Мониша Раджеш

Вокруг мира на 80 поездах. 72 000 километров новых открытий

Посвящается Ариэль, без которой эта книга не вышла бы в свет

AROUND THE WORLD IN 80 TRAINS:

A 45,000-Mile Adventure by Monisha Rajesh

© Monisha Rajesh © 2018. This translation is published by arrangement with Bloomsbury Publishing Plc

© Иванова Ю.А., перевод, 2020

© Снегова В.Е., литературная редактура, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

14:31 в Париж

Стоя у окна, я смотрела на стальной каркас стеклянной крыши Сент-Панкрас, сквозь которую проглядывали участки голубого неба. В какой-то момент и оно, и крыша начали двигаться, и я поняла, что это тронулся мой поезд. Eurostar 14.31 по маршруту Лондон – Париж, набирая обороты, покидал вокзал, купе наполнял теплый весенний солнечный свет, и я устроилась поудобнее в своем кресле. Удаляясь от Лондона, я старалась напитаться городом, вдохнуть его и удержать внутри, ведь увидеть вновь его предстояло только через семь месяцев. Впереди меня ожидало долгое путешествие вокруг света. Ровно пять лет назад я сошла с Charminar Express в Ченнае, восьмидесятого по счету поезда, тем самым окончив свое путешествие по Индии. Проездной на три месяца, устаревшая карта и безнадежная наивность – вот и все, что я взяла тогда с собой. Всего я преодолела 40 тысяч километров – расстояние, равное окружности земного шара, – и объехала почти всю страну. В перерывах между пересадками с одного поезда на другой я прочувствовала на себе, почему железнодорожную сеть Индии называют ее «жизненно важной артерией».

Чудом избежав огромного количества передряг и неурядиц, я зареклась даже думать о подобных приключениях в будущем. Тогда я еще не знала, что очарование железной дорогой украдкой поселилось в моем сердце, жажда путешествий бурлила в моей крови, а тело впитало ритмичный стук колес и хотело испытать эти ощущения вновь. Довольно скоро симптомы железнодорожной лихорадки дали о себе знать: я полюбила стоять на мостах, под которыми с грохотом проносились товарняки. В теплые деньки я покупала билеты на поезда туда-обратно, чтобы только провести время за чтением у окна, а по ночам вслушивалась, чтобы разобрать тот самый звук, издаваемый вдали паровозными гудками. Сначала я испытывала неутолимую тоску, но с течением времени это уже стало напоминать болезнь. И излечиться от нее в Лондоне мне не удавалось. Мне срочно нужно было отправиться в дальнее путешествие по железной дороге, но возможности собрать вещи и запрыгнуть в поезд у меня не было. После возвращения из Индии я легко вернулась к ритму лондонской жизни и устроилась редактором в журнал Week, и, вне всяких сомнений, это была работа мечты – я неспешным шагом добиралась до нее к 10 утра, целый день читала газеты и распивала чай, а Коко, такса, жившая в нашем офисе, спала у меня на коленях. В сущности, я получала зарплату за то, чем люди обычно (и совершенно бесплатно) занимаются в ленивые воскресные дни. А еще теперь мне нужно было учитывать мнение еще одного человека, моего жениха Джереми, который сделал мне предложение несколькими месяцами ранее прямо рядом с мусорным контейнером у станции метро St Jonh’s Wood. В процессе его практически снесла с ног группа японских туристов в дождевиках и резиновых сапогах, но это не помешало ему попросить меня выйти за него под проливным дождем в том самом месте, где началось наше первое свидание.

Я гнала от себя мысли о поездке и плыла по течению ежедневной рутины, подавляя подобные желания каждый раз, когда они возникали, пока в один прекрасный день не сдалась: слишком много еще нужно было узнать о железных дорогах, а поезда, хотя и терпеливо ждали меня, могли в любой момент умчаться вдаль, и тогда мой шанс был бы утерян. Сфера железнодорожных путешествий развивается стремительно: все больше появляется высокоскоростных поездов, старомодные медленные составы постепенно уходят в прошлое. Становится все меньше ночных маршрутов, классические направления теряют былую популярность. Если верить экономистам и пессимистам, романтику железных дорог вот-вот должен был постигнуть неотвратимый конец, но я отказывалась в это верить. Конечно, с железными дорогами Индии не могли сравниться никакие другие, но я знала, что в каждой стране они обладают собственным шармом, стоит только копнуть глубже. Поезда таят в себе кладези интересной информации, главное – найти подход к их пассажирам, чтобы они поведали свои истории.

Выпив последнюю чашку чая, я потрепала Коко по голове и распрощалась с Week. Джереми, или Джем, как его называли друзья, согласился присоединиться ко мне на месяц во время путешествия, и я приступила к его тщательному планированию. На стене в гостиной я повесила карту мира, воткнула в пункты назначения булавки и соединила их между собой разноцветными нитками, чтобы наглядно увидеть, какой путь мне предстоит преодолеть в ближайшие семь месяцев. Я сидела на полу, окруженная стопками путеводителей и карт, сосредоточенно изучая маршруты, отмечая важные события в разных странах в попытке довести свой план до совершенства. Одно из главных заблуждений путешественников – вера в то, что они все держат под контролем, и это только верхушка айсберга иллюзий; в итоге это приводит к большим разочарованиям. Поэтому я закладывала время на отмены рейсов, опоздания – как поездов, так и свои. Когда я путешествовала по Индии, план был – «никаких планов», и в пределах одной страны он вполне удался; в кругосветке, со всеми ее странами, городами и транзитами, этот подход точно не оказался бы столь же плодотворным. По мере приближения даты отбытия Джем становился все более молчаливым, пока в одно прекрасное утро он не сел рядом со мной и не спросил:

– Ты точно справишься с этим семимесячным путешествием в одиночку?

– Да, – неожиданно робко ответила я.

– Ты уверена? – Он вглядывался в карту. – Ты ведь собираешься в такие опасные места, как Иран и Узбекистан?

– Со мной все будет в порядке.

На самом-то деле в этом я не была на 100 % уверена. В Индии мне довелось пережить многое – меня лапали в поездах, зажимали в углу на вокзале, гнались за мной на платформах, пристально оглядывали, ухмылялись, орали, плевались, покрывали нецензурной бранью. Не счесть количество ночей, что я провела в отелях, забаррикадировав сумками и чемоданами дверь в номер. Кроме того, мне не хотелось оставлять Джема одного. Как жаль будет отправиться в Европу, Россию, Монголию, Китай, Вьетнам, Таиланд, Малайзию, Сингапур, Японию, Канаду и Америку – и не иметь рядом попутчика, с которым можно разделить воспоминания о поездке.

Уже сидя в пассажирском кресле, я смотрела на человека рядом с собой и понимала, что мы сделали правильный выбор. Джем уволился, купил свой первый походный рюкзак и решился сопровождать меня на протяжении всего путешествия. Меня несколько смутило, что все, что он собрался взять в дорогу, – это новые мокасины и пара джемперов. Я предложила оставить дома его часы Tag Heuer, вручила вместо них Swatch, после чего мы направились в универмаг Blacks за водонепроницаемой одеждой и носками. Джем вырос в глубинке – деревеньке Кобэм, графство Суррей, и для него в диковинку были любые сумки не на колесиках, поэтому я знала, что и путешествие в итоге окажется крайне любопытным. В то утро я в последний момент рванула в Stanfords в Ковент-Гарден за новым блокнотом в дорогу. Уже в поезде я раскрыла его, ощутив при этом новизну кожи, чтобы задокументировать старт поездки в нашем первом по счету поезде. Выглянув в окно, я увидела, что поезд приближается к Евротоннелю, и глубоко вздохнула; мы въехали в тоннель, и Англия скрылась из вида.

Как выяснилось, долгосрочные проездные билеты Eurail оказались идеальны для людей, которые любят планировать и кому чужда спонтанность, для тех, кто любит знать заранее, где и во сколько будет ужинать, на 90 дней наперед. Я не принадлежу к этой категории и потому вскоре обнаружила, что проездной на месяц – не самый лучший вариант. Конечно, для определенных загодя маршрутов он неплохо подходил и окупался за 5–6 поездок. Но для людей вроде нас, кто собирался, проснувшись в Париже, ехать на ланч в Барселону, выгодным его назвать было нельзя. За каждое бронирование пришлось также платить дополнительный, административный или еще какой-то сбор, не говоря уже о плате за отмены, и в итоге я провела всю первую неделю в Европе, стоя в очередях для возврата денег.

Пока я заполняла формы и перемещалась от одной стойки к другой, Джем не терял времени зря: составил список достопримечательностей и городов, которые он хотел бы посетить, и вручил его мне за ланчем в кафе в квартале Марэ.

– Дом Гауди… Валенсия… Лурд? Серьезно? – удивленно поинтересовалась я, в то время как официант сервировал стол бумажными подложками, графином с водой и корзинкой со свежеиспеченным нарезанным багетом.

– Да, – ответил Джем, с трудом пытаясь намазать твердый кусок масла на хлеб.

– Но ты же даже не верующий.

– Знаю, просто мне любопытно. Вот так в детстве слышишь о каких-то местах и представляешь их по-своему, а потом всю жизнь хочешь узнать, как же на самом деле выглядит Лурд.

Во время еды и легкой беседы я оглядывала кафе с возрастающим восхищением – насколько же французы чтят приемы пищи и следуют традициям. За бокалами вина, разливаемого из кувшинов, они разламывали хлеб, макали его в соус, лакомились крем-брюле, отпивая темный ароматный кофе, – словом, неспешно проводили обеденное время так, будто это субботний день, а не середина рабочей недели. Ощущение было такое, словно никому из присутствующих не надо возвращаться на работу, почти все могли похвастаться идеальным маникюром и ровным загаром, женщины выглядели безупречно, многие посетители были с ухоженными собаками. Наслаждаясь хрустящим утиным конфи, я подумала, что действительно можно заехать в Лурд и приобщиться к религии.

