял другой.

— И что, вот так, всю жизнь в одиночестве, без людей?

— Прямо–таки без людей. Можно собрать отряд из двух–трех человек. Можно найти кого–то близкого. Мы вот нашли друг друга, разве плохо? — что–то в интонации Карны заставило Седого, имевшего к своим двадцати пяти не особо–то маленький опыт общения с женщинам, покраснеть. Нет, он не испытывал робость или тем более стыд, просто кровь в обновленном Стиксом теле вскипала мгновенно, от любого намека на женскую благосклонность.

— А есть способ этот процесс… ну, чтобы мутант снова стал человеком?

— Нет. Забудь.

Седой подумал, что Алтынов, наверное, не был бы так категоричен.

— А если…

— Стоп! — устало отмахнула напарница, — Я устала от вопросов, хватит на сегодня, — она поднялась и потянулась, — Слушай, ты всегда такой робкий? Мне неловко это говорить… но ты мне очень нравишься и в моей палатке вполне хватит места на двоих.

— Неужели ты не видишь, какая она… мерзкая? — Мелкая, дождавшись, когда Седой отойдет подальше от лагеря, возникла рядом. — С такой женщиной тебе не по пути.

— Я вижу, что она единственная из живых людей вокруг, а ты просто ревнуешь, — инженеру было неловко от того, что Мелкой приходится быть невольным созерцателем их с Карной отношений, которые неожиданно стали очень близкими.

— Да, ревную, — галлюцинация призналась в этом просто, лишь слегка пожав плечами, — Но это не повод считать ее нормальной. Она змея и обязательно сцепится тебе в шею, как только будет повод. Давай уйдем. Смотри, я тоже кое–что умею, — Мелкая дотронулась до щеки «шефа», и он ощутил тепло ее пальцев и ту нежность, которую девушка вложила в это прикосновение, — И я так могу… везде.

— С ума сошла? — Седой вскочил и, понимая, что ранимая галлюцинация может всерьез и надолго обидеться, поторопился перевести тему. — Как ты это сделала? А с чем–то еще можешь? — он достал из кармана патрон, — Поднять сможешь?

— Нет, — галлюцинация с сожалением покачала головой, — Я и до тебя–то не дотрагиваюсь по–настоящему. Представляю, что почувствовала бы сама и передаю тебе.

— Блин, жаль. Я уж подумал … ладно, не важно. Кстати, а чего ты жалуешься, — хотелось зашутить неловкость, — Ведь если мне с Карной… ну… хорошо, и ты должна получать удовольствие, а?

— Пошел ты, — ругнулась Мелкая, — Вот сейчас вспомню кого–нибудь из своих парней, как представлю, как передам тебе…

— Стоять! Я понял, осознал и сделал выводы. Только как ты представишь, ты же не помнишь ничего из своего прошлого? У меня парней не было, это я тебе точно говорю. Бывало, конечно, напивался так, чтобы ничего не помнил, но такого, чтобы с утра задница болела, а кто–то из мужиков подошел и нежно чмокнул в щечку — не случалось. Или все–таки помнишь что–то?

— Вроде бы… помню, Седой. Помню слишком много, чтобы считать это твоей фантазией. Не знаю, как уж так получилось, но Комендант, похоже, как–то поглотил меня не только физически, понимаешь? И передал тебе. Собственно, передать — это просто. Я сейчас сама бы такое легко проделала, а вот остальное… — Мелкая села на землю и обхватила колени руками. Она продолжала смотреть на «шефа», и в ее глазах он увидел намного больше, чем хотел бы узнать даже о самом близком человеке, — Я чувствую себя ТАМ, понимаешь? — Седой не понимал или не хотел понимать, потому что было у этого ТАМ несколько вариантов и ни один из них ему не нравился, — И я знаю, что там мне хорошо.

Мелкая больше не заводила разговоры о расставании с Карной, то ли потому, что решила смириться, то ли не желая в очередной раз слышать отказ. Седой же стал привыкать в обществу странноватой погонщицы, хотя и чувствовал в ее страсти наигранность. Инженер повидал немало влюбленных девушек, в том числе влюбленных в него, и без проблем бы рассмотрел тот самый блеск в глазах и то желание смотреть неотрывно на своего избранника, держаться за руки, касаться, ждать объятий и дарить их.

У галлюцинации все это было. У погонщицы — нет.

Карна легко обнажалась, всегда готовая к ласкам, дарила наслаждение, но была в ее движениях излишний профессионализм и точность, даже отточенность, как будто она не отдавалась любимому, а выполняла обязательную программу на гимнастическом ковре, с обязательными эмоциями, придыханиями и стонами.

— Кем ты была до Улья?

— Никем. Меня нашли трехлеткой. Я была упитанной булочкой, весила больше шестнадцати килограмм и умудрилась стать иммунной уже в таком возрасте. А почему ты спрашиваешь, милый?

Вот это «милый» напрягало больше всего. Какой он, к чертовой матери, «милый»? Коренастый, покрупневший, раздавшийся в плечах, с огрубевшими руками он оброс и одичал. От Мелкой услышать подобное обращение было еще куда ни шло. Она видела его наивно радостным о время первой встречи, ухаживающим, в поисках взаимности, испуганным, подавленным и даже безумным, а каким видела его Карна?

— А как жила раньше?

— Откуда такой интерес? — погонщица расчесывалась после очередного любовного раунда. Она всегда расплеталась перед этим или в процессе, точно зная, что Седому нравится хватать ее за волосы и задирать голову, обнажая шею для поцелуев.

— Ты очень… как бы это сказать, умелая.

— А, ты об этом. Ты против?

— Нет конечно, просто интересно.

— Когда я подросла и надо было зарабатывать на жизнь самой, я служила в местном борделе официанткой. Насмотрелась.

— А сама…?

— Нет. Мой крестный, тот, кто меня спас, к тому времени стал большим человеком, иногда навещал, и меня никто не смел трогать. Давай не будем о прошлом, когда–нибудь я тебе все расскажу. Сейчас у нас другое дело. Я покажу тебе, что такое на самом быть погонщиком.

Их лагерь стоял на краю небольшого перелеска, прозрачного во всех направлениях, недалеко от трассы, огибающей крупный городской кластер. Седой подумал было, что они с Карной одни на несколько километров вокруг, как заметил, что это давно не так. Пока они развлекались друг другом, окрестности заполнились десятками, а то и сотнями силуэтов, прячущихся по кустам, застывших по краям дорог, нетерпеливо рыскающих из стороны в сторону. Большинство фигур были очень похожи на людей: передвигались на ногах, имели вполне человеческую осанку, некоторые же, самые массивные и быстрые, были больше похожи на крупных хищников.

Зараженные не приблизятся, пока рядом Цезарь. Даже столь же сильные и крупные как он мутанты старались избегать сближения, как и Цезарь, собственно, тоже не лез на рожон, а уж разная мелочь разбегалась, сверкая пятками, от одного только запаха огромного монстра.

Со стороны города потянуло кисловатым запахом.

— Перезагрузка? — Седой вскочил, на ходу натягивая штаны, не зная, что делать и за что хвататься, бежать или собираться к бою. За все время, попутчица отлично знала местные края, они еще ни разу не стояли так близко к загружающемуся кластеру, да и видели зеленый туман только однажды, вдалеке, на пределе видимости, — Валим отсюда?

— Нет, милый, — Карна обняла напарника, сдерживая его движения, — Мы ради этого сюда и пришли. Ты когда–нибудь видел перезагрузку со стороны? Посмотри, как это прекрасно.

Туман постепенно поглощал город, скрывая дом за домом в зеленоватой дымке. У них были лучшие зрительские места: метрах в двухстах от крайних многоэтажек, на возвышенности, в окружении застывших в безветрии берез.

— Знаешь, сколько там их? Тысяч триста, не меньше. В таких кластерах не спасается никто. Даже если мы побежим туда сразу, как спадет туман, и нас не разорвут монстры, мы никогда не найдем ни одного иммунного. Это очень быстрый кластер. Уже через несколько минут они начнут рвать друг друга и без помощи извне.

— Я и не предлагал бежать и кого–то спасать. Я не знаю, как тут все устроено. Поэтому и молчу.

— Устроено все просто, — Карна перетекла за спину мужчины, обвила руками, лаская кожу легкими касаниями, — Они все уже мертвецы, а мы с тобой лишь свидетели их смерти. Отпусти Коменданта.

— Зачем? — нашел в себе силы спросить Седой, потерявшийся между скользящими по телу ноготками женщины и поцелуями, неудобными, через плечо, но от того еще более жаркими.

— Увидишь. Пусть он идет туда, — Карна не глядя показала рукой в сторону города, — Его место сейчас там. А мое — здесь.

Она скользнула вперед и встала между туманом и мужчиной, приникла к его торсу, заслоняя собой обзор, коснулась губами губ и не больше их не отпускала. Комендант бежал, и Седой его зрением видел приближающуюся стену тумана, уже начинающую блекнуть, оставляющую после себя живой город.

— Отпусти, — Карна шептала, не отстраняясь от его губ, — Как будто ты спишь. Он не уйдет от тебя, оставь только тонкую ниточку, чтобы понять, зачем ты живешь, — Она скользнула вниз, к уже расстегнутому ремню, и Седому стало совершенно не до мутанта, — Ты сейчас все поймешь.

Комендант и Цезарь добежали до города и ринулись в ближайший торговый центр, заполненный испуганными покупателями. Не разбираясь пока, кто иммунный, а кто зараженный, «свежаки» пахли все одинаково, мутанты кинулись прямо в толпу. Наслаждение хлынуло в пасть Коменданта, пробежало по пищеводу впиталось, как в губку, в его стенки, попало в кровь, рвануло в мозг и по ниточке эмоций рвануло в сторону погонщика, сокрушая все, что он знал об удовольствии, вплетаясь в их с Карной любовный экстаз, усилия ощущения, затмевая их на миг, откатываясь и взрываясь снова, когда в пасть мутанта попадала новая кровь. Не существовало ничего в мире сильнее этого наслаждения и ничто не могло быть в этот момент важнее и нужнее его.

Сколько времени прошло с того дня? Пять недель, или десять — точно Седой бы и не вспомнил.

Мелкой не было уже почти месяц, и Седой догадывался, почему. Они с Карной жили в ритме перезагружающихся кластеров. Приходили, следуя графику, которым напарница не спешила делиться, разбивали лагерь, дожидались тумана и погружались в нирвану, наполненную ожесточенным сексом и удовольствием, которым делились со своими погонщиками рвущие людей мутанты.

Мелкой не было уже почти месяц, и Седой уже подумывал, что не увидит ее совсем, если бы не тихий, едва различимый плач, который он слышал по утрам, но сколько ни звал, как далеко не уходил от Карны, какие блага не сулил, девчонка не появлялась.

— Уходи.

Он зачем–то держал в руке пистолет, хотя выходить против Цезаря с таким оружием было бы верхом идиотизма.

— Уходи.

Он бы ушел сам, но еще не знал куда, а Карна как раз упаковала палатку в рюкзак и ждала, когда соберется напарник.

За плечом, на границе зрения, появилась Мелкая.

— Ты все равно не сможешь без этого, — Карна не дрогнула, продолжая упаковывать вещи, только голос стал жестким и колючим.

— Смогу, — минуту назад Седой не был уверен в этом. Мелкая придала сил.

— Люди не примут тебя, — погонщица одернула закрепленный на спине Цезаря рюкзак и хлопнула его по плечу, отправляя вперед, — И ты это знаешь.

Седой не стал отвечать, прекрасно понимая, что его мнение интересно Карне в последнюю очередь. Погонщица и впрямь на него не смотрела, зато подошла к Коменданту, похлопала по обросшей тяжелой костяной броней морде:

— Я его забираю.

Мутант, послушный ее движению, потянулся за рукой, поднялся на ноги.

— Стой! — сразу обоим, и Карне и Коменданту, крикнул Седой и потянулся к питомцу, которого вдруг перестал ощущать. Это еще не было полной потерей контроля, скорее подсознательным чувством — еще секунда, и обратного пути не будет.

Еще мальчишкой, он как–то зимой перебирался с забора на крышу высокого гаража, почти вскарабкался и вдруг понял, что поверхность, на которую он лег грудью, оказалась всего лишь выступающим за край крыши снежным наростом и готова в любой момент, вот прямо сейчас, сорваться, рассыпаться под руками. Вернуться бы на забор, но ноги давно болтались в пустоте, не доставая до опоры даже носочками ботинок. Лететь вниз было метра три и это ощущение, когда до падения остались считанные секунды, и его не избежать, и попытаешься что–то сделать, упасть на забор — будет только хуже: запнешься, окончательно потеряешь равновесие и точно приземлишься не на ноги, а шваркнешься неловко, на бок или даже на голову.

Именно это владело Седым, когда он старался пробиться к сознанию Коменданта — ощущение болтающихся в пустоте ног, которые никак не находили опору.

— Глаза закрой, — шепнула Мелкая, почему–то совершенно спокойно, — Ты сильнее этой суки, я знаю.

Инженер зажмурился и едва не ослеп от голубого сияния со стороны Коменданта. Мутант теперь виделся состоящим из тонких переплетенных светящихся лент, переплетавшихся в мышцы, стягивающихся в толстые жгуты там, где проходили кости. Со стороны Карны к питомцу тянулись блеклые ниточки, оплетали его голову, ввинчивались в переплетения лент, связывали там узелками и тянулись к новым переплетениям.

«Комендант, ко мне!» — мысленно крикнул Седой.

Мутант услышал команду, остановился, подался назад, к прежнему хозяину. Карна немедля усилила напор и начала борьбу уже не столько за узелки, сколько с нитями, связывающими питомца с инженером. Ее нити потянулись к нитям Седого, хлестали, обжигая сознания человека болезненными импульсами, выдергивали те, что еще держались за ленты, из которых состоял Комендант.

— Так ты проиграешь, — шикнула Мелкая, — Не отпускай его.

Легко было сказать — не отпускай.

«Как? У меня не получается».

— Меня сделать у тебя получилось.

Сравнила. Как будто бы он это тогда контролировал. С трудом удерживая связь с питомцем от окончательного срыва, погонщик достал нож.

— Опять в руку?

— Пф…

— Вот ты сучка.

— Давай уже.

Седой, прекрасно понимая, как будет больно, ударил себя в бедро, держа клинок за лезвие, так, чтобы не всадить слишком сильно.

По нитям, инженер так и не открыл глаза и отлично это видел, пробежал разряд такой силы, что Коменданта тряхнуло.

— Еще!

«Сука. С тебя стриптиз», — нож вонзился еще трижды, пока инстинкт самосохранения не разжал пальцы, защищая жизнь Седого от него самого.

Атакованный идущим от хозяина сигналами боли и страха смерти, Комендант рычал, как будто били его, тряс головой, срывая нити контроля Карны, стремясь сорваться и бежать к инженеру.

— Держи его, главное, не отпускай, теперь мой выход.

Седой перестал слышать Мелкую, только ощущал, что она отдалилась, исчезла и появилась впереди, или сбоку, слишком далеко чтобы слышать ее голос и понимать, что она делает. Открыть бы глаза, посмотреть, но Карна снова начала побеждать, уверенно восстанавливая утерянный было контроль. Погонщица уже почти отвоевала прежние позиции, и, наверное, улыбалась, глядя на съежившегося от боли инженера и вдруг закричала, испуганно, отчаянно, как кричат люди перед лицом верной смерти.

Не умерла и даже не ослабла, от раны или другой боли. Седой чувствовал силу бывшей напарницы так же ярко, как и прежде, но она отшатнулась от Коменданта, сбросила контроль и стала отдаляться, убегая, похоже, или уносимая какими–то силами.

Седой так и не открыл глаза, пока не ощутил, что питомец снова в его власти, и когда решился сбросить напряжение, разогнуться и взглянуть на питомца, увидел рядом с Комендантом довольного как обожравшийся кот Цезаря, и рядом с ним приникшую к грязно–зеленой броне расплывшуюся в горделивой улыбке Мелкую.

— Смотри, я теперь тоже погонщик.

Инженер дотянулся до рюкзака, расстегнул, взялся за дно и выпотрошил на землю, не имея сил копаться в его внутренностях в поисках аптечки.

— ЦА.

— Что ЦА?

— ПогонщиЦА. И давно это ты?

— Да, погонщиЦА. Что — давно это я? — Мелкая состроила непонимающую мордашку, не забыв слегка качнуть бедрами, напоминая, что она в первую очередь красивая девушка.

— Погонщица.

— Ты о Цезаре? Мы с ним давно дружим, да, Цезарь? Ты моя лапка, — ладошка девушки затерялась в складках брони на морже монстра, — А чем ты думаешь я занималась, пока ты с этой своей развлекался?

— Она не моя. По крайней мере теперь — точно.

— А что ты сидишь? — галлюцинация удивленно развела руки, — Беги, догоняй ее скорее!

— Мелкая…

— Она наверняка не в обиде, — отмахнулась девчонка, — Попросишь прощения.

— Мелкая!

— Ой все, поори мне тут еще. Цезарь, ты же меня защитишь от злого дяди? — галлюцинация изобразила испуг, прижалась к мутанту, и Седой почувствовал недоумение зверя от того, что одна половина хозяина просит его о защите от второй половины. Тоже самое ощутила и Мелкая, и, не сдержавшись, рассмеялась, — Ладно, ладно, все. Ты шеф, а я твой оруженосец. Какие планы, шеф?

Пухлый ввалился в комнату командира без стука, пыхтя и борясь с одышкой, стащил с него одеяло:

— Крот, вставай, меня прислали разбудить, шухер у нас.

— Чего опять? — Крот с трудом разлепил глаза и пнул по рукам помощника, тянущего его с кровати уже за ноги.

Раз будить прислали всего лишь Пухлого, значит особой срочности нет. Иначе бы тут стоял сам начальник караула и докладывал по форме, как положено.

— Крюк зовет, говорит, иди, срочно разбуди Крота.

— Я понял, что Крюк зовет. Зачем он зовет–то?

— Погонщик рядом с поселком появился.

— Погонщик? — Крот приподнялся и перекатился на край кровати, прямо через лежавшую рядом испуганно кутающуюся в одеяло девчонку, сел — Где? Один?

— Крюк сказал, что один. Километрах в десяти на север.

— Тьфу ты! И из–за чего сыр–бор? Может, он мимо пройдет? Что меня–то будить? Я тебе зубы повыбиваю, Пухлый, ты зачем меня разбудил?!

— Крюк сказал будить, — затараторил помощник, отступая на всякий случай к двери, — Крюк сказал, он сюда идет. Крюк говорит, он совсем дикий и с ним два мощных мутанта, один вообще элита.

— Что за бред? — Крот все же встал, сгреб одежду со стула и направился к небольшой ванной комнате, отдельной, какой не было больше ни у кого в их небольшом стабе, — С чего Крюк взял, что погонщик идет сюда?

— Говорит, баба какая–то к патрулю вышла и, говорит, собирается наши патрули подлавливать по одному.

— Кто говорит? Кто собирается? Чего ты меня путаешь?

— Крюк говорит, что баба говорит, что погонщик, красивая баба, кстати, и, представляешь, одна. Вышла из леса к патрулю, рассказала про погонщика и ушла, ну, это Крюк сказал. Так вот, баба говорит, что погонщик собирается патрули наши ловить, вот, — объясняя, Пухлый бесцеремонно приподнял одеяло, рассматривая девушку, — Крюк говорит, что патруль говорит, что….

— Все, заткнись! — уже всерьез взбесился командир, — Вали отсюда! Сейчас приду, разберусь.

— Да… я это… сейчас… Можно, а? — помощник кивнул на девчонку.

— Ну, не здесь же… к себе оттащи, — смилостивился Крот и ушел в ванную.

Пухлый, несмотря на видимую грузность, легко подхватил отбивающуюся девушку и унес в свою коморку.

К обеду весь свободный от постов и патрулей гарнизон стаба был поднят «в ружье», погрузился в джипы и выехал на охоту на человека.

Седого обложили по всем правилам. Расставили загонщиков, на холмах и опушках расположили секреты, подняли квадракоптер для разведки и, обнаружив цель, начали облаву. Патрули ревели моторами, переговаривались через громкоговорители, включали в автомобилях музыку, в общем, вели себя так, словно выкатились на совершенно безопасные кластеры пожарить шашлыков, искупаться, потанцевать и поорать песни, а вовсе не прочесывать окрестности в поисках мутантов и возможных врагов.

Седой купился, постарался увернуться от нежелательного соседства, свернул именно в ту прогалину, где его ждала засада. Комендант и Цезарь могли бы заметить врагов издалека, но охотники использовали бойцов с даром скрывать от чужого взгляда и нюха не только себя, но и несколько человек вокруг.

Цезарь попал под удар первым. Сраженный массированным залпом из винтовок и гранатометов, мутант покачнулся, попытался отскочить, упал, покатился по земле, вздрагивая от новых попаданий.

Уверенные в успехе охотники просчитались, начали атаку слишком рано и Седой, прикрываясь Комендантом как щитом, успел отступить в лес. Местность он не знал, в отличие от охотников, но зато имел под рукой превосходный, работающий на сотни метров локатор. Засада впереди? Малейшее шевеление выдавало охотников, позволяло обогнуть их по широкой дуге. Даже те, кто скрывался с помощью специального дара, из–за потери места положения цели нервничали, передвигались, шевелились, выходили за пределы скрывающей ауры и выдавали себя.

Пока Седой бежал, ни на секунду не выпуская из внимания ощущения питомца, времени для мыслей не было, но стоило обойти основную цепь секретов, чуть оторваться от преследователей — душу затопило отчаяние.

Все складывалось совсем не так, как он представлял, выходя из бункера на поверхность. Он был внутренне был готов ко всему: оказаться в одиночестве на вымершей планете и всю жизнь отбиваться от бесконечных волн монстров, всю жизнь прозябать полотером в небольшом сообществе выживших, где основным законом будут ярость и беспринципность. Все что угодно, но не быть изгоем, за которым охотятся только потому, что он есть, и которого готов убить каждый встречный.

Человечество, попадая в лапы Стикса, не сильно то и менялось, если верить рассказам Карны. Были, конечно, совсем маленькие поселки, где правили сила и жестокость, но стоило людям собраться в группы побольше, наладить быт и стабильное снабжение, как на первый план начинали выходить вечные ценности совместного выживания. Ведь если сегодня ты не поможешь соседу, завтра он отвернется, когда будут жрать уже тебя.

И также, как в средневековье, людей как пожар охватывала совместная ненависть ко всему странному и пугающему. Заслышав о погонщике или нимфе, они собирались вместе, вооружались до зубов и бросались в погоню, мечтая вместе затоптать любого, кто может представлять опасность их сообществу.

База муров рядом? Плевать, все уже привыкли. Можно еще и поторговать с ними, в тайне от чужих глаз и собственной совести. Внешники? Их не свернуть, в какую толпу не соберись. Бандиты? Работорговцы? Милости просим в нашу гостиницу! У нас отличный бордель и ежемесячные поставки свежих девочек. Погонщик? Отличная мишень! Ату его!

Уйдя из треугольника облавы, Седой продвигался медленно, посылая Коменданта в разные стороны в разведку, тщательно продумывая каждый шаг, и все же загнал себя в ловушку, вышел к открытым полям, раскинувшимся между двумя стабами, расположенными достаточно близко, чтобы организовать совместное патрулирование. Идти вперед было бы самоубийством. Стоять на месте слишком рискованно, а продвигаться назад — значит встретить плотную цепь противников, озлобленных, раздраженных и совсем не уставших от многочасовой погони. И все же что–то надо было делать.

Седой двинулся назад, стараясь найти брешь в рядах охотников. Нашел почти сразу. Побежал, напрягая последние силы, продираясь через буреломы и кусты, и только когда свалился в небольшой овраг, стараясь отдышаться, и послал Коменданта изучить окрестности, понял, что та самая брешь была ловушкой. Цепь охотников замкнулась в круг. Жертву еще не видели, но уже подходили на расстояния действия локатора питомца, возникая на нем шумными пока еще далекими силуэтами.

«Комендант!» — позвал инженер, и когда питомец подбежал, нервно ворочая мордой, обнял его за шею, — «Ввали им за меня, достань хоть нескольких».

Поговорить бы с Мелкой, но девчонка осталась с Цезарем, который был еще жив на момент начала бегства, и судя по тому, что галлюцинация еще не вернулась — у этого монстра был шанс выжить.

Где–то в стороне прошелестела по стволам деревьев очередь. Били наугад, по укрытиям и темным пятнам среди деревьев.

«Туда!» — скомандовал Седой, указывая в сторону, где цепь охотников казалась пореже, — «И не возвращайся».

Комендант дернулся вперед и тут же застыл, напуганный ровно настолько, насколько был способен испугаться зараженный, ведь если верить его радару, в двух местах, сразу за цепью врагов, появился еще кто–то. Три человека и шесть или семь мутантов, возникших ниоткуда, напавших сзади и уничтожающих охотников со скорость, с которой лисы резали бы кур в сарае.

Охотники даже не подумали дать бой. Сплоченные, под единым командованием они бы могли сражаться, но разбросанные по лесу, были слишком простыми мишенями для разбушевавшихся мутантов, а потому бросились врассыпную, каждый спасая свою жизнь.

Напавшие на охотников бойцы не стали преследовать беглецов, сошлись в одну группу и двинулись к Седому. Рисковать не стали. Остановились неподалеку и отправили парламентера.

Карна остановилась на краю оврага, слишком старательно подавляя усмешку. Грязный оборванный запыхавшийся Седой вряд ли мог вызвать сейчас другую реакцию. Погонщица справилась наконец с эмоциями и заговорила уже всерьез:

— Я же говорила, они тебя не примут.

Седой поднялся, потер руки, пытаясь очистить ладони от грязи. Надо было что–то ответить, но слова на ум не шли. Карну это не особенно смутило.

— Ты нам нужен Седой. Ты нужен клану. Ты будешь великим погонщиком, может быть, лучшим из нас.

Погонщица смотрела так будто у инженера был теперь выбор и, не увидев протеста, попросила:

— Только Цезаря мне верни, — Карна обернулась туда, где должен был остаться ее бывший питомец, — Он еще жив, я чувствую. Пожалуйста.

Мелкая, проявившаяся при первых звуках голоса Карны, посмотрела на «шефа» взглядом, полным расплавленной от огнем ее гнева стали.

— Нет, — Седой с сожалением покачал головой, — Извини за ту сцену. Спасибо за помощь. Я пойду с вами. Но Цезаря я тебе не верну, просто не смогу.

Мелкая не взвизгнула от восторга, как хотелось бы, и все же пожар в ее глазах поутих.

Карна тоже промолчала и даже не выглядела разочарованной, словно сразу поняла, что Седой говорит правду.

Глава 11. Обреченные

— Не слышал о стронгах? — удивился Ерш, — И правда, откуда тебе. Самые жесткие ребята в Стиксе. И я лично рад, что мы всегда оказываемся на одной с ними стороне. Хотя, нормальный человек всегда окажется на той же стороне, что и стронги. Скала, ты слышал, чтобы они чудили какие–нибудь гадости?

— Договориться с ними невозможно, — заместитель командира вспомнил что–то из прошлого.

— Те еще дуболомы. Вот ты Кнут, бывал в такой ситуации, когда на тебя наехал какой–нибудь здоровый козел, вон, как Скала…

Скала, не оглядываясь, расстегнул кобуру.

— Э! Э! Все! Я про то, что ты здоровый, а не про то, что козел. В общем, наехал на тебя в баре здоровый козел. Может, ограбить хочет, может, кулаки зачесались, или заскучал и решил над слабым поглумиться. Вот что ты сделаешь?

— …Не знаю.

— Никто не знает. Ты будешь думать, соображать, что это за человек, с компанией он или нет, кто за ним стоит, и, может, лучше отдать кошелек, чем огребать проблем. Любой засомневается, только не стронг. Он возьмет со стола вилку и без церемоний воткнет козлу в бедро, а если не хватит — вторую вгонит в глаз. Не важно, есть ли у козла компания, и не придется ли перебить весь поселок, потому что стаб, вступившийся за козла, в глазах стронга не будет иметь право на существование.

— Суд у них скорый, — подтвердил Скала.

— И дело не в том, что пять–шесть таких бойцов способны вырезать небольшой поселок, других в стронги не берут, а в этой самой готовности в любой момент, без разговоров, к максимально жесткому ответу. Их не одолевают сомнения. Ценность жизни человека, который, по их мнению, совершил плохой поступок, стремится к нулю.

— Круто, — Кнут не знал удивляться или бояться.

— Круто. До тех пор, — Ерш поучительно поднял указательный палец вверх. — Пока они не посчитают козлом тебя. Не многие хотели бы повстречать стронга на своем пути, а в некоторые стабы их вообще не пускают.

— Некоторые же из них говорили: Он изгоняет бесов силою веельзевула, князя бесовского. А другие, искушая, требовали от Него знамения с неба.

Все повернулись в сторону Ворота.

— А, не обращайте внимание, просто вспомнилось, — отмахнулся настоятель от общего внимания, но видя, что товарищи ждут продолжения, пояснил, — в Евангелие от Луки говорится, что однажды Иисус изгнал беса из человека, и тот, прежде немой, обрел способность говорить. Люди, которые были свидетелями чуда, начали обвинять Иисуса в том, что он для изгнания бесов пользуется помощью дьявола, и требовали подтвердить божественное происхождение его силы.

— Как же он подтвердил?

— Никак. С чего ему совершать чудо в угоду толпе? Сумел убедить словами, мол, не будет сатана бороться с собственными бесами, и, — Ворот подчеркнул голосом цитату, — Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие.

— Не знаю, перст они божий, или нет, но стронги точно фанатики, — подвел черту Скала. — Судьи и палачи. Непримиримые враги всего, что считают злом: мутантов, внешников, муров, рабовладельцев, бандитов, да и самого Стикса. Когда–нибудь, если наши с Кумником дороги разойдутся, я уйду к ним. Так, стартуем, командир зовет.

* * *

Тело мертвого бойца привязали к крыше «Тигра», и Токарь вместе с пятеркой стронгов укатил куда–то на юг.

— Традиция, — пояснил Ерш на немой вопрос Кнута, — Помещать тело товарища в мертвый кластер, если есть такие поблизости. Они верят, тогда при следующей перезагрузке человек снова станет иммунным.

— Они далеки от веры, — Кумник после разговора со стронгами выглядел удрученным, но собранным, — Есть разумное объяснение. Стикс хранит в базе данных все территории и людей, которые проходят перезагрузку. Разные части одного и того же города могут загружаться в тысячах километров друг от друга, но одна и та же часть не загружается в двух кластерах одновременно. Можете быть уверены, подобные эксперименты проводились и закончились ничем. То же самое с людьми. Человек, который стал иммунным и не погиб, не встретит свою иммунную копию.

— А я слышал такие истории, — вклинился Ерш.

— Байки, не больше. Кто–то когда–то кому–то что–то рассказал, может, придумал, недопонял с чужих слов. Ни один человек, которому можно доверять, такое не рассказывал, а я Стикс немало потоптал, — Кумник привел отряд на полянку недалеко от дороги и удобно уселся у одного из деревьев, — Каждому человеку дается шанс проявить себя: какое–то количество перезагрузок, в результате которых он становится иммунным. И каждый раз, когда человек гибнет, он все больше теряет шансы стать не зараженным в следующий раз. Основа традиции стронгов заключается в гипотезе о том, что попадание в черноту «стирает» информацию о человеке в базе данных, и он проходит очередную перезагрузку «чистеньким», как в самый первый раз. Поэтому, считается, Стиксу и нужны области черноты. В них «стирается» история целых кластеров, позволяя перегружать всех людей в них с чистого листа. А теперь, к делу.

Командир положил перед собой небольшой мутный кристалл правильной ромбической формы.

— Это то, что я думаю? — помрачнел Скала.

— Да.

— Стронги отдали?

— Да.

— Это что, флешка? — глаза Ерша загорелись. — Можно посмотреть? Я потрогаю?

— Имей уважение, — голос Кумника стал хриплым, — она принадлежала человеку, который еще вчера был жив.

— Твою мать, — Ерш отдернул руку, — Извини, командир.

— Посмотришь еще. Потом. Сейчас кто–то должен стоять на наблюдении, а Скала мне нужен тут. Так что, давай в караул, а остальные рассаживаемся поближе. Видите этот кристалл? Мы называем такие флешками. Однажды, лет… честно говоря, не помню, сколько назад, Инженеры обнаружили три пустые базы внешников. Все было оставлено на местах и даже аккуратно сложено: оружие, техника, куча разного оборудования, бумаги, чертежи. Мы можем только гадать о причине ухода людей с базы, но оборудование, чертежи и электронные книги, которые нам удалось без труда активировать — это точно своего рода прогрессорство.

— Прогрессоры! Я знаю, я читал про них! — едва не вскочил Кнут.

— Это точно не те же самые прогрессоры, но суть ты уловил. Нам подкинули с барского плеча технологии, до которых на Земле еще добрую тысячу лет развиваться. Да и остальным внешникам как до Китая пешком.

— И эти флешки оттуда? — Кнут едва не потянулся к кристаллу, как только что Ерш, и смолк, почувствовав на колене сдерживающее прикосновение Ворота.

— Оттуда, — командир не стал осаживать юношу. — То немногое, что нам удалось освоить. Кристаллы взаимодействуют со спорами Стикса и поддаются действию некоторых редких системных даров. Готовая к активации флешка подключается к человеку и сохраняет всю информацию, которую собирают и отправляют в мозг его органы чувств.

— Вроде камеры, — Ерш с трудом сдерживал нетерпение. — Мы попробуем?

— Вроде камеры, только с эффектом полного присутствия. Кристаллов этих мы вывезли с баз немало, но они одноразовые и с годами их количество уменьшается. Так что сейчас с ними ходят только ключевые фигуры клана.

— И отключить их, чтобы отсмотреть, можно только после гибели владельца, — Скала досказал за командира слова, которые тот все никак не произносил. — Так чья она? Давай, подтверди мои подозрения.

— Думаю, ты уже догадался. Ей владел Грач, глава Атласа. Расслабьтесь, первые минуты может подташнивать. Если что, говорите, я вас отключу. И без комментариев. Смотрим молча.

— Атлас — все? — нарушил приказ молчания Скала.

Командир не ответил.

* * *

— Грач, к тебе гости, — хрипнула рация, в сотый раз за утро отвлекая главу поселка от попытки расслабиться.

— Иди в задницу, меня пятнадцать минут ни для кого нет.

— Грач, это стронги.

«Принесла нелегкая», — скривился было Грач, но быстро сообразил, — давай их сюда, — и добавил, надеясь, что стронги не слышат разговор. — Сколько их?

— Пятеро.

— Отлично! — Грач врезал кулаком по столу, попутно проверяя, успел ли выключить режим передачи сигнала.

Шел второй день непрерывных сборов, подготовки техники, погрузки оружия, артиллерии, запасов продуктов и кучи других вещей, необходимых для перемещения по Стиксу более чем пятисот человек, существенная часть из которых — бесполезные в бою гражданские.

Сдавать Атлас без боя — такое Грачу и в страшном сне не снилось бы, но новости о гибели Осиново, отказа руководства Тихого отправить подкрепление и о том, что Седой в секторе собрал весь клан, заставили дрогнуть самые смелые сердца. Почти весь гарнизон отказался оставаться в поселке на верную смерть. Давно осевшие в стабе группировки заявили о том, что уходят из обреченного поселка, гражданские, прознав о происходящем, тоже массово засобирались в дорогу. Единственное, чего удалось добиться Грачу — договориться, что уходить вместе безопаснее, чем пробиваться поодиночке.

— Убегаете? — командир стронгов вошел один, без церемоний уселся на диван, плеснул в стакан виски из графина, выпил под молчаливое ожидание хозяина кабинета, — Меня зовут Беркут.

— Зови меня Грач, — бесцеремонность стронга главу поселка не удивила. Эти ребята не признавали никаких авторитетов, кроме собственных командиров.

— Убегаете? — Беркут явно получал удовольствие от возможности поиздеваться.

— Убегаем. Вы нам поможете?

— Не знал, что Инженеры такие ссыкуны.

— Инженер тут я один, — Грачу пришлось собрать весь свой дипломатический опыт, чтобы не вышвырнуть самодовольного стронга из кабинета, — Атлас к клану не имеет никакого отношения, и можешь назвать меня хоть горшком, а мне надо выводить людей.

— Ты их выведешь в ад, — усмехнулся Беркут, — Поселок окружен со всех сторон. Ту дорогу, по которой вы собираетесь выбираться к реке, перекрыла крупная группировка Кормчих в сопровождении трех звеньев Погонщиков. Пробиться сквозь нее вы, может быть, и сможете, но без обоза и выживут из вас единицы.

— Откуда информация? — новость огорошила, но Грач поверил, потому что сам был ментатом, причем очень хорошим.

— После боя в Осиново мы ушли на восток, сделали крюк, чтобы прийти к вам на помощь, и наткнулись на засаду. Едва пробились. Я потерял бойца, Грач, а я не часто теряю бойцов. Двум смертям не бывать, Грач, но даже из Осиново, где расклад был похуже, мы вышли живыми. Кормчие в ближнем бою, да еще с поддержкой погонщиков — те еще противники.

— Вы были в Осиново? — глава Атласа сам не понимал, зачем переспросил, — Там же все погибли.

— Как видишь, не все. Так ты что, собираешься останавливать это позорное бегство? У вас немного времени для подготовки к бою.

Отдав необходимые приказы о прекращении сборов и начале организации обороны, инженер положил перед Беркутом листок бумаги:

— Рисуй.

— Толку будет мало. В Осиново стены ниже, чем у вас, гарнизон меньше, серьезной атаки не ждали. Их взяли с наскока.

— Все равно рисуй. Вы же вызвались помочь — помогайте.

Беркут подробно нарисовал схему боя, в котором погиб второй по размеру стаб сектора, и они долго стояли над ней с Грачом, делая выводы и планируя оборону.

Развернули карту Атласа. Окруженный четырехметровой бетонной стеной поселок был разбит четырьмя пересекающимися в центре проездами на восемь равных радиальных частей. Две из них, противоположные друг другу, занимали артплощадки с минометами, одна застроена складами и гаражами, три однотипными жилыми многоэтажками. По одной «дольке» занимали административные здания и развлекательная зона — гостиницы, бары и пара магазинов.

— Сколько вас сейчас?

— Пятьсот восемьдесят четыре человека. Сто двадцать — гарнизон. Сто четыре рейдера. Восемь минометов. Четыре БТР.

— Что так мало?

— Нужды не было, — развел руками Грач. — Это инженерный сектор, кого тут на бронетранспортёрах гонять? Всех жемчужников подрезаем на взлете, а с кусачами патрули и на «Тиграх» справляются.

— От нужды умнеют, от богатства дуреют, — покачал головой Беркут. — Мины у вас какие?

Минное поле тянулось на четыреста метров от стен по всей окружности. Там, где лес подступал слишком близко к поселку, его много лет назад вырубили, выкорчевали пни, и обвели область закладки мин контрольно–следовой полосой.

— Если судить по Осиново, минные заграждения они будут снимать волнами слабых зараженных на уровне джамперов или бегунов. У них есть пара звеньев, которые на этом специализируются, могут нагнать таких сотни две. Для Осиново этого хватило. Там и бойцов поменьше было, и минные поля пожиже. У вас с этим все намного лучше и мне непонятно, как они планируют подобраться к стенам. Да и вообще, я не понимаю, где они возьмут еще одну такую армию джамперов, не каждый крупный кластер позволит набрать их две сотни в короткий срок

— Хрен они к стенам у нас подберутся. Там мин как грязи.

— Подберутся. Вопрос только — как? Что–то у них придумано для этого, иначе бы они штурм и не планировали. Погонщики, Грач, это не регулярная армия и даже не рейдеры. Для них своя рубашка ближе к телу, они берегут своих монстров как зеницу ока. Так что вышлите в разведку пару развитых скрытов и как только обнаружите скопление джамперов и бегунов — накрывайте артиллерией сразу же. Без них они не сунутся — гарантирую.

Поселок охватила суета еще большая, чем во время сборов. Приходилось прикручивать ранее открученное, устанавливать снятое, развезти боеприпасы на позиции, распаковать снаряжение. Глава стаба успевал везде: раздавал указания; подстегивал работавших, по его мнению, слишком медленно; без стеснения развешивал подзатыльники даже рейдерам группировок, формально от руководства стабов ни в чем не зависимых.

Пятерка Беркута не отходила от Грача, помогая советами, выполняя задачи посыльных и связистов. Присутствие в стабе звена стронгов вдохновляло даже опытных рейдеров, не говоря уже про гарнизон, состоящий в большинстве своем из наемников без особого боевого стажа, а то и вовсе из людей, по глупости наделавших долгов.

— На прорыв они пойдут в двух местах, тут и тут, — Беркут на ходу крутил перед собой карту стаба, указывая на слабые места в обороне, — Другие места можно не укреплять.

— Почему именно там?

— Лес близко, можно скрыться для атаки, это первое. Городские стабы в этих направлениях перегружаются, а им нужно кормить мутантов. У вас этот лес минометами пристрелян?

— Конечно.

— Нужно будет его накрыть сразу после начала штурма, изо всего, что есть. Когда они пойдут в атаку, будет поздно пытаться по ним попасть.

Бронетранспортёры подогнали к воротам. Проемы между зданиями возле мест предполагаемого прорыва заделали швеллерами, стальными листами и колючей проволокой. Окна нижних этажей заколотили наглухо, а верхние превратили в бойницы.

На стене периметра спешно оборудовали дополнительные позиции для стрелков: устанавливали бронелисты, крепили станины для пулеметов и станковых гранатометов, подтаскивали боеприпасы, распределяли места ответственности группировок, отрабатывали отход на позиции в зданиях на случай взятия стены противником.

— Беркут, — обойдя места проведения подготовительных работ уже в третий или четвертый раз, Грач сделал паузу, отвел стронга в сторону, — я давно уже безвылазно сижу в стабе, а ты все время «в поле» и общаешься с людьми. Может быть, ты мне ответишь на вопрос? Я разговаривал с другими инженерами, обращался к руководству клана, допытывался у посыльных, приносящих приказы, но никто так и не смог объяснить.

— Что за вопрос–то? Что объяснить?

— Зачем это все Седому?

* * *

Карна натянула спущенные до колен штаны, выпрямилась, собрала с пола сброшенные второпях футболку и куртку:

— Что–то не так, милый? Тебе не понравилось?

— Все нормально. Мандраж, — Седой курил у окна, посматривая на суету внизу. — Никак не привыкну.

— К чему? — Карна присела на подоконник, потянулась за поцелуем.

Седой ограничился легким касанием ее щеки губами, отстраняясь от дальнейших ласк.

— К войне. Это же настоящая война — с врагом, армией и сражениями. Мы уже потеряли пару десятков кормчих и пятерых погонщиков. Не проще было уйти в другие регионы, где нет Инженеров и вообще нет никого, кто мог бы нам противостоять?

— Сбежать? — Карна удивленно склонила голову.

— Почему бы и нет? — окурок скользнул по неглубокой пепельнице, разбрасывая скопившийся пепел по подоконнику.

— Мы побеждаем. Ты побеждаешь, — Карна положила руки мужчине на плечи и заглянула в глаза, — К чему эти сомнения? Сегодня мы возьмем Атлас, а к октябрю выйдем к их основной базе. Люди любят тебя и довольны успехами. Тебе не о чем переживать.

— Да уж, не о чем, — Седой мысленно отыскал бродящего по коридорам здания Коменданта, — Я спущусь, проконтролирую.

На улице, начиная от подъезда и до конца квартала, в шеренгу по четверо стояли люди. Мужчины, женщины, дети с трудом держали строй, пугливо жались друг к другу, собирались группами, пытались общаться и суетливо расходились по местам, подгоняемые командами конвоя.

— Сколько их здесь?

Погонщик Гриб, ответственный за разведку и спецоперации, подошел сразу же, как глава клана показался из подъезда:

— Тысячи две. Еще столько же зайдет с востока, — они говорили вполголоса, стараясь скрыть смысл разговора от стоящих в строю людей.

— Все зараженные? — Седой мог бы не спрашивать, так как послушный его команде Комендант уже шел вдоль строя, искал Настоящую Добычу и не находил ее.

— Естественно.

— Ясно. Все готово? Через сколько начинаем?

Гриб взглянул на часы и начал было отвечать, но его слова перебила выскочившая из строя женщина.

— Извините, пожалуйста, можно вас отвлечь? Отпустите мою дочку, пожалуйста, зачем она вам? Она же еще совсем малышка, отпустите, пожалуйста, — затараторила она сходу и, понимая, что ее не отталкивают и даже слушают, замахала руками, подзывая из строя девочку лет семи, — Я тут останусь, а ее отпустите, зачем она–то вам?

— Куда отпустить? — ошеломленный ее наскоком Седой глупо вытаращился, взглянул на Гриба, — Куда ее отпустить?

— Отпустить. Я тут останусь, а ее отпустите, зачем она–то вам? — женщина, прижимала к себе девчонку, продолжала повторять заранее, видимо, заготовленные фразы, — А я тут останусь.

Подбежали двое кормчих, подхватили ее за локти, начали оттаскивать.

— Погоди, — Седой остановил конвойных и обратился к женщине, стараясь быть как можно убедительнее, — Куда же мы ее отпустим, глупая?

Мать открыла рот, что–то сказать, но так и застыла.

— Вам не надо бояться. Мы вас собрали, защитили от чудовищ, — Седой кивнул на бродящих вокруг мутантов, хотя и звучал этот аргумент несколько странно. — И отведем вас в поселок, где вас вылечат и помогут устроиться на первое время. Правильно я говорю, Гриб?

— Правильно, — подхватил заместитель. — Так что встань в строй и не мешай. Чем больше ты нас отвлекаешь, тем дольше вы туда не попадете. Успокойся сама и успокой людей. Отпустите ее, она все поняла, — скомандовал кормчим Гриб и те перестали тащить женщину, но все же не отошли, а настойчиво оттесняли ее к остальным.

Возле просительницы тут же скучковались люди, плохо расслышавшие разговор, и никто не стал их разгонять, чтобы слова Седого разошлись, на время успокаивая испуганных людей.

Увещевания дошли не до всех. Уже отходя от строя, инженер глава погонщиков услышал возмущенные голоса, шум борьбы и сразу несколько вскриков. Седой обернулся, увидел раздавшихся в стороны людей, а в центре образованного ими круга двух крупных монстров с залитыми кровью мордами, рядом, под их ногами, лежало два обезглавленных тела.

— Пойдем, — Гриб осторожно, чтобы движение не выглядело панибратским, положил руку на плечо главы клана, — Сами разберутся.

— И правда, детей–то, зачем брали? — Седой отвернулся.

— А что было делать? Ты же знаешь, что матери мутируют быстрее детей. Уж лучше они так, вместе, чем завтрашним утром мамаша сожрет дочку, откусывая по кусочку. Знаешь же, как это бывает. Они обречены, и мы лишь даем им временную надежду.

— Ладно, ладно. Про Грача помнишь? Он мне нужен живым. Надо с ним поговорить.

— Снайпера предупреждены, — отчитался Гриб, — Погонщики постараются контролировать зверей.

Седой поднялся назад к Карне, отказался от предложенной кружки кофе, снова подошел к окну, смотрящему в сторону возвышающегося в нескольких километрах на север Атласа.

— У нас все получится, — погонщица подошла сзади, обвила руками, как во время памятной первой охоты Коменданта.

— Атлас больше, чем Осиново. Стены выше. У них куча артиллерии. Наше преимущество держится на волоске. Как бы нас не накрыли.

Карна уткнулась в шею мужчины, чуть прикусила кожу, поцеловала укушенное место.

— Хватит все время беспокоиться. Помнишь, я говорила, что у меня для тебя сюрприз? Сейчас самое время. Если бы ты не пришел, мне пришлось бы тебя позвать. Смотри, сейчас стрелка подойдет к двенадцати…

Секундная стрелка заканчивала оборот, отсчитывая последние мгновения первой половины дня, и как только она сравнялась с минутной и часовой, над Атласом взметнулись вверх два черных облака. По окрестностям одновременно разнеся грохот нескольких взрывов.

— Любуйся, — довольная Карна снова поцеловала ошарашенного мужчину в шею, и вышла из комнаты, уверенная в том, что глава клана еще долго не придет в себя.

— Ты про Грача помнишь? — погонщица нашла Гриба внизу, у едва не разбежавшегося от раскатов взрывов строя, и отвела начальника разведки в сторону. — Глава Атласа должен умереть раньше, чем с ним встретится Седой.

Взрывная волна едва не снесла Грача и Беркута со стены, оглушила, залепила глаза вмиг заполнившим поселок чадом. Стронг, ударившись о бойницу, вскочил, схватил нетвердой рукой рацию, заорал, перекрикивая звуки все еще продолжающихся небольших взрывов, бросился на лестницу, шатаясь, сбежал, в поисках своих бойцов.

Грач поднялся медленнее, соображая, что взорвалось и почему и что теперь делать. Мимолетного взгляда на стаб хватило, чтобы оценить ущерб и схватиться за голову. На месте одной из артплощадок мешанина из тел и изломанных минометов. В другом конце стаба — развороченный склад боеприпасов, на территории которого до сих пор продолжались взрывы. Даже если бы расположенная рядом с ним вторая артплощадка уцелела, к ней сейчас из–за высокой температуры было не подойти. Да и кому стрелять? Все расчёты находились у орудий и сгорели вместе с ними.

Грач спустился со стены, поймал первого попавшегося бойца, поручил ему отыскать выживших командиров, и каждому, кто подбегал, называл восемь имен тех, кто пользовался последние месяцы привилегией проходить в Атлас без допроса ментата и кого он сам, всецело доверяя, даже не думал допрашивать.

— Беркут! — бегущий куда–то со своими бойцами стронг дернулся на окрик, подбежал, — Беркут, держись рядом, ты мне нужен.

От насмешек и высокомерия в стронге не осталось и следа, только собранность и цепкий взгляд, выхватывающий из суетливого мельтешения важные детали. Беркут остался рядом без вопросов и уточнений. Хотя он и не подвязывался подчиняться, но в этот момент, разглядев того Грача, которого жители крупного по меркам Стикса поселка поставили над собой и чью власть признали безоговорочно, доверив ему не только свой комфорт и безопасность, но и жизни, он принял правильное решение.»

Шестерых из восьми нашли живыми, одного опознали мертвым, еще одного точно видели возле склада перед взрывом. Всех тут же разоружили, допросили, и сколько Грач не старался, не нашел в их словах лжи и признаков предательства.

— Вести? — без лишних разъяснений Беркут махнул своим бойцам, и они вывели из ближайшего подъезда уже связанного по рукам ментата.

Грач, не отдававший подобного приказа, в очередной раз чертыхнулся про себя: «Вот таких бы людей в замы» — и одернул себя. Те, кто уходит в стронги, руководить поселками не стремятся и не будут.

По итогам допроса предателя стаб недосчитался еще семерых бойцов, трое из которых оказались «случайно выжившими» артиллеристами, божащимися, что «вы не поверите, за минуту убежал по нужде».

Рации всех командиров взорвались одновременными вызовами, и их хрипенье слилось с криками со стен:

— К бою!

— Туда! — показал Беркут в сторону, откуда ждал основную волну атаки, но сам не двинулся, дожидаясь, когда глава стаба примет его совет.

Грач взлетел на стену в несколько прыжков, выглянул через широкую бойницу. По опушке, растянувшись в шеренгу, в несколько рядов стояли люди. Не мутанты, а те, кто только попал в Улей, испуганные, бледные, с бегающими от страха глазами, и еще пока непонятно для стороннего взгляда, да и для них самих — иммунные или зараженные.

— Огонь! — негромко, обращаясь только к главе стаба, произнес Беркут и, видя бездействие Грача, скомандовал громко, на весь участок стены, где его могли слышать, — Огонь!

Бойцы на позициях зашевелились, прицелились, но выполнять команды кого–то для них постороннего не стали.

— Там же люди, — подал голос кто–то из гарнизонных, слишком молодой, чтобы преклоняться перед субординацией, — Может они иммунные? Кто–то видит там погонщиков? Может это люди из кластера сами сюда дошли?

— Заткнись, — шикнули на него, но шепоток уже пополз по позициям. В основном высказывались за то, чтобы стрелять, да и разве такое бывает — столько иммунных сразу?

— Грач! — только что не закричал Беркут, не пытаясь объяснять то, что глава стаба понимал и сам. — Грач!

Стронг вытащил из кобуры пистолет, направил на инженера:

— Считаю до одного. Раз!

Из–за плеча Грача вынырнула рука телохранителя и вынула из руки застывшего, не способного пошевелиться стронга пистолет.

Глава стаба даже не повернулся в сторону угрозы. Четыре сотни метров, разделявшие опушку леса и стены города, не мешали острому зрению иммунного разглядеть людей в подробностях, и инженер не мог оторвать взгляд от женщины, прижимавшей к длинной плотной юбке девочку.

Он никогда не славился особенной безжалостностью, а сейчас сознание окончательно раздвоилось, и части не стремились слиться воедино. Опытный рейдер внутри кричал о том, что среди стоящих на опушке людей все до единого зараженные, что они пришли не сами, а были пригнаны погонщиками, которые любого иммунного тут же скормили бы своим зверям. Много лет молчавший и именно сейчас с чего–то вздумавший очнуться Сергей Грачов — начальник отдела кадров, женившийся в девятнадцать на своей первой любви, и семь лет, до попадания в Стикс, растивший дочку, молча стоял, не собираясь отдавать приказ открыть огонь и не прислушиваясь к аргументам второй половины личности.

Сергей смотрел на женщину с ребенком, так напоминавших, вплоть до причесок и одежды, его жену и дочь, и думал только о том, что никогда больше не убьет их, не повторит сотворенное в первый день попадания в Стикс.

— Сссука! — прошипел Беркут, освобожденный от контроля телохранителя.

Грач не стал слушать. Снял с разгрузки рацию, настроенную на частоты командиров гарнизона и группировок, отдал стронгу.

— Работай.

— Огонь!

Заговорили сразу все стволы, но волна людей уже хлынула к стенам. Подгоняемые убежденностью, что нужно только добежать, оглушенные страхом перед укрывавшимися в лесу монстрами, люди бежали к воротам, не оборачиваясь, не останавливаясь, несмотря на открытый по ним огонь, не обращая внимания на разрывы мин. Были среди них те, кто разворачивался, пытался отбежать назад. Монстры, появлявшиеся на опушке, быстро отбивали это желание. Тех же, кто уже не соображал и все же пытался вернуться в лес, встречали пули кормчих.

Ураганный огонь смел первые ряды, но быстро захлебнулся из–за ответной стрельбы. Безбоязненно поначалу высунувшиеся стрелки на стенах были взяты в прицел снайперских винтовок и пулеметов и в первые же секунды десятки из них погибли, сраженные сверхточными выстрелами кормчих и их наемников с заточенными под стрельбу дарами.

Защитникам пришлось стрелять осторожнее, и бегущие по минному полю припустили еще быстрее, многие автоматически, уже не способные думать, зачем и куда бегут. Другие решили, что сейчас у основания стен — самое безопасное место.

Те, кто сумел сохранить остатки выдержки и соображал быстрее, не спешили вперед, прятались за спинами, падали на землю, чтобы пропустить отставших, силой толкали вперед тех, кто тоже старался отстать, но был слабее, ползли, если никого впереди не оставалось. Мин хватило на всех.

Женщина с дочкой, вернувшие из прошлого Сергея Грачева, подорвались на мине в самом начале штурма. Грач, прижавшись спиной к одному из бронелистов, этого не увидел.

Бегуны и жрачи, которых погонщики пускали на «разминирование» перед стенами Осиново, побрели к стенам поселка, когда людей на поле практически не осталось. Как и предполагал Беркут, их было мало, десятков пять–шесть, а то и меньше. Они тащились по полю, послушные воле хозяев, проваливались в воронки, выбирались из них, грязные, оборванные, вонючие. Шли к стенам непонятно зачем. Защитники даже стрелять в их сторону не стали — опасности слабые мутанты не представляли, и подставляться ради этого под пули снайперов смысла не было.

— Чего это они? — стронг, выполнявший роль сенса, как и было приказано, не высовывался из–за укрытия, но и без этого «видел» все внутренним зрением.

— Отвлекающий маневр, — Беркут осторожно рассматривал опушку в щель между бронелистами, — Что–то там происходит, прямо сейчас, а мы не понимаем. Это плохо. Очень плохо. Ничего не видишь?

— Далеко, — сенс кивнул в сторону опушки, — Да и что разглядишь? Их там, наверное, сотни. В жизни не разберешься, что к чему.

— А это что за… — Беркут подался к бойнице, рискуя стать мишенью для снайпера.

Один из мутантов наступил–таки на мину, отлетел сломанной куклой в соседнюю воронку и начал выбираться оттуда, вполне живой. Поднялся и побрел дальше.

— Что? — сенс приподнялся, выглянуть.

— Вон тот, — указал стронг, — Только взорвался на мине и поднялся.

Сенс отрицательно покачал головой.

— Это другой. Тот погиб, я засек, как его точка у меня потухла.

— Какой другой? Не было другого.

— Значит, был, — боец прикрыл глаза, стараясь вспомнить картинку на «радаре», — Хотя нет, не было его, но этот не тот, что наступил на мину. Тот потух. Я точно говорю, потух. Я видел.

— Твою мать! — Беркут поднял автомат с подствольником, своим примером показывая, что нужно делать, — Скрыты! Огонь по площадям! Скрыты! — и сделал выстрел, целясь в землю немного позади того мутанта, что «выжил» после взрыва мины.

Первая граната взорвалась от удара об землю, не вызвав никакого эффекта, а вот следующая, упавшая чуть дальше, задела осколками кого–то, прежде невидимого. Раздался болезненный рык и на пустом месте возникла целая группа монстров с крупным массивным зверем в центре. В авангарде проявившегося теперь отряда шли мутанты поменьше, призванные, обезопасить главаря от возможных мин, а рядом хоть и не элитники, но все те, кто способны были если не запрыгнуть на стену, то взобраться по отвесному бетону за счет сильных и прочных когтей точно.

— Скрыты! Огонь! Скрыты! Огонь! Скрыты… — разнеслась по стене команда, и поле начало взбухать разрывами выстрелов из подствольников и станковых гранатометов, метко брошенных ручных гранат. Большая часть из них тратилась бесцельно, но не прошло и нескольких секунд, как были обнаружены еще две группы монстров, скрытые ранее под даром одного их них.

Это была уже не прежняя мелочь. Очухавшись от попадания осколков, звери набирали скорость, быстро приближаясь к стенам. Увлекаемые товарищами или следуя командам погонщиков, понявших, что замысел разгадан, начали проявляться все новые и новые группы. Вынужденные раньше медленно идти под скрытом, они теперь устремились в атаку открыто на полном ходу.

Достигнув стены, монстры одним прыжком преодолевали большую часть ее высоты, цеплялись когтями, отталкивались, снова цеплялись и в несколько рывков оказывались наверху. Начали раздаваться хлопки активации даров клокстоперов, кое–где полыхнули пиротики. На дальнем конце стены в одного из монстров врезался таранным ударом здоровяк, скинул мутанта на землю, но отдельные очаги успешного сопротивления не смогли остановить мгновенный разгром.

Монстры прыгали с места на место, не тратя на каждого бойца больше одного удара. Они не бросались сжирать убитых, что обычно давало шанс оставшимся в живых нанести мутанту критические повреждения; не хватали тела пастью, стараясь разгрызть, выжать из жертвы остатки жизни, они только били, отпрыгивали к новому противнику. Били и отпрыгивали, двигаясь слишком быстро, чтобы их можно было успеть рассмотреть, найти уязвимые места и прицельно по ним стрелять.

— Отходим! На позиции! — команду некому было передавать по строю, да и строя уже не существовало, только сотни мечущихся в панике людей. Грач дал команду телохранителям и паре постоянно находящихся с ним посыльных, и они бросились вдоль стены, помогая отстреливаться, тормоша застывших в страхе неопытных бойцов, выкрикивая команды, толкая защитников поселка в сторону укреплений, подготовленных в зданиях.

— Не отходите от меня, — сам Грач остался со стронгами, — Если что, я вас сумею защитить.

— Нас? — Беркут скривился смесью усмешки и презрения и то ли отдал приказ, то ли предложил, — Детки, повеселитесь.

Двое сорвались с места, не сговариваясь, в разные стороны. Первый, с длинным широким клинком за спиной, пробежал половину расстояния до ближайшего мутанта, исчез и в тот же миг появился уже возле него. Присел, обернулся на оставшихся рядом с командиром товарищей. За общей канонадой Грач не расслышал выстрел, только увидел, как один из стоящих рядом с ним стронгов вскинул винтовку, выстрелил, и боец с клинком снова исчез и возник вплотную к монстру, одновременно вонзая меч точно в то место, чуть ниже шеи, куда только что ударила пуля.

Глава стаба не был новичком, но такое взаимодействие видел впервые. Сталь прошила кожу мутанта не из–за своей особенной остроты, и тем более не благодаря отверстию, которое пробила, а может быть даже и не пробила вовсе, пуля. Снайпер сделал всего один выстрел, а значит, он был сделан не просто так, а именно по тому месту, которое было для мечника оптимальным для удара. Четыре дара: мерцание, владение холодным оружием, точная стрельба, умение находить на теле противника уязвимые точки — сплелись в один. Мутант рухнул, забил лапами по воздуху, еще живой и, наверное, еще способный встать и драться, но были на стене бойцы и кроме стронгов. На поверженного накинулись толпой, стреляя в глаза, в места, где броня выглядела тоньше, вставляя дула под пластины, прикрывающие споровый мешок.

Мечник отскочил в сторону, присел, выбирая новую цель, либо восстанавливая силы, чтобы дара хватило на подольше, и Грач развернулся, уже с откровенным интересом.

Отбежавший в противоположную сторону стронг попал в несколько худшую ситуацию. Защитников с этого участка стены уже увели на запасные позиции, а на стену, судя по метаниям бойца, взбирался пока еще невидимый монстр. И если Грач правильно понимал передвижения стронга, то он слышал скрежет когтей по бетону и металлу арматуры, но не мог сообразить, откуда именно доносится звук. Выглядывать за край стены слишком опасно, а другого способа понять, откуда ждать нападение, у него попросту не было.

Беркут оставил попытки докричаться до бойца, сообразил связаться с ним по рации и тот наконец услышал, послушался приказа, отошел в сторону, а командир отряда вместе с двумя стрелками открыли огонь по кромке, не жалея боеприпасов, начали методично обстреливать воздух.

Они успели сменить по два магазина, когда одна из очередей нашла цель, заставила уже почти взобравшегося на стену монстра выйти из невидимости. Огонь тут же прекратился, а мутант, занесший было лапу для окончательного рывка на стену, замедлился, слепо скользнул когтями по бетону, раскрыл пасть, словно пытался зарычать, и рухнул назад, на землю. Стронг, каким–то неведомым для Грача умением, заставивший упасть крупного мутанта, почти элитника, побежал к своим, на ходу откручивая крышку фляжки с живчиком.

Стрелки было дернулись к краю стены, добивать, но вернувшийся товарищ махнул рукой. Мол, не надо уже.

— Наглушняк? — Беркут пытался взглянуть в глаза зашедшегося в одышке бойца, видимо, не ожидая от того столь быстрого возвращения.

— Да, — стронг ронял по слову между тяжелыми вдохами, — Мощный… Попался… Еле… Затащил…

— Горошину прими. Когда восстановишься?

— Такого же… Через час… И то, не наглушняк… Если не… Ментата…Минут… Через пятнадцать…

Командир приник к проснувшейся рации, пару раз переключился, связываясь с подразделениями со стены на втором направлении атаки и скомандовал:

— Они уже в поселке, отходим все.

Несмотря на панику, на позиции в поселке успела отойти большая часть защитников, все, кто не погиб в первые минуты прорыва. Заговорили установленные в окнах и на крышах пулеметы, проснулись КПВТ на бронетранспортерах, наконец отыскавшие для себя цели. Первое время это дало результат, раненые мутанты падали со стен, прижимались, прячась за кромку, но по ставшему безопасным проходу по минному полю к воротам на полной скорости летел военного окраса Урал. Ведомый кормчим, с помощью дара выскочившим из кабины, грузовик впечатался в ворота и взорвался с такой силой, будто весь был начинен взрывчаткой. Пламя взрыва, затмившее на несколько секунд солнце, быстро опало и сквозь щели в покосившихся воротах полезли подбежавшие мутанты, чаще неразвитые, фигурами все еще совсем люди, но управляемые погонщиками. Они игнорировали гарь и жар, переваливались через обломки, бежали прямо на бронетранспортёры.

Пулеметы ударили по ним, уверенно сметая волну за волной, не слыша команды Беркута оставить мелочь в покое, бить верхушке стены, и крупные монстры воспряли, разбежались по сторонам, спрыгивая со стен, прячась за углами зданий, отбегая в необстреливаемые места.

Грач сжал кулаки от отчаяния и увидел, что Беркут отреагировал также — они оба обманулись, рассчитывая, что звериная логика мутантов заставит их спрыгивать тут же, у ворот, бросится в лобовую атаку на бронетранспортеры, подставляя бока под ураганный огонь защитников поселка. Погонщики умело воспользовались паузой, подъехали, наверное, почти к стенам, установили полный контроль над монстрами, сориентировались и послали их в обход, минуя пристрелянные сектора.

Двое снайперов стронгов остались на крыше, прикрывать, а Беркут с сенсом и мечником рванули вниз, к бронетранспортерам, нырнули в люки и машины задним ходом откатились на центральную площадь, открыли огонь по снующим между зданий элитникам, занятым выполнением приказов своих хозяев и не обращающим внимание на удары с флангов. Удалось завалить двоих, пока погонщики не сообразили, откуда ведется огонь, и не отогнали мутантов под прикрытие стен.

Понимая, что машинам теперь жить осталось считанные секунды, стронги, вместе водителями и пулеметчиками, выскочили из бронетранспортёров. Бойцы гарнизона бросились врассыпную, кто куда. Тройка Беркута же отошла к зданию арсенала, куда прибежали и оба стрелка с Грачом.

Заняли оборону, стараясь не показываться из окон, не открывая огонь без команды. Беркуту связывался по рации с оставшимися в живых командирами, отдавая приказы стянуться к центру поселка. Отвечали не все.

Грач подошел к стронгу.

— Какие шансы?

Беркут начал что–то объяснять, на ходу соображая и прикидывая возможные действия, но его слова прервал грохот со стороны ворот. Это не был взрыв, скорее скрежет раздвигаемых неумолимой силой створок, и Грач, вместе со всеми высунувшийся из окна, дрогнувшим голосом спросил:

— Охренеть, это Комендант? — о личном элитнике Седого слышали все, но «в лицо» знали его не многие.

Беркут махнул головой: «Нет», и добавил:

— Это другой, тоже его, но другой.

Цезарь развел покореженные ворота в несколько таранных ударов, протиснулся в еще слишком узкую для него щель. По воротам уже никто не стрелял, и мутант без помех нырнул за ближайшее здание, на ходу сдирая лапами с морды мотки колючей проволоки. Беркут схватился за рацию, предупредить оборонявшееся в том секторе подразделение, но гулкий удар возвестил о том, что там уже все в курсе. Громадный, едва ли с бронетранспортёр, Цезарь был слишком велик для дверей и оконных проемов, но без труда расширял для себя проходы, вынося рамы вместе с рядами строительных блоков. Здания в Атласе хотя и строились капитально, все же имели, благо, климат позволял, стены слишком тонкие, чтобы сдержать такую атаку.

— Охренеть, — повторил Грач.

Беркут же нахмурился:

— Если он отправил Цезаря…

Из окон арсенала вся картина боя была не видна, как и количество мутантов, наводнивших поселок. Появление же личного мутанта главы клана Погонщиков как ничто другое демонстрировало, насколько стронги переоценивали шансы защитников собрать остатки сил в кулак, и, может быть, даже отбиться.