После ланча мы сели на поезд до Лиможа, откуда мы планировали держать путь в Клермон-Ферран, а затем в Безье – там была одна из самых длинных однопутных железных дорог, проходящих по территории Франции, известная своими видами на горный Центральный массив. Ожидая пересадку в Лиможе, мы выпили колы, прогулялись по практически пустому и прохладному вокзалу, тишину которого нарушало лишь поскрипывание подошв нашей обуви, и с восхищением осмотрели его куполообразную крышу, украшенную скульптурами полунагих кариатид. Увитые виноградными лозами, дубовыми листьями и желудями, в венках на головах, они аллегорически представляли провинции Лимузен, Бретань, Гасконь и Турень, которые обслуживает этот вокзал. Гирлянды дубовых листьев змеятся к куполу, увенчанному круглым витражом. Вокзал показался нам настоящей архитектурной жемчужиной, невероятной для обычного провинциального города. Мы решили выйти за его пределы, чтобы полюбоваться им снаружи и получше разглядеть крышу. Местечко нашлось у фонтана рядом с дорогой, оттуда открывался прекрасный вид на здание в стиле ар-деко и часовую башню. Впоследствии мы увидели много вокзалов, но с уверенностью можно сказать, что Бенедиктинский вокзал в Лиможе, наша случайная интуитивная находка, – один из самых красивых.

Французские поезда TGV – Trains à Grande Vitesse[1] – совершили революцию в железнодорожных поездках по Европе, изменив привычные реалии и для регулярно путешествующих пассажиров, и для бездельников вроде нас, чье единственное желание – поглазеть на виды из окна – теперь было почти неисполнимым, ведь высокая скорость движения почти не позволяла что-то разглядеть. На медленных поездах из Лиможа в Клермон-Феран и из Клермон-Ферана в Безье пассажиров было довольно мало, большинство из них жаловались на жару, засыпали, разморенные ею, и покидали вагоны уже через пару часов, оставляя нас практически в одиночестве.

– Только подумай, сколько они упускают, – сказал Джем, когда мы проезжали ущелье, где внизу, в реке, дети катались на надувных лодках и спрыгивали с известняковых валунов в воду. Когда мы проезжали мост, они прекратили свои веселые игры и стали размахивать веслами, приветствуя нас. В течение следующих трех часов мы ползли по чаще дремучих лесов, где встречались журчащие и переливающиеся серебром ручьи. Окна были открыты, и вагон стал наполняться ароматом свежей сосны по мере движения на юг, к Безье. Телефон Джема тренькнул, и он взглянул на экран.

– Прямо сейчас у меня должно было быть еженедельное совещание, – произнес он и откинулся обратно на сиденье, закрыв глаза и чуть улыбнувшись.

Из Безье, с пересадкой в Тулузе, мы добрались до Лурда как раз к вечернему крестному ходу. Пройдя вниз по холму, мы влились в море паломников, направлявшихся в грот Масабьель. Я ожидала попасть в тихий городок, в котором из жителей – только несколько монашек, а оказалась в шумной толпе, напоминающей те, что обычно с гвалтом покидают футбольные матчи. Битком набитый пиццериями, кебабными и барами с неоновой подсветкой, Лурд можно назвать городом-курортом, чтящим христианские традиции. Сувенирные магазины с названиями вроде «Господня благодать» и «Секрет Марии» выстроились вдоль тротуаров, стараясь перещеголять друг друга разнообразием товаров: кружки, вееры, зажигалки в виде Иисуса Христа и другие безделушки. Джем бродил по ним в полном недоумении и тут указал мне на возвышающуюся над нами светящуюся статую Девы Марии.

– Представь, каково это – наткнуться на нее в кромешной темноте среди ночи.

– Не желаешь ли, чтобы твой автомобиль благоухал как Папа Римский? – в ответ поинтересовалась я, наткнувшись на целую коллекцию автомобильных освежителей воздуха, которые, судя по надписям, предлагали ароматы разных святых.

– И как пахнет Жанна Д’Арк? Углем?

Каждый из этих религиозных супермаркетов был до отказа забит почтовыми открытками, четками, снежными шарами, картинами, ладаном и бутылочками со святой водой – при этом цены все увеличивались по мере приближения к гроту.

В толпе крестного хода были дети в инвалидных колясках, которых везли родители. Это зрелище ввело меня в легкое уныние. Когда-то я считала себя индуисткой, но для того, чтобы считать себя верующей, мне не приходилось прикладывать много усилий – просто есть бурфи[2] и бирияни[3] на религиозных фестивалях. Мне нравилось жить с мыслью, что существует нечто внеземное, контролирующее все сущее на земле. Иногда я произносила молитвы: перед сном, в часовне или на одной из скамеек в заднем ряду приходской церкви Дауншир Хилл святого Джона в Хэмпстеде в будний день. И все же после моего путешествия по Индии в компании неистового атеиста я начала сомневаться в существовании высшей силы и необходимости присутствия религии в моей жизни как таковой. Я обращала внимание на то, как представители духовенства эксплуатируют бедных и уязвимых, священники забирают у людей последнее, а слепая вера доводит до полного разочарования. К концу путешествия я пришла к выводу, что существование бога противоречит всякой логике и не имеет разумного обоснования и что я больше не испытываю необходимости в религии. Впервые в жизни я почувствовала себя свободной, а уровень осознанности повысился в разы – больше я не молилась и не верила в бога. И теперь, наблюдая за больными среди паломников, несущими дорогие свечи и канистры для того, чтобы наполнить их святой водой, я поняла, что не зря сделала свой выбор. Даже осознание того, что сам процесс оказывает благостный эффект на людей, не шло ни в какое сравнение с тем фактом, что кто-то на этом так или иначе наживается – и это я принять никак не могла. Тем не менее буквально в последнюю минуту я купила маленькую бутылочку с золотой крышкой в виде цветка, чтобы набрать воды и сохранить ее в качестве сувенира.

Прибыв к воротам санктуария, мы с Джемом отошли в сторону, уступив дорогу людям на каталках, которых везли из хосписа неподалеку, закутанных в пледы, чтобы они не замерзли в прохладный вечер. Небо потемнело, и только над Базиликой Пресвятой Девы Марии, возвышавшейся над тысячами паломников, читающих молитвы, со свечами в руках, еще сохранялось насыщенное предзакатное фиолетовое зарево. Мы улучили момент и присоединились к очереди в Грот, на пути нам встретился человек, наполнявший чемодан пластиковыми бочонками со святой водой. Молча мы прошли сквозь пещеру, тишину в которой нарушали только звуки воды, эхом разносившиеся вокруг. По каменной стене струились ручейки, стекая к ногам статуи Богородицы. Паломники позади нас в нетерпении тянули руки над моей головой, чтобы прикоснуться к холодной поверхности, а затем касались своих шей, их губы беззвучно шевелились в молитве. На пути наружу я остановилась, чтобы наполнить припасенную бутылочку водой, туго завернула крышку и положила ее в карман. Тут я заметила, что Джем рассеянно бродит среди каменных сводов.

– Я бы хотел поставить свечку за своего отца, – сказал он. Мы выбрали длинную и тонкую золотую свечу и поставили ее вместе, наблюдая за тем, как ее пламя колышется на ветру, а затем отправились наружу, где оказались на оживленной улице, куда переместились все участники крестного хода, и продолжили свой путь. Несмотря на обуревавшие меня противоречивые чувства, я поразилась спокойствию, которое снизошло на нас после того, как мы покинули Грот.

Как-то раз, в воскресенье, 15-летний Джем натирал до блеска отцовскую обувь для церкви – это был еженедельный ритуал, – как вдруг заметил, что того резко бросило в пот. Это был холодный январский день, поэтому Джем сразу понял, что происходит что-то не то. Уже через несколько минут его отец повалился набок, на подлокотник дивана, прижимая руки к груди, и вскоре в изнеможении сполз на пол. Это был инфаркт. Джем беспомощно наблюдал за тем, как на его глазах умирает отец, которому было всего 44 года. Потеря родителя в столь раннем возрасте, когда только начинает происходить становление человека, коренным образом изменило его отношение к жизни. Предположения, что смерть отца – это божья воля, его оскорбляли, и он отвергал любые попытки привязать религиозную аргументацию к этому ужасному событию. Вместо этого он пообещал себе, что будет проживать каждый день своей жизни на полную катушку, не позволяя деньгам и карьере мешать времяпровождению с близкими и друзьями.

Следующие две недели прошли словно в тумане, мы сменяли один высокоскоростной поезд на другой. Покинув Лурд, мы направились в Тулузу, а оттуда в Барселону, затем рванули в Мадрид, заехали в Валенсию, после чего по побережью вернулись в Барселону. Пересекли юг Франции и Монако и, чтобы отдохнуть, приехали в Италию. Проездной позволял нам посетить 28 стран – практически по одной стране на каждый день, что мы находились в Европе, – но посвятить большее количество времени какой-то одной из стран было непозволительной роскошью. Мы сузили список до старых добрых проверенных мест и предпочли заезжать в те города, которые в первую очередь могли предложить отличную кухню и неплохое вино, а еще лучше – прекрасные пляжи. А вот сами поезда стали разочарованием. Никто не разговаривал друг с другом, все просто спали, и одна поездка ничем не отличалась от другой. Заметно пунктуальные и удобные европейские поезда служат только одной цели – довезти пассажиров из пункта А в пункт Б и не предлагают ничего интересного и примечательного в дороге. Таким образом, вместо длинных романтических переездов мы получили короткие и довольно скучные доставки себя и багажа из города в город. Пока что приключения, на которые мы рассчитывали, так и не начинались.

Сидя в кафе в Милане, я изучала список поездов, на которых нам довелось проехаться. Стоило мне наклониться к блокноту, чтобы что-то написать, меня тут же отвлекал шум проносившихся мимо мопедов, смех проходящих по брусчатке девушек с ногами буквально от ушей, в босоножках и сарафанах, и создавалось ощущение, что мы попали в рекламный ролик «Диор».

– Это я должен на них заглядываться, а не ты, – сказал Джем, прижимая кружку пива к щеке.

– Ничего не могу с собой поделать: итальянские кафе созданы для того, чтобы заглядываться. Все пьют, а ты сидишь за столиком снаружи, спиной к ресторану, и не остается ничего другого, кроме как смотреть на симпатичных девушек в красивых платьях. И все же не думай, что очки-хамелеоны кого-то обманывают и могут скрыть твой к ним интерес. Я вижу, как ты на них смотришь.

Джем выглядел расстроенным:

– Не шути над моими очками.