Сенс не дал командиру закончить, крикнул об опасности. В дверь вломились сразу три плечистых мутанта, из тех, что называют кусачами. Таким еще долго отжираться до действительно опасных монстров, но объединившись в группы, они давали бой даже сплоченным группам бойцов. Первого тут же насадил на клинок мерцальщик, но без указаний от снайпера удар не стал смертельным и только разъярил нападавшего. Пасть кусача сомкнулась на плече успевшего отдернуть голову стронга, и он, воспользовавшись даром, отлетел в сторону, выронил клинок и потянулся здоровой рукой за пистолетом.

Вторым под раздачу попал сенс, потративший силы на то, чтобы вырубить метнувшегося к упавшему мечнику противника чуть больше, чем мог себе позволить. Монстр снес его, упал сверху, вцепился в шею, но сомкнуть челюсти не успел — очнувшийся, наконец, отряд открыл ураганный огонь.

Привлеченный стрельбой и криками, в дверь вслед за кусачами, вломился рубер, а может он же их и гнал впереди себя. Беркут расправился с ним сам, уйдя в замедление времени и расстреляв в застывшую в рыке пасть мутанта все оставшиеся в магазине патроны. После чего пинком отбросил еще не упавшее тело за дверь.

— Уходите, — Грач, успевший пострелять в кусачей и, наконец, всерьез пригодиться в бою, восполнял запас патронов в одной из оружейных комнат, — все кончено.

Берут мельком оглядел своих бойцов. Сражаться с мутантами до последнего вздоха никто не рвался, хотя и страха в их глазах тоже не было.

— Иногда убежать, значит победить, Грач. Ты с нами?

— Куда и зачем? — глава поселка поставил на стол возле окна пулемет, приноровился, прикидывая сектор обстрела, — Набегался по кластерам в свое время. Иногда забываю, сколько я в Стиксе? Пятнадцать лет? Семнадцать? Двадцать? Зачем мне уходить? Я и до сегодняшнего дня не очень понимал, зачем живу и тащу на себе все это. Когда на тебе пять сотен человек, некогда думать.

Командир стронгов недвусмысленно усмехнулся.

— Нет, я не о том, — Грач провел рукой вокруг шеи, изобразив охватившую ее веревку, — Я люблю жизнь со всеми ее прелестями, но во всем должен быть смысл. О чем ты вот думал, когда очнулся после перезагрузки?

Беркут задумался всего на долю секунды:

— О матери.

— А потом?

— О том, чтобы выжить.

— Зачем?

На этот раз стронг размышлял чуть дольше, понимая, что одним инстинктом самосохранения тут не отделаешься.

— Просто хотел выжить. Умереть было бы обидно.

— Вот и я просто хотел выжить, не думая, зачем. А когда выжил, задумался. Бегал по кластерам как оглашенный, развивал дары, встретил Инженеров. В то время клан творил великие дела во имя великих целей, а сейчас скурвился, начал заниматься торговлей и политикой. Раньше мы устраивали походы в Пекло, а теперь превратились в строителей и наемников.

— Так ушел бы из клана, чего ноешь, как баба?

— Я и ушел. Сюда, в Атлас. Формально я все еще состою в Совете, но уже давно ничего не решаю. И знаешь, Беркут? Однажды я проснулся ночью, уже здесь, в своей роскошной спальне, на кровати с ортопедическим матрасом, и понял, что боюсь.

Грач протянул руки, показывая, как у него в тот момент дрожали пальцы.

— Я уже и забыл, как это, когда боишься. Как жену зарезал, отбиваясь, так словно бабка отшептала. И вдруг — снова. Это отвратительно — бояться. Липкое, вонючее это чувство. Испугаешься, руками по лицу проведешь, а на коже слой пота с пылью, гадкий, склизкий, и не вытрешь сразу, пока не умоешься. Испарина на спине рубашку промочит, и ходишь, как обоссанный, пока не высохнет.

— Чего боишься–то?

— Всего. Мутантов. Мести. Предательства. Будущего боюсь. Куда мне теперь идти? В наемники? Нет уж, дудки, набегался, хватит. В клан, чью–то жопу лизать?

— И чего теперь?

— А ничего. Вы уходите, а я останусь. Седой разрушил мой стаб, убил моих людей, и я бы не советовал вам находиться поблизости, когда ему придется за это ответить.

Стронги выстроились в квадрат с Беркутом в центре и пропали, не проявляя себя ни пылью, поднятой подошвами, ни шумом одежды, ни одним солнечным бликом, которые, если верить фильмам, обязательно должны появляться там, где передвигается ставший невидимым человек. Грач не был сенсом, хотя и сенс сейчас бы не рассмотрел отряд, и все же хорошо представлял, что делают стронги и куда двигаются.

Они идут медленно, опасаясь сбить действия дара неловким движением, но уверенно, ничуть не смущаясь наводнивших руины Атласа мутантов. Каждый из бойцов внимательно следит за своим сектором обзора, предупреждая товарищей о возможной опасности, излишне ретивых монстрах, и все они готовы в любой момент вступить в бой и победить. И в этом смысл их жизни.

Выждав время, необходимое стронгам на то, чтобы дойти до продуктовых складов, достать из холодильника тело погибшего товарища и покинуть стаб, Грач вышел из здания арсенала, прислушался, определяя, где находятся самые большие мутанты.

Крупный клыкастый зверь выскочил из гостиницы, сыто рыгнул, лениво кинулся на новую добычу. Прыгнул — и с визгом откатился.

Опыт собрата не стал уроком для остальных. Мутанты выбирались из подвалов, выпрыгивали из окон, бросались в атаку, врезались в невидимую преграду и отскакивали, обиженно визжа. Самые упорные делали по несколько попыток, но ни одна из них так и завершилась успехом.

Грач не обращал внимания на собравшуюся вокруг свиту из испуганных, настороженных, но не оставлявших добычу мутантов. Он шел прямо к башне администрации, туда, где за грудой кирпичей и плит виднелась спина Цезаря.

Расчёт оказался верен. Рядом с самым большим мутантом Грач увидел и главу клана Погонщиков. Седой командовал сразу двумя питомцами, заставляя их разгребать завалы.

— Гриб, ты уверен, что его не было среди убитых? — крикнул он кому–то через улицу.

— Да кто ж будет уверен? — крикнули в ответ из окна соседнего здания, — Половину загрызли сразу, часть потом, когда еще шел бой. Попробуй их останови, когда вокруг столько жратвы.

— Был же приказ! — начал было отчитывать Седой, но махнул рукой, отдал команду Коменданту перевернуть завалившийся набок бронетранспортер и только сейчас обратил внимание на скопление зараженных в одном из проездов. Послушный приказу погонщика, Цезарь рыком разогнал толпу.

Увидев Седого вблизи, Грач застыл. Его третий дар, использованный на полную мощь, становился окончательной точкой не только для всего вокруг, но и для самого носителя. Умение позволяло изменять саму суть материи, но так и не развилось в универсальное, оставшись пригодным только для уничтожения.

— Паван гуру пани пита мата, дхарат махат.

Слова мантры так и остались для Грача бессмысленным набором букв, но знахарь, помогавший ему освоить непростой дар, настаивал именно на них.

— Дивас рат дуе даи даиа кхелэ, сагал джагат.

Мир вокруг застыл и поблек. Сейчас Грач мог рассмотреть каждый кирпичик в здании на соседней улице, в деталях, до малейшей щербинки. Он видел и Седого, зачем–то идущего навстречу, поднявшего руки в примирительном жесте. Это уже не имело значения.

— Чангя а–и–а бури а–и–а вачэ, — привычный ритм не позволял сбиться или совершить ошибку, — Даарам хадур.

Активация дара занимала несколько секунд, в течение которых носитель застывал бесчувственной куклой. Защититься помогало еще одно умение, простое, как две копейки, действующее всего несколько минут, именно то, на которое натыкались мутанты.

— Карми апо апни-и ке нерэ ке дур.

Все перед внутренним взором: стены домов, асфальт под ногами, тела мутантов и людей вспучилось зеленой густой слизью, застыло подрагивающим студнем, пока еще сохраняя привычное естество, но уже готовое измениться. Осваивая дар, Грач мечтал о безграничных возможностях по изменению материи. Умение имело собственное мнение, желая лишь уничтожать.

— Джинни нам дхи а–и–а гае, мащакат гхал.

От мантры ничего не зависело. С тем же успехом можно было петь: «В лесу родилась елочка» или кричать: «Ну, погоди, заяц, я тебя съем!». Важен был ритм и память тела.

Материя вибрировала, перестраивая собственную структуру. Атомы, выстроенные спорами Стикса при перезагрузке в нужный порядок, приходили в движение, теряя прежние связи и устанавливая новые.

Действие защитного дара заканчивалось, и Грач был вынужден поторопиться, довести изменения до конца только в самом простом и монолитном: стенах домов, корпусах автомобилей и бронетранспортеров, не трогая живую материю и воздух. Да и зачем?

— Нанак те мукх уджеле-е кети, чхути наал!

Грач обожал этот момент, когда для взрыва было достаточно самого малого сотрясения, буквально щелчка пальца, и почти никогда не делал этот щелчок сам. Вот он, этот последний шаг Седого, сейчас его нога опустится на землю, звуковая волна дойдет до ближайшей стены, и вся выведенная из стабильного состояния материя ухнет одновременным взрывом, взметнется в небо, сметая все на своем пути. Будет обидно, если в эту долю секунды вмешается что–то еще — рыкнет мутант, раздастся выстрел или упадет камешек в руинах. Главе стаба очень хотелось, чтобы погонщик сделал этот шаг сам.

Мелкая закричала, отчаянно, пронзительно, еще не зная, что должно произойти. Взвизгнула без слов, ведомая лишь ошпаренной ужасом интуицией, бросила Цезаря в длинном прыжке прямо на Седого, метнулась за мутантом сама, уже чувствуя, как мир вокруг взметается взрывной волной, обняла мужчину, как могла, придавленная многотонной массой питомца, и успела подумать, что умирать во второй раз совсем не страшно.

Глава 12. Клан

— Может, уйдем?

Ворот, взобравшись на шаткие кривые мостки на берегу небольшой речушки, набирал воду в пластиковые бутылки. Всего несколько дней назад полноватый и даже несколько грузный, сейчас он двигался легко и быстро, без труда удерживал равновесие на не струганных горбылях. Все–таки Стикс — это не только мутанты. Люди здесь молодеют, набирают силы, получают шанс на вечную жизнь. Если бы не наводняющие мир монстры, жить здесь, наверное, было бы очень даже неплохо.

Несмотря на илистый берег, вода была на удивление вкусная. Видимо, где–то чуть выше в медленную, с едва заметным течением, реку вливалась другая, быстрая и холодная.

Или попросту ключ был там, внизу, у самых мостков? Как бы то ни было, Кумник точно знал, что речка тут есть и что вода в ней будет очень вкусной, а потому сразу как разбили лагерь послал напарников обновить запасы.

— Может, уйдем? — Кнут знал, что напарник ответит. Только, как обычно, сперва подумает.

— Почему ты хочешь уйти?

— Не нравятся они мне.

— Кто?

Назвать имена Кнут не смог.

— Ты же видел вчера. Там столько людей погибло, а им — все равно. Всем все равно. Только Яра заплакала, но она с ними случайно, как и мы.

— Яра–то? — Ворот выпрямился, — Она, может, и не случайно. Ты же видел, как у них со Скалой.

Трудно было не заметить. В баре она без боязни позволила Скале себя обнять, а после разборок с Сиплым, так и вообще старалась не отходить от заместителя командира. Не преследовала, не надоедала, но если и было у нее место, то всегда получалось, что рядом с ним. Мужчина, к слову сказать, не был против и оставлял избранницу только на время решения важных вопросов.

— А что у них? Серьезно все? — Кнут и представить себе не мог, как это — отношения с женщиной, и когда они становятся «серьезными». Как определить?

Ворот явно знал, но отвечать не стал. Не хотел, видимо, сплетничать. А вот когда Яра со Скалой танцевали в лагере возле Тихого, где Тарч раздавал усиления даров, помнится, настоятель ткнул напарника в спину, мол, посмотри, какая красота.

Рейдеры тогда закатили знатную вечеринку: притащили столы, включили музыку, подвезли разбитных девчонок. И те, кто выходили танцевать, особенно не стеснялись ни своего неумения, ни того, что завтра может кто–то попрекнуть излишней развязностью.

Яра к общему веселью не вышла, сидела на рюкзаках и любовалась работой Тарча. Скала пригласил ее, когда среди танцевального угара зазвучало что–то медленное и красивое, заставлявшее рейдеров в условиях дефицита женщин, в шутку приглашать друг друга, перемежая это намеками на неправильный привод будущего партнера и ответными обещаниями порвать гузло за эти самые намеки.

Девушка, хотя и оробела от общего внимания, но ответила согласием. Вышла, влекомая мужчиной, но встала не как остальные пары, тесно обнявшись, а словно собралась вальсировать. Скала неожиданно для всех выпрямил спину, повел и, шаг за шагом, они нашли общий темп, закружились.

Заместитель командира был в полтора раза выше и в три раза шире, и все же двигался легко, уверенно направлял партнершу, способный, если понадобится, оторвать ее от земли и танцевать, удерживая на руках.

Где–то в темноте, за пределами освещенного круга, рассмеялся Кумник удивленно и добродушно, так, как смеются отцы, когда их ребенок произносит первые нецензурные ругательства.

— Смотри–ка, карась, чтоб его! Здоровенный! — Ворот нагнулся, попытался схватить рыбину. Тонкие столбики не выдержали, покосились, гвозди, державшие доски, выскочили из трухлявой древесины и настоятель, смешно взмахивая руками, плюхнулся в воду.

Кнут прыснул в кулак, боясь нашуметь. Настоятель, надувая щеки от гнева на карася, на мостки, илистое дно, самого себя и излишне мокрую речку, тоже оставил в себе немало громких ругательств, некоторые из которых, наверняка, ему и по сану–то говорить не пристало.

Выбрался на берег, отжал камуфляж, оделся в мокрое, сушить времени не было, присел, прячась за камышами от ветерка, на солнышке, согреться.

— С чего ты взял, что им все равно? Привыкли. Как тут без этого?

— Даже Грачу было все равно, хотя Атлас это его стаб…

— Тут все не так просто, парень, с этим Грачом. Что ты еще заметил?

— Он был… одинокий. Очень. Ни друзей, ни товарищей, вообще никого, о ком было бы вспомнить и позаботиться. После взрыва Беркут побежал к своим, а у Грача не было «своих», только телохранители. И когда он жалел, уже в конце, он жалел только себя и никого больше.

— Верно, парень. Я в своей жизни немало видел таких людей, и некоторые даже жертвовали деньги на церковь, но никого из них я бы не назвал хорошим человеком. Что–то там, с Грачем, было не так, парень. Вертится на языке, не пойму, прогнившее, смердящее. А ты что, когда смотрели кристалл, испугался? — Ворот по–доброму ухмыльнулся, не боясь обидеть, и, получив в ответ робкий кивок, удивился, — Ты? Испугался? С Кормчими не боялся…

— Боялся. Знал, что могу погибнуть, но понимал, за кого. За тебя, за Яру, за тех пленников. Не стоять же в стороне? А за что погибли люди в Атласе? За клан Инженеров? Так они о нем, наверное, и не знали. Просто жили рядом, а их перемололо без разбора. Знаешь, сколько раз я пытался спасти хоть кого–то там, у себя, в Октябрьском? И не сумел сохранить жизнь ни одному человеку. Понимаешь — ни одному! А только в Атласе погибло сотен шесть. И в Осиново. Ну, куда это годится? Ведь каждый из погибших — человек. После перезагрузки он выжил сам, или ему помогли, но это настоящая, непридуманная человеческая история. Плохие или счастливые, умные или глупые, но это их жизни. Почему кто–то считает, что он вправе их обрывать?

Настоятель поежился. Напарник вообще разговаривал не часто, а уж на такие темы и подавно.

— Они заигрались, — попробовал объяснить, — Как только жизнь налаживается, людям становится… скучно. Они начинают искать проблемы, создавать их из собственных желаний и страстей, столь же необузданных, насколько щедр и одновременно жесток мир, в котором они живут. Вот, получил человек много денег в руки, например, заработал или украл, и не знает, что с ними делать. Ведь если честно жить — вовек их не потратишь. И начинается: роскошь, казино, разврат и вседозволенность. Новые друзья и связи, дарящие все больше извращенных удовольствий. Имея богатство и влияние, каждый встает перед выбором: жить как прежде, или взять себе чуть больше прав и возможностей, чем есть у остальных людей. Заканчивается это, как правило, весьма печально. В Стиксе же человек получает не просто деньги. Ему дается дар отнимать жизнь. И каждый понимает, что однажды его использует не только на благое дело, но и ради корысти. Никто этого не избежит, просто не сможет удержаться от соблазна. А здесь таких убийц — каждый второй.

— Они возомнили себя богами, — отрезал Кнут, — Они бессмертны и могущественны, они используют людей так, как им угодно, и любого, кто смеет противиться, убивают.

— У тебя странное представление о Боге.

— Мы уходим или остаемся? — Кнут начал собирать наполненные бутылки. Какое бы решение ни было принято, в лагерь за своими рюкзаками возвращаться все равно придется.

— С отрядом сейчас безопаснее, чем без них. Да и мы кое–чем им обязаны.

— Все равно мне не нравится этот их клан.

— Клан как клан, чего ты привязался? Взрослей, парень. Люди везде одинаковые. Нет такой земли, чтобы ее сыны были все умными и хорошими. Как и нет такой, где рождаются одни дураки и злодеи. В любом обществе то же самое. Что вот ты думаешь — все попы веруют? Ох! Бывают и карьеристы, бывают — и воры, что из церковной кассы деньги тащат. Ничего, всех терпят, пока пользы от их работы больше, чем вреда.

Ворот вскинул на плечи рюкзак.

— Пока остаемся. Присмотримся получше, что за люди и стоит ли рядом с ними быть, а там, глядишь, и сами научимся жить, без подсказки.

— Я умею без подсказки, — Кнут использовал свой последний аргумент, — Я умею очень хорошо прятаться, и тебя спрячу тоже.

— Нельзя всю жизнь прятаться. Пошли.

Не успели выйти за полосу камыша, как из воды показалась небольшая голова, лысая, обтянутая серой скользкой кожей. Кнут пихнул Ворот в бок: «Смотри!» — и настоятель, неловко сбрасывая рюкзак, потянулся за автоматом.

Голова высунулась полностью, продемонстрировала широкий, плоский, почти слившийся со скулами нос, узкий рот с блеклыми губами и частыми треугольными зубами. За головой шли широкие покатые плечи и раздутая, как бурдюк, грудная клетка. В руках существо держало того самого карася, что пытался выловить Ворот, или другого, но такого же крупного.

«Стрелять?» — Ворот неуверенно глянул на напарника.

Чудище начало выбираться на берег, протягивая рыбину. Настоятель, хотя и опустил ствол, взять рыбу не решился.

— Э! — отмахнулся автоматом. На звук из воды показалась вторая голова. На ней были волосы, редкие, как у лысеющего старика, свалявшиеся в грязные сосульки. Рот еще скрывался под водой, но по рисунку морщин на скулах можно было опознать широкую улыбку. Не поднимаясь, голова вытянула из воды руку, с вполне человеческими ногтями. В тонких цепких пальцах трепыхался еще один карась, только меньше и светлее окрасом.

— И–и–и… — Ворот водил автоматом от одного существа к другому, — И-идите… Идите отсюда, — Он выставил руку и помахал, как бы отгоняя мутантов, — Плывите. Плывите.

Существа поникли, причем у второго из воды стал виднеться только затылок с хохолком всплывших волос. Сообразив, что выглядит глупо, оно приподнялось повыше, стрельнув на всякий случай глазами, смотрят ли на него и оценена ли глубина отраженной на морде скорби.

Рыбы выпали из лап, а оба чудища мелкими шагами выбрались на мелководье, повернулись к людям спиной, уселись прямо в ил, взялись за руки, потянулись друг к другу, обнялись и начали целоваться, противно причмокивая истончившимися губами, полязгивая частыми острыми зубами.

— Э, вы чо, мужики, — окончательно ошалел Ворот, — Вы же это… мужики же…

Со стороны опушки хрустнула ветка, и стало непонятно, кого опасаться больше — расшалившихся подводных содомитов или того, кто вышел из леса.

Дородная баба, косая сажень в грудях, в темно–коричневой грубо скроенной шерстяной кофте и необъятной в крупную складку бордовой юбке вышагивала вразвалку, с трудом удерживая прижатые к необъятной груди три тыквы: две поменьше, с лежалыми темно–желтыми боками и одну гигантскую, оранжевую, надкушенную в двух местах чьей–то немалых размеров пастью. Тетка шла аккуратно, отыскивая в мокрой глине надежные места для обутых в потертые сапоги ног. И все же оступилась, скользнула, начала заваливаться. Устояла, долго ловила равновесие, беспокойно ворочая головой, от чего объемные щеки и два лишних подбородка дрожали как растревоженное серое ноздреватое тесто.

Кнут издал сиплый писк.

Баба услышала, зыркнула заплывшими глазками, развернулась, как пошедший юзом танк, приблизилась, хотя напарники и пытались отступать в камыш, а Ворот направлял ствол автомата ей прямо в грудь, вытянула, насколько смогла, тыквы в предлагающем жесте, уркнула что–то утробно, не оставляя этим сомнений, что она мутант, хотя и совсем «свежий».

Настоятель замахал автоматом, нет, мол, не надо, а Кнут грязно выругался, едва ли не впервые за время знакомства с Воротом.

— Вы на диете? — звук снова шел из–за спины, словно не умели местные обитатели подбираться по–другому.

Напарники рванули в разные стороны. Кнут юркнул в камыши, активировал невидимость, а Ворот перекатился, ища в прицеле фигуру врага.

— Прям настолько не любите кушать? — удивленно переспросил невысокий мужик в длинной серой рубахе из толстого некрашеного льна, подпоясанной куском пеньковой веревки, — Пойдемте, меня Кумник за вами прислал. Ходи тут, собирай по берегу непонятно кого.

Форест оказался тем еще шутником, хотя бы потому, что уже состоя в клане Инженеров и занимая в нем немалый по важности пост, умудрился подхватить дар погонщика. Претензий к нему никто не имел, так как активная фаза противостояния с пастухами мутантов началась совсем недавно, но дар управления монстрами по всем известным причинам не считался «хорошим» даже в обычных стабах, не говоря уже про стоящий на идеалах гуманизма клан.

— Никогда не управлял кем–то сильнее топтуна, — признался куратор уже в лагере, — Это же как наркотик. Стоит попробовать, и вот ты уже у перегрузившегося кластера отправляешь своего зверя сожрать как можно больше свежих иммунных. И не заметишь, как превратишься в монстра похуже чем те, которыми командуешь. У них хотя бы нет выбора, а ты ведь это делаешь сознательно. А потому балуюсь иногда, экспериментирую. Вот воспитал двух водоплавающих ухарей, как они вам, а? Послушные, торчат весь день в болоте, рыбкой пробавляются.

— Шуточки у тебя… — проворчал Ворот, перед глазами которого все еще стояла сцена у реки.

— Это еще что, — гоготнул Ерш, явно жалевший, что не пошел с Форестом шутить над новичками, — Скала рассказывал, что он однажды вырастил такого мутанта, что питался одними овощами. Разодел его в черта, даже хвост прилепил, и выпускал по ночам на огород, когда кто–то заходил на огонек, Выходит гость перед сном покурить под луной, а среди грядок бегает черт, в куртке и картузе — капусту ворует.

Скала, подметавший уже третью плошку запечённой тыквы, подтвердил слова соратника, взорвавшись неловким, сквозь наполненный рот, смехом, едва не заплевав половину лагеря ошметками недожёванной еды. Благо, успел отвернуться и заработал осуждающий взгляд только от споласкивающей грязную посуду Яры.

— Без мяса, — поделился опытом Форест, — У них агрессии не остается почти. Кинутся, конечно, но без должной страсти. Управлять веганами легко и приятно, хоть нырять за карасями их заставляй, хоть полы подметать. Весьма полезные в домашнем хозяйстве ребята. Я на ночь запираю их в погребе, лежат они там, тихие, спокойные, как покойнички.

— Не жалко вам их? — Кнут, пожалуй, единственный не смеялся.

— Кого?

— Их.

— Кого их? Покойничков?

— Зараженных, — несмотря на попытку Фореста отшутиться, парень твердо стоял на своем, — Они же как животные, у них инстинкты, а вы над ними издеваетесь.

Куратор глянул насмешливо, не собираясь объясняться.

— Кумник!

Командир отряда откликнулся с другого конца поляны, где разговаривал о чем–то с Тарчем.

— Чего?!

— Ты кого ко мне привел?

— Кого?!

— Вот этого…

— Которого?!

— Молодого своего. Сидит жизни меня учит.

— А, этот, — Кумник подошел и удивленно посмотрел на парня, — Я думал он вообще разговаривать не умеет. Молчит все время. Гадости, наверное, про нас думает.

Командир явно шутил, но Кнуту стало неловко.

— Умеет он говорить.

— И что говорит?

— Гадости.

— Значит, я угадал, — удовлетворенно констатировал Кумник.

Встретившись с Форестом, отряд перестал торопиться. Не спеша, лишь под вечер пришли к базе куратора, на затерянном в лесу крошечном стабильном кластере.

Это была удивительная картина: посреди густого леса торчала немалых размеров скала. Голая, покрытая лишь невысокой жухлой травой, серая, старательно подметенная по границе от листьев и веток, на которые не скупился окружающий лес. Хозяин кластера явно гордился уникальным местечком, ухаживал за бетонными дорожками, не вытаптывал попусту траву. Даже дорога от леса к дому была только одна, хотя, казалось бы, катайся — не хочу.

Со стороны сразу было заметно, что живет здесь один, от силы два человека. Небольшой жилой дом, возведенный уже после попадания местности в Стикс, соседствовал только с пустующей воинской казармой, да и в ту вместилось бы вряд ли больше сорока человек, даже по необходимости. Дом, казарма, длинный огород с насыпным грунтом, гараж, да несколько сараев — вот и вся база.

— Один я тут живу, — подтвердил мысли Кнута Форест, — С девкой, да помощниками, вроде тех, с кем вы уже повидались у реки.

Когда выгрузились, закинули вещи в казарму и разбрелись по кластеру полюбопытствовать, в глаза бросилось еще одно строение, или лучше сказать — только вход в него. Огромные железные ворота вели прямо внутрь скалы.

— Это же… — Ерш застыл, пораженный узнаванием.

— Да–да, та самая! Легендарная! — довольно улыбнулся куратор.

— …Тридцать пятая береговая батарея. Там сейчас шикарный музей. Когда она сюда попала, в какой год? — в глазах Ерша загорелся огонек недюжинного интереса

— Часть ее все еще завалена, если ты об этом, — поспешил разочаровать Форест, — Лет, наверное, двадцать с войны прошло. Хоть сейчас раскопки затевай, да только костей там намного больше, чем интересного. Мы не стали тревожить останки. Отгородили нужные помещения стенами, сделали вентиляцию, освещение, ремонт. Кое–где расширили залы.

— И что там теперь? — Ерш не выглядел разочарованным, и все же прыти поубавил, понимая, что Инженеры не зря ремонтировали комплекс и теперь для посторонних туда вход закрыт.

Форест вопросительно взглянул на Кумника, спрашивая взглядом, стоит ли говорить при всех участниках отряда.

— Теперь там музей, — и добавил, наслаждаясь эффектом, — Единственный музей в Стиксе.

Хотя Форест и не позвал посмотреть выставленную в помещениях 35‑й батареи экспозицию, Кумник пообещал, что куратор обязательно проведет «экскурсию». Сам командир со Скалой, правда, идти на нее отказались, так как гостили здесь не первый раз. Яра тоже не пошла, осталась с Сандрой, женщиной, живущей с Форестом на базе. Девушки с первых минут нашли общий язык, хотя Яра и продолжала молчать, засуетились поначалу с ужином, но когда выяснили, что мужчины будут делать шашлык, ушли в дом, забыв об окружающих.

Форест, когда увидел, что на экскурсию пришел не только Тарч, посмотрел исподлобья:

— А вы то мне там к чему? Проходной двор что ли? Не базар, чай, водить вас.

— Не ворчи, — Кумник не оставил бойцов ему на съедение, — Тебе не без разницы?

— Там вам что, девка на выданье, а это сваты?

— Форест…

— Что?

— Ничто.

Все уже знали, что клан предоставил Кумнику неограниченные права по проводу людей в музей, и все же возразить влиятельному куратору мог только сам командир.

— Айда, — довольный состоявшейся перепалкой хозяин музея позвал за собой. Он вообще приходил в видимое удовольствия от возможности с кем–нибудь сцепиться языками, ругнуться, поворчать о несовершенстве нового поколения, хотя и сам выглядел не старше тридцати, и продолжать беседу, как ни в чем не бывало. Сандра, видимо, давно уже притерлась к мужчине и наедине попросту не давала ему повода для скандалов. Вот и скучал Форест, искал бы к кому и чему придраться.

Вход в помещения музея представлял вырубленный в скале проход высотой в три человеческих роста, в глубине которого установлены толстые, сантиметров сорок, обшитые стальными листами ворота. Створки их тонко скрипнули, поддерживающие ролики зашуршали по накатанному стальному полукругу.

— Не часто открываем.

За воротами широкий зал обнял гостей легким сумраком. Влажные бетонные стены скрадывали свет, обволакивали серыми полутонами, настораживали темными углами и тонущими в полутьме длинными коридорами.

— Военное сооружение, — Форест свернул в узкий коридор, — Строили его не для комфорта, извиняйте. Вы как, не слишком нежные? А то последнее время, что ни мужик, то баба. У каждого второго тонкие сигареты, борода остриженная и носовой платок в кармане.

С помощью карты доступа, он отворил одну из дверей. Пространство открывшегося помещения разительно отличалось от темного коридора: бежевые стены, дощатый тщательно подогнанный пол, яркие лампы дневного света и негромкий гул вентиляторов, где–то под потолком. Было суше и ощутимо теплее.

— Здесь выставлены фото и некоторые документы разных лет. В основном старые. Основали клан не коммунисты, но как сказал один политик: «Какую партию ни строй, все равно КПСС получается». Время диктовало свои стереотипы, поэтому бумажками обкладывались, как будто потом с ними в суд идти.

Декреты, договора, соглашения, приказы, инструкции соседствовали с фотографиями людей и целых коллективов, в основном занятых каким–то совершенно не понятными стороннему взгляду делами.

— Поначалу люди с системными дарами работали разрозненно, находили друг друга по слухам. Существовавшие тогда небольшие группы системщиков специализировались на кластерах: включение, отключение, смена локации. Первое объединение произошло, как водится, после хорошей драки. Хотя современной молодежи такое уже не знакомо. Две группы сцепились за крупный заказ, едва друг друга не перестреляли. В итоге сели в баре, выпили, поговорили, выпили, поговорили, еще выпили — и решили, что дружить и выгоднее, и безопаснее, чем драться. Поначалу думали рынок поделить, чтобы не пересекаться, но потом еще выпили, назвались Инженерами Стикса и под эту дудку решили основать клан, чтобы уже, значит, именоваться так официально.

Форест не скрывал веселой иронии. Видимо, основатели Инженеров были людьми с достаточной долей юмораили куратор их именно такими себе представлял.

— А сейчас кто–то из них жив? — Ерша интересовало все. Он переходил от фотографии к фотографии, от карты к карте, внимательно изучая изображения и подробные подписи к ним.

— Один жив, но не принимает участия в управлении. Как только клан перестал быть сообществом десятка верных друзей, он вышел из состава командиров. Забрал долю и живет в свое удовольствие. Не все как ваш Кумник способны по полвека бегать со стволами наперевес. Двое, кому было больше всех лет стажа в Улье, вообще пропали без вести. Может и сгинули где–то, но свидетельств нет. Просто однажды два ключевых человека клана пропали, находясь в довольно безопасном и лояльном к Инженерам стабе.

— А остальные?

— Погибли, так или иначе. В истории клана не так много спокойных лет. Поначалу все шло хорошо: заказы, оплата, заказы, оплата. Находили новых системщиков, пополняли клан. Начали работать быстрее и больше. Решили, наверное, что теперь им и весь Стикс переделать по плечу, взяли крупный заказ и в итоге вызвали первое мерцание.

Форест показал на две карты. На первой были отображены изменения в процессе работы инженеров. На второй — кластеры после мерцания. Трансформации охватили даже те кластеры, которые Инженеры в своей работе не тронули.

Кнут помнил, что Кумник уже не раз упоминал эти мерцания, как самое плохое, чего могут добиться Инженеры своим вмешательством в «баланс жизни и смерти». Не должно быть в определенной области мутантов меньше, чем задумано Стиксом. Не может быть меньше смертей и страданий, не может этот мир допустить, чтобы элитные твари остались без свежей пищи.

Тарч рассказывал, как соблазнительно было в свое время отключать кластеры один за другим, превращая Стикс в черную пустыню. Отказался он от этой идеи с трудом, неосознанно, больше потому, что боялся навредить, чем принести пользу. Потом, когда узнал, что принял правильное решение, с трудом удерживался от обратного — включать все подряд мертвые кластеры, создавая условия, чтобы выживало как можно больше людей, а лучше — абсолютно все иммунные. Разве это не здорово, если иммунных будет больше? Кумник идею не поддержал.

— В мерцании сгинул и поселок заказчиков, — Форест показал на в одной из карт, — Их кластер попросту перестал быть стабильным. И они вырезали то звено инженеров поголовно. Члены клана тогда долго спорили, что делать — разбежаться и больше никогда не встречаться, или поставить дело на более серьезные рельсы. Склонились ко второму.

Куратор подвел всех к спрятанному за стеклом исписанному листу бумаги.

— Первый Устав был довольно простым, но уже он включал в себя описание научного и боевого крыла клана. Влияние и богатство клана начало расти, а вместе с ними и количество врагов. Начались грабежи, наезды, войны. Клан встал перед угрозой уничтожения. Нам пришлось имитировать распад и переходить в режим секретности.

Куратор перешел к стене, завешанной плакатами с изображением мутантов, каких–то молекулярных схем и совершенно непонятных конструкций.

— Тогда основной научной теорией клана стала гипотеза о направленной эволюции. Думаю, Кумник ей вам все уши прожужжал.

— А правда, что это вы ее создали, эту теорию? — Ерш выглядел восторженным студентом.

— Я тогда работал на научной базе и сформулировал ряд базовых законов. Развитием гипотезы занималось множество людей, и Кумник, например, до сих пор один из самых яростных ее сторонников.

— А вы? — это спросил уже Кнут, не перестававший удивляться тому, что Форест рассказывает об истории клана, как будто она его давно разочаровала, да и вообще его никак не касается.

— Я? — вопрос Фореста смутил, — Я тоже, конечно. Ладно, об этом потом. Постепенно росла боевая мощь клана, и было решено совершить первый пробный поход в сторону Пекла.

Ерш присвистнул, а Ворот, Кнут успел заметить, поежился, подумав, наверняка, о чем–то своем.

— Всего походов в Пекло клан совершил тринадцать и лишь три из них можно было назвать успешными. Экспедиции охотились на элитников, меняли локации и скорости загрузки в скоплениях городов, создавали стабильные кластеры для будущих поселков. Именно там, в Пекле, зародились идеи создания сбалансированных регионов, в одном из которых мы сейчас и находимся.

— Кумник рассказывал, — кивнул Ерш, — А что с неудачными походами в Пекло, что там пошло не так?

— Некоторые отряды гибли полностью, кто–то возвращался, не достигнув целей. Мы мечтали расширить ареол обитания людей, и кое–где отлично продвинулись в этом направлении, но в целом Пекло, под ручку с мерцаниями, так и не пустило нас на свою территорию.

Тогда то, по словам Фореста, клан и сконцентрировался на создании удобных для жизни регионов. Это направление оказалось намного безопаснее самоубийственных атак на Пекло и не в пример прибыльнее. Сектора штамповались один за другим, Инженеры накапливали опыт, делали расчёты, сформировали несколько типовых проектов, пока не поняли, что скорость работы снова начала играть против клана.

Уходя из сформированных регионов, Инженеры полностью теряли над ними контроль, даже не задумываясь, что облагодетельствованные поселки могут повернуться против своих создателей. А они обращались. Обрастали оружием, техникой, стенами, военной силой — и начинали заглядываться на богатство самих Инженеров.

И снова нападения, грабежи, войны. Материальные ценности внутри сбалансированных секторов перестали быть проблемой, но главы стабов охотились за другим — за миллионами споранов, за килограммами гороха и за невероятными по меркам Улья запасами жемчуга.

Работы пришлось остановить, а взгляд свой переместить из будущего, с неосвоенных регионов, в прошлое. На те поселки, которые появились именно благодаря работе Инженеров. Главы стабов убирались подкупом, политическими интригами или силой, на их места ставились свои люди.

— Собственно, — резюмировал Форест, — Это уже вехи новейшей истории клана, которой мы живем и сейчас. Говорят, мы из прогрессивной силы превратились в политиков и торговцев. Может быть это и так, но я бы сказал по–другому. В жилах современных людей, которые сейчас попадают в Стикс, течет кровь жадных до богатств трусов. Спроси у нашего поколения тогда, чего ты хочешь, сделать жизнь людей вокруг счастливее или мешок жемчуга? Для нас выбор был очевиден, как очевиден он и для вас, современных. Только вот вы выберете хапать. Хапать без остановки.

— Богатство ради богатства, — Ворот предпочел не обращать внимание на то, как куратор видит современную проблему «отцов и детей», записывая в хапуги и самого настоятеля, — Сейчас говорят, деньги ради денег. Человек перестает стремиться к какой–то цели. Работает исключительно ради заработка. Этому подвержены и люди попроще, и богачи — одинаково. Как только средств хватает и на еду, и на одежду, и на то, что принято называть понтами, человек задает себе вопрос, а зачем мне еще? Не все отвечают правильно.

— Пожалуй, — Форест одобрительно посмотрел на настоятеля, как будто имел право потрепать того по холке и сунуть сахарок, — Что–то такое у нас и произошло. Совет и ключевые руководители замкнулись в себе, строят секретность от рядовых бойцов. Наука и боевое крыло финансируются едва ли не лучше, чем раньше, но из всех глобальных целей только: «Быстрее. Выше. Сильнее». Поэтому многие и уходят из клана, кто насовсем, а кто, как я, удаляются в ожидании лучших времен.

Куратор вывел всех в коридор, достал карточку доступа, провел по замку.

— Кумник из тех людей, которому разрешен не только полный доступ в музей, но и возможность проводить сюда любых гостей, так что вы сейчас пройдете в ту часть, где был далеко не каждый инженер.

Зал, впрочем, не слишком отличался от предыдущего. Разве что вместо фотографий и документов по стенам были развешаны плакаты со схемами боевых действий. Ерш тут же приник к тактическим планам, вчитался и уже не слушал рассказчика.

— Тут собрана вся информация по войнам клана, спецоперациям и диверсиям. Войн как таковых, слава богу, было не много, но боевое крыло не должно простаивать, и Инженеры старательно искали новых врагов, в основном внешников и муров.

— Увидел мура — убей, — ввернул Тарч любимую присказку Скалы.

— Без сомнений, — согласился Форест, — И все же лучше сто плохих друзей, чем один хороший враг.

В центре зала стояло несколько стеллажей с оружием, принадлежавшим либо именитым инженерам, либо именитым врагам. Ничего особенного оно из себя, судя по описанию, не представляло и Кнут откровенно заскучал. Схемы хоть и выглядели красиво, но оставались лишь черточками на бумаге, в которых нужно было что–то понимать. Да и остатки кровожадности он после просмотра кристалла Грача растерял окончательно.

Было время, еще в Октябрьском, он мечтал отыскивать хотя бы одного иммунного каждую перезагрузку, чтобы собрать из выживших односельчан маленькую армию. Собственно, это была основная идея, заставлявшая оставаться в поселке. Он не хотел командовать, хотя, несомненно, в первое время он знал бы об окружающем мире больше всех, а хотел стать частью большой дружной общности, перестать быть одиноким.

В соседнем кластере, который поначалу показался ему стабильным, Кнут обнаружил небольшую сельскую автобазу за высоким забором, а чуть дальше, буквально в ста метрах — огромный многоэтажный долгострой с глубоким подвалом, к освещению которого вполне можно было подключить генератор.

Времени было хоть отбавляй, и парень тщательно обследовал обе постройки. Автобаза вполне могла стать основным местом дислокации отряда, а подвал долгостроя — отличным укрытием в случае появления крупных монстров. Вот еще бы их соединить подземных ходом! Овеянный романтикой будущих приключений и неугасимым юношеским максимализмом, Кнут даже название придумал для будущего отряда — «Ночные призраки». Вот только убедить односельчан пройти с ним после перезагрузки в укрытие оказалось задачей слишком сложной.

Парню с безумным взглядом и дикими по меркам обывателя речами не верил никто, или просто Кнут не находил нужных слов. Сколько он перебрал вариантов? И вспомнить сложно. Тех двух–трех часов, которые оставались после перезагрузки до первых мутаций, попросту не хватало, чтобы убедить кого–то в своей правоте. Если же нескольких людей удавалось убедить, иногда силой и угрозами, все они в итоге оказывались зараженными.

Он прошел это много раз: убеждал знакомых и незнакомых, пытался убедить людей выйти из поселка, вооружал их, благо, после каждой перезагрузки кластера можно было найти несколько ружей и пару пистолетов, поил живчиком и помогал отбиваться от монстров, но так и не добился результата.

Пробовал использовать теорию вероятности, вкупе с преимуществами главного персонажа любого «дня сурка». Подбирал «ключики» только к определенным людям, уводил их из кластера и ожидал, когда теория вероятностей сыграет на его стороне.

У Стикса оказалась своя математика.

Черту под попытками оборудовать постоянный лагерь и собрать отряд подвела перезагрузка кластера с автобазой. Старательно оборудованного лагеря, куда Кнут притащил и генератор, и холодильники, и запас продуктов, и оружия, однажды ночью просто не стало.

— Ну что, дальше? — Форест заметил, что картами военных действий особенно никто не заинтересовался и направился к выходу из зала.

— А зачем Инженерам вообще воевать? — поспешил задать вопрос Ерш, — Достаточно одной диверсии. Сделать кластер с поселком нестабильным, и, вуаля, все силы противника делятся на ноль.

— Достаточно. Только зачем? Любая война ведется за ресурсы. Уничтожишь ресурсную базу противника и сам смысл войны исчезнет. Этот зал, к слову, как раз и существует для хранения боевого опыта и обучения новых групп и целых подразделений. Здесь собраны все эффективные тактики атаки и обороны, использованные или наблюдавшиеся Инженерами со стороны. Будет здесь и схема атаки на Атлас, хотя она вряд ли была бы эффективна без диверсии внутри поселка. Я не очень люблю в этом разбираться, давай ты завтра придешь сюда с Кумником и этим вашим техником, да поспрашиваешь. Командир ваш любую здешнюю карту знает, поверь мне, наизусть.

За следующей дверью их встретила темнота. Сколько Кнут ни вглядывался, не мог рассмотреть ничего, кроме бликующих граней высоких стеклянных шкафов.

Форест повозился где–то сбоку, включил освещение и все без исключения охнули. Вдоль стен выстроились прозрачные кубы, внутри которых были заключены чучела мутантов, настолько натурально сделанные, что в первый момент показалось — живые.

— По понятной причине, — куратор заговорил менторским тоном, в котором сквозила изрядная гордость за эту часть экспозиции, — Зараженные представлены только со стадии кусача. До этого они слишком похожи на человека, да и важные изменения происходят, начиная именно с этой стадии.

За ближайшей витриной находилось существо, человеком которого можно было назвать только сослепу. Приплюснутая голова с покатым лбом, длинные мускулистые руки, серая грубая кожа, ороговелые, похожие на копыта стопы.

— Напротив та же стадия, только мутировавшая из волка.

Волк–мутант был похож на своих сородичей еще меньше, чем кусач на человека — крупные длинные ноги, покрытая остатками грязной шерсти, лоснящаяся жирными выделениями красноватая кожа. Кнут прошел дальше, к очередному кубу и начал искать отличия. На следующей стадии мутации атрофировались уши, сужались глаза, голова становилась шире и больше. В открытой пасти белели три ряда зубов, острых и ровных. Сомкнуться такие челюсти на теле — никогда не оторвать.

— Ты видел раньше руберов? — подозвал Ерш к трем выставленным полукругом кубам, в каждом из которых было выставлено по три твари, — Смотри, они все разные.

Одну из них было трудно не узнать. Это был, конечно, не тот самый монстр, напугавший их с Воротом, но очень на него похожий. Такая же гора мышц, узкие глаза, маленькие прижатые к черепу ушки. Кнут с трудом отогнал морок воспоминаний. Чучело этого мутанта было самым крупным, стояло с краю, и чем дальше от него, тем меньше становились фигуры монстров.

— Самые здоровые, — Форест показал на знакомую Кнуту фигуру монстра, — как правило, бестолковые. Все ресурсы уходят в мясо. Способностей же, которые мы называем дарами, и особых органов чувств у них почти нет. Разломать в щепки сарай или даже бронеавтомобиль такой толстячок может без проблем, но серьезному противнику ничего, кроме наскока и крепкой брони, противопоставить не может.

Тарч внимательно слушал рассказ о том, как поймали каждого из руберов, какие ловушки и дары использовали, Ерш кивал, соглашаясь с правильной тактикой, а Кнут впился в описания, размещенные на стеклах и задних стенках витрин. Информация, изложенная текстом, всегда говорила ему больше, чем любые объяснения, да и за последние годы он больше привык читать, чем говорить и слушать.

Пояснения были сделаны со свойственной инженерам дотошностью: вес, рост, длинна конечностей, толщина и твердость кожных покровов на различных участках тела, изменения органов чувств, наблюдавшиеся и предполагаемые способности каждой особи, уязвимые и жизненно важные места, удобные для поражения. Приводилось и несколько схем развития мутантов на этой стадии с указанием сильных и слабых сторон того или иного вида существ.

По большому счету текста и картинок было не слишком много, но интересовало Кнута не столько написанное, сколько причины, по которой указывалась та или иная информация. Почему, например, наряду с другой информацией, указывается объем бедер? Получается, что чем мощнее ноги, тем слабее дары, потому что мутант чаще пользуется физической силой, чем особенными способностями? У группы Кормчих же тоже были разные по комплекции мутанты и вели они себя также — совершенно по–разному.

— Кнут. Кнут! — все уже прошли дальше и стояли у темных плотных занавесей, закрывавших проход от стены до стены.

— Мы разделили зал на зоны, чтобы группы не разбредались. Сами понимаете, чем дальше, тем интереснее. Это вторая зона. Не забывайте, что будет и третья.

Занавеси разъехались. В стеклянных кубах стояли пять элитных монстров, каждый из которых настолько отличался от остальных, что трудно было представить, что все они — следствие мутаций под действием одних и тех же спор. Был тут и саблезубый тигр с телом массивного, метра три в холке, быка, и гибкая пантера–переросток, увешанная чешуей рептилия с хвостом, заканчивающимся тремя лепестками–лезвиями, и льнущий к земле гибон, с тонкой, казалось бы кожей, без брони, но способный, если верить поясняющему тексту, надолго уходить в невидимость и убивать одним прикосновением. Подобия всех этих монстров Кнут или видел, или слышал от них, но один оказался в новинку.

Такого можно представить в фантастическом фильме или в рассуждениях фантастов о разнообразных инопланетных хищниках.

— Это не просто пластины, — Форест указал на торчащие в разные стороны треугольники брони, — Он может сворачиваться в идеальный шар и тогда его не пробить ничем, кроме разве что танковой пушкой. Реактивный гранатомет его отбросит, оглушит, но это ни к чему не приведет. Ни один резак, хоть плазменный, его броню не берет. Он спокойно отлежится внутри горящего здания или под водой, придет в себя и задаст жару неосторожно подошедшему охотнику. Пока его брали, сложили головы несколько отличных парней. Бойцов, которым само Пекло по зубам.

— А как взяли? — обычно задорный Ерш тут понизил голос, словно стоял рядом с могильным монументом, поставленным в память о погибших бойцах.

— Есть люди, наподобие Тарча, способные усиливать дары, но не как он. Эффект временный, но более сильный. Пришлось снаряжать отдельную экспедицию, собрать вместе двух таких, заплатить немалую цену, чтобы они усилили снайпера. Они сутками не уходили с позиции, дождались нужного момента и стрелок вогнал пулю с полутора километров точно под нужную пластинку, под единственно возможным углом.

— Да уж, — выдохнул Ерш, — Серьезный противник. Почти неназываемый.

— Почти скреббер, да, — подтвердил куратор, — Здесь нет места суевериям. Можешь говорить прямо. Мы изучали вопрос и точно установили, что использование слова «скреббер» как призыв не работает. К слову, изучение именно этой особи дало нам окончательный ответ на вопрос, являются ли скребберы очередной формой мутации, или отдельными, не связанными с вирусом существами.

— Кумник говорил, что являются.

— Да. Они просто мутанты, без всякой мистики. Но переубеждать людей мы не торопимся. Каждому свое. Кому–то бояться скребберов, а кому–то за ними охотиться.

— Только не говори, что там… — Ерш указал на следующую занавесь.

— Пойдемте, полюбуетесь.

Чучело скреббера в зале было одно, зато вокруг стояли три монитора, демонстрирующих видеозаписи охоты на нескольких монстров такой же силы. И не было ни одного существа, которое далось бы Инженерам без серьезных жертв.

— К сожалению, установить, из какого животного он развился, невозможно, — Форест повел гостей вокруг чучела, — На вид он похож на краба, но внутренности, поверьте, совершенно иные.

Тело скреббера словно состояло из одних конечностей, каждая из которых имела отдельный костяной щиток, иногда узкий, иногда широкий. Вместе они, с какой стороны не посмотри, образовывали непроницаемую для пуль преграду.

— Внутренности скребберов — это отдельная песня, — продолжал куратор, — У нас возникло впечатление, что формирование подобного организма — и есть цель вируса. А все остальное: и кластеры, и стабы, и чернота, и иммунные вообще — одна огромная пищевая база для них. Многое говорит против этой теории, но избавится от этой мысли очень сложно.

На стендах, установленных рядом с чучелом, было показано, что в случае перехода в оборону, существо складывалось в подобие перевернутой тарелки, и каждый щиток на конечностях находил свое место, образуя несколько слоев сплошной брони.

— Особенно интересна вот эта способность управлять множеством конечностей как единой системой. Для этого телом должны управлять кроме мозга множество нервных центров, причем в полнейшем друг с другом согласовании. Сейчас, когда существо безопасно и неподвижно, мы видим, что его основное тело почти не защищено. Но когда оно жило — к каждому сантиметру основной брони можно было пробиться только через несколько слоев щитков на конечностях. Как бы он не двигался: бежал, прыгал, сражался — это правило работало непреложно. Если же он видел, откуда грозит опасность, а пулю он мог засечь буквально на лету, конечности образовывали три–четыре таких слоя. О том, что такое активная броня и чем она лучше пассивной защиты думаю, объяснять вам не нужно?

Объяснять не пришлось, и Форест подвел черту.

— Самое интересное, опять же, внутри. Мы долго пытались найти распределенную сеть нервных центров. Ничего не получалось, пока не догадались препарировать щитки. Так вот именно там, в каждой конечности, существо вырастило себе маленькие варианты мозга. Если слегка утрировать, можно сказать, что этот скреббер даже не одно существо, а колония разумных конечностей, действующих в полном согласовании друг с другом.

— Я как раз вовремя, ты закончил? — к группе подошел Кумник, на ходу доставая из кармана собственную карточку доступа, — Дальше, парни, доступ с высочайшей секретностью. Со мной идут только Тарч и Кнут.

— Кнут? С чего бы это? — эта новость Форесту не пришлась по душе.

— У меня есть право. И я беру его с собой.

Это был склад. Широкий, заставленный пирамидами ящиков и стекленными стеллажами, внутри которых демонстрировалось, что хранится в той или иной части. Бойцы шли между ними по освещенному центральном проходу.

— Это с баз внешников? — догадался Кнут у первой же полки.

— Да, — одобрительно кивнул командир, — Осмотри тут все внимательно, может когда–нибудь пригодится.

Парня не надо было уговаривать, он, склонившись к стеклу, всматривался в каждую деталь.

Первыми шли костюмы, в основном боевые: увешанные броней, с элементами экзоскелета и без, со сплошными шлемами — и легкие, оснащенные только с бронежилетом и разгрузкой.

— А вы ее носите?

— Очень редко, когда без этого никак. Представь, что мы войдем в какой–нибудь поселок в одежде внешников. Сколько мы проживем? Даже если мурами не объявят, убьют из банальной жадности. А уж как узнают, где находится склад, и что на нем хранится… Кому нужны такие проблемы?

«А мне ты тогда зачем это показываешь?» — спросил про себя Кнут, — «Не Вороту и не кого–то из своих, а именно мне?».

Размышлять было некогда. За стендами с костюмами расположились стеллажи с оружием, и нельзя было даже помыслить о том, чтобы вот так, сходу, разобраться, что это за технологии и как они стреляют. Даже похожие на обычный земной огнестрел образцы имели обвес совершенно непонятного назначения.

Кнут услышал, что Кумник что–то увлеченно объясняет Тарчу, догнал их.

— Вот такими штуками они валили элиту, — командир взял в руки короткую винтовку, ствол которой заканчивался небольшой линзой, — Дальность всего сто метров, зато гарантированно кипятит внутренности. Для дальнего боя используют огнестрел. Характеристики примерно в два раза лучше нашего оружия. Думаю, они могли бы создать и круче, но зачем? Если ты можешь за километр гарантированно влепить элитнику под споровый мешок бронебойной пулей — этого вполне достаточно.

— Особенно если у тебя есть огневая поддержка парочки беспилотников с самонаводящимися ракетами, — Форест кивнул на ящики, стоящие чуть дальше.

— Только вот запустить мы не смогли ни один из них, даже самый с виду простой, — пожал плечами Кумник, — Их электроника не поддается ни в одной своей ипостаси. Ну кроме разве что электронных читалок для книг и чертежей. Эти активируются, стоит их просто открыть. Другое дело гранаты. Нет вещи проще и эффективнее.

Командир открыл стенд и достал оттуда несколько штук:

— Электромагнитная. Отрубает все, в том числе электромагнитное зрение мутантов. Такие встречаются редко, но, бывает. Если видишь, что у монстра вся морда затянута броней и не видно глаз — бросай такую. Гарантированно ослепишь на несколько минут. Световая. Шумовая. Тут все как у нас. А вот тепловая. Интересная вещь. Радиус поражения всего четырнадцать метров, зато в этом радиусе она способна испарить всю воду, даже если ее в озеро бросить. Магнитно–осколочная. Уникальная штука. Через долю секунды после взрыва происходит мощный магнитный всплеск и осколки не разлетаются больше заданного радиуса. Вот видишь, тут переключатель? Двадцать, сорок и шестьдесят метров. Сама по себе конструкция довольно простая. Мы пытались сделать аналоги своими силами. Получилось неплохо, но дают осечки, примерно пятьдесят на пятьдесят.

Мимо ящиков со средствами связи, камерами, датчиками, микросхемами и другими электронными приборами пришлось пройти, ни разу не остановившись.

— Даже чертежи не помогают, — снова пожаловался Кумник, — А жаль.

— Без энергоячеек все это — бесполезный хлам, — Форест обвел жестом всю «электронную» часть склада. Нам и стрелять–то скоро будет не из чего. Осталось три ящика — на один хороший рейд в сторону Пекла. А ячейки ты точно нигде не возьмешь.

— Пока — нигде, — согласился Кумник, — Но мало ли что будет завтра. Когда–то и такой склад был лишь глупой мечтой.

В отдельном зале, заполненном исключительно ящиками, без стендов, стояли два бронетранспортера по виду не слишком отличающихся от земных. Передвигались, по словам командира, под защитой мощного силового поля.

— У них эти силовые поля — везде. В шлемах, бронежилетах, в оружии, в технике. Куда ни сунься — везде гнездо для энергоячейки. И ладно бы они просто разряжались, мы бы экспериментальным путем что–то придумали с зарядкой. Так нет же, разрушаются сразу после использования. Буквально — в пыль. Когда–то мы думали, что запустим эти бронетранспортеры. Сколько ячеек на них убили. Теперь и в голову никому не придет так тратится.

— А что в этих ящиках? То же самое, что и в первом зале?

— Нет. В основном — материалы. Ткани, сплавы, порошки, жидкости. Взрывчатка, кислоты, антикоррозийная краска, химические соединения, назначение которых мы так и не поняли. Все ждет своего часа, когда кто–то особенно умный найдет способ это все изучить и использовать. У нас, знаешь ли, все–таки не научный институт, хотя ученых мы и кормим.

Были в длинных коридорах музея и еще двери, но то ли не было за ними ничего интересного, то ли не допускался туда никто, кроме высших чинов клана, и поэтому после складов больше никуда не пошли.

— Держи, это в архив, — на выходе Кумник передал Форесту кристалл–флешку,

— Грач? — помрачнел куратор.

— Грач.

Форест вернулся в коридоры, а Кумник с вышли на свежий воздух.

— Как тебе?

— Круто, — выделить что–то из моря ощущений не получалось.

— Что больше всего понравилось? — командир явно вызывал на разговор, но у Кнута из головы не выходило неожиданно всплывшее воспоминание о том, что произошло в лесу на поляне, после просмотра воспоминаний Грача.

Черные кластеры можно было найти неподалеку, и Токарь со стронгами вернулся уже к вечеру. Беркут поблагодарил Кумника за помощь и попросил вернуть флешку.

— Вряд ли вы увидели там что–то новое. А нам любой боевой опыт пригодится для анализа. Одно дело соображать там, на поле боя и другое, видеть такое сражение со стороны, как в телевизоре.

— А вы ее сможете активировать?

— Думаю, найдутся умельцы.

— Не вопрос, — удивительно легко согласился Кумник, — Кнут, принеси флешку, я ее там, у дерева оставил.

Парень сорвался с места, желая продемонстрировать суровым стронгам, что не только у них в отряде есть дисциплина, но успел заметить, что Скала попытался остановить его, указывая на рюкзак.

— Командир, я же… Кнут, стой.

Кумник остановил заместителя, кивнул парню: «Иди, ищи!». Тогда Кнут не придал этой заминке особого значения и, пожалуй, уже забыл о ней, а тут пришлось вспомнить. Потому что он точно знал, и сам удивлялся своей уверенности, что кристалл, демонстративно переданный Форесту, был тем же самым, что и отданный стронгам. Кнут действительно нашел его тогда у дерева, принес командиру, по пути внимательно рассмотрев. Удивился еще — с чего командир бросил такую важную вещь в траву?

Уже поздно вечером, когда солнце спряталось за верхушки деревьев и пришлось включить электричество, во дворе дома куратора устроили посиделки: с шашлыком, рыбным балыком и рядом коньячных бутылок, пустеющих настолько стремительно, словно все задались целью напиться как можно быстрее.

— Такие как Тарч только разваливают теорию эволюции, — Форест опьянел слишком быстро, утащил Кумника на кресла к очагу, — Хотя куда уж ее дальше разваливать.

— С чего бы это? — Кумник пытался прикурить небольшую сигару и не выглядел особенно заинтересованным.

— Дар Тарча показывает, что развитие умений не бесконечно. У нас есть потолок, выше которого мы никогда не поднимемся.

— С чего бы это? — сигара, наконец, поддалась и рейдер с удовольствием затянулся.

— А разве нет? — куратора раздражало безразличие товарища.

— Известно немало случаев выхода за рамки.

— Ерунда это все.

— Ну, почему же. Тарч и Джига прекрасные тому примеры. До изменений их дары развивались без ограничений и трудно представить, во что бы могли превратиться. Мой дар подключаться к кластерам в итоге перерос в способность вписываться и в другие процессы, в которых участвуют споры Стикса. Да тебе ли рассказывать, ты же это изучал.

— В том–то и дело, что изучал, а не делаю вид.

Кнут сидел неподалеку и всматривался в беседующих. Оба они Инженеры. Оба попали в Стикс по здешним меркам невероятно давно. По всему видно, их связывает давняя дружба. И все же в позах, мимике, интонациях чувствовалось напряжение, от которого оба испытывали немалый дискомфорт. Что–то между ними стояло, или могло встать, и мужчины подстраивались, примерялись к новым ролям. Тонкими полунамеками, брошенными мельком взглядами старались выгадать — что думает друг, что знает и о чем догадывается? Прочитал ли уже мысли, или не хочет ни о чем слышать?

Видел ли это кто–то еще? Такое мог бы разглядеть разве что Скала, знакомый с интонациями командира во всех возможных полутонах, но он учил Яру одевать бронежилет, собирать походный рюкзак и, судя по всему, собирался показать ей основы стрельбы из пистолета.

— Не спорю, ты на талантливых людей везучий, — куратор поднял большой палец вверх, лицо же его скривилось в едкой ухмылке, — Только что это меняет? Вероятность возникновения даже третьего дара — ничтожна. Четвертого — ситуативна, и не раньше, чем через двадцать лет. Появление пятого никогда не фиксировалось быстрее, чем через сорок. Выходы за пределы первого потолка развития умения фиксируются крайне редко и почти никогда у иммунных с менее чем тремя дарами. Ожидать же серьезных сдвигов эволюции по всем пяти умениям — утопия. Необходимый для этого срок сможет прожить один из миллиарда, а какова вероятность того, что именно он окажется счастливчиком, способным выйти на новый виток эволюции?

— Вероятность этого стремится к нулю, — неожиданно согласился Кумник, — Но если так посудить, то и достижение пяти даров считается среди иммунных невозможным. А я знаю, как минимум шестерых таких людей. Себя, например.

— Да что ты знаешь? Кого ты там знаешь? — отмахнулся Форест, — Мы были романтиками, охотились за скребберами, жрали жемчуг горстями, штурмовали Пекло, перестраивали Стикс, и чего добились? Ничего. Один отмороженный новичок умудрился навести шухер вот уже во втором подконтрольном нам секторе и походя снес два наших стаба, которые между прочим, были совсем неплохи в обороне.

— Не такой уж Седой и новичок. Я уже молчу о том, что Грач, один единственный инженер, едва не убил и Седого, и его монстров, и кучу других погонщиков и кормчих в придачу. Они не скоро очухаются от такого удара.

— А сколько в этого Грача было вложено ресурсов? Он мог сам, один, расхреначить любой стаб — и проиграл сопливому погонщику.

— Не преувеличивай. Седой — не сопливый.

— По сравнению с Грачом — сопливый.

— Успокойся. Были времена у клана и похуже.

— Не было. Мы уперлись в потолок и стали слабыми как девчонки.

Напряжение нарастало с каждой секундой, и Кнут посмотрел на Ворота, не его ли это проделки. Тот сидел за столом, с пустыми взглядом и сложенными в условленном положении руками. Отряд знал, что это значит. Настоятель использует дар. Подхватывает чье–то настроение, усиливает и раздает окружающим. Развивать умение было необходимо, а делать это в тайне от отряда было бы нечестно и даже опасно. Потому условились: если активирует он умение, то переплетает особым образом пальцы и держит их на виду.

Вот и сейчас Кнут чувствовал раздражение от разговора, охватившее куратора, словно это он испытывал его сам. Были здесь и нотки страха, и злости, и хитрости, и желание доказать, открыть для упрямого собеседника реальную картину мира. Сейчас весь отряд испытывал это желание — стереть Кумника в порошок, а потом собрать заново, но уже такого человека, что перестал бы упрямиться и согласился бы с Форестом во всем.

— На что ты намекаешь? — командир испытывал тоже самое, что и все, но видел положение рук Ворота, а потому без труда противился навязанным эмоциям.

— А тут нечего намекать. Зараженные развиваются несравнимо быстрее иммунных, за год–два достигая высот, о которых иммунные и мечтать не могут. Какой из этого вывод? Только один — Стикс создавался не для нас, Кумник, и ты это знаешь не хуже меня.

Кнут почувствовал, как в поток раздражения вливаются новые эмоции, подхваченные настоятелем, видимо, у других участников отряда. Жемчужина была съедена не зря

Вот вдохновение от Скалы, сгорающего от нетерпения обучить Яру мастерству рейдеров. Вот ответные чувства девушки: желание добиться результата, заслужить признание новых знакомых. И вот еще — желание открыться, рассказать обо всех тайнах, нестерпимое желание перестать жить наедине со своими секретами. Похоже, настоятель не пощадил и напарника — поймал его эмоции, пережил, усилил и включил в общий фон.

Бойцы отряда почувствовали что–то необычное, начали оглядываться на Ворота, совершенно бесстыдно обнажившего их эмоции, но настоятель стойко игнорировал недовольные взгляды, дожимал все сильнее распаляющегося Фореста.

— Да, скажешь ты, у иммунных есть разум и поэтому мы умудряемся выживать. Это аргумент. Даже интеллект скребберов далеко не дотягивает до человеческого. Может быть это и есть наш шанс? Найти способ объединить усилия зараженных и иммунных, создать эффективный симбиоз бездумной силы и интеллекта.

— То есть будущее за погонщиками?

— Заметь, не я это сказал. Сами по себе погонщики ущербны. Их ненавидят люди, они вынуждены скрываться, не имея доступа к банальным вещам, которые напоминают человеку, что он человек, а не сбежавший от общества мутант. Погонщикам нужна помощь и не от выродков-Кормчих, а от серьезной влиятельной силы, которая сможет научить и направить.

— И ты хочешь предложить клану поддерживать Погонщиков?

— Конечно нет, — Форест не скрывал злобы на собеседника, но было видно, что к такому вопросу он был не готов, — Ты первый пустишь мне пулю в лоб за такое предложение.

— Обязательно пущу, — заверил его Кумник.

— И я добавлю, — не остался в стороне Скала, хотя дела Инженеров не должны были его, вроде бы, волновать.

— Вот и я об этом. И вы, и остальные — упертые бараны. Вы все понимаете, и давно уже смирились с поражением, но будете цепляться за свои идеалы до последнего. Раскинь мозгами, Кумник, ты же умный мужик. Чего ты хочешь на самом деле — упереться рогом в закрытые ворота, сдохнуть однажды без вести где–нибудь в горах, уверенным в своей правоте, или победить в войне со Стиксом? Самому победить, а не смотреть со стороны за тем, как это сделают другие? Где твоя жажда, Кумник? Где тот огонь, который давал тебе силы бороться все эти годы? Неужели ты позволишь этому миру стереть себя с лица земли?

— Грач думал так же?

— Как так же? — неожиданный вопрос сбил запал с куратора, заставил суетливо потянуться за кочергой, пошевелить угли в очаге, чтобы выиграть немного времени и прийти в себя. Кажется, и он почувствовал необычную для себя горячность.

— Как я, — Кумник за все время разговора так и не поменял тон, говорил ровным дружелюбным голосом, словно не замечал настроение Фореста.

— Не знаю я. Как он думал. С чего ты его вспомнил?

— Вы жили рядом, вот и вспомнил. Ладно, поздно уже. Давай завязывать с разговорами.

Посиделки быстро покатились к концу, когда уже никто ничем не занимается, ни о чем всерьез не разговаривает и все подъедают остатки с тарелок в ожидании первых слов хозяина вечеринки о том, что пора бы и честь знать.

Сандра начала собирать со стола посуду, принесла воду загасить очаг. Кнут не стал дожидаться, когда все разойдутся, подхватил недопитую кружку с чаем, ушел в казарму, уселся на выделенную ему койку.

Чай, оказалось, успел остыть, перестал радовать ароматом.

— Холодный, блин! — не сдерживаясь, выругался, выплескивая из себя раздражение от разговора с Воротом, от вороха не особенно приятных мыслей в музее, от ругани командира с куратором, — Черт тебя подери!

Сбоку подошла Яра, смутив не привыкшего выражаться при девушках парня.

— Извини, я думал, что один.