– Ты знаешь, мы уже прокатились на 15 поездах.

– По ощущениям, их было гораздо больше, – сказал Джем, предлагая мне кусочек дыни, обернутый в сладкую пармскую ветчину.

– Я подозреваю, что мы потратили большую часть семимесячного бюджета на бронирования и комиссии, – сказала я, наблюдая за тем, как владелец ресторана целует двух завсегдатаев в щеки. Итальянское агентство в Риме отказалось менять нам билеты, забронированные двумя днями ранее в испанском агентстве в Валенсии. При этом и те и другие утверждали, что ответственна за отмену ненужных нам билетов вторая сторона, а возмещение можно получить только по почте и при уплате комиссии. Мне велели встать в одну очередь, затем в другую – где можно было получить возмещение за купленные заранее билеты, и тут я сдалась – на что, очевидно, и рассчитывали оба агентства. Я поняла, что пришло время уезжать из Европы, пока мы еще не потеряли желание жить.

– Не забудь, что нам нужно забрать вещи из прачечной, – напомнил мне Джем, когда мы шли после ланча обратно к отелю.

Ландромат[4] радостно издал сигнал окончания стирки как раз в то время, когда мы пришли забирать свои вещи. В прачечной стоял сильный запах стирального порошка, из-за работающих сушилок температура внутри была очень высокой, и я почти моментально вспотела. Виттория, работница прачечной, стояла с утюгом в руках. Когда мы подошли, она помахала нам и, надев очки и взглянув в свои записи, она выдала нам упакованные в пластиковый пакет вещи. Виттория не знала ни слова по-английски, а мы и не говорили по-английски, однако комбинация жестов и веры в себя помогла нам объяснить, что все вещи можно постирать в одной стиральной машине, и, судя по виду вещей, она это уяснила и сделала все так, как надо. Осматривая одежду, я ждала, пока она посчитает общую стоимость на калькуляторе. Джем стоял рядом, руки в карманах, и, когда Виттория развернула к нам калькулятор и сняла очки, теперь висевшие на цепочке в районе груди, передал мне купюру в 20 евро. На табло калькулятора была сумма в 109 евро. По моей коже побежали мурашки ужаса, а кончики ушей начали гореть. Глядя на Витторию и не в состоянии произнести ни слова, я застыла в недоумении. Она посмотрела на подсчеты и рассмеялась, качая головой. Я вздохнула с облегчением, повернулась к Джему и одними губами произнесла: «Она просто забыла про запятую».

Вот только она не забыла.

Виттория забыла добавить 9 евро за пару трико, и общий счет теперь был равен 118 евро.

В панике я обратилась к Джему:

– Она хочет получить 118 евро за наши вещи.

– Быть такого не может.

– Я не собираюсь платить такую сумму за стирку кучки вещей в дурацкой стиральной машине.

Виттория показала листок, на котором был список наших вещей: 8 футболок, две пары джинсов, три хлопковых платья, четыре пары носков, стопка нижнего белья и кардиган, на котором теперь не хватало одной пуговицы, – напротив каждой позиции стояли цены, при этом сам лист бумаги принадлежал расположенному неподалеку пятизвездочному отелю. Я сделала отрицающий жест пальцем и покачала головой: «Нет, не платим».

Она достала телефон и начала наговаривать текст в приложение «Google переводчик», на экране которого появилось: «Какие у вас пожелания?»

– Скажи ей, что мы желаем спалить это место, где обворовывают…

– Ш-ш-ш, спокойствие, – сказала я Джему.

– Я не позволю этой женщине обворовать нас. Скажи ей, что она может оставить вещи себе. По-моему, дешевле будет купить новые в H&M.

– На самом деле нам дешевле слетать домой, чем заплатить эту сумму.

Джем взял у Виттории телефон и произнес в него: «Мы не будем за это платить».

Она прослушала записанное им сообщение и поморщилась. Затем рассмеялась и пожала плечами, как умеют только итальянцы, чем сразу же вызвала мой гнев, а затем ввела новое число на калькуляторе, скостив 20 евро от первоначальной стоимости.

– Мы не будем платить. Вы нас обманываете.

Виттория прослушала зачитываемое безжизненным голосом сообщение, ухмыльнулась, вскинула обе руки вверх, а затем заговорила.

– По дороге вниз вы найдете банкомат.

Все это напоминало странную пассивно-агрессивную ссору робота C-3PO со Стивеном Хокингом, никогда прежде мне не доводилось участвовать ни в чем подобном. Виттория постучала пальцем по наручным часам – она явно не собиралась уступать, – а прачечная должна была вот-вот закрыться. Предложив скидку еще в 10 евро и получив отказ, она убрала наши вещи с видного места, и в этот момент я уже готова была взорваться, ведь она явно пользовалась ситуацией и тем фактом, что мы не говорили по-итальянски. Мне было чертовски жарко из-за работающих сушилок, а в дополнение к ним злость изнутри разогревала меня еще больше. Я вытащила Джема на улицу и направилась на поиски банкомата.

– Нам придется заплатить, иначе она не отдаст наши вещи.

– Хорошо, но я вернусь сюда после наступления темноты и закину ей в окно кирпич.

После эпизода с прачечной выделенный на Европу бюджет был существенно подорван, и у нас не осталось выбора, кроме как, покинув Италию, молниеносно пронестись по Швейцарии и Германии и быстро пересечь территорию Литвы и Латвии, где в Риге мы должны были сесть на поезд до Москвы. В поезде из Милана в Цюрих моим соседом оказался импозантный мужчина, с ног до головы одетый в черное и распивающий вино. Стояла середина июня, а на нем были черная футболка и черные брюки свободного кроя. Его образ дополняла седая борода и темные глаза – он словно олицетворял собой фильмы в стиле «нуар». Я несколько раз поднимала на него взгляд, и довольно скоро мне стало понятно, что он с неприкрытым интересом слушает наши разговоры о России. Марк был из Стоук Ньютингтона и держал путь на съемки истории для журнала Sunday Times Style.

– Так, значит, вы едете в Москву? – Тон его голоса почему-то не внушал никаких надежд на лучшее.

– Да, мы там никогда не были. А вы?

– Ха! – Марк закинул голову назад и рассмеялся, складывая руки на груди. – Я не был там с 1987 года, с тех пор как ездил туда со своими одногруппниками, с которыми мы изучали кинематографическое искусство. – Его слегка передернуло. – Студенты-историки тоже поехали, и две наши группы ненавидели друг друга. Это была отвратительная поездка. Кроме того, меня преследовали двое мальчишек, шпана, после того как их арестовали прямо в нашей комнате.

– Что-что? Как они оказались в вашей комнате?

– Эти два мальца появились из ниоткуда и спросили, не хотим ли мы что-то купить: флажки, шампанское, меховые шапки, – в общем все, что продается из-под полы. – Марк вылил остатки вина в свой бокал и потряс бутылку, чтобы осушить ее до последней капли. – Ну и вот, я и мой приятель Андрэ решили устроить вечеринку у нас в комнате, спонтанный базар той военной униформы, что эти двое притащили с собой и сказали, что поделятся с нами выручкой. Наши одногруппники скупили тонны одежды. А потом нас накрыла полиция, и ребятам пришлось дать деру, а все оставленные вещи мы спрятали в чемоданы.

– Да уж, дела.

– Мы вернули им вещи после того, как три дня подряд они преследовали нас по всей Москве, пытаясь поймать на улице и ошиваясь у отеля.

– Мы едем в Москву ненадолго, – сказал Джем, – всего пара дней до того, как по Трансмонгольской железной дороге отправимся в Пекин, а рейсы туда стартуют только в определенные дни недели.

– Должно быть не так плохо, – сказал Марк, сузив глаза. – Русские, конечно, не слишком-то приветливы по отношению к людям вашего, эм…

– Цвета? – быстро сориентировалась я.

– Именно, – ответил Марк с облегчением.

– Вы не первый, кто нам это говорит, – произнес Джем.

Мать Джема – малайзийка, а отец – наполовину шотландец, наполовину литовец. Тем не менее именно малайзийские гены выиграли в этом своеобразном споре, и в итоге Джем получился таким же черноволосым и кареглазым, как и я.

– Впрочем, кто знает, все меняется, – сказал Марк. – Нам довелось проехаться на поезде из Москвы в Ленинград. Это было то еще приключение. Я впал в настоящую депрессию, пока ехал, лежа на своей полке и слушая, как веселятся в купе за стенкой: там был мальчик, который мне нравился. Всю неделю у меня было плохое настроение, я долго стенал и страдал, утверждая, что по уши в него влюблен, а он переспал с девушкой. Я помню, как лежал там в своем кашемировом пальто, съедаемый неразделенной любовью. Бог мой, ту поездку мне точно не забыть. – Марк закрыл лицо руками, и весь мой энтузиазм от предстоящего посещения России растворился, словно его и не было. – Я помню те жалкие маленькие пакетики с вареными яйцами и всяким разным другим, что мы покупали на вокзале. Нам казалось, что мы так и умрем от недоедания, и единственное, что спасло нас от голода, – это разнообразие печенья, которое взяла с собой моя подруга Кери. Мне казалось, что все детали уже выветрились из памяти, но сейчас я вспомнил, что у нас еще был апельсин, и каждый получил по дольке.

– А что же, в самом поезде еда была настолько плоха? – спросила я.

– Черный хлеб и яичница с огромным количеством масла. Так что закупайтесь едой заранее. Я помню, как Кери шлепнула меня по руке, когда я потянулся к крекерам Peek Freans, и вскрикнула: «Стой! Мы можем съедать только по маленькой порции за раз!» – Марк откинулся на кресло и взглянул в окно. – Еще я помню, как отправил весточку отцу домой, чтобы тот встретил меня в аэропорту с бутылкой воды Perrier и свежевыжатым апельсиновым соком, ведь ни того ни другого в России мне найти не удалось. Я до сих пор не могу пить персиковый сок, так как это было единственное, что можно было раздобыть в ту длинную, длинную неделю. Хотя нельзя не отметить, что домой я вернулся с роскошной шапкой из кроличьего меха.

От мысли о пребывании в поезде в течение пяти дней, где из еды будет только черный хлеб, яйца и крекеры, а из питья – персиковый сок, меня затошнило, и я отметила про себя, что нужно будет основательно затариться перед тем, как сесть в Трансмонгольский поезд.

– Особенно надолго в моей памяти осталось то, насколько депрессивной показалась мне Москва. Насколько я понимаю, этот город и по сей день остается таким. С тех пор я уже не смог заставить себя вернуться туда еще раз. Студенты-историки написали о ней статью, и она заняла целый лист в Daily Mail. У меня где-то сохранилась эта газета.

Несколько дней спустя Джем и я лежали в кромешной темноте в грохочущем поезде из Риги в Москву, словно две дохлые рыбы. Задрав одеяло до самого подбородка, я пристально вглядывалась в полку над собой, где спал крупный, крепкий мужчина, а его ручищи свисали с края. Размером одна рука была с мое бедро. С ужасом наблюдая за тем, как от движения поезда она мерно покачивалась, я начала испытывать настоящий страх перед временем, которое нам предстояло провести в Москве, и молилась только о том, чтобы Марк оказался не прав. Все-таки он не был в этом городе больше 30 лет, и с тех пор он должен был существенно измениться.

Ни я, ни Джем не спали, предчувствуя скорое прибытие на границу – нас ожидало прохождение таможни и проверка паспортов, но мы лежали молча, ведь ни один из нас не хотел разбудить соседа по купе. По ощущениям, поезд замедлял свой ход целую вечность, пока наконец, скрипя и вибрируя, не прибыл на станцию. Тут же послышались приглушенные голоса и шаги, и в окно посветили фонариком. Затем раздался женский вскрик, и в купе ворвалась немецкая овчарка, еле сдерживаемая пограничником на поводке, и начала обнюхивать поочередно то мою полку, то Джема. Джем прижался к стене, его одеяло сползло на пол. Мне посветили фонарем в глаза и сказали что-то, что я совсем не поняла. Мы передали свои паспорта и сидели смирно, как два пса на цепи, пока к купе не подошел еще один человек. Он остановился около нас и жестами велел встать. Сбросив постельные принадлежности на пол, он поднял наши полки и стал копаться в багажных отделениях под ними, где лежали наши сумки, а после этого разрешил сесть. Возвращая наши паспорта, пограничник окинул нас долгим взглядом на прощание, притянул к себе собаку и отправился в другое купе.

– Мы единственные, кого они досматривали, – прошептал Джем.

– Мы единственные не белые в этом поезде, – шепотом ответила я.

Руки Джема были холодными как лед. Он ненавидел собак, и, хотя я их обожала, даже я чувствовала, как все похолодело внутри, а в носу оставался запах собачьей слюны. Когда поезд с пронзительным скрипом тронулся и продолжил движение в сторону России, храп на верхней полке стал мерным и глубоким, я повернулась на бок и наконец позволила себе уснуть. Мы хотели приключений, и уже было понятно, что они вот-вот начнутся.

Глава 2

Мир тесен

Граффити в транспорте – нередкое дело в Москве. Больше всего их, как правило, в пригородных электричках и поездах метро, а особенно – в новых вагонах, которые только пошли в ход. Чтобы рисовать в поездах, требуется опыт, скорость и железные нервы: существует большой риск быть арестованным, но всплески адреналина и уважение со стороны других уличных художников только подпитывают это желание. Планирование играет немаловажную роль. Уличные художники знают расписание рейдов полиции, электричек, а на досуге изучают места, где можно будет спрятаться на случай, если придется убегать от погони. Как-то раз мы увидели художников в действии, на пути из Кубинки в Москву. Когда поезд отъехал от остановки, по вагону пронеслись мужчины в масках, ловкие и быстрые, как ниндзя. Они трясли баллончиками, затем раздалось характерное шипение и запахло свежей краской. Все это произошло за считаные секунды, и прежде чем мы в полной мере осознали, что происходит, в вагоне уже были охранники, которые погнались за группой в масках. Однако дело было сделано – вагон весь был покрыт неоновыми буквами c черной окантовкой.

Сообщество российских художников граффити с каждым годом все только растет, многие из них с помощью рисунков выражают свое инакомыслие. Органы государственной власти заботятся о том, чтобы подобные рисунки исчезали как можно быстрее, что, как ни странно, делает это занятие еще более привлекательным, и многие художники воспринимают вагоны электричек как свои персональные мобильные галереи, с гордостью наблюдая за тем, как их творчество курсирует по всему городу. Обилие граффити в поездах, которое мы встречали по всей стране, неумолимо портило мне настроение. Время от времени встречались удачные и даже красивые рисунки, но в основном это был обычный вандализм, как правило, еще и с ярким женоненавистническим оттенком – вариация на тему нацарапанных на школьных партах надписей и пошлых рисунков, только делали это не школьники, а вполне взрослые люди. Пока мы ждали, как поезд снова тронется, рядом с агрессивным и ярким граффити «Блядь» я заметила приписку UTOP, которая уже встречалась нам в других поездах. Мне стало интересно, название ли это политического движения или еще одно сленговое слово для обозначения падших женщин, и, зайдя в интернет, я нашла двухминутный видеоклип о команде UTOP, в котором его участники, используя инструменты и резаки по металлу, сняли решетку и проникли в тоннель метро. За ночь они раскрасили целый вагон в оранжевый цвет, а поверх аккуратным и крупным шрифтом написали название своей группировки, добавив к нему рисунок пары глаз, с интересом выглядывающих из стилизованной прорези. Они не только задокументировали весь процесс вандализма, но и позаботились о том, чтобы один из участников UTOP оказался на платформе в момент прибытия поезда во всей его новообретенной красе. Учитывая возможные последствия и наказание, которое за подобные деяния полагается от властей, – это был впечатляющий трюк.

В то утро мы сели в электричку до Кубинки, чтобы посетить парк «Патриот», созданный в 2014 году и открывшийся для посещения годом позже. Прозванный «военным диснейлендом», он начал принимать посетителей всего пару дней назад, о нем рассказывали в новостях по всему миру, показывали видеосъемку того, как дети карабкаются на танки и снаряды. Нам показалось, что парк идеально подходит для того, чтобы провести там пару часов, поэтому на метро мы добрались до Белорусского вокзала, зеленого королевства куполов и шпилей, и запрыгнули в электричку буквально за пару секунд до ее отбытия. Мы сразу же поняли, что поездка будет интересной: изнутри вагон напоминал старый школьный автобус, сиденья оказались очень жесткими, а лица людей выглядели не слишком веселыми. Казалось, что проржавело здесь все, даже сама ржавчина. Нам бы стоило отказаться от этой поездки, но ведь самой целью путешествия было делать то, чего мы не делали в обычной жизни, поэтому, будучи фаталистом, я поудобнее устроилась на сиденье, когда электричка тронулась с места. В течение следующего часа из окна мы наблюдали невыносимые виды нищего существования: проезжали мимо бомжей, полуголодных на вид детей и самодельных домиков, покрытых пластиком. Я не была уверена, кто эти люди, русские или беженцы из Украины, приехавшие сюда в поисках укрытия от происходившего в Донецке и Луганске. Глубже усевшись в кресло, я осознала, насколько меняется картина мира по мере удаления от Москвы.

Жизнь не была добра к людям в нашем вагоне с натруженными изнурительной работой руками и обувью, совсем не подходящей для дождливой погоды. Бесцветные глаза и бескровные лица – они не просто поглядывали, а пристально следили за нами. На сложенных на груди руках – позеленевшие от времени татуировки; на губах безо всякой тени улыбки – болячки. Я вжалась в угол, смотрела в окно, стараясь не встречаться с ними взглядом, и думала о том, что нам не стоило покидать столицу. В течение следующих полутора часов набитый до отказа вагон опустел, в нем остались только двое мужчин и старушка. Одетые в жилеты и комбинезоны мужчины каждые несколько минут оборачивались на нас, накачанные руки внушали страх.

– Может, нам пересесть в другой вагон? – спросил Джем.

– Может быть. Я молюсь о том, чтобы они вышли раньше нас.

– По крайней мере, старая леди все еще здесь. Они не станут ничего делать, пока она сидит за нами.

Я обернулась, чтобы взглянуть на нее:

– Она не двигается уже полтора часа и выглядит не очень опрятно.

Поезд замедлил ход, и я с облегчением увидела, что мы приближаемся к станции Кубинка. Ударившись головой о сиденье перед собой, женщина проснулась и начала сыпать проклятиями, вокруг ее ступней образовалась лужа из мочи. Мужчины теперь стали меньшим из зол, но, когда они поравнялись с нами на платформе, один из них смачно харкнул мне прямо под ноги.

– Зачем мы сюда приехали? Давай вернемся обратно в Москву, – сказала я, переминаясь с ноги на ногу.

– Мы проделали этот путь не зря, давай отыщем парк, заглянем туда и поедем назад. Мы можем добраться в Москву на Uber, если хочешь.

Казалось, никто из местных не знал, о каком парке «Патриот» шла речь. Хотя нам заранее перевели название на русский и даже записали его на кириллице, мы встретили только полное безразличие, а то и открытое неприятие на своем пути. Нам не удавалось даже найти такси, пока один водитель не усадил нас на заднее сиденье своего автомобиля и не помчался к шоссе.

– А это точно такси? – спросил Джем в поисках ремня безопасности.

– Здесь нет счетчика.

– Мне страшно спрашивать.

Казалось, водитель знает, что делает и куда нас везет: он выехал с привокзальной территории и отправился на шоссе, где уверенно маневрировал среди грузовиков и траков, прежде чем обернулся и начал задавать вопросы на русском. У нас не было подручных инструментов для перевода, кроме единственного бесплатного приложения, скачанного на айфон, и Джем пытался держать телефон непосредственно около уха водителя. Схватив телефон своей похожей на лапу рукой, он свернул на дорогу, которая вела к огромной парковке.

– Приехали. Парк «Патриот», – произнес он, резко ударив по тормозам.

Там не было ничего, кроме выставочного центра и пары танков. Из динамиков звучала бодрая мелодия.

– Но это не может быть им. Здесь же ничего нет.

– Парк «Патриот», – повторил он, ударяя по рулю рукой и четко произнося каждый слог. Он распахнул дверь и вышел из машины, словно собирался что-то уточнить по этому поводу, а затем скрылся в розовом биотуалете.