Яра забрала у него из рук кружку, поднесла руку снизу, остановила в паре сантиметров от дна. Над ладонью вспыхнул небольшой огонек, достававший ровно до донышка. Девушка прятала довольную улыбку, старательно изображала равнодушие, как будто не происходило ничего особенного, но все же не удержалась, стрельнула глазами в сторону парня и в ее взгляде сквозило столько веселого удовольствия и гордости за себя, что Кнут и сам не выдержал, расплылся в улыбке. Не сказал, правда, ни слова, подыгрывая Яре в ее молчании.

Напиток, вопреки ожиданиям, не взбодрил. Сонливость накатывалась волнами, и Кнут улегся на койку, не раскатывая матрас, прямо на сетку. Уставшее тело быстро нашло удобное положение, расслабилось, готовясь провалиться в царство Морфея. Мысли же не успокаивались. Смешивались в бесконечной круговерти, сливались с воспоминаниями из прошлого.

Часть монстров, увиденных в зале эволюции, встречались ему еще в Октябрьском, но долгое время Кнут и приближаться–то к ним боялся, не то, что охотиться. Развитые мутанты почти никогда не ходили одни, собирая вокруг себя стаю менее развитых собратьев.

И все же одиночки в поселок забредали. Один их них опоздал на перезагрузку, приплелся, только на третий день, ободранный и несчастный, видимо, после хорошей драки не на жизнь, а на смерть. Поселок уже опустел, и зверь разочарованно взвыл, остановился, раздумывая, куда двигаться дальше.

Кнут активировал невидимость, скатился насколько мог бесшумно, по лестнице с привычного места на водонапорной башне. Дверь скрипнула. Мутант прыгнул в сторону звука, застыл в атакующей стойке. Кнут подобрался к нему со спины, нацелил нож и, надавив обеими руками, вдавил его в одну из складок спорового нароста. Зверь не умер мгновенно, успел сделать пару прыжков в сторону, и все же свалился, не попытавшись даже атаковать своего убийцу.

Вдохновленный успехом, Кнут хотя бы раз в день обходил окрестности и соседние кластеры. Развитых одиночек больше не попадалось. Пришлось проявить смекалку.

Попробовал ловчие ямы. Ставил капканы. Устраивал ловушки из колючей проволоки — все ради того, чтобы крупный мутант остался в одиночестве и позволил подобраться к нему на расстояние удара. Особенных успехов не было, но постепенно Кнут набил руку и редкий месяц у него в руках не оказывалась горошина. Спораны и вместе с ними живчик вообще перестали быть проблемой. За все время он добыл даже четыре жемчужины, чем полностью восполнил потраченный запас Ясеня. У того. Правда, у того жемчужины были и красные, и черные, а юному охотнику удавалось добывать только те, что отливали чернотой. Знахарь говорил, такие принимать опаснее всего, но Кнут был рад и таким трофеям.

А ведь правильно заметил Ворот — тогда он не трусил. Страх был, несомненно, иногда до дрожи в пальцах, до подгибающихся коленок, но не останавливал, ведь разве можно выжить в Стиксе, если не можешь обуздать свою боязнь? И Вороту пришел на помощь без капли сомнений. И пленников Кормчих готов был освобождать, хотя и немыслимо боялся. Почему же сейчас так тянет в родной погреб? Закрыться, заколотить дверь изнутри, забиться в дальний угол и не вылезать, пока зеленый туман не выгонит на улицу, к реке?

В Октябрьском все было просто и понятно. Привычно и даже безопасно, насколько вообще человек может чувствовать себя в безопасности в Стиксе. Уже потом он выяснил, что дело не в его способностях к выживанию — это сектор такой, особый, спроектированный Инженерами, а тогда сумел убедить себя — именно здесь его место, в родном кластере, раз уж все так хорошо складывается. Тем более, рядом всегда были родители, и на них можно было иногда посмотреть издалека, хоть и приходилось подавлять желание заплакать.

Кнут понимал, что уходить придется, но отодвигал этот момент, и каждый раз, когда казалось, вот он, тот самый случай, вперед! — находил новую причину остаться. Обновить припасы и боезапас, довести до конца начатую охоту, совершить еще одну попытку спасти хотя бы одного сельчанина, дочитать книгу, последний раз увидеть мать…

Ворот стал тем долгожданным поводом выйти из зоны комфорта, и теперь Кнут не мог понять, хорошим ли это было решением — не только помочь человеку, но и отправиться с ним в Большой мир? Или все же стоило вернуться в Октябрьский? Достаточно ли Кнут хорош, чтобы выживать среди всех этих сложных, жестких и таких противоречивых людей? Стал ли он за три с половиной года отшельничества мужчиной, или так и остался подростком, залитым кровью с головы до пят, но все таким же глупым и несамостоятельным?

Во всем он оглядывался на Ворота. Как тот поступит, что скажет, о чем подумает? Пора бы начинать решать самому, тем более, как ни крути, настоятель был прав — оба они были кое чем обязаны отряду. И не совершил ни Кумник, ни остальные, ничего такого, что заставило бы усомниться в необходимости возвращать этот долг.

Может быть придется разочароваться. Наверняка скоро Кнут поймет, что не все так просто, но сейчас он останется с отрядом не потому, что так хочет Ворот, а потому, что это будет правильно.

Он больше не будет прятаться.

Воспоминания, постепенно перешедшие в тяжелое забытье, еще долго будоражили мысли, отгоняли навязчивый сон. Кнут давно привык, что спать каждую ночь в Стиксе не обязательно, а потому порывался выйти на воздух, сбросить липкую дремоту, подышать свободно, походить, посмотреть на звезды, отвлекаясь от тревоги. Тело сопротивлялось, едва откликаясь на попытки шевелиться.

Не сплывали бы образы матери, Димы, Ясеня, не храпи под боком Скала, словно задавшийся целью приподнять трубными звуками потолок — уснул бы в тот же момент и глаз не открывал до самой побудки. Никогда еще в жизни Кнуту не хотелось спать так, как сейчас. Войди сейчас Кумник, позови нести ночной караул — не то чтобы встать, глаз бы открыть не смог. Командир, к слову, проявил в этот вечер удивительную небрежность, не сообщив, кому и в какое время сторожить.

Разозлившись на собственную беспомощность, Кнут все же попытался разомкнуть веки. Вышло плохо. Только щелочка появилась, с трудом пропускавшая свет.

В спальник действительно вошел Кумник. Или это не он? Голос его. Шепчется о чем–то с девушкой. Сандра? Точно не Яра. Кнут, сквозь едва приоткрытые веки, видел только ноги.

— Не проснутся? — голос девушки был совершенно незнакомым. Ни Яра, ни Сандра и даже не Дара, которую Кнут усел запомнить достаточно хорошо. Но ведь не было на базе третьей девушки. Откуда тогда эта?

— Нет. Токаря только не разбуди, его же ничего не берет.

Берцы, принадлежавшие явно не командиру, подошли к кровати, на которой спал Ерш, постояли, долго, можно было успеть выпить чашку чая, миновали Кнута, и еще несколько раз останавливались где–то дальше.

— Все?

— Угу… — это точно была не Сандра, голос мягче и звонче.

— Пошли.

Командир вышел вместе с девушкой, погасил свет в коридоре и спальник окутала тьма, без особого труда усыпившая парня, пытающегося сообразить с кем и зачем приходил командир.

Солнце еще не показалось из–за горизонта, освещая только крутые бока бродивших по краю неба туч, когда Форест, с рюкзаком за спиной и автоматом через плечо, вышел из своего бункера. Сандра шагала чуть позади, заспанная, зябко ежась в накинутой на длинную футболку куртке.

— Вы куда? Надолго?

— Пойдем.

Куратор завел девушку за сараи с мутантами.

— Видишь сама, милая, как все круто завертелось. Нашли они, так некстати, Савелия и про Грача, похоже, в курсе. Не понимаю, почему Кумник вообще не начал с того, что мне пулю в лоб пустил. Сомневается, наверное, или думает, как всегда, как сделать все вернее. Ждать я не буду. Прощай так что.

Форест обнял Сандру, забрался ей под куртку, сжал, жадно поцеловал. Девушка привычно подалась навстречу, ответила на поцелуй, еще не понимая смысл обращенных к ней слов. Длинный боевой нож вошел ей прямо в сердце, быстро, без боли отнимая жизнь.

Забросав тело досками, куратор торопливо зашагал в сторону леса.

Глава 13. Дичь

Кумник растолкал Токаря, когда солнце уже заглянуло в окна. Боец попал ногами в берцы с первого раза, накинул куртку, посмотрел вопросительно: «Куда бежать? Что делать?».

Командир показал на ближайшую койку, где без движения, словно мертвый, лежал Кнут:

— Хватай.

Худощавого парня донесли до машины, перевалили на кресло. Токарь потянулся, разминая еще не проснувшиеся мышцы.

— Всех тащить?

Со Скалой пришлось повозиться. Тело гиганта цеплялось за косяки и выступы, никак не влезал в двери бронеавтомобиля. Его положили у колеса и загрузили последним. Кое–как с помощью веревки затащили и оставили на полу.

Загрузив всех, Токарь сел за руль, вывернул на дорогу, набрал скорость и, наконец, спросил:

— Снотворное?

Зная о своем иммунитете к любой отраве, техник без труда догадался, почему остальные члены отряда беспробудно спят.

Командир кивнул: «Да».

— Кто нас так?

— Я, — Кумник указал на выезд из леса. — Там налево.

Гнали по бетонке, пробирались по петляющим прогалинам. Горючее не жалели, ехали быстро, насколько позволяли дороги. Леса и болотистые перелески постепенно сошли на нет, уступив место степи и небольшим городским кластерам. Вдоль обочин стали появляться мутанты, в основном свежие, способные лишь урчать вслед удаляющейся машине.

Через час очнулся Скала. Потер примятое лицо.

— Постелили бы что–нибудь. Мог ведь и ковры заблевать. От кого убегаем?

Кумник развел руками.

— Пока не знаю. Форест убил Сандру, запер комплекс и свалил в закат. Я успел услышать, как он сообщил кому–то наши координаты.

— Эка. А чего ты его не остановил?

— Кого?

— Фореста.

— Шутишь?

Заместитель командира ничего не знал о всех дарах куратора, но допытываться не стал.

— И куда он теперь?

— Куда подальше.

Очнулась Яра, испуганная, растерянная. Скала помог ей удобнее усесться, протянул бутылку воды. Один за другим просыпались и остальные.

— Ерш, пулей на верхний этаж. Тарч — с ним.

«Тигр» остановился возле многоэтажки на окраине небольшого городка. Боец схватил винтовку, выпрыгнул из автомобиля,

— Кнут, залезь в мой рюкзак, достань карту. Помнишь, ту, что мы в укрепленном пункте под Тихим смотрели? Я ее снял перед отъездом, засунул куда–то вниз, поищи.

Карта обнаружилась на самом дне, когда Кнут уже отчаялся ее отыскать. Бумажная простыня заняла добрую часть салона, заставив людей потесниться. Командир что–то долго изучал, достал маленький, с половину ладони, калькулятор, просчитывал, сверялся с часами.

— Засек! — Ерш и Тарч вылетели из подъезда, как будто за ним кто–то гнался. — С севера по следам нашим едут.

— Сколько их?

Из–за деревьев, строений и поворотов рассмотреть все в точности Ерш не смог. Увидел только, что там точно проехало минимум два джипа с пулеметами и пара «буханок». Зато нарисовал на краю карты крест и два сходящихся внизу полуовала по бокам.

— Далеко?

— У нас часа полтора.

Отряд только что преодолел переправу через широкий ручей. Колонну техники такая преграда задержит на более долгий срок.

— Не хватало нам проблем, — выругался Скала.

— Ожидаемо, — то ли ему, то ли себе ответил Кумник, — Грузимся!

Командир оторвал от карты кусок с проложенным маршрутом и отдал Токарю. Возле некоторых кластеров было указано время:

— Чтобы точно по графику, — приказал Кумник.

Оставшуюся часть карты, занимающую слишком много места даже в сложенном виде, он попросту смял и выбросил в окно.

Свернули с асфальта, проскочили ухабистую поросшую травой дорогу, выкатились к болотам, меж которых петляла едва видимая глазу колея. Токарь выехал на нее без малейших сомнений, полностью доверяя командиру.

«Зачем тут болота? Кластер же делали Инженеры?» — задал сам себе вопрос Кнут и без труда нашел ответ. Трудно проходимые территории служили преградой, разбивающей привычные для мутантов маршруты миграции. Ведь не так страшны крупные монстры, как их скопления, даже если зараженные не слишком далеко зашли в развитии. Накинутся толпой, сомнут, а если успеешь убежать — возьмут измором.

Горы, реки, болота — все это позволяло создавать препятствия, которые не давали толпам мутантов стать серьёзной силой, разбивали кормовую базу зараженных на небольшие участки, отожраться на которых до элитного уровня очень проблематично. Вдобавок иммунные из поселков постоянно проводили рейды и вычищали кластеры от развитых мутантов.

Инженеры на самом деле могли создавать сектора, в которых человек был относительно защищен от монстров, да только от других людей это никак не могло обезопасить. Потому и убегал отряд сломя голову.

— Скала, а почему бы нам просто не укрыться в лесу, или не свернуть куда–нибудь в сторону, чтобы они мимо проехали? — Кнут оглядывался на множество съездов в густые лесные массивы.

— Можно попробовать, но высок риск подставиться. Видишь же — уже несколько часов прут по нашим следам, куда бы мы не сворачивали. Вывод? У них есть следопыты, которые подсказывают, куда ушла добыча, даже спустя часы и сутки. Так что можно только оторваться или устроить засаду. Кумник уже что–то придумал, не зря по карте лазил.

— Проедем мы здесь? Топи одни кругом, — обратился к командиру Ерш, просто чтобы разбавить атмосферу тревожного ожидания неприятностей.

— Мы пройдем, а вот заветники — не факт. У них там и буханка, и джипы. Кто–нибудь, да увязнет.

— А что за заветники?

— Церковь Завета. Его церковь, — Кумник кивнул на Ворота. — Да–да, те самые. Я еще в Тихом понял, что они где–то недалеко. Иначе зачем Сиплому конфликт? Наверняка виделся с ними, знал, что Ворота можно быстро обменять на жемчуг, от того и вел себя так смело. И Форест знал, вот только точно могу сказать, что плату за выдачу настоятеля он не брал. Не такой он человек, чтобы размениваться на несколько жемчужин. Тут дело в другом. А в чем — нам еще предстоит выяснить.

— Откуда тут вообще заветники? — удивился Скала, хотя был в отряде самым опытным после Кумника, — Что за совпадение такое: и настоятель, и его сектанты в одном секторе? Не знал бы я тебя, командир, подумал бы, что ты чего–то не договариваешь.

— Так и есть. Я не все рассказал, но не потому, что скрывал. Просто не было повода. Я понятия не имею, зачем заветникам убивать Ворота, но абсолютно уверен, что они владеют алгоритмом, который позволяет примерно рассчитать место его очередного возрождения. И этот алгоритм им передал Хиил.

— Хиил? — недоуменно переспросил настоятель, сразу понявший, что слышит очень важное для себя имя.

— Хиил. Глава клана Инженеров. Он создал твой кластер.

Будущему главе клана Инженеров в день попадания в Стикс дали обидное прозвище — Шлеп.

Он не расстроился. Спасли — и слава богу, ведь шансы на выживание без посторонней помощи у него вряд ли были. Невысокий, хилый, лысеющий экскурсовод одного из музеев Санкт–Петербурга прозябал на своей должности всю жизнь, уверенный, что достоин большего. Экскурсии, копание в архивах, трения с вечно недовольным руководством и одинокие вечера на съемной квартире без малейших шансов приобрести собственное жилье хотя бы в ипотеку.

Нельзя сказать, чтобы жизнь его была совершенно беспросветна. Были в ней и разгульные попойки, и женщины, не обходившие вниманием одинокого интеллигента. Он умел и комплимент сказать вовремя, и букет подарить, да так, чтобы это видело как можно больше завистливых взглядов, и проводить после корпоратива. Но посещали его съемную квартиру, как правило, серые музейные мышки или затюканные тяжелым бытом вращающиеся в околокультурной среде журналистки. Иван Сергеевич Водовозов считал, что рядом с ним должны быть совсем другие женщины.

Они приходили в мечтах: высокие длинноногие блондинки с шикарной, как с обложки журнала, грудью, идеальной фигурой, холеными нежными ладонями и красивыми длинными пальцами. Они были милыми и послушными, показывая зубки и коготки только в постели, где перевоплощались в необузданных тигриц.

К большому сожалению, в реальности длинноногие блондинки обходили бедного экскурсовода по широкой дуге, предпочитая мужчин на дорогих автомобилях и с собственной жилплощадью. Эту тенденцию Иван Сергеевич считал крайне несправедливой и даже унижающей, но поделать тогда с этим ничего не мог.

Он вообще не так уж часто он ощущал эйфорию успеха.

Лучший студент курса в институте? Там ему не было равных, и быть лучшим среди глупцов было скорее обидно, чем почетно.

Считать высоким достижением то, что поднялся несоизмеримо выше своих родителей, застрявших на всю жизнь в рядах пролетариата, да еще и самого низового уровня? Не много чести обогнать на социальной лестнице водителя автобуса и швею.

Единственной отдушиной, дарящей ощущение превосходства, были его исторические публикации в газетах: скандальные, дерзкие, бросающие вызов общественным устоям. Они приносили мимолетную, буквально на неделю, славу и немного денег, но не это было целью Ивана Сергеевича Водовозова.

Он брал любую умершую к моменту написания материала знаменитость, изучал ее жизнь, искал и находил множество такого, что никогда не рассказывают не только на публике, но и собственным детям. Иван был тем самым «беспринципным журналистишкой», который «способен на все ради хайпа» и способен «вытащить на свет грязное белье даже своей мамочки».

Разгромить очередного любимчика толпы, выбросить на потеху публике грязное белье не в меру обожаемого героя, обнажить нелицеприятное там, где простолюдин привык видеть только хорошее — что может быть приятнее?

Интернет взрывался возмущением, форумы гудели, странички со статьями распухали от комментариев, но Иван никогда не уставал нажимать кнопку «обновить» и читал, читал, читал…

«Водовозов — символ современной эпохи! Все обгадить, обругать, измазать экскрементами — это все, на что вы способны!» — взывала аватарка сорокалетней рыхлой бабенки с необъятным носом.

«Урод! Мразь! Выслать его из страны!» — плевался слюной очкастый сморчок.

«Только расстрелы спасут Россию! Сталина на вас нет!» — возмущался широкомордый представитель рабочего класса.

«Такие как Водовозов — совесть нации. Побольше бы таких. Может и жили бы как люди» — одобрял кто–то, предусмотрительно прячась за безликой картинкой вместо собственной фотографии.

Иван ненавидел их всех одинаково.

Это была маленькая империя Ивана Сергеевича, со своими героями, друзьями и недругами, успехами, неудачами и необъятными планами. Хотелось всего: публикаций на крупных сайтах, эфиров в ток–шоу, канал на Youtube с миллионами подписчиков. Он шел к этому и точно знал рецепт успеха. С точностью опытного инквизитора находил в ворохе исторических личностей тех самых, на кого еще не поднималась рука разоблачителей, искал, иногда месяцами, и неизменно находил ту муху, из которой профессионально раздувал грязного, воняющего нечистотами слона.

В его сторону неслись оскорбления, пару раз его даже били, но Водовозов встречал все это как неизбежное, а потому желанное зло. С каждой публикацией фамилия его все чаще мелькала в списке главных медийных врагов отечества, что закономерно приводило к росту гонораров. Еще немного, и он бросил бы опостылевший музей, но судьба решила по–другому, отправив его прямиком в Стикс.

— Ты так хорошо его знаешь? — то ли удивился, то ли спросил Ворот.

— Он любит поговорить, а мы с ним, было время, провели немало вечеров за общим столом.

— А почему Шлеп? — Ерш не мог удержаться от ехидной улыбки.

— Думаю, выглядел он тогда жалко, — пожал плечами Кумник, — Весь такой, знаешь, интеллигентишка.

Рейдеры довезли Шлепа до ближайшего стаба, где его через полгода и нашли Инженеры.

Поначалу даже знахарь в стабе не мог понять, каким умением наградил Шлепа Стикс, пока однажды тот не оказался носильщиком в рейде возле границы окутанного зеленым туманом кластера. Сам не понимая, что делает, Шлеп умудрился подключиться к кластеру и сменить в нем загружающуюся локацию.

Было много шума, расследование, жесткий допрос ментата, огромный долг перед руководством стаба за смену нужной локации на бесполезную, и только появление Инженеров спасло новичка от пожизненного рабства, а возможно и быстрой расправы.

Новые товарищи выкупили Шлепа, одели, обули, помогли освоить дар и даже подкормили жемчугом, доведя его умение до совершенства.

— Он участвовал в одном из походов в Пекло, — в голосе Кумника звучало уважение, — Я смотрел записи кристаллов и могу сказать, что он ни разу не подвел отряд. При дележе трофеев ему досталось немало жемчуга, но он не стал его тратить или бездумно поглощать. Шлеп собрал все свои прежние запасы, занял у знакомых, взял ссуду в клановой казне, набрал заказов на стороне и со всех нанимателей взял плату наперед. Дождался торговый караван с юга и умудрился выторговать у них, ни много ни мало, белую жемчужину. Как ему это удалось — до сих пор непонятно. Наверное, поэтому он теперь и глава клана, раз такое ему под силу.

Вопреки ожиданиям, Шлеп не получил новый дар, а улучшил первый, хотя любой знахарь бы сказал, что это невозможно. Слишком уж редко такое бывало, чтобы полностью развитое умение вдруг прыгало выше своей головы и обретало новые необычные свойства. Тогда–то Шлеп со всеобщего одобрения и перекрестился в Хиила.

— А почему Хиил?

Любопытство одолевало Кнута намного сильнее, чем опаска снова вызвать насмешки, но прежде, чем ему успели ответить, вопрос задал Ворот:

— Судя по всему, он не чужд истории религий?

— Угадал, — удивился Кумник, — Это одна из его специализаций. А ты знаешь, что означает это прозвище?

— Догадываюсь. И эта догадка мне не нравится.

Обновленный дар позволил вывести выбор локации для кластера на совершенно новый уровень. Хиил мог визуализировать данные по населению, промышленному и военному потенциалу, регулировать, в небольших, правда, пределах даже процент иммунных. Скорость мутаций, цикл перезагрузки, влияние на общий баланс региона — все это перестало быть данностью, на все находился свой индикатор и, как следствие, регулятор.

Мощь умения потрясала, как и растущие амбиции его носителя.

Получив наконец–то умение, которое наконец–то возвысило его над окружающими, Хиил преобразился. Больше не надо было завидовать — теперь все завидовали ему. Любая свободная от обязательств женщина была рада подарить ему свою благосклонность, даже если понимала, что это только на один вечер.

Жизнь в кои–то веки повернулась к бывшему экскурсоводу не целлюлитной задницей, а необъятными сиськами, и он начал раскрываться, как цветок, который растили в погребе, и, наконец, вынесли на солнце.

Хиил легко сходился с людьми, умел убеждать, увлекать новыми идеями, мотивировать, подталкивать. Он и прежде все делал также, но разве кто–то прислушивался к словам невзрачного экскурсовода, а потом к неизвестному Шлепу? Только смеялись. Теперь же люди уважали и любили его, а он вдохновлял их на новые свершения.

Смена власти прошла незаметно. Прежний глава не особенно–то держался за место, больше интересуясь исследованиями и продвижением в Пекло, а потому избрание Хиила было вопросом времени.

— Он создал твой кластер почти сразу, после того как стал главой клана. Рассказывают, несколько часов сидел, настраивал. Нашел способ сделать его блуждающим, определил условия возникновения, добавил возможность загрузки только тех моментов времени, когда рядом с тобой в церкви находятся только люди, для которых рассчитана нулевая вероятность стать иммунными.

Кумник посмотрел Вороту прямо в глаза.

— Ты уж извини, друг, ты — не избранный. Твои реинкарнации лишь плод очень тонко подстроенной вероятности. Если вокруг только зараженные, то шанс стать иммунным все время выпадает именно тебе. Не особенно логично с точки зрения Стикса, но Хиил — настоящий бог кластеров. Он может почти все, что угодно.

— У тебя странные представления о Боге.

— Извини, постараюсь не упоминать всуе.

Ворот не успел произнести назидательной речи.

На дорогу перед машиной выскочили зараженные. Если бы атаковали люди, можно было заподозрить засаду. Уж слишком узкое место: глубокие кюветы по бокам дороги, близко подобравшийся лес. Развернуться не успеешь. Объехать не сможешь. Сдавать назад — слишком далеко. Еще пара упавших сосен — и настоящее разбойничье нападение.

Скала встал за пулемет на крыше «Тигра», открыл огонь и начал косить мутантов одного за другим. Зараженные падали, на их место вставали новые, но и они не успевали добежать до автомобиля.

— Похоже, в засаде кто–то крупный, — прокричал Кумник, пока Скала менял ленту, — Спешиваемся. Боеприпасы бережем.

Отряд высыпал наружу, ощетинился стволами. Скала остался за пулеметом, остальные разделились на группы, окружили автомобиль.

— Если рубер или элитник, уходите с линии атаки, оставляйте нам со Скалой — предупредил командир, хотя это и так все помнили из раза в раз повторяющихся инструктажей.

Избежавших пулемета мутантов добили из автоматов и винтовок, стараясь экономить боезапас. Почти каждый выстрел достигал цели, и Кнуту казалось, что не существует силы, которая может создать для товарищей серьезную угрозу.

И все же они убегали без оглядки, без мысли дать бой преследователям.

— Мутанты не стреляют в ответ, — Ворот прочитал мысли напарника как открытую книгу.

Как только последний зараженный на дороге упал, из леса выскочили два здоровенных рубера. Высокие широкоплечие, они преодолели расстояние от леса до дороги слишком быстро, чтобы им успели дать отпор.

Не ко времени отстегнувший магазин Ерш замешкался. Ворот открыл было огонь, но Кнут выбил оружие, подтянул Ерша к за шиворот, повалил обоих на землю. Упал сверху.

Зараженные, которым до людей осталось несколько прыжков, притормозили в недоумении. Была добыча и исчезла. Ни запахов, ни звуков. Были возле автомобиля и другие люди, пахнущие не менее вкусно, но куда делись эти?

Паузы хватило, чтобы из–за машины показался Кумник, а Скала развернул пулемет. Слаженный залп свалил обоих зверей, причем командир стрелял по правому, а заместитель — по левому. Кнут это видел очень хорошо и подумал, что они с Воротом тоже вот так когда–нибудь смогут. Быстро, слажено, без единого слова и лишнего патрона.

Элитник вышел из леса медленно, размеренно, двигаясь больше по дуге, чем к жертвам. Если уж ему хватило ума и терпения бросить в атаку стаю, изучить противника и только после этого выйти самому, значит, мог и не напасть. Посчитать добычу слишком сильной и смыться от греха подальше. Не ушел. Но и не стал нападать сразу, осторожничал, или завлекал.

Скала и Ерш открыли огонь. Мутант исчез, и все пули прошили ближайший кустарник. Возник зверь метрах в тридцати от места, где находился прежде, причем, намного ближе, и снова пошел кругом, не торопясь, не отрывая взгляд от добычи.

Кумник вскинул руку: «Прекратить огонь!» — и вышел наперерез, двигаясь такой же неторопливой поступью, как и зверь.

«Математика правит миром!», — объяснил позже Ерш.

Кумник выстрелил всего три раза. И после первых двух мутант, как и раньше, исчезал, а вот после третьего не успел, содрогнулся и осел, получив единственную пулю куда–то за переднюю лапу, прямо между двумя костяными пластинами.

«Он же не сразу исчезал, — пояснил потом Ерш, — Очень быстро, но не мгновенно. Пули не успевали долетать. Ты жмешь на спусковой крючок, а он уже изготовился, ждет вспышки. Как боксер смотрит за плечами и корпусом противника — какой рукой будет нанесен удар? Вот только в эту игру можно играть и вдвоем. Командир рассчитал расстояние, прикинул время и когда мутант вышел из телепорта в третий раз, сам ушел в клокстоп. А дальше — дело техники. Ни один монстр не успеет заметить, как клокстопер во время действия дара делает выстрел. Прыгай он, как нормальные элитники, с места на место — даже Кумнику попасть в маленькую уязвимую точку было бы непросто, почти невозможно. Но он двигался слишком медленно, а то и вообще застывал в неподвижности — за что и поплатился».

Чтобы сотворить то, что сделал Кумник, требовался, конечно, не только опыт, но и три удачно совмещенные дара: возможность замедлять время, дар точной стрельбы и умение находить на теле противника наиболее уязвимые точки.

Зверь пробовал подняться, но его быстро добили, обобрали споровый мешок и рванули вперед, прямо по трупам зараженных. Погоня потому и двигается всегда быстрее, что убегающие вынуждены не только прокладывать маршрут, но и очищать его от общих врагов.

— Ворот, раскинь мозгами, мимо чего эти твои сектанты вот никогда не проедут?

Болота кончились, сменившись редкими насквозь прозрачными перелесками.

— Не знаю даже. А что?

— Нужно такое придумать, чтобы они точно остановились, хотя бы на несколько минут.

Ворот покачал головой.

— Разве только храм. Крест поклонный. Да нет, перекрестятся и проедут. Святотатство может какое остановить, которое терпеть сил не будет. Да при таком и я не сдержусь.

— Знаю, что не потерпишь. Думай. Надо, чтобы они притормозили. Вон у того села, например.

Впереди на самом деле маячило типичное среднерусское село, выстроившееся вдоль широкой дороги.

— Зло если какое творится. Силы–то есть. Захочется применить их во благо. Или языческое капище, кстати. Капища нужно уничтожать.

— Зачем? — удивился Кнут.

— Конкуренция, — хмыкнул Скала.

— На капищах поклоняются бесам. Те, кто строит капище, иногда этого сам не понимает, а людям голову дурит. С этим нужно бороться.

— А вы вроде того, людям голову не дурите? — бросил Скала, с чего–то вдруг обозлившийся, — Что языческие, что ваш бог — одно и то же. Согрешил? Не беспокойся — бог простит. Только исповедуйся, икону поцелуй и вперед — дальше грешить. Так ведь?

— Не так! — привыкший, вроде бы, к нападкам товарища настоятель в этот раз вспылил, — Путь к Богу сложен и тяжел. Это жертвенность, иногда растянутая на всю жизнь, а не поклонение каждому ручью и камню. И что это ты говоришь — у вас»? Ты разве не крещен?

— Крестили родители. Только это был не мой выбор, а их. Меня они не спросили.

— Так уважай волю родителей! Отнесли сына в Церковь и наказали, где тебе искать истину и веру. Разве это плохо? Наверное, разумные были люди, раз и тебя не глупым воспитали?

— Давай я сам решу, как и во что мне верить!

— Заканчивайте дискуссию, богословы хреновы! — Кумник указал скале на карту, — Где тут ближайший холм? Будем строить это твое капище. Ерш, подстрели зараженного попроще. По ногам, чтобы живой был, но не дергался особо.

Строить решили на пригорке сразу за селом. В ближайших домах отыскали инструменты, на задах несколько струганых бревен. Кумник взялся за топор, а остальные за ломы и лопаты.

Трудились исходя потом, подгоняли друг друга то шутками, а то и окриками, если кто–то делал не то, или не там. Меньше чем через час на концах бревен командир сваял грубо срубленные рожи: кривые, тесаные наотмашь, без особого старания. Количество на этот раз было важнее качества.

Бревна подняли веревками, расставили звездой вокруг самого большого, центрального, опустив основания в заготовленные ямы. Привалили для надежности камнями. К центральному идолу прикрутили пойманного Ершом мутанта. Он урчал во всю глотку, дергался, и его бревно пришлось наспех подпирать с трех сторон длинным жердями.

— Мракобесы, — бурчал Ворот, когда строительство подошло к концу. Его Кумник предусмотрительно отстранил от работы и отправил на крышу крайнего дома, в дозор, — Как выберемся из этой истории, исповедуетесь, все как один.

— Обязательно! — миролюбиво улыбнулся Ерш и обратился уже к командиру, — Может, подожжем для эффекта?

— Не надо, — отказался Кумник, кивая на Ворота, — Проклянет ведь. Кнут! Тащи из багажника «монки», помнишь, я тебе на складе показывал?

Кнут, как самый младший, каждый раз принимал деятельное участие в снаряжении автомобиля перед дорогой и точно знал, что не было у отряда ни «монок», ни любых других мин, вот и Скала повернулся к командиру, удивленный: «Тебе что, Форест их отсыпал?». И все же надо было идти искать.

Пришлось перевернуть все: и багажник, и под сиденьями, и за мешками. Кумник подгонял, товарищи уже напрашивались в помощь, мол, малой совсем безрукий и слепой. Когда уже охватило отчаяние, «монки» нашлись. Три зеленые красавицы оказались сложенными за водительским сиденьем, там, где нормальному человеку в голову не придет хранить столь опасный груз. Может их сам Форест туда положил, в надежде, что шальная пуля превратит «Тигр» в металлические ошметки, а вместе с ним разметает по Стиксу и весь отряд?

Кумник на самом деле, помнится, показывал такие на небольшом оружейном складе у куратора. Металлические параллелепипеды на ножках, устанавливаемые скрытно в местах вероятного появления групп противника. Спроектировали их еще в Советском Союзе, безбожно передрав с какого–то американского аналога, но с тех пор никто так и не придумал столь же простое и одновременно сокрушительное оружие против пехоты.

Стоит тронуть растяжку или другой спусковой механизм, и на добрых тридцать, а то и пятьдесят метров вокруг не останется ничего живого. Да и вообще целого.

Мины поставили с разных сторон к самому основанию центрального идола, установив несколько лесок, приводящих в действие сразу все «монки». Один неверный шаг — и все капище превратится в ад из сотен стальных шариков.

Устройство ловушки заняло немало времени, но командир остался доволен, так как к границе следующего, самого важного кластера они успевали точно в срок. Осталось время даже на то, чтобы лучше рассмотреть противника.

— Останови на минуту, — Кумник выскочил из машины, взбежал на холм, и, прячась в траве, приник к биноклю. Скала и Ерш тут же легли рядом, как и Кнут, которого никто звал, но и не останавливал.

— Может отсюда и ударим? — поделился мыслью Ерш.

— Во–первых, позиция не самая лучшая, а во–вторых, мы о них ничего не знаем. Ни количество, ни состав, ни вооружение. Если тебе нравятся ставить засаду на превосходящие силы противника в подобных условиях, тебе еще долго, Ерш, у меня в снайперах ходить. Я тебя на вольные хлеба не отпущу с такими подходиками.

Техника заветников пылила уже совсем рядом, всего в нескольких километрах от деревни. Ждать пришлось больше минуты, но командир не уходил.

— Не остановятся помолиться, хоть посчитаем.

Первыми в село въехали два джипа с установленными на крышах пулеметами. Не «Тигры», не «Хаммеры», но что–то такое же крупное.

— Человек по семь в каждом, — поделился мыслью Скала. Кумник согласно кивнул.

Следом шли две «буханки».

— Еще восемнадцать.

— Вряд ли, — не согласился на этот раз командир, — Одна, наверняка, как склад работает. Два или три человека в ней. А во второй да, не меньше девяти.

Завершал колонну джип, а по бокам колонны, то по обочине, то встраиваясь между техникой, мелькали два военных квадроцикла, тоже оснащенные небольшими пулеметами.

— Человек двадцать пять или тридцать, — констатировал Кумник.

Первые четыре машины проскочили поселок без остановки, и наблюдатели уже начали думать, что ловушка не сработала, как колонна остановилась и закрывающий строй джип свернул к импровизированному капищу.

Высыпали к границам пентаграммы, обсуждали что–то по рации с командирами, оглядываясь на снующие от дома к дому и вокруг пригорка квадроциклы. Хотелось, наверное, все сделать как–то по правильному, но не знали как, а потому столбы начали попросту валить, вытирая об упавших идолов изгвазданные в болотной грязи ноги. Видать, не так уж и ошибся Кумник, какая–то из машин в грязи таки застревала.

Взрыв смел всех в тот момент, когда один из заветников приблизился к центральному столбу, превратив в дуршлаг заодно и слишком близко поставленный к капищу джип.

— Минус шесть.

— Семь, — поправил командир, — Водитель в машине оставался. Не много, но и нельзя сказать, чтобы плохо. Пойдемте, время поджимает.

Убегая, успели заметить, что заветники заняли круговую оборону, предоставив беглецам еще немного форы. Правда, Кумник упрямо не хотел ей пользоваться. «Тигр» снова остановился, едва въехав в ближайшие перелесок. Командир вышел сам, взял с собой Скалу и Кнута.

Выйдя из леса, прикинули, где поедут квадроциклы, если их отправят в разведку.

Кнут скрыл обоих и Кумника, и Скалу, но заместитель командира справился сам — сбил разведчика прямо во время движения.

Больше всех удачной операции радовался Кнут. Если бы не его невидимость, к выехавшему на разведку квадракоптеру не получилось бы подобраться слишком близко, а значит, пришлось бы устраивать перестрелку, итог которой мог бы оказаться слишком непредсказуемым.

Уже на ходу пленника хорошенько связали, но допрашивать не стали. Не место для этого было и не время, тем более что впереди замаячила едва ли не главная опасность Стикса — стена зеленого тумана.

— Мутантов с этого края быть не должно, — водителю, а заодно и всем остальным объяснил Кумник. — Так, не торопись, сбрось скорость. Ближе, ближе. Давай.

«Тигр» ворвался в кластер, когда кисляк еще не начал исчезать, но уже не представлял опасности. Локация была загружена, все преобразования завершены, и спорам осталось только убраться восвояси, бесследно растворяясь в воздухе. Первое время двигались осторожно, по огрызку карты, но меньше чем через час туман начал редеть, блекнуть, развеиваться по ветру. Скоро от сплошного марева осталась льнущая к земле дымка, сметаемая к центру кластера резкими порывами ветра. Кислый запах еще стоял в воздухе, но чем дальше продвигался отряд, тем меньше он беспокоил.

— Думаешь, заветники сюда не сунуться? — попробовал разгадать план Скала.

— Думаю, они только сейчас пересекли границу кластера, но потеряли след. Кисляк не располагает к работе следопытов. Они, конечно, нас отыщут, но, поверь мне, если у них осталась хоть капля здравого смысла, там, куда мы двигаемся, нас будут искать в последнюю очередь.

— Видимо, у нас этого здравого смысла не осталось совсем?

— А он у нас был?

Город стоял на дальнем краю кластера, примыкая к самой его границе. Этот богом забытый уголок Стикса, добавленный инженерами исключительно ради баланса, почти никто никогда не посещал, так как ехать было далеко, через болота, а добыть в нем можно было разве что продукты, да бытовые товары в супермаркетах, которые сейчас начали строить даже в больших селах.

И все же город нельзя было назвать маленьким. Была тут и транспортная развязка, и широкая центральная улица, и даже пробки на перекрестках, и множество людей,

Горожане уже отошли от вызванного перезагрузкой обморока, разбрелись по квартирам и кабинетам, стояли у столкнувшихся автомобилей, объезжали пробки по тротуарам. Кластер был долгим и им еще предстояло жить, вроде бы по–прежнему, если бы не мутанты, которые даже в относительно безопасном секторе, через болота и горы, все равно протопчут тропку к недавно обновившемуся кластеру.

— Эй, ты чего? — Кнут ткнул Ворота в бок.

Настоятель, в отличие от остальных, не всматривался напряженно вперед и не оглядывался назад, пытаясь рассмотреть погоню.

Сидел, опустив голову, словно переживал что–то тяжелое и трагичное. Казалось бы, не сложно понять, что творилось у него в душе. Ворот еще не бывал в населенных кластерах сразу после загрузки и сейчас терзался обычным в таких случаях отчаянным неверием в происходящее.

Тысячи людей еще жили, думали, беспокоились, разговаривали, помогали друг другу, строили планы, но все они уже были мертвецами, потому что, как ни крути, а заражение едва ли не хуже, чем смерть.

Настоятель сложил руки в условном жесте, говорящем о том, что он использует дар. Кнут прислушался к ощущениям, и не нашел внутри себя ничего стороннего, навязанного, а потому не стал беспокоить товарища.

Ворот же чувствовал, что над городом реяла тревога. Люди приходили в сознание, пытались понять, что произошло и что теперь делать. Одни бросались разбираться, другие пугались, забивались в угол и чего–то ждали, но все они понимали — случилось что–то ужасное. Тыкали в смартфоны, пытались включать компьютеры, телевизоры, но ни один канал информации, через который они соединялись с обществом, не работал.

В волны тревожности вплетались искры страха, паники. У кого–то после обморока не очнулся близкий человек. Кто–то оказался в глубине огромного здания, в помещении без окон, запертый в темноте за множеством дверей и замков, с кричащей во всю глотку интуицией: «Помощь не придет!».

Отключиться бы, перестать впитывать чужие страдания, но было это сродни отречению от самого себя. Не ставил себе целью Ворот спасение этого мира и мысли любые подобные этой гнал. Выжить бы самому, не оплошать перед Кнутом, перед командиром, не задрожать, когда придет время погибать, какая уж тут гордыня.

Какая уж тут Церковь посреди Стикса, который все больше казался похожим на тот самый пятый круг ада.

И все же прекратить, перестать испытывать сострадание, было выше сил.

— Кнут, вспомни что–нибудь хорошее.

Напарник попытался, не задавая лишних вопросов, потому что руки Ворота все еще были сцеплены.

Родители. Родной дом. Поселок. Друзья. Рыбалка.

Кнут очень старался, но было во всем этом слишком много юношеского и даже детского: наивного, чистого. Чтобы поверили, нужно было что–то еще.

— Скала. Сколько нам еще? Выберемся?

— Выберемся, конечно.

Расчет оказался верным. Заместитель командира ответил Вороту, а сам подумал о Яре. Девушка вроде и привыкла к тому, что нужно куда–то бежать, кого–то бояться, но все же трусила сильнее обычного, тем более что и повод для этого на самом деле был.

Стальная уверенность Скалы, опыт сражений и побед, и его желание поделиться этим с Ярой слились с любовью, приятной грустью и радостью из воспоминаний Кнута.

Ворот, успокаивая зашедшееся сердце, смешал все это в единый поток и засветился, распространяя, насколько мог, свет вокруг себя. Закрыв глаза, он, казалось, видел этот свет, лучами расходящийся к людям, отражающийся от них, уходящий все к новым и новым целям. И мысли не было, что сил хватит на весь город, но тем, до кого доходили лучи, становилось легче.

— Поворачивай здесь, — скомандовал Кумник, когда жилая застройка сменилась на заборы промзоны, — к котельной.

Глава 14. Бой

Здание из красного кирпича оказалось заброшенным. Выбитые стекла, выщербленные углы, обнаженные потемневшие стропила, наполовину оторванные листы жести и ошметки старого пыльного рубероида на крыше. Внутри сломанная мебель, папки с распухшей от влажности бумагой, осколки стекла, куски пластика, пласты штукатурки, облупившаяся побелка и неизменный слой серой прилипчивой пыли.

Кнут бывал в таких местах, и каждый раз задумывался, откуда это все? Откуда берется в заброшенных зданиях поломанная мебель? Ее что, специально ломают, когда уходят? Зачем разбрасывают бумаги, да еще вот так, ровным слоем по полу?

Откуда вот эта выцветшая розовая неваляшка? Да, игрушка расколота, ее «лицо» под воздействием солнца превратилось в пугающую маску, но как она оказалась тут, на краю промзоны в заброшенной котельной? Сколько не мучай себя — ответы не найти. Да и не до того сейчас.

По расчётам Кумника заветники должны были обнаружить след отряда не раньше, чем через два часа, а значит, запас времени для подготовки обороны был, хотя и не слишком большой.

— Командир, почему именно здесь? — задал беспокоивший всех вопрос Скала.

Он цепким взглядом осматривал округу, прикидывая возможности обороны. Двухэтажное здание котельной, хоть и было приземистым, возвышалось над всеми ближайшими постройками. Стояло оно почти на краю кластера, и сразу за ним начиналась холмистая степь с блуждающей между возвышенностями грунтовой дорогой.

— Если верить карте, — объяснил командир, — а она нас еще не обманывала, в семнадцать сорок шесть в кластере позади нас начнется перезагрузка. Чтобы его преодолеть, нам понадобится двадцать одна минута среднего хода. Вот, смотри, тут на карте обозначено. Значит, если мы выедем в семнадцать двадцать пять, плюс минус минута, то должны успеть проехать. В спину нам стрелять они не смогут — помешают холмы. И вслед не бросятся, потому что уже начнет собираться кисляк, а скорость передвижения у них поменьше нашей.

— А нас не должно смущать, что проехав этот кластер, мы упремся в черноту?

После этих слов Скалы уже весь отряд сгрудился над картой. Местность, в которой они оказались, прижималась к рукаву черноты, выступающему из общей массы мертвых кластеров как длинная песчаная коса. Причем, рукотворная, если верить пометкам. Ширина этого участка по всей длине составляла один–три кластера, и в некоторых местах ее действительно было возможно пересечь.

Кумник подробно объяснил план.

— Там в черноте гладкий как стол кластер с периодом перезагрузки в несколько лет. Может там что–то и бывает сразу после обновления, но быстро осыпается. Скорость пересечения кластера — шестнадцать минут, вот цифра стоит. «Тигр» проживет пять–шесть минут, дальше пешком. Упьемся живчиком, примем по горошине — должны дойти. Я знаю, что дойдем.

— Понял, — без доли сомнений кивнул Скала, — А дальше? После перехода у нас может отказать оружие. Не врукопашную же с заветниками биться?

Все, кто сейчас смотрел на карту, понимали смысл вопроса. Заветники тоже пересекут черноту, и если их не остановить, смысла в рискованном демарше было не много.

— Когда заветники въедут в черноту, мы с Тарчем активируем кластер и запустим перезагрузку.

Со стороны города к котельной подходила прямая дорога с широкими обочинами, она пролегала между заборами, за которыми виднелись одноэтажные ангары, гаражи и административные здания.

Большинство из них находились слишком далеко, чтобы стать опорными позициями противника. Рядом же с котельной одной стороны от проезда располагались два заброшенных длинных узких цеха с широкими частыми окнами, с другой — небольшой заводской корпус.

Почти вся площадь завода легко простреливалась, как и забор из профлиста, которым он был окружен по периметру не особенно и защищал. Укрыться за таким можно было только до поры, до времени, и стоит защитникам обнаружить противника — нападающие будут тут же накрыты сплошным огнем.

С левого фланга промзона заканчивалась, уступая место ровной поверхности с редким невысоким кустарником, а вот справа все было гораздо хуже. С этой стороны прямо вплотную к котельной подходил глубокий узкий овраг, в котором могли бы скрытно передвигаться несколько десятков бойцов. Это обстоятельство, правда, командира особенно не беспокоило, так как овраг без проблем перекрывался минами, растяжками и сигнальными ракетами. Нужно было только не забывать наблюдать за этим флангом и в случае прохода диверсионной группы накрывать ее массированным огнем. Все–таки стволов у отряда было, ни много ни мало, а целых шесть, да и Яра уже худо–бедно научилась нажимать на спусковой крючок.

С фронта противник мог продвигаться только по двум направлениям: через заброшенные цеха или по территории завода, и сдерживать здесь заветников предстояло, если расчёты Кумника окажутся верными, около часа.

— А зачем так подробно расписана скорость прохождения кластеров на этом участке? — Тарч склонился над картой, рассматривая кластер, который ему предстояло включить, уничтожив перезагрузкой отряд противника.

— Стандартная ловушка, — пояснил Кумник, — заложенная инженерами во время проектирования сектора. Их по округе разбросанно несколько, и пользоваться нужно той, которая подходит к ситуации. Ладно, времени нет на лишнюю болтовню. Тащите пленного на второй этаж, надо с ним поговорить.

Заветника посадили на один из найденных целых стульев посреди комнаты, Кумник сел напротив.

Спокойный уверенный взгляд, командирская осанка, можно даже сказать стать. В такие моменты сильнее всего ощущалось, насколько опытнее, мудрее и сильнее он и бойцов отряда, и заветника, да и, наверное, всех встреченных Кнутом в Стиксе людей. Лидер, вдумчивый, основательный, опасный.

Заветник видел тоже, что и остальные, а потому смутился, опустил глаза.

— У нас с тобой есть пятнадцать минут на разговор. Ответы на вопросы, которые нас интересуют, у тебя займут минимум десять. Поэтому, если ты через пять минут не заговоришь, сохранять тебе жизнь не будет никакого смысла. Скажи, мне нужно прострелить тебе колено, или ты все понял?

— Понял, — без колебаний ответил заветник, хотя не казалось, что он особенно испуган.

— Как тебя зовут?

— Хвост. Я буду отвечать на вопросы, но бы хотел говорить с настоятелем.

Кумник не стал спорить, кивнул Вороту, передавая эстафету. Со стула, однако, не встал, так и остался сидеть напротив пленника.

Пленник, хоть и попросил общения с настоятелем, старался не смотреть на него, лишь иногда поднимал глаза, но когда их глаза встречались, ничего кроме восхищения во взгляде заветника не было. Ни ненависти, ни фанатичного желания убить — только глубокое почтение и доля зависти.

Так смотрят рядовые сотрудники крупной корпорации на ее основателя, молодые музыканты на великих мастеров, дворовые мальчишки на героя их любимых боевиков, и это точно нельзя было назвать взглядом врага.

— Сколько вас?

Армейское прошлое позволяло настоятелю вести вопрос без подсказки, и все же Кумник иногда вклинивался, уточнял дары командиров и ключевых бойцов, особенности автомобилей и вооружения. Хвост отмалчивался, отвечая только на те вопросы, которые озвучивал Ворот.

— Настоятель, вам не нужно прятаться! Не нужно убегать! — Едва в допросе возникла пауза, Хвост ожил, выпрямился, обратился к Вороту.

— Это еще почему?

Вопреки всеобщему ожиданию, настоятель не испытывал к пленнику ни злости, ни презрения.

— Вы ничего не помните и вспомнить не сможете, — голос Хвоста звенел уверенностью в истинности своих слов и еще тем, что люди обычно называют фанатизмом. — Даже если захотите, но вы завещали передавать вам эти слова в каждой следующей вашей жизни.

Глаза пленника остекленели:

— Посему, как одним человеком грех вошел в мир,

и грехом смерть,

так и смерть перешла во всех человеков…

— Потому что в нем все согрешили, — раздраженно, и, пожалуй, излишне громко закончил за Хвоста Ворот. — И что?! Не говори мне, что я предложил вам искупать ваши грехи моей жизнью. Я, наверное, могу дойти до чего угодно, ведь слаб, как и любой человек, но возомнить себя…

— Ты говорил, что каждый из нас имеет право на спасение. И ты говорил, что человеческая природа не даст нам удержаться от греха, потому что сам этот мир создан для того, чтобы люди убивали друг друга. И ты говорил, что, только совершив грех, мы сможем понять его природу, и природу этого мира.

— И? Я то тут причем? — Ворот только что не кричал, — Грешите себе на здоровье, если это вам так нужно.

— Но это же то, про что ты говорил, — Кнут внимательно вслушивался в разговор, — Что дары Стикса нужны для убийства, и никто не удержится от того, чтобы хоть раз убить ради корысти.

— Ну, нет, Кну–у–ут, только не ты! — протянул Скала, — Ты же не из их лавочки?

— Кружок юных теологов–ленинцев, — хохотнул Ерш.

— Ты бы так уроки в школе хорошо учил, — бросил Ворот своему напарнику. — Умным надо быть там, где надо.

— Я хорошо уроки в школе учил, — кивнул ничуть не смутившийся Кнут.

— И ты говорил, — продолжил декламировать заветник, — Что не может быть посвящен в сан тот, кто совершил убийство ради собственной выгоды. И что не может быть посвящен в сан тот, кто не познал этот грех. И ты сказал, что каждый, кто хочет быть посвящен в сан и видит в этом свою корысть, должен убить тебя, и грех этот будет прощен, так как ты тут же возродишься.

Проходил бы разговор в другой момент и в другом месте, и Ворот и все остальные с удовольствием бы продолжили слушать, хотя бы потому, что о враге нужно знать как можно больше, но время поджимало. Заветника увели в машину, бросили на пол, спеленав веревками так крепко, что каким бы даром тот не обладал, освободиться бы не смог. Скала предложил свернуть ему шею, но командир, взглянув на реакцию Ворота, отказался.

— Потом выбросим, перед отъездом.

Кумник развернул на подоконнике лист бумаги, набросал план местности, возможные направления атаки, распределил сектора и радиусы обстрела для каждого бойца.

Первые здания промзоны были обозначены как дальний радиус обороны.

— По ним работает только Ерш, ну и я, если будет время. Здесь и здесь могут занять позиции их снайперы, будьте осторожны, не открывайтесь для них. Ерш, нарисуй на полу в каждой комнате опасные для стрельбы с этих точек сектора. Передвигаться по ним только на карачках или ползком. Это всем понятно?

Бойцы кивнули.

— У нас сорок минут на подготовку. Ерш, мы с тобой встречаем их с крыши за полтора километра. Постараемся выбить технику, водителей и живую силу. Скала, сними пулемет с «Тигра», потом бери Тарча и расставляйте растяжки по возможным укрытиям. Пусть понервничают, прежде чем занять позиции. Кнут и Ворот, перебейте все стекла в окнах, из которых по зданию может вестись огонь. Оттащите, или разбросайте, сколько успеете, всякий хлам, за которым они могут укрываться. Что сможете — тащите сюда, баррикадировать двери и окна первого этажа. Токарь, на тебе баррикады этажей, растяжки под окнами. Яра, прибери здесь с пола, чтобы ничего не мешало передвигаться, и не было лишних осколков. Ерш, готовь позиции для себя. Тарч, Токарь, как закончите — пристреляйтесь из подствольника, насколько получится, я покажу куда. Токарь, машину поставь с той стороны. Оставь на ходу.

Бойцы немедленно разошлись выполнять указания.

Бить стекла, разбирать завалы и возможные укрытия для Кнута было странно. Казалось бы, детское хулиганство, но сейчас оно имело совершенно иной смысл. Здесь, вот за этой горой покрышек, возможно, будет скрываться стрелок, который убьет кого–то из товарищей, Ворота или даже самого Кнута.

Парня передернуло от этой мысли.

Не сделаешь все правильно — махнешь рукой, упустишь — и кто–то из друзей поплатится жизнью. Никогда Кнут не делал ничего столь же ответственного и одновременно опасного.

Потенциальное направление быстрой атаки Кумник определил только одно — с фронта здания, через три стоящих вдоль одной стороны дороги одноэтажных цеха и двор заводского корпуса с другой. Левый фланг при этом был относительно безопасен из–за открытого пространства, а справа овраг был изучен, заминирован и пристрелян.

Вдалеке взвилась сигнальная ракета, одна из нескольких, на установку которых не поленился потратить время Скала еще при въезде в промзону. Почти сразу же с крыши заводского комплекса заговорили винтовки Кумника и Ерша. В ответ ударили пулеметы, быстро превратившие стальные скаты в решето, но стрелки уже покинули позиции, перемахнули через забор и присоединись к отряду.

Противник появился примерно в то время, которое и предсказывал Кумник.

Когда по стенам защелкали пули, пущенные пока еще наугад, по темнеющим окнам, Кнут сидел у стены, стараясь не сжимать цевье автомата слишком сильно. Непривычно это было, ждать противника вот так, прикрывая лицо от осколков штукатурки, зажмуриваясь, когда рикошет проходил слишком близко. Кумник высунулся первым. Не показался в окно, не подставился под огонь — только глянул мельком свой сектор обстрела. Отпрянул, поднял автомат, сделал шаг от окна и с угла, так, что противник не видел ни его, ни оружие, и выпустил куда–то короткую очередь, словно наугад.

Если прикинуть, стрелял он в сторону дальнего угла забора заводского комплекса, по одной из предполагаемых позиций противника. Значит, дальний радиус обороны пройден и заветники подошли к среднему, где начиналась сфера ответственности и Кнута тоже. Раздался взрыв, негромкий с такого расстояния, и это подтвердило догадку — сработала одна из растяжек.

Осторожное движение, взгляд на свой сектор — пусто. Словно не шли в лобовую атаку почти тридцать человек. Однако выстрелы с той стороны были, и противник палил боеприпасы совершенно без меры, рассчитывая взять здание нахрапом.

Еще взрыв, совсем уж глухой, едва слышный за шумом боя. Кнут и не понял бы, что произошло, но проснулась рация: «Минус четыре. Двоих командир. Одного Тарч накрыл из подствольника. Одного я», — товарищи в соседней комнате тоже вступили в перестрелку.

«Минус четыре! Когда?!» — Кнут и увидеть–то никого не успел. Если и дальше продвигаться таким темпом, то противники очень быстро закончатся.

Кнут активировал дар, выглянул за окно еще раз и узрел, наконец, на одном из направлений движение. Нажал на спуск, выпустил за раз десяток патронов, по большей части раскидав их поверх крыш. Идиот. Кумник ничего не сказал, но, наверняка, подумал.

«Туда!» — махнул командир и они, пригнувшись, едва ли не ползком, сменили позиции. Вовремя. По окнам ударил крупный калибр с джипов, и хотя пулеметчики прошлись по всем окнам, особое внимание было уделено тем, откуда велся огонь.

Кнут подумал, что теперь все силы нужно сконцентрировать на том, чтобы избавиться от пулеметов, но товарищи не торопились делать это, методично обстреливая закрепленные за ними сектора, иногда и не присматриваясь, если ли там кто. Просто по направлениям.

Сменив магазин, которого должно было хватить на шесть или семь очередей, а закончился он уже на третьей, Кнут постарался отключиться от лишних мыслей. Четыре точки и два направления возможного перемещения противника, о чем–то другом командир во время боя думать попросту запретил.

До двух точек, буквально в двадцати метрах от котельной, противник точно не добрался, иначе бил бы в упор, наверняка, и в окна уже летели гранаты. Подождав, когда утихнет стрельба, активировал дар, высунулся, стараясь стоять боком, выпустил одну очередь по чему–то темному за одним из окон дальнего цеха, присмотрелся, и тут же получил две пули — в плечо и грудь. Упал на пол, хотя может и сумел бы устоять, только зачем?

Зажал раны. Яра уже была рядом. Плеснула живчиком, перевязала плечо прямо поверх одежды. На груди хватило широкого пластыря: пуля прошла вскользь. Ни Кумник, ни переместившийся в эту же комнату Ворот даже не обернулись.

Кажется, еще рвались растяжки. Или это были выстрелы подствольников? В комнаты вернулся Ерш. Его позиции на крыше накрывали с особенной злобой. Скала взял в руки пулемет и люб точка, куда попадала очередь, взрывалось от пуль, ложащихся одна за другой, словно на оружие не действовала отдача.

Кнут барахтался на границе сознания, пытаясь не утонуть в море нахлынувших звуков и запахов. Прежде чем подействовать, спек на несколько минут отправлял человека в наркотический трип, охватывал эйфорией, усиливал органы чувств. Наставь пистолет — человек будет лишь улыбаться в ответ, любуясь ровными металлическими гранями оружия.

Рядом, прямо у ног, рухнул Ворот. Покатился в укрытие, держась рукой за голову. Смерть все еще щадила отряд, но подобралась намного ближе, чем, похоже, рассчитывал командир. По крайней мере, если судить по его лицу: никогда еще он не выглядел таким мрачным.

В ход пошли гранаты. Видимо, заветники подобрались слишком близко. Приходящего в себя Кнута и раненого Ворота отправили к лестнице — сторожить, если бойцы противника проникнут на первый этаж, да, там стояли баррикады, но без огня со стороны обороняющихся преодолеть их дело одной минуты. И хотя тут было более безопасно, но это вынужденное ожидание, без возможности наблюдать за боем, было намного хуже, чем лежать под пулями. Приход от спека прошел: Кнут чувствовал себя бодрым, тело наполнилось энергией и рвалось в бой. Он успокаивал себя, через силу концентрируясь на сумраке первого этажа, в ожидании движения.

— Отбились, вроде, — заглянул в коридор Ерш, — Небольшая передышка. Вы как? Давайте сюда, перевяжитесь.

Под прикрытием пулемётного огня заветники перегруппировывались, определялись с новой тактикой.

— Что делать будем, командир? Давят, суки, — Скала осторожно переходил от окна к окну, осматривая местность. Иногда выпускал короткие очереди, но судя по выражению лица, совершенно бесцельно. — Боеприпасы на исходе. Гранаты еще есть, но если прижмут, толку будет не много с них.

Заместитель командира тоже был перевязан, сразу в трех местах, но скорость, и сила его движений не изменились, и было понятно (видно, ясно, много «п»), что пока он обходится без спека, но подставится еще раз — и отряд лишится своего главного калибра. То ли заветники оказались опытнее и сильнее, чем мог представить Кумник, то ли он изначально надеялся на чудо, которого не случилось.

— Надо решать, командир. — Скала полил на раны живчиком, отхлебнул пару огромных глотков, — Надо что–то делать.

— Что?

— Как будто есть выбор.

Они слишком многое прошли вместе, чтобы обсуждать то, что и так было очевидно для обоих.

— Нам нужно еще двадцать минут.

— Сделаю, командир. Они сейчас подойдут ближе, и я все сделаю. Прикройте меня только, вон до того угла.

Кумник перекатился к другу, поднялся, прикрытый от противника стеной. Скала тоже встал легко, словно и не было изматывающего боя.

— Было честью служить с тобой.

— Прощай командир. Для меня тоже.

— Аккуратней там. Нам нужно двадцать минут.

— Будет у вас двадцать минут.

Все молчали, лишь догадываясь, что происходит. Только Яра дернулась, но Ерш схватил ее за плечо, удержал от выхода в обстреливаемый сектор. Понял что–то заранее, навалился сверху.

— Ворот, — Скала уже пополз к коридору, но вдруг остановился, — Что у там вас, попов, положено делать? Давай, благослови что ли.

Настоятель привычно поднял руку, перекрестить, зашептал что–то, начиная фразу, когда до него дошел, наконец, смысл происходящего.

— Вы чего задумали? Совсем ума лишились? — заговорил быстро, глотая окончания, — Куда ты собрался? Не думай даже. Стой. Никуда ты не пойдешь. Чего вы удумали, им же я нужен. Я пойду. Хвост же сказал, что если меня им отдать, они уйдут.

Скала зло сплюнул, пополз дальше, к выходу.

Яра вскинулась, закричала, вырываясь из рук Ерша. Мужчина держал ее крепко, и она положила ладони ему на шею. Кожа вспыхнула огнем, Ерш застонал, но не отпустил.

Скала остановился снова, растерянно оглянулся на Яру, на Ворота, на командира. Кумник понимающе кивнул, обещая всех успокоить, прикрикнул на Ворота. Тот уже полз к выходу, не переставая, как мантру, говорить о том, что заветники уйдут, если он выйдет к ним.

И все были настолько заняты собой, что не услышали слова Тарча:

— Где Кнут?!

Никто не обратил внимания и Тарч крикнул еще раз:

— Где Кнут?!

В ближайшем цехе, у самой двери, взорвалась граната.

И можно было допустить, что ее, с выдернутой чекой, выронил себе под ноги кто–то из противников, но Кумнику хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит.

На пути к джипам, с крыш которых били пулеметы, стояли, прижавшись к стене, три заветника. Надежно укрывшиеся враги, чувствовали себя уверенно, слушали рацию, переговаривались короткими фразами.

Кнут не знал, что планировал делать Скала. Тарч говорил, что заместитель командира страшен в ближнем бою, способен перевернуть грузовик и раскидать толпу противников, но когда дар настолько мощный, его действие быстро заканчивается. Угробил бы этих троих, потом еще кого–то и еще. Что дальше? Потому и прощался с командиром, что знал — уйти ему не дадут.

Кнут же всерьез намеревался выжить, а потому ни стрелять, ни бросать гранату на открытой местности и не думал — обратно в скрыт ему уйти уже не дадут. Даже если успеть стать невидимым, то обстреляв всю местность веером, заденут. Проще всего пройти мимо, да только как потом возвращаться?

Взяв в одну руку боевой нож, в другую складной, что всегда висел на поясе для хозяйственных целей, подошел вплотную, нацелился, сдерживая дрожь в руках. Люди же. Живые. Дышат. Глаза бегают. Крестик, вон у одного выбился за ворот.

Показалось на мгновение, что не сможет вот так, вплотную, убить. Сознание подкинуло картину: яркая лампочка над столом, посеревшее лицо Ильи Сергеевича, затылок уже почти не человека, без минуты мутанта и выстрел, отнимающий жизнь близкого, в упор, как сейчас.

Спасибо вам, учитель, за неожиданно пригодившийся урок. Хотя вы и в страшных снах не думали такому учить.

Бил в затылок, привычным ударом, одинаково успешно и правой, и левой. Потом сразу третьего, обоими клинками, всем телом, чтобы не терять равновесие, не переступать для замаха, не растрачивать лишнюю секунду.

Дальше идти стало проще. Друзья поняли его задумку, открыли огонь, поливали, как могли, центральную дорогу и завод, и сообрази заветники про диверсию прямо сейчас — легко бы поняли, каким путем пробирается диверсант.

Группу рядом с джипами пришлось обойти. Здесь бой ему не нужен, иначе до цели не дойти.

— Скрыт!

— Идет вдоль цехов!

— Скрыт!

— Скрыт!

Заговорили рации, закричали, отдавая приказы, командиры и бойцы, передавая команды по цепи.

Поздно. Гранаты уже падали в салоны автомобилей, перестукивались, натыкаясь на сиденья и ящики. Стрелки сообразили, наверное, может даже успели выскочить. Кнут не видел, уходя вдоль завода, потому что тот путь, по которому он пришел, теперь был в центре внимания всех оставшихся врагов.

Ворот почувствовал, что людей в котельной стало больше. Не могло быть, казалось, такого, а стало.

Кнут только что взорвал джипы, и отряд встрепенулся радостью и воодушевлением. Настоятель не удержался, собрал ниточки эмоций в один клубок и, никого не предупреждая, раздал обратно, еще немного поднимая дух товарищей. И все бы было хорошо, но ниточек в клубке оказалось слишком много и некоторые из них тянулись на первый этаж.

От страха Ворот забыл, как дышать и как говорить, потому что внимательно следил за подходом со стороны оврага, да и за первым этажом приглядывал. Никто подойти не мог, да и если подошли, то, так или иначе, засветились бы, но нет. Не было видно их ни на подходе, ни сейчас.

Значит, заветники тоже оказались не дураки и послали под прикрытием своего скрыта целую группу. Четыре. Нет, пять человек. Не выходили за пределы дара сильного скрыта ни звуки, ни запахи. Не мог бы увидеть такую группу даже сенс, а Ворот, получается, мог, если вовремя активировать дар.

Активировал, увидел, да только уже поздно. Даже если сейчас он вскрикнет, расскажет, все равно снизу полетят гранаты, зайдутся длинными очередями автоматы. Вдохновленные успешной диверсией заветники пойдут на последний прорыв и легко пройдут, потому что отряду придется отбиваться от них.

Ворот почувствовал, что словно падает с большой высоты. Какое решение не принимай, что ни думай — встреча с землей неизбежна и закончиться может только смертью.

И все же делать что–то было необходимо, просто потому, что не делать было нельзя. Еще не осознавая толком, что творит, Ворот кинулся к Яре, схватил ее за шею, замахнулся, заорал: «Эта сука во всем виновата! Ее отдадим заветникам! Она должна умереть!».

Ударить не успел. Скала перехватил занесенную руку, сжал, сминая плоть, кроша кости в муку, оттолкнул в угол, приложив о стену так, что выбило дух, но настоятель успел получить, что хотел.