– Ну что, забьем на эту идею и поедем обратно на вокзал?

– Пожалуй, это самая разумная мысль.

Вернулся водитель, он вытер руки о свою рубашку и, отъехав от бордюра, начал нарезать круги по парковке. Джем, используя приложение на телефоне, обратился к нему, чтобы тот отвез нас обратно на станцию.

– Электришн? – cпросил тот.

– Нет. Станция. Поезд, – ответил Джем, изображая руками кругообразное движение руля.

– Электришн? – закричал водитель, багровея прямо на наших глазах.

Джем повернулся ко мне:

– Почему он говорит об электрике?

– Я не имею ни малейшего понятия, давай просто вернемся на станцию.

Водитель поднял палец и утвердительно закивал, похоже, он наконец понял, что мы от него хотели, он выехал с парковки и вернулся на шоссе, Джем тем временем накидывал обратно свой ремень безопасности:

– Что на нем за странный пришитый кусок? Кажется, будто его…

– Отрезала «Скорая помощь»?

– Точно, так я и подумал.

Наш водитель старался обогнать все автомобили в зоне своей видимости, затем пересек три полосы за раз, задел бампер какой-то «Лады» и наконец выехал на объездную дорогу.

– Он нас точно убьет, – сказал Джем.

– Постой-ка, но мы не так приехали в эту сторону.

По грунтовой дороге, окруженной полями, наш водитель, как выяснилось, вез нас в Танковый музей Кубинки. Как только наше такси подъехало к зданию, мы опустили окна и увидели мальчишку-подростка с голым торсом, сидящего на стуле, пока ему брили голову. Пара девчонок продавала магниты на холодильник с изображением Сталина и Ленина.

– Так, а теперь нам нужно вернуться обратно на станцию, – сказала я.

– Электришн?

– Почему он продолжает говорить об электрике?

– Я понятия не имею, но продолжай изображать поезд жестами, и, может быть, в итоге он поймет.

Ворча себе что-то под нос, водитель развернулся и почти сбил маленькую девочку на велосипеде, затем быстро помчался на станцию и, доехав, остановился у торговой палатки, задев одну из ее опор. Когда владелец палатки постучал в окно, он отъехал с еле скрываемой яростью. Затем он заблокировал все двери и жестами показал «2».

– Боже, он хочет две тысячи рублей.

– Даже если придется дать ему три, но при этом мы выберемся целыми и невредимыми, – это уже успех!

Джем отсчитал банкноты и добавил 500 рублей сверху, замки тут же открылись. За владельцем палатки, который распахивал переднюю пассажирскую дверь, уже столпилась толпа зевак. Мы ловко выскочили из автомобиля и побежали к платформе, у которой уже стоял в ожидании поезд на Москву.

В тот вечер, мы, сидя в кровати, читали все, что смогли найти о нашумевшем открытии парка «Патриот». Парк еще продолжали достраивать, и на данный момент его использовали для проведения конференций и выставок; все видео, которые показывали в новостях, были сняты на выставке «Армия-2015», на ней демонстрировались новинки оружия и боевой техники. Тем не менее в процессе поиска нам удалось набрести на такое объявление на сайте Танкового музея Кубинки:

«Сложная система местных железных дорог и недостаточное количество указателей приводят к тому, что туристы, не знающие русского языка, могут оказаться в совершенно незнакомом для себя месте в отдалении от Москвы. Нахождение без сопровождающих на платформах ж/д вокзалов и в вагонах электричек может оказаться небезопасным. Особую осторожность следует проявлять туристам из Китая, Малайзии, Японии. Все иностранцы могут стать легкой мишенью для преступников. Для обеспечения собственной безопасности следует находиться в компании русскоговорящего сопровождающего или путешествовать на автомобиле с англоговорящим водителем (или гидом)».

Джем уставился на меня.

– Иностранцы часто становятся жертвами преступлений?

– Я думаю, это значит, что иностранцы – легкая мишень.

– Ты не могла найти эту статью до того, как мы сюда приехали?

– Ты только наполовину малайзиец.

– А, так значит, у нас была всего половина шансов стать жертвами преступления на расистской почве.

– Ха! Оказывается, он говорил не «электришн», а «электричка», так называется поезд пригородного направления.

– Не меняй тему.

– Я и не меняю. В любом случае не стоит об этом беспокоиться, завтра мы уедем отсюда. Транссибирский поезд очень знаменитый, там должно быть полно иностранцев.

– Вы первые англоговорящие люди, которых я встречаю в этом поезде, – сказал Александр. – Первые англоговорящие люди, которых он когда-либо встречал в этом поезде, – продолжал он, указывая на своего соседа, чье имя также было Александр.

Днем мы уже были в Транссибирском поезде, который можно считать крестным отцом среди поездов. Строго говоря, это не совсем поезд, а маршрут, охватывающий 9000 километров от Москвы до Владивостока. Поездку на нем можно часто встретить среди вещей, которые рекомендуют испытать в этой жизни, и это является своеобразным эталоном для любителей путешествий по железным дорогам. Стоит только сказать, что вы еще не ездили на нем, даже если обязательно собираетесь это сделать, – и фанаты железных дорог тут же спишут вас со счетов. На самом деле путешествие наше пролегало по Трансмонгольскому маршруту, который проходит через Улан-Батор, столицу Монголии, и оканчивается в Пекине. Длинная поездка до самого Владивостока не имела никакой практической ценности, кроме того, что по факту ее осуществления можно было всем об этом рассказывать. Во Владивостоке нас не манило ровным счетом ничего, а доехать туда, чтобы развернуться и отправиться обратно, точно не было хорошей идеей. С другой стороны, Трансмонгольский поезд открывал для нас массу возможностей c точки зрения интересного путешествия, ведь на нем мы могли увидеть гораздо больше, чем просто вереницу православных церквей во время поездки по краю мира. Мы уже испытали неописуемый восторг при виде куполов храма Василия Блаженного на Красной площади, которые напомнили о Диснейленде, и с того самого момента вся архитектура казалась нам все более захватывающей. Представляющие собой один из самых узнаваемых архитектурных символов в мире, эти разноцветные купола, напоминающие большие шарики итальянского мороженого джелато – полосатые, решетчатые и увенчанные золотыми крестами, – созерцать их было подлинным наслаждением. Путешествуя по Трансмонгольской железной дороге, я и Джем могли сделать остановку и два дня провести в Иркутске, затем продолжить путь до Улан-Батора перед тем, как завершить его в Пекине – 11 дней спустя.

Поскольку у нас уже был опыт поездки по России, на борт Трансмонгольского поезда мы взошли в состоянии легкого беспокойства, предвкушая соседство по вагону в виде студентов, чудиков, любителей поездов и семейных пар на пенсии, которым хотелось вычеркнуть эту поездку из списка дел на жизнь. Нас сразу же начали пристально оглядывать, и мы поняли, что на этом поезде мы единственные иностранцы. При покупке билетов мы просматривали фотографии его интерьера – вагоны с кондиционерами и мягкими спальными местами, розетки и плазменные телевизоры, а в итоге оказались в купе с жесткими полками и окном с трещиной, а на полу валялась упаковка от презерватива.

До раннего вечера в наше купе никто не заходил, а затем в дверях появился мужчина среднего возраста с седыми волосами и слегка раскосыми глазами. С собой у него была небольшая спортивная сумка и черный чемоданчик, он разместил их под своей полкой, не обращая на нас никакого внимания, и уселся у окна, уставившись на проплывающие мимо березы, в этом положении он провел следующие четыре часа. Мы решили проявить к нему доброту и участие и купили ему мороженое, которое он принял, а затем положил на стол перед собой. Мы тихонько сидели на краешке койки, поедая мороженое и пытаясь угадать, что же произойдет дальше. Температура воздуха достигла 40 градусов, и мороженое, конечно же, начало таять. Мало экзерсисов в этой жизни столь же сложно осуществимы, как это сидение в полной тишине в купе и наблюдение за тем, как тает мороженое. Решив предоставить его самому себе, мы отправились в вагон-ресторан, а вернувшись час спустя, мы увидели мороженое там же, где он его и оставил, упаковка вся покрылась капельками воды. Он даже не посчитал нужным его выкинуть, оставив в качестве безмолвного свидетельства отвергнутой дружбы. Джем достал телефон и открыл приложение-переводчик с русского, после чего попытался пообщаться с нашим соседом, но тот неправильно понимал абсолютно все, что мы пытались ему сказать, и в ответ достал свой телефон и показал фотографии с охоты, где он позировал с ружьем. Скоро мы начали гадать, что же лежит в его черном чемоданчике.

В этот самый момент в купе заглянул Александр Первый и громко спросил: «Есть ли у вас проблемы?» Сейчас мне уже не казалось, что у нас нет никаких проблем, и я поежилась при виде этого гигантского блондина в олимпийке Adidas. Как выяснилось, Александр Второй проходил мимо нашего купе, когда мы пытались пообщаться с соседом с помощью приложения. Зная, что Александр Первый владеет английским, он отправил его к нам, чтобы переводить. Когда груз переживаний упал с наших плеч, мы предложили угостить Александра кружкой-другой пива, чем вызвали его большое недовольство, ведь для него под этим подразумевалось, что мы думаем, он не в состоянии купить их себе сам. После того как культурные разногласия были утрясены, мы все вчетвером отправились в вагон-ресторан, где закрепили вновь обретенную дружбу большими кружками с пивом Hoegaarden, радуясь, что наш сосед не составил нам компанию. Александр Первый и Александр Второй были счастливы видеть нас на борту поезда, подтвердив наши подозрения, что нам намеренно забронировали более дешевый и менее комфортный класс обслуживания, и в этом купе нам предстояло провести следующие пять дней.

Александр Первый был молодым адвокатом, и на поезде он ездил на судебные слушания в Киров, примерно раз в две недели, так что он уже был довольно опытным пассажиром этого поезда. Он все переводил Александру Второму, который направлялся в гости к семье, в Читу. Сквозь играющий в вагоне техно-хаус я смогла расслышать кое-что из их беседы между собой – не то чтобы я много понимала, зная меньше четырех слов по-русски, но, по крайней мере, создавалось впечатление, что я участвую в беседе. Официантка, женщина за 50, по имени Оксана, явно прониклась к нам симпатией. Каждый раз, когда она с тележкой проезжала мимо, она проводила рукой по моим волосам, а затем что-то громко говорила и грозила пальцем Александрам.