Собрав панический страх Яры перед смертью, вспыхнувшую боязнь оказаться в руках заветников, ярость Скалы, готового убить друга, лишь бы успокоить этот страх, сплел в тугой шнур и хлестнул им по всей группе внизу, оплетая каждого, связывая их в один сноп, дал секунду разгореться страху в них, подхватил его и вернул, не жалея ни людей, ни себя. Отдал все, исчерпывая дар до дна, пока болевой шок не отключил сознание.

Потом рассказали, что получилось даже лучше, чем он хотел. Заветники перестреляли друг друга, так как не было в этот момент для них ничего страшнее, чем они сами.

И все же — лучше не стало. Противников осталось, кажется, раз–два и обчелся, да только все же больше, чем обороняющихся, особенно с учетом того, что Ворот лежал без сознания, Скала, как и Кнут, оставался в строю только благодаря спеку, а у Токаря наглухо заклинило оружие.

Да и патронов не осталось. Не так «не осталось», когда герои фильмов еще полчаса отстреливаются от противника и побеждают, а когда стрелять нечем вообще, и последняя очередь была выпущена несколько минут назад. Остается только сжать нож и надеяться, что враги не забросают гранатами, и можно будет, улучив момент, броситься врукопашную.

— Кнут, — подозвал Кумник, — Есть вариант разжиться патронами. На карте было отмечено, что вон там, в пристройке, иногда находят тайник одной местной криминальной группировки.

Командир кивнул на небольшую пристройку к котельной.

— Скорее всего, торгуют оружием и там у них временный склад. Там куча хламья. Ищи, пока не найдешь. Там может быть все, что нам нужно: патроны к пулемету и автоматам, гранаты. Бегом!

Кнут активировал невидимость, двинулся на выход, осматриваясь заодно, не видно ли новой диверсионной группы. Застыл перед лестницей чуть дольше, чем стоило, и услышал, как Токарь спросил:

— У тебя есть еще одна карта?

— Нет, — командир почему–то совсем не удивился странному вопросу.

— А к чему это тогда? Если его надо зачем–то отослать, отошли подальше. Или давай я его вывезу подальше и вернусь. Я вернусь, ты знаешь.

— Все нормально. Ничего не надо.

Хотелось возвратится, переспросить, понять, о чем речь, но Кнут не стал, только ускорился, чтобы побыстрее выполнить приказ. Слишком часто получалось так, что командир делал непонятные вещи, которые оказывались, в конце концов, правильными и важными.

Пристройка была завалена хламом сверху донизу, и пришлось постараться, чтобы просто войти. Мелькнула мысль, что Кумник и правда его решил зачем–то на время выставить из котельной, и подозрение это росло минута за минутой, чернело неприятным ожиданием катастрофы, обострялось с каждым выстрелом на поле боя, с каждым взрывом гранаты, которых у отряда оставалось все меньше.

Кнут уже решил все бросить и вернуться, тем более что вдруг стали кончаться силы, сбиваться дыхание. Да и разве могли бандиты что–то тут прятать и время от времени доставать, если все покрыто многолетним слоем пыли? Уже хотел развернуться, уйти, когда под очередным куском потрескавшейся от времени фанеры блеснула зеленая грань металлического контейнера, как раз такого, в похожем хранились у отряда ленты для пулемета.

Закусив губу, напрягая вмиг почему–то ослабевшие мышцы, Кнут раскидал хлам, вытащил на свободное пространство два контейнера с пулеметными лентами, два цинка с 7.62, сверток с десятком гранат, уместил все в руках, потащил, краснея и едва дыша. Тот прежний Никита в Октябрьском точно не утащил бы больше одного ящика, но иммунные — это не совсем люди. Могут, когда надо, осилить и не такое.

Скала встретил в коридоре, помог затащить контейнеры и, заряжаясь, бросил коротко:

— Потом, командир, ты все это объяснишь.

— Только выберемся.

С пополнением боеприпасов положение резко изменилось. Нападавшие несли серьезные потери и, хотя и не думали отступать, под плотный огонь пулемета Скалы лезли без особой охоты.

— Выпаливаем (Отстреливаем) все и уходим, — скомандовал Кумник, и все поняли, что бой, похоже, подходит к концу, осталось только без потерь погрузиться в «Тигр» и успеть доскочить до ближайшего холма до того, как противник успеет открыть огонь в спину.

Токарь с Тарчем подхватили Ворота, потащили, передвигаясь на коленях, к гаражу. Кумник уже был там, убедиться, что лестница и первый этаж свободны от противника, когда в окно влетела граната. Всего лишь наступательная, всего лишь РГД‑5, совсем не обязательно смертельная даже для обычного человека, но когда она так близко, рукой достать можно, да еще и грозит взорваться в воздухе, прямо над тобой, это прямой путь на тот свет.

Кнут успел шарахнуться в коридор и уже оттуда краем глаза увидел, как Скала накрыл Яру своим телом, и как десятки мелких осколков вспарывают его широкую спину.

Заместитель командира, как бы страшно не выглядели его раны, слишком быстро умирать не собирался. Дышал, шевелился и даже пытался встать, но его подхватили все вместе, дотащили до машины, уложили на пол, предварительно выбросив вон связанного мычащего заветника, расселись вокруг, не зная, куда девать ноги и как не задеть оружием и рюкзаками.

Кумник сказал, что автоматы можно бросить, так как после долгого пребывания в черноте ни они работать не будут, ни патроны, но руки сами держались за ремни — Стикс быстро приучал чувствовать оружие частью своего тела.

Въезжали в кластер, когда кисляк уже поднимался от земли, но ехали смело, ни секунды не сомневаясь в расчётах командира. Петляли между холмами, всей командой пялились на дорогу, боясь потерять ее в зеленой дымке.

Никто не сомневался, что заветники будут ждать окончания перезагрузки, да только не они сейчас были главной опасностью. Стоит проскочить кисляк, и «Тигр» въедет в черноту, убивающую едва ли не быстрее, чем зеленый туман.

— Твою мать! — Кумник, подался вперед, к лобовому стеклу.

У Кнута, вроде бы решившего все свои вопросы со страхом, сердце ухнуло в самый низ живота. И почти все в отряде, судя по всему, испытали то же самое. Один Токарь и бровью не повел, продолжая ровно и уверенно гнать машину вперед.

— Твою мать! Что это за херня?! Что это… — Кумник начал ругаться непрерывно, поражая разнообразием самой грязной нецензурщины, которую можно только представить, и Кнут наконец понял, в чем дело.

«Тигр» вырвался из кисляка, и впереди открылся город. Черный как смоль, окутанный вуалью парящих кристаллов, которые ветер отрывал от зданий и разносил на сотни метров, но это был город, а вовсе не гладкий как стол кластер, по которому отряд собирался проскочить как можно быстрее.

Шины зашуршали по черной земле, оставляя за собой темный шлейф.

— Гони насквозь! Объехать точно не успеем, — командир взял себя в руки, — Расслабьтесь, опустите оружие, старайтесь молчать и дышать ровно. Не тратьте силы.

Прямой дороги, такой чтобы пересекла город и вывела на другую сторону, как назло не оказалось. Хорошо хоть не приходилось объезжать застывшие автомобили и мелкие препятствия — они осыпались под натиском «Тигра» как плотные сугробы, не замедляя ход мощной тяжелой машины.

Приборная панель начала сбоить уже в первую минуту. На вторую двигатель начал чихать и работать не на полную мощность. До края кластера оставалось чуть больше половины километра, когда «Тигр» заглох окончательно.

Кумник расстелил заранее приготовленный тент с пристеганными на скорую руку петлями, которые все пришивали, каждый для себя, пока ехали через холмы. Рывком вытащили тело Скалы.

Продели ладони в петли и потащили вместе, даже Ворот, уже пришедший в себя, старался помочь.

Первым упал Кнут. Его подняли и отправили вперед, рассчитывая, что он может быть даже сумеет отдышаться и вернуться помогать. Парень послушно зашагал к границе черноты, но скоро снова оказался на земле. Поднялся, пошел осторожнее и до следующего падения успел пройти добрую сотню метров. Вставать было сложно, тяжело, и дело было не в том, что куда–то подевались силы. Чернота притягивала, высасывала энергию, клонила к земле, даже если спина еще могла разогнуться, и Кнут поднимался и шел, сколько бы раз ни запинался.

Ворота отпустили вперед до того, как он в первый раз упал. Тарч, в глазах которого еще светился огонек бодрости взялся за его плечо и осторожно, боясь передать слишком много, перелил настоятелю немного силы. Начавшие было дрожать ноги стали держать тверже, и Ворот, не имея сил выругаться в ответ на непрошенную помощь, побрел вперед.

Токарь ушел по приказу Кумника, не тратя время на споры. Да он и сам бы без сомнений пустил пулю в лоб тому, кто станет спорить с командиром в такой ситуации. Сказали идти — и он пошел. Минута за границей кластера и вдоволь живчика даст ему такой же отдых, как обычному человеку день сна, и если командир считает, что свежие бойцы смогут вернуться и помочь, значит так и нужно делать.

С Ершом оказалось сложнее, только приказ взять на себя, в случае чего, командование группой заставило его отпустить петлю.

Тарч решил за себя сам. Взялся за плечи Кумника и Яры, и сжимал до тех пор, пока держали пальцы, отдавая все, что было без остатка. Он прошел только половину пути, упал плашмя и больше не поднимался.

Посвежевшие Кумник и Яра на несколько шагов воспрянули, потащили быстрее. Не дошли до лежащего Тарча всего несколько метров, рухнули одновременно. Яра пыталась ползти, дергала за петлю, но так и не сумела сдвинуть Скалу ни на сантиметр. Когда она потеряла сознание, по ее телу, от макушки до ног, пробежала едва видимая полоска пламени.

— Кнут! — Ерш выбрался из черноты, но сил вернуться на помощь товарищам не было. Пытался кричать, но его хватало только на свистящий шепот, — Осмотрись вокруг. Люди может или автомобиль. Что–то, что может помочь.

Кнут был единственным, кто успел подняться на ноги.

— Кнут! Ищи!

И он нашел. Ввалился в ближайшие кусты, споткнулся о кучу строительного мусора, свезенного сюда кем–то вместо свалки и сверху, пришлось откинуть только пару пыльных мешков, красовалась целая бухта грязной, засаленной, но еще вполне живой веревки.

В черноту пошел тоже он, как самый отдохнувший и легкий, хотя это никто и не обсуждал. Он просто вступил в кластер, держа конец веревки в руке, не растрачивая время на ненужные споры и объяснения.

Глава 15. Рай

Бункер был все таким же. Он вообще не менялся от перезагрузки к перезагрузке, бережно оберегаемый государством.

Контрольно–пропускной пункт, хлипкий забор из проволоки. По документам здесь находился небольшой склад, и главная линия обороны начиналась только у самой двери в залитое несколькими метрами бетона подземелье.

— Поехали! — скомандовал Седой и двое кормчих — прекрасных скрытов, активировав дары, подобрались к центральному входу и обложили его взрывчаткой.

Все шло как обычно. Сколько раз уже они повторяли эту атаку? Пятьдесят? Или уже за сотню перевалило?

Взрыв. Комендант бросился вперед, одним ударом снес искорёженную дверь. Караул открыл ураганный огонь, но лобовые атаки давно перестали быть для мутанта проблемой. Пусть хоть гранаты под лапы бросают, только крепче шкура станет, когда заживут раны.

Комендант втянул воздух, передал хозяину мысленный сигнал: «Добычи нет», — получил одобрение на атаку и в несколько бросков переломал всех бойцов гарнизона. Когда–то Седой знал каждого из них по имени. Теперь забыл.

Глава Погонщиков вошел в караульное помещение, включил внутреннюю связь, активировал динамики во всех помещениях второго и третьего уровней:

— Выходить по одному.

Было время, он сочинял речи, притворялся то военным, то специалистом гражданской обороны, то бандитом, и каждый раз это выливалось в сомнения, долгие переговоры, а то и банальную перепалку, после которой уровни приходилось брать штурмом.

«Выходить по одному», — работало лучше любых уговоров.

Первым, оттеснив Алтынова, как всегда вышел чиновник из мэрии. Толстый, с красной от волнения рожей, бегающими глазками, он слыл хапугой и взяточником, а, глядишь ты, оказался совсем не трусом. Смотрел прямо, смело, окрыленный ответственностью за почти восемьдесят человек внизу, за его спиной.

«Раньше так работать надо было, жирный урод», — Седому он, несмотря на смелый поступок, не нравился. — «Теперь ты в Стиксе. Здесь твою судьбу решают только витающие в воздухе споры, а им плевать как на ранги, так и на твое желание кого–то защитить».

Комендант втянул воздух, снова передал: «Добычи нет!» — и кормчие увели зараженного наверх.

— Следующий!

Вторым всегда выходил Алтынов.

«Добыча!»

Седой настолько отчаялся дождаться, когда начальник научной лаборатории окажется иммунным, что не сразу осознал произошедшее.

«Настоящая Добыча! Мне?» — встрепенулся мутант, по–своему истолковавший безразличие хозяина.

— Нет! — глава Погонщиков слишком хорошо знал скорость, с который Комендант превращает свои намерения в дела, а потому заорал, не жалея ни голос, ни психику ошалевшего от этой сцены ученого.

Все остальные научные работники уже были спасены в прошлые перезагрузки, а больше никто Седого здесь не интересовал. Пожалуй, можно вообще на время забыть об этом месте, если не понадобится, конечно, срочно восполнить запас оборудования или расходников.

* * *

— Ты его наконец–то спас? — Мелкая появилась только через несколько часов, уже ночью, хотя Седому очень хотелось поделиться с ней успехом.

— Ага! Можешь подсветиться? Темно, ничего ж не видно.

В темноте чиркнула зажигалка, и послышался звук затяжки.

— Ты куришь?!

— Теперь да.

— Руки бы оторвал.

— Оторви, — в темноте проявилось лицо и пальцы с дымящейся сигаретой.

— Тебе не идёт. С чего ты взяла, что это приятно? Ты же не пробовала никогда.

— У меня хороший учитель, — съязвила Мелкая и переспросила, переводя тему, — Так что, ты все–таки спас Алтынова?

— Если это можно назвать «спас». Кто еще знает, как он воспримет все это. Будет ли работать, — Седой повел головой, как бы обводя взглядом отряд погонщиков, кормчих и мутантов. Имел ввиду и клан в целом, но уточнять не стал. Галлюцинация и так читала все его мысли.

— Никогда его раньше не видела, но судя по твоим воспоминаниям, он настоящий ученый. А таким не важно, на кого работать.

— Может быть. Лабораторию мы для них отгрохали ого какую. И вся его команда там. Чего не работать? Так ты перестанешь курить?

— Это не так просто. Я, знаешь ли, испытываю все то же, что испытывал ты. Это приятно, и к этому привыкаешь.

— Так ты бросишь? — Седому не хотелось давить, чтобы не думать потом, не обманула ли его галлюцинация, не бегает ли смолить за сарай.

— С чего бы мне выполнять твою просьбу?

— С того, что у тебя никого кроме меня нет. И у меня кроме тебя тоже.

* * *

Дорога к лабораторному комплексу заняла несколько дней, и за это время удалось поговорить с Алтыном несколько раз. Ученый согласился сразу, без особых рефлексий, поставив лишь одно условие — держать его подальше от того факта, что мутанты Погонщиков питаются не только свининой и говядиной.

Седой был не против. И даже не потому, что сам тяготился необходимостью иногда охотиться вместе с Комендантом. Просто не считали мутантов в клане каким–то особенным капиталом. Так, расходный материал.

Если погонщик один в Стиксе, тут да. Питомца нужно холить и лелеять. Погибнет он, как захватить или вырастить нового? Задача не из простых. Другое дело — в клане, где под рукой есть кормчие и другие погонщики.

Главной целью ученых были только споры и сами грибницы. Это годилось Седому и вполне устраивало Алтына.

* * *

База, где находился лабораторный комплекс клана, встретила суетой и гомоном. Погонщики и кормчие, утомленные после долгого перехода из Атласа, прибывали один за другим, здоровались с давними товарищами, знакомились с новыми соклановцами, расспрашивали о новостях от научников, о том, когда подвезут свежих девок из соседних кластеров, и будет ли централизованная раздача мяса питомцам, или придется выходить время от времени в рейды.

Раньше создавать свои базы у Погонщиков даже в мыслях не было. Кому вообще в голову могло прийти проводить научные исследования и искусственно модифицировать мутантов? Еще один день прожили — и ладно.

Клан во все времена был сборищем индивидуалистов, лишь по необходимости объединяющихся в небольшие группы.

С приходом Седого изменилось все. Новый глава, ставший руководителем исключительно за невероятную силу дара, в первую очередь познакомился со всеми звеньями, не пожалев на это, ни много ни мало, полтора года. Нашел даже самых нелюдимых скитальцев, забиравшихся иногда в само Пекло, со всеми поговорил, расспросил, нашел общий язык, поделился своими мыслями, и клан вдруг, неожиданно для всех, зажил совсем другой жизнью.

Появились места и даты общих сборов, сформировался, слыханное ли дело, Совет, на котором руководители звеньев обменивались опытом, знаниями и всерьез обсуждали планы и стратегии выживания.

Стали меньше пропадать люди. Да что там говорить, те же Кормчие, в качестве которых раньше приходилось использовать, в основном, преследуемых в поселках должников, преступников или бестолковых неудачливых рейдеров–бродяг, теперь стали профессиональной силой, способной оказывать клану серьезную политическую и торговую поддержку.

Штурм Атласа стал большой, но далеко не первой за последние годы победой клана и теперь Погонщики по приказу главы не разбрелись, как бывало, по Стиксу, а пришли сюда, пусть и каждый своей дорогой, послушать, что Совет решит делать дальше.

— Карна здесь? — Седой не без труда отыскал Гриба в одной из пирующих компаний.

— Вчера куда–то ушла. Сказала, недели на две. Попросила оставить научникам информацию, где тебя искать. Садись с нами. Тут трое новичков, познакомишься.

— Потом. Завтра надо Совет собирать, пока все не разбрелись. Пойдем, поболтаем.

Новость об уходе Карны неприятно удивила главу Погонщиков. Седой привык, что она всегда где–то рядом, с ней можно обсудить планы и нередко услышать дельный совет. Да что уж там, ему было просто приятно быть с ней, обладать одной из самых шикарных женщин, которых он только видел в жизни.

Не к проституткам же теперь идти? Мелкая и Карну–то терпела с трудом. Умела галлюцинация вывести из себя, хотя он изо всех сил старался остаться уравновешенным и спокойным. Знала все пунктики, крючки и ниточки, за которые нужно дергать, и, как ни крепись, Седой не выдерживал, взвинчивался, орал, а потом извинялся, долго терзаясь чувством безосновательной, как ему казалось вины.

Может Алтын найдет способ ее оживить? И не будут тогда нужны ни Карна, ни клан.

— Хорошие новости, Седой, — похвалился Гриб, когда они уединились в зале заседаний Совета, — Агентура притащила в клювике информацию о семи кураторах Инженеров: имена, места жительства, боевые отряды и рабочие звенья, которые они контролируют. Об их дарах узнать не удалось, но не все коту масленица.

На стол легли несколько листов, заполненных мелким шрифтом.

— Отлично! Просто прекрасно!

— Это еще не все. Тут также данные по одиннадцати рабочим группам, которые сейчас работают на крупных заказах. Это далеко не все крупные звенья Инженеров, но охота и за этими растянется на несколько месяцев, а то и больше.

— Шикарно, — новости были действительно хорошие, — Значит, нам не придется искать самим. Будем работать точечно.

— Да, — согласился Гриб, — Очень вовремя нам эта информация, ни раньше, ни позже. Не был бы я уверен в своей агентуре, подумал бы, что нас заманивают в ловушку.

— А кто агентура? Ты так и не рассказал.

— Извини, не могу. Обещал не раскрывать источники. Могу только объяснить их мотивы. Есть среди Инженеров люди, которые уверены, что за нами, за Погонщиками, будущее, но чтобы это будущее наступило быстрее, нашему клану никто не должен мешать развиваться. Инженеры же нас никогда не жаловали, а как мы начали набирать силу, сам знаешь, объявили полномасштабную охоту, которая и привела к войне. Извини, что рассказываю очевидные известные тебе вещи. Я только затем, чтобы не оставалось недомолвок. Так вот, есть люди, которые ставят на нас, но пока сыр–бор не готовы открыто эту позицию высказывать, понимаешь?

— Понимаю. Но если они и своих ни в грош не ставят, почему ты решил, что мы им можем доверять? Может это их внутренние разборки.

— Да и пусть разборки! Разве нам плохо? Мы в любом случае планировали начать свободную охоту, почему бы не делать это по спискам? Ну не логично это — расставлять девятнадцать ловушек в разных местах не зная даже, когда мы появимся и с какими силами, да и появимся ли вообще. Отработаем эту информацию, со всей, конечно, осторожностью, а дальше будем думать, кому и зачем нужно доверять.

Поразмыслив для вида, Седой согласился:

— Вполне может быть, что кто–то нам сдал своих внутриклановых врагов. Планирует завоевать доверие, а потом вкинуть дезу, заманить и прихлопнуть нас одним ударом. Но пока согласен, стоит начать работу по этому списку. Какой из кураторов ближе всего к нам?

— Вот, — Гриб указал на нужную строчку в списке, — У него в поддержке только два рабочих звена и личная охрана. Правда тут указано, что в ближайших пару месяцев у него может по делам оказаться один серьезный боевой отряд по руководством какого–то Кумника.

* * *

— И это все, чего вы добились за полтора года? — Алтын бросил тяжелую стопку подшитых бумаг на стол, — Скажи, Нигмат… черт! Никак не привыкну. Скажи, Татарин, чем вы тут занимались?

Татарину, носившему в свое время фамилию Нигматуллин и звание кандидат наук, было не просто перестроиться. Вот уже месяцев пятнадцать именно он возглавлял лабораторный комплекс и теперь, когда Седой наконец–то вытащил из бункера Алтынова, придется заново свыкаться с бескомпромиссным тоном бывшего начальника.

— Исследованиями. Мы занимались исследованиями, чем же еще?

— И? Где результаты?

— Так вот же, — Татарин показал на стопку распечаток на столе, — Там же тысячи опытов. Вы посмотрите внимательно, есть очень интересные результаты.

— Интересные результаты ты можешь напечатать в журнале «Техника молодежи», потом свернуть трубочкой и засунуть себе куда–нибудь, для лучшей осанки. Почему не сформулированы основополагающие направления поиска? Где расчёты? Почему не проводились полевые исследования на границах кластеров? Где замеры среды во время перезагрузок? Вы вообще из лаборатории выходили?

— Задачи такой не стояло. А для расчетов нужны мощности. Не на калькуляторе же считать? Да и не выпускают нас особо отсюда.

— В трех километрах граница кластера, который перегружается раз в пять дней. Чуть дальше, в пяти километрах — территория с циклом в три недели. Что–то мне ничего не говорили о том, что вы тут заперты как пленники.

— Нет, но… Нужна охрана. Причем, постоянная. Тут, знаете ли, не парк для прогулок. У нас и здесь работы хватит на десять лет вперед.

— Так бы и говорил, что ты планируешь еще десять лет печатать эти бумажки, — Алтын брезгливо ткнул в распечатки, — Давай начистоту, Нигма… Татарин, ты собираешься работать? Или мне нужен новый заместитель?

— Собираюсь…

Ученый только сейчас заметил, что стоит с опущенной головой, как школьник, которого распекают родители за очередную двойку. Точно как в прошлом, хотя совсем не так он представлял себе встречу с бывшим начальником. Думал, встретит его если уж не начальственным тоном, то как минимум — как равный.

Слишком много всего было пережито здесь, в Стиксе. Слишком много сделано. Почти полтора года борьбы с собой, с собственной совестью, страхом и ночными кошмарами. Он взял на себя не только ответственность за научный поиск, но и за жизни сотрудников. Седой очень давно всерьез занялся спасением ученых, но только с приходом Нигматуллина лабораторный комплекс заработал всерьез.

— А если собираешься, то будь добр к завтрашнему утру составить перечень необходимого оборудования, которого не хватает для полноценной работы, приборов и снаряжения для полевых выходов. Еще нам нужны герметичные боксы для работы. Надо прикинуть, как их собрать или где добыть. И разузнай, как тут устроена вентиляция. Вытяжки слишком шумные, мешают работать. Пока все. И собери завтра всех на планерку.

Татарин хотел что–то возразить и объяснить, но Алтын уже не слушал, все–таки взявшись за изучение результатов опытов. Завтра на планерке, похоже, будет жарко. Начальник, бывший, а теперь и настоящий, не замечал или не хотел замечать то, что далеко не всех природа одарила таким же, как у него чутьем к перспективным направлениям исследований и научным прорывам. Упустишь, недосмотришь, поленишься — и будь уверен, прилетит на ближайшей летучке.

— Ты еще не ушел? Смотри, почему в этом направлении перестали работать?

Чертыхнувшись про себя, ученый начал обходить стол, чтобы посмотреть, о чем конкретно говорит Алтын, но тот уже перелистнул страницу:

— Ладно, все завтра, иди. Отложи все, мне нужны списки оборудования, если Седой уйдет с базы, договариваться тут будет особо не с кем.

«Чую, Седой еще пожалеет, что тебя вытащил» — не сдержал крамольную мысль Татарин и тут же отогнал раздражение. Бывшему начальнику понадобилось меньше часа, чтоб показать, кто тут на самом деле папочка, и, наверное, это хорошо. Потому что как бы не сложилась дальнейшая судьба их научной группы, в лице Алтына Стикс получил себе очень сильного противника.

Татарин уже ушел, когда новый начальник лабораторного комплекса раздраженно бросил стопку листов на стол.

— Придурки… ничему за столько лет не научились.

Некоторое время он сидел, уставившись в потолок, бормоча время от времени себе под нос:

— Объективно, это невозможно… Я, конечно, не физик… Есть же основополагающие законы…

Алтын снова уставился в записи, пытаясь что–то сообразить, перелистнул несколько листов, чертыхнулся, вернулся назад, к описанию все того же, взволновавшего его опыта.

— Этого не может быть, — в очередной раз попытался убедить он сам себя и, едва справляясь с волнением, зашагал по кабинету из угла в угол.

* * *

Леший, личный секретарь главы клана Инженеров, вошел сауну вместе с проститутками. Длинноногие блондинки, высокие, ухоженные впорхнули в предбанник, сбросили юбочки, шорты, расселись вокруг Хиила.

— Шеф, у нас заседание Ставки.

— Раздевайся, попаримся, — отмахнулся Хиил, наливая помощнику полную рюмку коньяку, — Есть еще время.

Пришлось подчиниться. Леший успел сполоснуться, погреться и попользовать по второму кругу первую из освободившихся девочек, пока начальник тешился с двумя другими.

— Через сколько начало? — стоя под душем, Хиил стряхивал с себя негу, собирался с мыслями, — Все прибыли?

— Еще вчера. Вот Варан привез подарок.

В темном деревянном футляре тускло блестел медью, кое–где очищенной от благородной патины старинный морской компас.

— Смотри–ка, настоящий, — глава Инженеров был завзятым собирателем древностей, выделил под любимые артефакты целую комнату и даже раструбил по всем поселкам о том, что если попадаются в городских кластерах музеи с интересными экспонатами, то есть для них в Стиксе богатый коллекционер. — Удружил Варан, надо будет его лично поблагодарить.

Леший заранее принес соответствующий событию костюм, и в штаб клана пошли прямо из сауны.

До избрания Хиила Ставка собиралась в тесном зале бывшего трактира. Новый глава отбросил устоявшийся аскетизм и выкупил бывшее административное помещение со специально оборудованном залом заседаний. Первые лица клана, в основном кураторы, торговцы, парочка ученых и командир боевого крыла, первое время брезгливо кривились, но быстро привыкли к удобным креслам, широким столам, рабочим планшетам и неизменным бутылочкам «Рычал–Су». Все чаще сюда приходили не в пыльных камуфляжах, прямо с дороги, а в рубашках и джинсах.

Каждого из шестнадцати участников заседания Хиил знал лично. В свое время, резко взлетев, он прекрасно понимал, что влияния в клане у него нет и только поддержка этих людей делает из него общего лидера. С тех пор прошло много лет, а привычка поддерживать насколько возможно тесные связи с каждым значимым инженером у заматеревшего главы клана осталась.

Хиил прошел по кругу, обмениваясь с каждым парой слов, уточнил, все ли останутся на банкет.

— Здравствуйте, — повторил он еще раз, теперь уже обращаясь ко всем сразу. — Рад всех вас видеть. Рад, что снова нам ничего не помешало собраться в полном составе.

Несмотря на кажущуюся дружелюбность, атмосфера в зале потрескивала искрами напряжения. Все уже знали про Осиново и Атлас, считали войну с Погонщиками и нападение на эти поселки основной причиной собрания Ставки.

Ждут, что он будет оправдываться, просить совета, строить планы ответных ударов. Обойдутся.

— Друзья, ближайшее время состоится экспедиция в Пекло, и я лично ее возглавлю.

Члены Ставки умели сдерживать эмоции, хотя могли бы и побаловать главу удивлением, все–таки от идеи штурмовать Пекло клан отказался уже лет пятнадцать назад. Хиил выдержал театральную паузу и, не глядя на лежащий перед ним лист, начал говорить, вдохновляясь с каждым словом.

— Каждый из вас знает — с каждым годом мы становимся сильнее. Клан копит мощь, но все наши усилия уходят на малозначимые дрязги и разборки с мелкими группировками.

Между тем, сегодня мы можем без ложной скромности заявить, что клан Инженеров стал стабилизирующим фактором для всех регионов, в которых присутствует хотя бы одно наше рабочее звено из трех–пяти человек.

Мы избавляем регионы от наиболее опасных кластеров, создаем потенциал для развития, прекращаем бессмысленные войны, объединяем поселки в единую оборонительную и торговую систему. Наша главная миссия — дарить возможности: жить в мире, выстроить экономику, повысить обороноспособность поселков, развивать науку и собственное производство.

Нам постоянно говорят: вы должны делать так, а вот этого делать ни в коем случае не нужно. Это слышим мы от людей, которые сами ничего не достигли. Пора перестать оглядываться на других, перестать пытаться найти компромиссы, перестать тащить за собой в будущее тех, кто сам этого не хочет.

Хватит! Мы должны в первую очередь заниматься собственным развитием, и чем дальше мы уйдем вперед, тем лучше будет для всего мира иммунных, тем более, что у нас есть куда двигаться.

Ни для кого не секрет, что, несмотря на все успехи, мы не сумели искоренить полностью ни одной проблемы. И не потому, что мы слабы или стараемся недостаточно хорошо. Причина в другом.

Стикс навязывает нам баланс. Именно он диктует, сколько в регионе должно появиться новых людей, сколько из них будут заражены, а сколько станут иммунными. Мы не можем уничтожить муров, потому что есть внешники. Мы не можем уничтожить внешников, потому что уровень развития их техники слишком высок. Мы даже не можем развивать поселки слишком сильно — Стиксу не нравится и такое вмешательство.

Надо признать, сегодня клан не борется со Стиксом — мы лишь нашли свою нишу. Бултыхаемся где–то в середине между базами внешников и Пеклом, и не смеем бросить вызов ни одним, ни другому.

Мы сделали жизнь людей проще и сытнее, но что происходит в тех регионах, где мы не проявляем политическую волю? Противостояния между стабами и кланами переросли в настоящие войны. Их лидеры превращаются в жестоких диктаторов. Регионы, сотворенные нами, уже не раз поворачивались против нас, и будут делать это снова и снова, пока мы не изменим ситуацию кардинальным образом.

Особенно опасными я считаю все чаще возникающие стремления идти навстречу политическим противникам, находить компромиссы, допускать необоснованные уступки. Да, нам не хватит сил контролировать весь Стикс, но диктовать условия сильнейшему клану Стикса не имеет право никто!

Мы переросли этот мир, но все еще не способны выйти за его пределы. Сможем ли мы найти правильный путь, если будем ходить прежними дорогами?

Каждый из вас знает — мы подошли к тому рубежному моменту, когда должны серьезно задуматься, что делать дальше? Существует ли способ преодолеть поставленные нам Стиксом границы развития?

Все вы знаете о моем даре. Его развитие показало — предела не существует. То, что вчера казалось нам невозможным, начало приобретать вполне осязаемые очертания. Когда–то создатели нашего клана сумели выйти на новый уровень развития, поставить под контроль кластеры и целые регионы. Пришла и наша очередь.

Мы должны идти вперед, достойно отвечать на новые вызовы.

Есть ли у нас средства, которые мы могли бы противопоставить Стиксу? Конечно, есть.

Знаем ли мы направления для удара? Конечно, да.

В первую очередь — это Пекло. Мы расширим сферу обитания человека, создадим сектора нового формата, которые будут подчинены нам полностью: и политически, и экономически. Мы создадим собственную империю, которая сделает наши возможности безграничными.

Во вторую очередь, нам нужны белые жемчужины. Есть люди в нашем клане, очень уважаемые люди, которые считают, что я со своим даром собираюсь почивать на лаврах. Это не так.

Каждый инженер, с максимально развитым даром должен получать белую жемчужину. Достигнуть этого совсем не так сложно, как может показаться.

Поиск и убийство скребберов должны быть поставлены на поток и это вторая причина двигаться в Пекло.

Клан силен как никогда. С каждым годом наша сила растет, и мы не имеем права бездарно растрачивать наш потенциал.

Мы направимся в Пекло.

Мы выведем клан на новый уровень и найдем способ влиять на баланс.

Закончив речь, Хиил остался стоять, выражая готовность к вопросам и дискуссии.

Спорить не вызвался никто. Никогда еще, глава клана был в этом уверен, на заседаниях Ставки не звучали такие речи. Инженеры любили все просчитывать, строить планы, пересыпая разумные мысли доброй порцией мата, умели и воевать, бескомпромиссно уничтожая противников, но вот такого, по–настоящему государственного подхода к делам клана, еще не было.

И сейчас все переваривали слова Хиила: кто молча, уставившись взглядом в пустоту, кто удивленно, тихо переговариваясь с сидящим рядом соседом. Были и такие, кто едва не сорвался на аплодисменты и главе клана льстило, что эта реакция вполне искренна. Не было в этом зале ни лицемеров, ни приспособленцев.

— Это все хорошо, Хиил, что ты говоришь, — первым заговорил Крен, куратор одного из самых диких отдаленных регионов, — Красиво стелешь. Думаю, среди моих ребят будет немало таких, кто захочет пойти с тобой в Пекло. Вот только мы думали, что ты расскажешь нам о другом.

Трудно было поверить, что этот сухопарый мужик с совершенно непримечательной внешностью, один из сильнейших бойцов.

Опасаться Крена не стоило. Не мог он быть застрельщиком от некой группы недовольных — слишком прост и прямолинеен. Вот подойти и дать в рожу он мог вполне.

— О чем ты хочешь услышать?

— Об Атласе, например. О Погонщиках. Клану нанесен серьезный удар. Вовремя ли ты затеял поход в Пекло?

— Чем же этот удар так серьезен? К Атласу мы не имели почти никакого отношения. Как только поселок будет восстановлен, мы без проблем снова поставим там своего главу. Погиб Грач и мы скорбим о его гибели. В том секторе убиты еще несколько Инженеров, но это и весь урон.

— Весь урон? Были убиты несколько Инженеров! А ты говоришь «это и весь урон»? — в голосе Крена звучала гроза, — Мы что, должны утереться и забыть?

— Конечно нет. Я предприму все необходимые меры, чтобы Погонщики заплатили за нападения максимально высокую цену, вплоть до полного уничтожения клана. Я не сделал этого до сих пор только потому, что хотел уточнить детали по экспедиции в Пекло. Могу сказать, что будет сделано точно. За убийство каждого Погонщика будет объявлена награда в три красных жемчужины. При уничтожении звена — пять жемчужин за каждого погонщика. За кормчих — по две черных жемчужины за каждого. Оплату информации о передвижении звеньев и об их базах будут брать на себя наши региональные представители. Ну и, конечно же, приказ всем не занятым боевым звеньям — начать разведывательные действия и, при необходимости, уничтожать обнаруженных погонщиков. И все же я склонен рекомендовать делать это руками местных группировок или, как минимум, при их серьезной поддержке. Зачем нам подставляться самим, если у нас достаточно жемчуга, чтобы нанять любое количество бойцов?

— Люди и так не любят Погонщиков, — Хиила неожиданно поддержал бывший глава клана, вставший после переизбрания во главе научной лаборатории, — А за такую награду будут не любить их еще сильнее.

— Муров люди тоже не любят, — Крена не так то легко было сбить в курса, — И ничего, прекрасно себе существуют.

— У муров поддержка внешников, не надо путать.

— Да что вы как дети? Назовите мне стаб, где с мурами не торгуют!

— Так и муров уничтожаем, когда можем, и что? Я расположение пяти–шести баз назову навскидку! И кто их пойдет зачищать?

Хиил не торопился останавливать гомон, в том числе и потому, что каждый, кто хотел, должен был высказаться. Пусть лучше спускают пар друг на друге, чем на нем. Нет, он не боялся этих людей ни всех вместе, ни по отдельности, да и Атлас был, на самом деле, не особенно–то значимым поселком.

Пусть у всех останется ощущение, что глава клана не только контролирует обстановку, но и единственный, кто способен остановить бесконечные споры и найти устраивающее всех решение.

— Друзья, давайте не будем приплетать сюда всякую шушеру. Все мы знаем, если уничтожить разом всех муров, внешники без труда найдут новых. Дадут им куда больше оружия и зачистят ближайшие кластеры. Не нужно это ни нам, ни поселкам, возле которых мы можем провести подобные операции. Это в очередной раз подтверждает мои слова — пока мы не совершим рывок в развитии, нашим уделом останется поддержание баланса, установленного не нами и не по нашим правилам. Сейчас мы вынуждены это терпеть, но если есть выход — мы должны его найти.

* * *

— Были вести от Карны? — после заседания Ставки и затянувшегося банкета Хиил едва шевелился от усталости.

— И да, и нет, — раздосадовано протянул Леший, — Она до сих пор злится из–за того, что Грач едва не прикончил Седого.

— А что они хотели? Приятной прогулки? Бумаги ей передал?

— Да, но больше она ни о чем разговаривать не захотела. Как бы не пропала с концами.

— Не пропадет. Где сейчас Форест?

— Наверное, там, куда вы его направили, — секретарь добавил в голос ровно столько иронии, сколько позволяли отношения с шефом, — На Юге, у куратора.

— Хорошо. Ты не заметил, кто–нибудь в курсе? Вспоминал его? Вопросы задавал?

— Вспоминали, но не больше обычного.

— Пусть так пока и будет. У старого пердуна сдали нервы, а я теперь должен думать, как это все разгребать. Хорошо хоть заветникам на Савелия указал. Одной проблемой меньше.

— Шило в заднице этот Савелий, — Леший взялся было за недопитую рюмку коньяка, но даже не поднял ее, скривившись от накатившего отвращения: тело требовало сна, а не очередных возлияний.

— Точнее не скажешь. Ошибка молодости, похуже бывшей жены.

— Разве ты был женат?

— Тьфу на тебя! Метафора.

— Решить бы что–нибудь с этой метафорой.

— Это вряд ли. Савелий — идеальный иммунный. Я в некотором роде взломал Стикс, используя максимальные коэффициенты вероятности получить заражение для любых спутников настоятеля в его кластере. Я и сам долго не понимал, что на самом деле сделал.

Голос Хиила стал тверже, он все больше увлекался воспоминаниями.

— Многое в Стиксе основано на вероятностях, которые в совокупности отвечают за баланс. Управление вероятностями, как показала практика, может дать совершенно неожиданные результаты. Научники как–то подсчитали шанс выживания зараженной особи и получили коэффициент в сколько–то знаков после запятой. Тот же коэффициент, только уже для возможности зараженного развиться до скреббера настолько мал, что я запоминать не стал. И знаешь, что я понял? Этот мир не интересуют судьбы триллионов лузеров, не способных преодолеть начальные стадии развития. Стиксу нужны счастливчики.

Глава клана вскочил, прошелся по комнате, разговаривая больше с самим собой, чем с секретарем.

— Меня тогда вдруг пробило. Какая эволюция? Какие сверхорганизмы? Стиксу интересны те, к кому судьба благосклонна настолько, что они выживают даже при стремящейся к нулю вероятности, и это работает не только для зараженных. Каждый выживший иммунный — такой же невероятный счастливчик, а Стикс в целом — мир счастливых людей.

— Счастливых?

— А что, ты несчастлив? Кем ты был, прежде, чем попал сюда? А кто сейчас? Да и не важны все эти частности! Любому человеку здесь отмеряно счастья и удачи без меры.

Хиил окинул взглядом свой кабинет, кивая на картины на стенах, на неприкрытый ничем сейф, на бар, заставленный бутылками с алкоголем, о котором в прежнем мире большинство людей и мечтать не могли.

— Любые материальные блага, любая власть, которую человек только способен взять. Будь ты хоть главой поселка, хоть наемником, чей потолок удачи — насиловать в свежих кластерах еще не обратившихся красавиц. Каждому Стикс дает то, что человек заслужил. Хочешь убивать? Тебе дадут убийственный дар. Хочешь женщин — становись работорговцем. Хочешь спасать людей — пожалуй в рейдеры. Ищи свежих иммунных по кластерам, спасай! Здесь нет преград и нет пределов! Каждый здесь — божество и каждый по–своему счастлив. Это рай, Леший, понимаешь? Не тот, придуманный, в который верит Савелий. Не тот, который хотели построить коммунисты, а настоящий рай, созданный для счастливых людей.

— Рай? — Леший выглядел окончательно обескураженным.

— А ты не согласен? Чем вот ты занимался сегодня? Проснулся, когда захотел. Вкусно поел. Сходил в сауну, где тебя обслужила красивая девушка. Потом, на заседании Ставки, участвовал в решении важных вопросов вместе с сильнейшими людьми этого мира. Ты, правда, молчал, но если бы хотел и мог сказать что–то толковое — тебя бы выслушали. Потом ты пил, ел, развлекался. Теперь вот я тебя развлекаю душевной беседой. Скажи, Леший, разве ты не в раю? Чего ты хочешь еще от жизни такого, что Стикс не может тебе дать?

— Не знаю… — Леший задумался и повторил, — Не знаю.

— Поверь, — Хиил припечатывал каждое слово, — Как только ты придумаешь, Стикс даст тебе и это. А теперь скажи мне, чем ты это все заслужил?

На этот раз секретарь даже не пытался найти адекватный ответ, тем более что было понятно, к чему ведет шеф:

— Мне просто повезло.

— Вот именно. Мы все — невероятные счастливчики, но вместо того, чтобы благодарить мир, подаривший нам это счастье, мы непрерывно его клянем.

Глава клана рухнул в кресло, закурил. Леший выждал паузу и задал вопрос, от которого зависели все его дальнейшие дела в ближайшие месяцы:

— Шеф, я правильно понимаю нашу цель похода в Пекло?

— Правильно. Мы идем к перевертышу.

— А все, что вы говорили в Ставке?

— Должен же я был им что–то наплести. Люди любят, когда их гладят по шерстке. Да и вышло совсем неплохо, а? Я, когда писал речь, чуть не кончил.

— Звучало вдохновляюще. Думаю, они поверили.

— Поверили сами и убедят своих людей. Пришлют нам самых лучших, а большего от них и не требуется. У каждого свой рай, Леший. И может быть их рай намного лучше, чем наш.

* * *

Вытащить вповалку сложенные на тент тела не составило особого труда. Рейдеры второй раз за день очухивались, пили живчик, пытались вспомнить, где они и что нужно делать в первую очередь.

Заветники пытались пересечь мертвый кластер чуть в стороне, но Ерш вовремя заметил их и Тарч запустил перезагрузку, ускорив процесс до максимума. Люди просто исчезли, и сквозь зеленое марево не доносилось ни криков отчаяния, ни предсмертных стонов.

Как только смогли встать на ноги, Кумник сориентировался по карте и увел отряд по мелководью протекающей недалеко реки на поросший ивами островок. Жиденькие кустики на первый взгляд не могли скрыть людей, но стоило зайти в самую гущу, и тонкие веточки вставали непреодолимой преградой и от сторонних глаз, и от влажного ветра.

Скалу так и тащили на тенте, поминутно прислушиваясь, держится ли он еще за жизнь, или уже сдался.

В центре островка нашли небольшую поляну. Разбили, как смогли, лагерь: насекли прутьев для лежанок, вскипятили воду, промыли и перевязали раны Скалы.

— Командир, ты обещал рассказать забавное, — Ерш натаскал с растущего неподалеку березняка веток, вырыл две ямки, соединил проходом для тяги, и в одной из них развел огонь, почти без дыма и отсветов. Ветер относил запах костра в сторону черноты, поэтому опасаться излишне любопытных монстров, да еще таких, которые могут войти в воду, да еще и рядом с чернотой, не приходилось.

Кипятить воду приходилось прямо во фляжках, которые остались не у всех. Чай пришлось пить по очереди, отогревая все время мерзнущие руки о пузатые металлические бока через ткань рукавов.

— Обещал. Да время ли.

— Самое оно, командир, — Ерш устроился на лежанке из веток поудобнее, — До утра точно никуда не пойдем, хоть развлечемся.

— Добро, — Кумник обвел взглядом всех бойцов, остановился на Кнуте, — Ты не против ответить на пару вопросов?

Парень смутился общему вниманию, но кивнул, соглашаясь.

— Ментата у нас нет, как и смысла проверять твои ответы на правдивость. Мы не на допросе. Так что если не захочешь говорить правду, просто промолчи. Сколько ты прожил в поселке один?

Кнут, чувствовавший себя на полянке среди ив на удивление уютно, почувствовал, как по рукам и спине побежали мурашки. Статус «сына полка» ему вполне подходил. Скажешь, что тебе вовсе не пятнадцать, и даже не шестнадцать, а так как в Стиксе год можно было считать за три, то и не двадцать — и граница юности будет пересечена, навсегда. Не будет больше ни заботливых взглядов Ворота, ни добродушных подтруниваний и советов других бойцов. Будет только ответственность, и за себя, и за отряд, а парень, попавший в Стикс подростком, еще не научился быть взрослым.

И все же придется признаться. Было что–то такое во взгляде командира, говорившее, что он и так давно обо всем догадался.

— Три с половиной года. Чуть больше. Три и восемь месяцев.

Сбоку, со стороны, где лежал Скала, испуганно пискнула Яра. Ерш хохотнул, Тарч удивленно крякнул, а Токарь закашлялся, подавившись чаем, очередь пить который дошла, наконец, и до него. Кнут украдкой скосился на Ворота и почувствовал, как тепло и уют возвращаются. Не знал настоятель о том, что сейчас сказал напарник, не мог знать, но принял сразу, без лишних размышлений.

— Это ж насколько больше меня? — Тарч попытался посчитать, но бросил, запутавшись, — Круто, ничего не скажешь.

— Да уж, друг, — поддержал его Токарь, — Мы с тобой резко перешли в разряд салажат. А ну–ка, принеси, подай, иди к костру, не мешай.

— Ты чем там занимался? — начал было расспрашивать Тарч, но Кумник на правах старшего перебил его новым вопросом.

— Сколько ты употребил жемчужин? Можешь не отвечать.

— Пять.

На самом деле в поселке он использовал только четыре, да и то, начиная с третьей, перестал чувствовать эффект усиления дара. Пятую жемчужину съел уже после боя с Кормчими, одновременно с Воротом, когда в первый раз хотел увести напарника из отряда.

— Мать моя, женщина, — это снова не привыкший сдерживать эмоции Ерш. Кнут не стал оглядываться, так как командир снова спрашивал.

— Сколько у тебя даров? Можешь…

— Один.

— Можешь не отвечать, — все–таки закончил фразу Кумник.

— Один, — парень постарался говорить искренне.

— Ну, допустим, — вроде бы поверил командир, — Тогда небольшая демонстрация. Когда Скалу тащили через кусты, на том берегу, я нож обронил. Можешь его найти?

Вопрос прозвучал как приказ и под всеобщее молчание Кнут ушел в заросли ивняка. Вернулся довольный и удивленный, протянул нож.

— Красавчик! — похвалил Ерш, — Так ты что, иголку в стоге сена найдешь? Слушай, ты полезный человек! Я тут на днях совесть потерял, не поможешь найти?

— Иголку в стогу он найдет, не сомневайся, — уверил Кумник, — Даже если ее там нет.

Командир достал из–за спины нож, один в один такой же, как и принес Кнут.

Совпадало все, до мельчайших подробностей, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это были не просто похожие друг на друга предметы. Это был один и тот же нож, только почему–то раздвоившийся.

— Мы в клане называем этот дар «системным копированием», — начал объяснять Кумник, когда понял, что никто и слова не может сказать от удивления. — И до сих пор он существовал только в теории. Сразу скажу, это совсем не тоже самое, что и обычный копир. Наш друг снимает, условно говоря, чертежи с каждого предмета, который видит и при активации дара направляет спорам команду воспроизвести предмет таким же макаром, как это происходит при перезагрузке. Скажи, когда ты перестал ощущать эффект от жемчужин?

— С третьей. Когда ее съел, уже не было ничего.

— А чего тогда еще две ел?

— Думал, может как–то… ну, там… не знаю, вроде как накопится или еще как–то… — парень выглядел все более обескураженно.

— Ясно. Тарч, можешь мельком глянуть? Может он уже и третий заработал?

Тарч взял Кнута за руку и тут же отпустил:

— Два.

— Прекрасно. А теперь, наш юный друг, будь добр, создай что–нибудь простенькое, хоть канцелярскую скрепку, без всех этих ритуалов просьб и поиска.

Экспериментировали пару часов, периодически отпаивая Кнута живчиком и растворенными в уксусе горошинами. Поначалу парень упорно не хотел понимать, что на самом деле способен создать предмет, и дело пошло только когда ему сказали отвернуться и «найти» что–то за спиной, но не где–то далеко, а прямо тут, на глазах у всех.

В итоге Кумник добился своего. Создание предметов стало получаться не только перед глазами, но и постепенно, как при замедленной съемке. И каждый мог наблюдать, как землей возникает зеленоватое облачко спор, как они собираются в видимый простым глазом силуэт и с легким, слышимым, только если знать, к чему прислушиваться, хлопком образуют материю.

— Когда вы покончили с Кормчими, там еще, у Октябрьского, — неожиданно взялся рассказывать Ворот, — Я, как и было оговорено, покопался в их оружии. В трофейном, то есть. И нашел там автомат, с котором Кнут вышел из Октябрьского. Ты говорил, что тебе его тот самый Ясень отдал. Так?

Кнут кивнул.

— Узнал я его по номеру, — настоятель без запинки назвал шесть цифр, — Я же служил некоторое время. В армии с этим жестко. Ночью разбудят — должен сразу ответить. У меня рефлекс на запоминание номера оружия. Ты мне его только в руки дал, а я уже запомнил.

Ворот назвал последовательность из шести цифр.

— Так вот. У того автомата, что я нашел в арсенале Кормчих после боя, был тот же номер. А еще он был на автомате, который ты мне бросил в клетку, чтобы я мог отстреливаться от мутантов. У меня как патроны кончились, я его в морду кинул зверю. Попало прямо промеж зубов. Результат сами понимаете. Оружие всмятку. Но я нашел его, проверил, потому что тогда еще мне и в голову не могло прийти, что существуют автоматы с одинаковыми номерами.

— В Стиксе могут, — подсказал Ерш.

— Потом–то я понял, а в тот момент сильно удивился. Пришлось призадуматься, прикинуть что да как. Да только вот вероятность того, что два таких автомата сойдутся в одном месте — все равно не высокая. Ведь Ясень пришел издалека, да и сами Кормчие тоже не из этих мест. Да и что там говорить, не только в номере дело. Я зуб даю, что это был один и тот же автомат. Царапины, зарубки, потертости. Кнут, где ты взял тот автомат, который мне в клетку кинул?

— В кабине Камаза. Я так подумал, что там надо искать, и нашел.

— Как и беретты, которые ты нашел за стойкой бара, хотя бармен эти пистолеты первый раз видел, — резюмировал Кумник, но теперь уже всем захотелось рассказать о своих наблюдениях.

— И кристалл–флешка, которую ты отдал стронгам, — вспомнил Тарч, — Скала тогда удивился, откуда у тебя еще одна. Ведь та, которую мы смотрели, лежала у него в рюкзаке.

— А я‑то подумал, что не так с картой? — добавил Токарь, — И зачем ты ее вообще тогда снял со стены? Ведь если бы она столько дней валялась у тебя в рюкзаке, то помялась бы вся, на сгибах потерлась, а Кнут ее достал как новую.

— Веревка, которой мы Скалу вытащили, — вставил свои пять копеек Тарч, — Он ее тоже не случайно в кустах нашел?

— И мины, и ящики с патронами, если уж обо всем говорить, — сам уже напомнил командир, — Я конечно тогда сам удивился, что Кнут может настолько большие и сложные предметы осилить, но смог же.

— Так ты давно обо всем знал? — спросил Ворот и в его голосе сквозило нескрываемое осуждение.

— Догадываться начал после случая с береттами, — Кумник никогда не сомневался в правильности принятых решений и сейчас он был уверен в себе не меньше, чем обычно, — Но окончательно убедился только после флешки. Тогда я не мог начать этот разговор, чтобы это не вылезло как–то в присутствии Фореста. А потом времени не было во всем детально разбираться.

— Так он все что угодно сотворить может? — Ерш с наигранной жадностью потер ладони.

— Не совсем. Только то, что видел здесь, в Стиксе, но не органику и не спораны. Почему, разговор отдельный. А вот с остальным… надо экспериментировать.

— Энергоячейки внешников! — поразился собственной догадке Тарч.

Дело пошло не сразу, сколько Кнут не пытался. Командир объяснял, что даже в теории ограничения должны быть не только в размерах предмета и его массе — ячейки обладали невероятной потенциальной энергией, а она не могла взяться ниоткуда.

Когда уже отчаялись получить результат, свои услуги догадался предложить Тарч. Он прокачивал дар товарища аккуратно, боясь навредить, и, когда он закончил, Кнут почувствовал не просто прилив сил — это была настоящая власть над послушной материей. Стоило представить предмет, дать мысленную команду, как перед глазами появлялись тонкие как паутинки линии, сходящиеся (переплетающиеся?) в подробный, до малейших деталей, чертеж, обрастающий постепенно веществом, вплоть до формирования задуманной вещи.

— Жопа, Кумник, да? — поделился мыслями Ерш, когда Кнут воссоздал не только энергоячейку, но и одну из винтовок внешников. — Мы же их всех порвем, да? На британский флаг, а?

— Кого ты рвать собрался?

— Заветников. Погонщиков. Да найдем, кого.

— Посмотрим, — командир по какой–то причине подобный энтузиазм не разделял.

* * *

Так было всегда. Или почти всегда, Кнут не мог в точности вспомнить, когда это началось.

Он находил то, что ему было нужно всегда и везде, стоило только по–настоящему захотеть. Перестала работать любимая зажигалка? Найдется такая же или хотя бы баллончик с газом для зарядки. Сломался нож? Не беда. Иногда казалось, затупившийся клинок проще выкинуть, чем наточить. Израсходовал патроны? Обнаружатся в таком месте, что только диву даешься — откуда?

Правда, если сейчас внимательно припомнить, касалось это только тех вещей, которые уже встречались в Стиксе, и от этого робинзонада становилось совсем уж уютной и привычной. Мир замкнулся сам на себе и все: перезагрузки, мимолетные встречи с людьми, вещи — превратилось в нескончаемый круговорот, в котором все дни проходили как один.

— Твой дар уникален. Его сила невероятно велика, — когда бойцы натешились, заказывая Кнуту потерянные во время бегства вещи, Кумник отвел его прогуляться по узкой свободной от ивняка песчаной косе, — Но ты должен хорошо подумать, как его использовать. Ты можешь как бездарно тратить его на собственное благополучие и однажды подставиться под пулю завистников, так и захотеть сделать слишком много и разрушить баланс сил, усилив какую–то из группировок.

Солнце опустилось за горизонт, и от этого происходящее казалось парню все нереальнее. Он может нарушить баланс? Подставится под пули? Кнут кивал иногда, соглашаясь, но слова командира с трудом пробивались в его сознание.

— Даже на обычных копирах строится экономика крупных поселков. Только работай — создавай патроны, порох, взрывчатку. Я видел их немало: жирных, самодовольных, с сальными лоснящимися лицами. Нередко их назначают главами стабов, но реальная власть их строится только на способности копировать. Задумай такой «голый король» самовольничать, идти против свиты — мигом окажется в подвале и продолжит работать там, только уже за миску похлебки.

Кумник остановился, повернулся к собеседнику, и Кнут тоже застыл в ожидании выводов, до которых сам, наверное, не дойдет еще много лет. Командир, однако, не спешил делиться мудростью.

— Ты не Инженер и, как я вижу, наш клан тебе не особенно–то нравится. Поверь, последние годы у меня точно такие же чувства. Но Инженеры сейчас стоят впереди всего человечества в Стиксе. Ты даже не представляешь, какими силами мы обладаем, и вопрос только в том, чтобы придать им правильный вектор. И ты можешь этому помочь. Если уж менять баланс, то нужно играть по–крупному, и с твоим даром у нас есть некоторые шансы на успех.

На обратном пути, почти у самого лагеря, командир сказал совсем уж странное.

— Вы с Воротом уже вполне способны выжить тут самостоятельно. Нам, наверное, в ближайшее время придется расстаться, и если это произойдет, а точнее, когда это произойдет, запомни: через полгода оба будьте в стабе Пойменный, его еще раньше называли Грязный, это к северу отсюда. Там вас найду я или кто–то от клана.

Что имел ввиду Кумник, стало понятно только через две недели.

* * *

— Я распускаю отряд.

К ближайшему населенному пункту вышли через полдня пути. Для отдыха выбрали крепкий двухэтажный дом, окруженный высоким кирпичным забором. Разделили комнаты, принесли из соседних домов недостающие кровати, устроили грандиозный налет на ближайший торговый центр. Притащили даже генератор, но Кумник запретил его включать без особой необходимости.

Импровизированную базу решили не покидать, пока не окрепнет Скала. Отъедались, отсыпались, заживляли раны, старательно избегая разговоров и о прошедших днях, и о планах на будущее.

За это время Кнуту нередко казалось, что отряд — большая, но немного странная семья. Общие завтраки, обеды и ужины, иногда при свечах, беседы ни о чем, мелкая помощь, житейская забота друг о друге.

Яра выхаживала Скалу. Ей помогали и даже пытались отстранить от ухода непривычную к медицинским процедурам девушку, но она без лишних церемоний выталкивала за дверь любого, кто предлагал такую помощь.

Прошло без малого две недели, прежде чем Кумник объявил общий сбор на кухне. Спустился даже Скала, все еще слабый, бледный, но в последние дни стремительно идущий на поправку. Яра села рядом и уже не поддерживала мужчину, а оперлась на него сама, прижавшись сбоку, к руке.

— Я распускаю отряд. Всем спасибо, но с сегодняшнего дня наши пути расходятся. Скала, Тарч и Ерш, вы знаете, где можете забрать свои доли. Токарь, ты тоже в курсе. Оплату за работу можешь забрать там же, механизм мы с тобой обговаривали не раз. Кнут, Ворот, я обещал вас вывести из сектора? Вывел. Так что вот ваша доля за дни, проведенные с отрядом, — Кумник положил на центр стола два тканевых мешочка, которые обычно использовали для переноски споранов.

Токарь ушел тут же, без слов. Забрал рюкзак, оружие, вышел из дома, осторожно прикрыв дверь. Произошло это настолько прозаично, что у Кнута перехватило дыхание. Стало как–то пусто и неуютно в уже ставшем уютным теплом доме.

— Не пори горячку, командир, — заговорил Скала. — Не дело это.

— Это приказ и обсуждению он не подлежит. Выходите прямо сейчас. Наверняка успеете до темноты определиться с ночлегом. Земли здесь, по сравнению с сектором, дикие, но вам не впервой. Где–то на востоке должен быть небольшой поселок. На месте разберетесь. Никто из вас не пропадет — большие мальчики.

— Я никуда не уйду.

— А я твоего мнения и не спрашиваю. Не строй из себя капризного ребенка. Ситуация стала слишком сложной, чтобы продолжать играть в казаки–разбойники. Я предложил вам всем вступить в отряд для выполнения вполне конкретных задач: рейды на мутантов, уничтожение муров и внешников, выполнение специальных операций на стороне всех хороших людей против всех плохих. Сейчас все совсем по–другому. Нас преследуют заветники, нас ищут Погонщики, на нас по какой–то причине решила ополчиться часть Инженеров, и если мои догадки верны, то в этом замешан Хиил. Это не ваша война.

Кумник сделал паузу, но не дал никому говорить, продолжил:

— Противник ожидает, что мы станем держаться вместе, поэтому будут искать в первую очередь меня, а во–вторую — отряд. С таким количеством врагов мы не протянем и пары месяцев, даже если не будем заходить в стабы. Поэтому решение мое окончательное. С этого момента каждый пойдет своей дорогой, а если мне удастся разобраться со всеми проблемами, я вас найду.

— А если не удастся? — Ерш источал иронию.

— Найти вас?

— Разобраться с проблемами.

Кумник отвечать не стал, и слово взял Скала.

— Я никуда не уйду. А чушь эту и слушать не буду. Когда мы с тобой сидели в том трактире и договаривались, я обещал тебе, что если ты мне поможешь с теми мурами…

— Скала, не будь ослом! Ты же понимаешь, что если я уступлю, остальные потянутся за тобой. Просто чтобы не показаться трусами или предателями. Сколько я тебя учил, да видно не впрок. Ты уже не один. Оглянись и пойми, что ты несешь ответственность не только за себя. Допустим, у них хватит ума уйти. Кто их доведет до стаба? Кто поможет найти новое место?

— А чего вы меня без меня женили? — удивился Ерш, — Я и сам с усам.

Кумник раздраженно отмахнулся, но Скала подхватил мысль бойца:

— Не решай за нас.

— А я уже решил, как и решал раньше. Ты знаешь, сколько отрядов я потерял в полном составе? Девять! Девять, мать их, групп! Тебе это число о чем–нибудь говорит? Ты хоть раз выходил на задание с полной группой бойцов и возвращался после задания один? Пройдешь через это хоть раз, а лучше два или три, тогда и будешь мне указывать, могу я решать за вас или нет. Ситуация слишком серьезная, чтобы я мог позволить хоть кому–то быть рядом.

— Решай за кого угодно. Только я, когда мы шли с тобой на тех муров, обещал тебе в случае успеха быть с тобой. Значит, буду.

— Скала, посмотри на себя, — командир сказал своему заместителю: «посмотри на себя», а кивнул почему–то на Яру, — Кем ты был тогда, и кто сейчас? Что ты сделал тогда в баре с той… — Кумник выбрал подходящее слово, — женщиной, которая села тебе на колени и не хотела слезать? Ты сломал ей руку, Скала! Руку сломал! Просто потому, что женщина села тебе на колени! А теперь?

Кнут только сейчас понял, что командир имел ввиду. На коленях у заместителя командира сидела Яра. Наверное, она была намного лучше, чем та женщина, которой Скала зачем–то сломал руку. В последнее время проявления взаимного внимания между ними стали так естественны, что никто и не замечал подобных мелочей. Сидит она рядом с ним, или на коленях, или на шее, свесив ножки — кому какая разница?

Скала подхватил миниатюрную по сравнению с ним девушку и легко ссадил на стул рядом. Яра послушно, без тени волнения уселась. Казалось, она единственная, кого не касался этот разговор. Кнут спрашивал себя: с чего она так спокойна? Уверена в Скале, что он решит все проблемы? Или в себе, что не оставит своего мужчину, какое бы он ни принял решение?

— Слушай, командир, так ведь я тоже собираюсь остаться, если вы, конечно, позволите вмешаться в ваш милый разговор, — улыбнулся Ерш, — Двум смертям не бывать, как говорится, а с тобой уж точно будет весело. Ну, не хочется мне умирать скучно, где–нибудь в зассаном кластере под ручку с криворуким ублюдком из новеньких, просто потому, что он толком спину прикрыть не способен. Вы такие все интересные. Рассуждаете, как будто впереди у вас еще лет сто. Я, знаете ли, вечно жить не собираюсь, мне оно без надобности. Зато собираюсь жить весело. Ты, конечно, хозяин–барин, а мне идея навалять и погонщикам, и заветникам, и Хиилу, да кому угодно, очень нравится. Ты как, Тарч?

— А что я? — удивился боец. — Я ж вроде как Инженер. Меня этот роспуск отряда не касается. Я правильно понял, командир? Ты ж не клан разогнал, а отряд. Так что я автоматически остаюсь.

— Ну вообще прекрасно! — деланно оскорбился Ерш. — Это что за дискриминация? Тарчу можно, а мне нет? Я так не играю.

— Его это тоже касается, — Кумник уже не знал, кому отвечать.

— Ну уж нет, Кумник, — Тарч в отличие от товарищей не горячился, — ты же знаешь, у меня Дара. Что она мне скажет, когда я заявлюсь без тебя? Я терять девушку не намерен.

— Я там Хаммер подогнал, — в приоткрывшуюся дверь просунулся Токарь. — Вчера его еще нашел, в гараже на соседней улице. Повозиться пришлось, чтобы завести, но ничего, справился. Командир, грузимся?

— Ты–то что вернулся?! Я же сказал, все расходимся! — Кумник перестал сдерживаться и откровенно кричал. (просто «заорал»)

— В каком смысле вернулся? Я так понял, ты отряд распустил и (я) пошел нам за машиной. Или ты и меня имел ввиду? Так я вроде как у тебя по найму, не в отряде. Я не понял, честно говоря, командир, ты чего так бесишься?

— Короче, Кумник, иди в жопу, я никуда расхожусь, — припечатал Скала, — В ближайшем крупном стабе оставлю Яру… Ай! Ты что делаешь!?

Ладонь, которой Яра сжимала руку Скалы, охватило пламя. Огонь обжигал мужчину, и он попытался вырваться, но пальцы девушки прочно вплелись с его и не думали отпускать.

— Да я вернусь за тобой, как закончим! Споранов оставлю, охрану, если надо найму. Да отпусти ты! Погаси огонь!!! Ладно, мы это обсудим, хорошо? Да ты мне руку сожжешь нахрен! Ладно, нигде я тебя не оставлю!!! Возьму с нами!

Пламя погасло. Девушка расплела хватку, полезла в рюкзак за живчиком, полить распухающие пузыри ожогов.

— Дура больная! — Скала в первый раз позволил себе повысить на Яру голос.

Она же язвительно улыбнулась, обработала обожжённую кожу и, как ни в чем не бывало, прижалась к плечу мужчины.

Кумник смотрел на это все исподлобья, и в глазах его читалось, что уступать он, несмотря на массовый саботаж, не намерен. Наверное, у него было еще немало аргументов, жестких и окончательных, но заговорил, неожиданно, не он, а Кнут.

— Что вы как дети? Все же и так ясно, командир. Никто никуда не уйдет. Это наше решение, — Кнуту было очень приятно говорить «наше», а не «мое». — И ты его никак не изменишь. Ну что, на самом деле, ты от нас убегать, что ли будешь, а нам за тобой по кластерам бегать?

Голос подрагивал, грозя сорваться.

— Мы пройдем это вместе, и не потому, что кто–то боится уйти и показаться трусом, а потому, что каждый этого хочет и считает это правильным. А разве ты сам так не считаешь? Будь сейчас командиром Скала, ты бы ушел? Оставил бы его одного?

Кумник долго не отвечал, и никто не перебивал его молчание, понимая, что ответить командиру нечем.

— Хорошо, — произнес он, наконец, — Мы принимаем бой.

Content

Кнут

Пролог

Глава 1. Ясень

Глава 2. Остров

Глава 3. Мутанты

Глава 4. Кормчие

Глава 5. Бункер

Глава 6. Сектор

Глава 7. Тихий

Глава 8. Комендант

Глава 9. Мелкая

Глава 10. Мертвецы

Глава 11. Обреченные

Глава 12. Клан

Глава 13. Дичь

Глава 14. Бой

Глава 15. Рай