– Почему она злится? – спросила я.

– Она думает, что, если вы покупаете нам выпивку, значит, мы хотим извлечь из общения с вами выгоду. Говорит нам не пользоваться чужой добротой и наивностью, – сказал Александр Первый.

Я испытала облегчение, когда поняла, что в поезде у нас есть союзник, и улыбнулась Оксане, и она, обнажив зубы, улыбнулась в ответ, а затем хмыкнула, посмотрев на Александров.

– Пожалуйста, объясните ей, что это не тот случай.

– Я уже не могу ничего сказать. А вообще, что бы вам хотелось обсудить? Что вам интересно узнать о русских?

– Какое мнение у русских об англичанах? – спросил Джем.

– Вопрос в лоб. Вы хотите узнать общее мнение? Хорошо. Британия – страна очень консервативная, проамериканская, с заносчивым мнением о всех прочих странах, в том числе и входящих в Европейский союз. Великобританию считают американским шпионом внутри Евросоюза, засланного для внесения смуты среди европейских народов.

И это тоже было мнение в лоб – и к тому же пугающе проницательное, учитывая тот факт, что Брекситу еще только предстояло случиться[5]. Александр Второй лежал на своих сложенных на столе руках и бормотал что-то невнятное.

– Он выбит из колеи и не может разговаривать с вами, – объяснил Александр Первый. – Сейчас он шутит – интересуется, не английские ли вы шпионы.

– О, меня бы никогда не взяли в шпионы. Я для этого слишком болтлива, – ответила я.

Александр Второй почесал ухо и нахмурился, прежде чем задать длинный и подробный вопрос. В сравнении с Александром Первым это был крошечный человек, с глубоко посаженными, полными подозрения глазами и узкими губами. В этот июньский жаркий день он был также одет в олимпийку Adidas и шлепки.

– Хочет узнать, где вы останавливались в Москве, – перевел Александр Первый.

– Ты уверен, что это все, что он спросил?

– По большей части да.

– Гостиница «Меркурий» на Бауманской.

– И сколько стоил номер в сутки?

– Примерно 35 фунтов.

– А в рублях, он хочет узнать, сколько это было в рублях.

– Зачем?

– Говорит, что просто интересно.

– Около 2800…

Александр Второй выглядел удовлетворенным ответом, затем похлопал Первого по руке. Началась очередная длинная дискуссия, а Оксана тем временем уселась напротив, угрюмо взирая на Александров и шлепая своим полотенцем о столик. Александр Первый вздохнул и улыбнулся:

– Нравится ли вам наш президент, Владимир Путин? Вот что он спросил. Хочет узнать, какое у вас впечатление.

В течение следующих трех часов Александр Второй умудрился выяснить, где я купила свои часы, сколько мы платим по ипотеке, как у нас чистят снег в школах зимой, сколько стоит свежая курятина в мясной лавке, популярен ли футбол в небольших городах и почему англичане такие чопорные. В свою очередь, мы узнали, что он работает инженером на железной дороге, а родом из Читы. Если за этим столом кто и работал в разведывательных органах, то это явно были не мы. Я задумалась и решила какое-то время помолчать и понаблюдать за происходящим – Александр Второй никогда не встречал англоговорящих людей в этом поезде, и интересны мы ему были по неким личным причинам, так же как я была заинтересована в общении с ним – по своим. Удовлетворенный и явно сильно перебравший, он взболтал в кружке остатки третьей пинты пива, и в это время к столу подошла женщина и потрясла его за плечо. На голове у нее был неряшливый пучок, мокрый от пота, лицо отекшее и розовое, как будто она только проснулась. Скидывая ее руку, Александр Второй предпочел не обращать на нее внимания до тех пор, пока она несколько раз громко не выругалась. Мне не нужно было знать русский, чтобы понять, что это оскорбления. Он закатил глаза и промычал что-то нечленораздельное в свою кружку.

– Его девушка злится, что он сидит здесь, а она там одна, а еще он пьет, и, в общем, это просто трагедия, – объяснил Александр Первый.

– Он оставил ее одну? Я и не подумала бы, что он едет с кем-то.

– Да, они едут вдвоем, и в нашем купе есть еще одна девушка, она сама по себе.

– Я чувствую себя виноватой.

– Не стоит, все в порядке. Он хочет остаться здесь и поговорить с вами. Говорит, что, если останется, они не поссорятся со своей девушкой.

Судя по крикам, раздававшимся из их купе той ночью, это была не совсем точная информация.

Спустя час после заказа нам принесли тарелку чипсов, лоснившихся от масла и покрытых укропом. Еда явно не была сильной стороной этого поезда, и скорее это был вагон-бар, чем вагон-ресторан, но стоит заметить, ассортимент здесь был обширнее, чем черный хлеб и яичница. В вагоне была красная подсветка, красные сиденья и играл евродэнс, по атмосфере все напоминало подвальный бар в Сохо, такой, в котором обычно оказываешься ближе к концу ночи, когда найти что-то получше уже просто нереально. Все, кто был по-настоящему голоден, устраивали пикники в своих купе: столы ломились от фруктов, пакетированных соков и сушеного омуля, завернутого в газеты, видимо, очень популярного у местного населения. В коридоре вагона стоял слабый аромат рыбы, нарезанной тонкими и длинными ломтями. Выпив четвертую пинту, Александр Второй решил, что настало время покурить. Курение в поезде было запрещено, но тем не менее курили все – от пассажиров, нависших над открытыми окнами, до поваров, дымивших прямо над плитами. Александр Первый приоткрыл занавески и воззрился в темноту.

– Он все шутит, что я владею множеством государственных тайн, так как работаю в судебной системе, и думает, что я собираюсь поведать их вам. Переживает, что вы шпионы.

– А он сам, случайно, не шпион? Или, может быть, шпион ты?

– Я не переживаю.

Я не поняла его ответа.

– Много ли ездят на поездах?

– Да, в России часто ездят на поездах. Это второй по популярности вид транспорта после автомобилей. Здесь вполне терпимые условия. Если бы не было этого поезда, не знаю, как многие пассажиры могли бы добраться до нужных мест.

– Этот поезд считается комфортным?

– О нет, это помойка! На мой взгляд, он ужасен. Я его ненавижу. Ненавижу ездить в Киров, настолько мне не по нраву этот поезд. А вы вообще сумасшедшие, раз вам пришло в голову на него сесть.

Александр Второй вернулся с зеркальным фотоаппаратом и ткнул на мой блокнот.

– Ему нравится твой почерк, считает, что он очень красивый, – сказал Александр Первый. – Спрашивает, можно ли его сфотографировать.

Пораженная его изобретательностью, я было собиралась ответить, как вдруг Александр Второй схватил блокнот и начал фотографировать страницы так, словно это было место преступления. Государственных тайн в нем точно не было, и единственное, что он мог там обнаружить, если планировал перевести текст, – это несколько довольно скучных описаний берез и претенциозные записки на тему зависимости эволюции людей от окружающего их ландшафта.

С другой стороны вагона в нашу сторону двинулся старик в майке-алкоголичке и, поравнявшись с нами, навис над нашим столом. Взяв мою руку в свою, он произнес длинный монолог, прежде чем ее поцеловать, а затем вернулся к своему столику, откуда продолжал пристально наблюдать за нами из-за банок пива Stella.

– Что это было? – спросила я.

– Это он так вас поприветствовал, – ответил Александр Первый. – Это был способ показать, что вам рады в России и в этом поезде в частности.

– Это мило, – заметил Джем и улыбнулся мужчине.

Переполненный эмоциями, Александр Второй внезапно вскочил и пожал нам руки, а затем бросился обниматься и даже впервые улыбнулся. От него пахло пивом и свежим потом, на моей щеке остался мокрый след. Из-за его плеча я увидела Оксану, качавшую головой.

В полном изнеможении мы вернулись в купе, где я выудила из наших запасов лапшу быстрого приготовления в пластиковом стакане и вышла в коридор, чтобы наполнить его кипятком. В каждом вагоне стоял самовар, который идеально подходил для заваривания чая и лапши, а также для быстрого застирывания вещей и задушевных разговоров. Джем вышел из купе, чтобы почистить зубы, а я ждала, пока стаканчик с лапшой слегка остынет, в этот момент дверь в вагон распахнулась и появился мужчина, который до этого целовал мою руку, – на майке у него было большое пятно от борща, – и вновь потрогал ее. Я вежливо, но настороженно улыбалась, когда он опять начал придвигаться ко мне и внезапно схватил за запястье и поцеловал в плечо. Инстинкт подсказывал мне, что нужно вылить на него кипяток из стаканчика, но мне было жаль переводить еду, я была голодна. В панике я использовала свою незанятую руку, чтобы постучать в дверь проводнику как раз в тот момент, когда мужчина обнял меня за талию. Наш проводник был приветливым молодым человеком, он немного шепелявил, и по стечению обстоятельств звали его тоже Александр – или Саша. Как-то раз мы провели полдня, обмениваясь монетами из разных стран. Я взмолилась, чтобы он оказался в своем купе. Саша открыл дверь и тут же оторвал руки мужчины от меня, причем реакция была настолько молниеносной, что сразу было понятно, что это не первый раз, когда ему приходится заниматься подобным. Оттолкнувшись от стены, Саша протиснулся между нами и указал мужчине на выход из вагона. Тот застыл с недовольной гримасой, отказываясь уходить; продолжалось это до тех пор, пока Саша не прикрикнул на него в последний раз, и он, сдавшись под напором, поплелся в свой вагон. Я была очень благодарна Саше за свое спасение и нырнула в наше купе, чтобы дать ему что-то из последних британских банкнот, что у нас оставались. Самой мелкой оказалась десятифунтовая и, схватив ее, я отправилась к нему.

– Нет, нет, нет, no, no, – сказал Саша.

– Сувенир, – ответила я. – Чарльз Диккенс.

Его лицо посветлело.

– А-а-а! Хорошо! Рубль-рубль! – воскликнул он, протягивая мне калькулятор. Я вбила курс обмена валюты, а он пристально наблюдал за моими подсчетами, и тут его рот раскрылся от удивления:

– Ба-а-а!

– Сувенир, – повторила я.

– Йес, йес, – сказал Саша, с восторгом взирая на банкноту.

Было маловероятно, что он в итоге сохранит сумму в 800 рублей в качестве сувенира, но это я оставила на его усмотрение. Десять фунтов – хорошие чаевые за 5 дней, свободных от приставаний.

В ту ночь я лежала на своей полке, а в голове кишели мысли. Может быть, я подала какие-то сигналы, тем самым позволив мужчине поцеловать мою руку? Может, он не заметил, что я с Джемом? Или воспринял это как соревнование? Пока я путешествовала одна, одевалась крайне сдержанно, примерно как горничная викторианской эпохи, я не поднимала глаз, проводила время, уткнувшись в свой блокнот, но все же характер моей работы заставляет меня быть вовлеченной в происходящее вокруг, быть открытой и коммуникабельной. Во время путешествия по Индии ко мне часто приставали и даже издевались, и никогда я не давала для этого повода, просто там ответственность полностью ложится на женщин – одеваться в длинное, прикрываться по максимуму, отводить взгляд, держаться подальше от улиц, уходить домой как можно раньше и не выходить после наступления темноты, путешествовать только с компаньонкой. Никто не диктовал мужчинам, что следует делать им: не пялиться, не преследовать женщин и уже тем более не насиловать их. Эта несправедливость заставляла меня распаляться все больше. Именно поэтому так мало женщин решается изучать мир без сопровождения мужчин: они слишком боятся того, что один из них может с ними сделать.

Был вечер вторника, наш второй день в этом поезде, и с нами в купе теперь ехали отец и сын из Голландии, по имени Франц и Ренс, подсевшие в Екатеринбурге. Они появились в дверном проеме в фиолетовой вспышке электрического света, с их обуви ручьями стекала вода. Ренс только что закончил университет, и они с отцом отправились в шестинедельное путешествие на поездах из Амстердама в Пекин. Франц и Ренс оказались очень веселыми и добродушными малыми и, кроме того, идеальными попутчиками – мы делились разными историями из поездок за металлическими кружками с растворимым кофе «Нескафе», поедая бублики и маленькие, очень сладкие ягоды клубники, купленные на платформе в Перми. Они были путешественниками со стажем – останавливались только в русских семьях, с которыми договаривались заранее, – и с радостью делили с нами мороженое. После того вечера единения Александр Первый сошел на своей остановке в Кирове, а Александр Второй провел большую часть ночи за ссорой со своей девушкой, а оставшуюся – в похмелье, после чего следующие четыре дня предпочитал нас игнорировать.

– Транссибирский поезд не задумывался как роскошный и комфортабельный экспресс, в котором можно насладиться видами, распивая шампанское, сидя в мягком кресле. Его предназначением была перевозка русских крестьян в Сибирь. Вы знали, что в период между 1891 и 1914 годами более 5 миллионов людей отправилось туда за лучшим будущим и перспективами? – спросил Джем.

– А ты знал? Или ты сейчас просто продекламировал вслух строки из путеводителя Ренса?

Джем посмотрел на полку над собой.

– Вообще, может, и знал. По крайней мере, теперь мы можем быть уверены, что едем на аутентичном крестьянском поезде, а не на рекламной завлекаловке для туристов. – Он перевернул страницу и продолжил чтение. – Его еще называли «караваном», потому что он проходил одновременно через огромное количество городов и по беспросветной глухомани.

– Мне не нравится этот термин, – сказал Ренс, заново завязывая волосы в хвост. – Только городские могут называть отдаленные от них места глухоманью. Звучит предосудительно.

– Как и «пропавшие» племена, – добавил Франц, жестами показывая в воздухе кавычки.

Я никогда не придавала большого значения, да и в общем не задумывалась об этом слове, но сейчас я осознала, что оно имеет яркий оттенок презрения. Глухоманью отдаленные поселения были только с позиции людей, кто жил от них далеко и никогда там не бывал. А для тех, кто там жил, эта самая глухомань была домом. Сидя на своей полке, я провела большую часть дня, смотря в окно: монотонность сельской местности иногда прерывалась деревеньками, у которых были названия, и в них были магазины, школы, объединенные общими интересами люди. Это название было столь же высокомерным, как и «пропавшие» племена, которые и не считали себя пропавшими до тех пор, пока представители западного мира не прибывали к их берегам, чтобы купить связанные вручную ковры и оценить местную выпивку. Предполагать, что представители племени рассаживались на берегу в ожидании, пока их найдет какой-нибудь именитый западный ученый-антрополог, – довольно глупо. По всей видимости, они комфортно себя чувствовали в своей среде обитания и умышленно сделали выбор в пользу того, чтобы не осваивать земли вокруг. Чувствуя свою вину, я сделала заметку в блокноте о том, что больше не хочу использовать слово «глухомань».

Известная своим резко континентальным климатом, Сибирь выбивала нас из колеи своей изнуряющей жарой. Кондиционер еле справлялся со своей работой, а из окон в вагон поступал более горячий воздух, чем уже был внутри. Замотанная во влажные простыни, я провела большую часть путешествия лежа, стараясь не двигаться, наблюдая за тем, как мимо нас проплывали голые деревья, напоминающие незаточенные карандаши. Каждые пару часов в пейзаже также появлялся сельский домик с неизменно припаркованной перед ним «Ладой». Пугала стояли посреди картофельных полей, грунтовые дороги петляли среди лесов. Я зашла в приложение «Google Карты» и увидела голубой шарик, обозначающий мое местоположение, петляющим по территории без каких-либо обозначений. С тем же успехом можно было воспользоваться навигатором, путешествуя к оси Земли. Во время перелетов состояние нахождения «между» пунктами назначения ощущается особенно четко, а вот в поездке на поезде постоянно проезжаешь мимо поселений, городов и морей, которые являются своеобразными отметками на пути из точки А в точку Б. Сейчас же мы словно болтались в открытом космосе, где не было ровным счетом ничего.

К закату у земли стали собираться клубы тумана, окружая леса подобно неведомой магической силе. Пять дней, проведенные в поезде, подарили нам редкие возможности – наконец добраться до прочтения толстых интересных книг и вдоволь насмотреться на окрестности. Я заранее скачала «Войну и мир», «Преступление и наказание» и «Молодой Сталин» на свой kindle в надежде на то, что к приезду в Китай стану более образованным и культурным человеком. Но стоило мне приступить к чтению «Войны и мира», жара и укачивание делали свое дело, и я погружалась в сон: мне так и не удалось продвинуться дальше перечисления Курагиных, как мы уже сошли с поезда.

Между Москвой и Иркутском было сделано около 80 остановок на станциях, иногда остановка продолжалась не более 2 минут, а иногда это был целый час, во время которого туалеты закрывались, а всем, кто желал умыться или помыть руки, приходилось это делать прямо на платформе. Обычно такая участь выпадала Джему, он все время выбирал неудачные моменты, чтобы почистить зубы, и в итоге выскакивал наружу, выплевывая остатки зубной пасты на пути. Для всех остальных пассажиров часовые остановки давали возможность выйти на улицу и размяться, вспомнить, что существует еще мир вне четырех стен купе, которое уже наполнилось характерным ароматом нестиранного белья. Российские вокзалы и станции в большинстве своем оказались довольно симпатичными – часто разных оттенков мяты, с белыми трубами, украшенные старыми башнями с часами. Прогуливаясь от одной добродушной babushka к другой, я покупала то домашний сыр, то пироги, или просто наблюдала за тем, как довольно крупные женщины в малюсеньких шортиках не по размеру продавали омуля: рыба была насажена на крюки за глаза и связана пучками, отчего напоминала связки ключей. На одной из таких остановок я наткнулась на тележку одной леди, которая была слишком занята разговорами с подругой и не обращала на меня внимания, и предложила ей 90 рублей (1 фунт) за колоду игральных карт. Она рассмеялась мне в лицо, ткнула подругу локтем, и та тоже рассмеялась. Даже ее сын, который сидел на дне тележки, закрыл глаза руками, не веря, что кто-то мог захотеть приобрести эту жалкую колоду из 36 карт.

К вечеру среды я уже перестала беспокоиться о том, чтобы расчесать волосы или сменить одежду, и проводила время в вагоне-баре, где работал кондиционер, прямо в своей пижаме, и по ощущениям там было все же прохладнее, чем на поверхности солнца. Оксана приносила все новые тарелки жареных грибов с укропом, гладила меня по голове и отмахивалась полотенцем от всех, кто пытался подойти ко мне, а я неизменно привлекала внимание. Так, например, какой-то старичок предложил угостить меня блинами с творогом, завидев, как я поедаю очередную порцию лапши быстрого приготовления. Она болтала со мной по-русски и совсем не переживала, что я отвечаю ей по-английски и ни одна из нас не понимала другую, при этом мы обе были довольны такой компанией. Проводник Саша периодически приходил ко мне и дарил то памятные монеты Сочинских Олимпийских игр, то книги, которые оставили после себя пассажиры, до тех пор, пока их не образовалась целая куча. У меня оставалось все меньше того, что я могла предложить ему взамен, и я начала отдавать ему новые зубные щетки, которые Джем обычно собирал в разных отелях, где мы останавливались. Изначальная холодность, с которой нас встречали русские, испарилась по мере наматывания все большего количества километров вместе, наш совместный опыт горя и радости в итоге породил естественный симбиоз, характерный только для поездов.

К полудню четверга я потеряла счет времени и перестала ориентироваться в пространстве, мне казалось, что на календаре все еще среда, и это нисколько меня не смущало. Два парня в военной форме играли в карты за соседним столом, распивая первую бутылку водки, которую мне довелось увидеть в этом поезде с момента посадки. Они пили одну рюмку за другой, перемежая их фруктовым соком, что опровергало мои представления о суровых традициях распития этого исконно русского напитка, и даже предложили выпить с ними. Во время обмена сувенирами я подарила им пару недорогих почтовых марок, а в ответ получила дымовую шашку. Она отлично смотрелась с респиратором, который Джем прихватил в нашем отеле в Москве.

В пятницу ближе к закату мы прибыли в Иркутск. С того момента, как мы покинули Москву, мы пересекли четыре часовых пояса, хотя на каждой станции часы показывали московское время, и сейчас страдали от джетлага и тотальной дезориентации.

– Монголия, в общем-то, выглядит в точности как Россия, – сказал Джем.

– Мы не в Монголии.

– Я думал, мы сделаем остановку в Улан-Баторе?

– Да, но это произойдет только через четыре дня. Сейчас мы в Иркутске.

– Где он находится?

– Сибирь. Россия.

– Мы едем на поезде пять дней подряд и все еще остаемся в России?

Как и многие туристы, мы остановились в Иркутске, чтобы посетить озеро Байкал – самое глубокое, самое древнее и самое большое пресное озеро в мире. Франц и Ренс решили отправиться в поход по его самой длинной пешей тропе, но, учитывая жару, которая была еще более ощутима на открытом воздухе, нам претила всякая мысль о любой активности, требующей больше сил, чем неподвижное сидение на месте, поэтому мы решили, что посмотрим на озеро с Кругобайкальской железной дороги, сидя в невероятном старом паровом локомотиве. Приняв свой первый душ за последние пять дней, мы пошли в кафе через дорогу и позавтракали пельменями, затем, проходя мимо рядов деревянных домов, отправились к поезду в Слюдянку, из которой отправлялся локомотив по Кругобайкальской железной дороге. Локомотив на своем пути проезжал по ныне неиспользуемому участку Транссибирской железной дороги через 39 туннелей и порядка 200 мостов. Однако мы преодолели всего 4 туннеля и 9 мостов, прежде чем он выдохся и остановился в удачном месте с видом на залив с галечным пляжем. Сформировавшееся в гигантской трещине земной коры озеро Байкал ЮНЕСКО также называет «Галапагосами России» из-за его уникальной фауны и флоры, многие их представители – эндемики[6]. Ученые предсказывают, что в один прекрасный день Евразия разделится пополам ровно по разлому Байкальского озера, и я надеялась, что это произойдет не сегодня.

Пара французских туристов бросала камешки в идеальную гладь воды. Не желая уступать в вечной англо-французской борьбе, Джем тут же решил к ним присоединиться, несказанно обрадовавшись тому, что его камешки подпрыгнули на пару раз больше, чем их, прежде чем утонуть. Затем к игре присоединились русские и смогли обыграть и французов, и Джема, и тот смирился со своей участью. У меня затекли ноги, но я продолжала смотреть, как переливается на свету вода и зеленые и голубые блики расходятся по ее спокойной невозмутимой глади. Время от времени на ней появлялись и расширялись в объеме концентрические круги там, где резвились и кувыркались пресноводные тюлени. С осознанием собственной незначительности я вскарабкалась наверх, где уже готов был к отправлению поезд.

За мостом нам был виден поезд на платформе, и мы испугались, что он уедет в Улан-Батор без нас. Сгибаясь под тяжестью своих рюкзаков и передвигаясь перебежками, мы добрались до станции, когда оставалось всего 5 минут. Взбираясь по ступенькам, каждый из нас винил другого в опоздании. Когда поезд тронулся, я откинулась на мягкое плюшевое изголовье полки, в купе был ковер и работал кондиционер. Сейчас мы оказались на борту поезда «Россия», того, на который должны были сесть еще в Москве. Мне смутно казалось, что мы чего-то не сделали перед отъездом из Иркутска, но, не вспомнив, я решила перестать об этом думать.

В ту ночь я внезапно проснулась встревоженной и опустошила свой рюкзак, скинув все вещи на пол. Ребята в военной форме сказали нам, что от дымовой шашки необходимо избавиться до пересечения границы с Монголией, и сейчас я стояла в пижаме, взирая на то, что напоминало крошечную атомную бомбу. Задумавшись, стоит ли выкинуть ее в мусор в туалете, но затем решив, что это вызовет переполох, открыла окно и выкинула ее в кромешную темноту, надеясь на лучшее.

Теперь, когда я полностью проснулась, мне стало любопытно, где мы, я приоткрыла дверь и выскользнула в коридор. Мне было слышно, как проводница что-то говорит женщине, напоминавшей персонажа из сериала «Жители Ист-Энда», с рыжими волосами на химической завивке и презрительной усмешкой, но все остальные, судя по всему, спали. Отодвинув занавеску, я взглянула в окно, и мое лицо озарил свет фонаря. На часах было 2 часа ночи, и поезд огибал самый южный край Байкала, который переливался, словно разлитая ртуть. Солнце село много часов назад, и мне было непонятно, откуда идет свет. В темном небе алела полоска красного зарева, и его отблески в серебристой воде напоминали танцующий огонь. Я хотела запомнить этот момент, сохранить его в памяти, поэтому прислонилась головой к стеклу, чтобы увидеть все еще четче. До сих пор я воспринимала путешествие на поезде как данность, как обычное средство передвижения. А сейчас я своими глазами видела, как он огибает землю, освещая самые темные уголки на своем пути. Разверзлась земля и раскрылись небеса, леса обнажили свои чащи, ночь сияла ярким золотом.

– Что ж, это была бессмысленная трата времени, – сказал Джем, хлопая дверью и скидывая обувь.

– Ты достал билеты?

– Нет, они все распроданы.

– А где же ты был целый час?

Никто не приезжает в Улан-Батор в тур выходного дня. Каждое лето сюда на самых разных драндулетах съезжаются фанаты гонок, студенты и искатели приключений ради Монгольского ралли, рассказывая истории о полиции за рубежом, взятках и досмотрах, в то время как другие прибывают на поезде, становясь заложниками расписаний и не имея возможности выехать за город. Мы относились как раз к последней категории, и нам предстояло за два дня посмотреть максимум. Наш отель был расположен позади оперного театра на Площади Сухэ-Батора, и мы решили купить билеты на «Лебединое озеро» при помощи нашего консьержа, который пообещал Джему отправиться к кассе вместе, как только закончится его ночная смена. Джем поставил будильник, поднялся на ноги еще до завтрака и поэтому сейчас выглядел крайне раздраженным.

– У него получилось тебе помочь?

– Целый час мне пришлось ждать, пока он примет душ и переоденется, только после этого мы наконец отправились в оперный театр, где нам объявили, что билеты уже давным-давно распроданы. Затем он заявил, что в оперу идти не обязательно, и у него есть другие варианты того, как провести время.

– И как же, например?

– Нет, ты не поняла, он имел в виду себя и меня.

– Не может быть!

– Я объяснил ему, что хотел купить два билета в оперу – для себя и своей невесты, и тут он резко помрачнел и обозлился, сказав: «Та женщина – твоя жена? Она индианка? Я ездил в Индию, грязная страна, и люди там грязные», – затем он довел меня до отеля, сказал, что у него сегодня выходной, и спросил, хочу ли я позавтракать.

– Бедняга. Он, наверное, думал, что свидание с тобой у него в кармане, а ты разбил ему сердце!

Монголия становилась все более интригующей и загадочной. До приезда я ожидала увидеть в ней степи, юрты и мужчин, похожих на Чингисхана; а в итоге попала в город небоскребов, строительных кранов и консьержей, которые могут увести твоего жениха. Добычи золота, меди и угля поспособствовали развитию экономики, и в кратчайшие сроки в городе появилось большое количество бизнес-центров, жилых комплексов и отелей. Город напоминал Сингапур на заре своего становления. Насколько мне было известно, Улан-Батор был окружен горами, но ни одну из них не было видно, настолько тяжелым был окутавший его смог желтого цвета. Мы были этим разочарованы, посему отправились на поиски древних сооружений и в итоге нашли парочку буддистских монастырей, пришедших в упадок при советском режиме. В Монгольском национальном историческом музее мы провели два часа, разглядывая костюмы, оружие и драгоценности, получая представление о насыщенной истории города, который сейчас украшали многочисленные рестораны быстрого питания и кинотеатры, в том числе и с экраном IMAX. Оставшийся день мы провели, блуждая по торговым центрам, примеряя вещи из кашемира и наблюдая за тем, как молодые монгольские парни и девушки делают покупки и флиртуют между собой. Осознать глубину монгольского прошлого оказалось даже при желании не так уже легко, а вот его настоящее было как на ладони.

На следующее утро за завтраком мы разговорились со Стивом и Каролиной из Камбрии[7], которые только что вернулись после уик-енда, проведенного в гостевом доме в сельской местности. Они возмутились нашим нежеланием продвигаться в глубь страны.

– Нельзя утверждать, что побывал в Монголии, если не проехался по степи, – сообщил Стив, чьи щеки стали коричневыми от солнца и ветра. На нем был верх от гидрокостюма Rip Сurl и солнечные очки, причудливо надетые на затылок.

– Как вы нашли дом, где можно остановиться? – спросила я.

– Google.

Я допускала, что, возможно, у нас не сложится полноценное и адекватное мнение о стране, но сейчас мне было гораздо интереснее наблюдать за эволюцией столицы, чем скакать на лошади по степям. В тот день, перед тем как совершить последний рывок до Пекина, мы отправились в Modern Nomads, популярный сетевой ресторан, где персонал одет в костюмы воинов. Я пила густой бульон из пиалы и оглядывалась по сторонам на других посетителей – кто-то пил виски Johnnie Walker, кто-то смотрел музыкальные клипы по телевизору. Возможно, я увидела только одну сторону монгольской жизни, но это был аутентичный опыт настолько же, насколько таковым был опыт Стива и Каролины для них. Через год, да даже через полгода, ни то ни другое представление о стране уже не будет достоверным, здесь, в городе, откроется еще больше отелей, баров, расцветет бизнес, загрязнение воздуха станет еще более очевидным, а население увеличится в разы. Тем временем в степях все более заметным будет становиться изменение климата, жара станет нестерпимой, трава пересохнет, начнет дохнуть скот, а пастухи вынуждены будут перебираться в город. Если мы когда-нибудь вернемся в эту страну, это будет уже не та Монголия, которую мы видим сейчас, нас будет ожидать нечто совершенно новое.

Худой мужчина в черной футболке появился в нашем дверном проеме, заглянул внутрь, затем вернулся в соседнее купе, откуда послышался голос:

– Без этого одеяла все выглядит гораздо лучше, убери его, я посмотрел у соседей.

– Сам убери, – ответил второй.

– Хотя бы подай мне руку.

– Восхитительно, – сказал второй голос, – как будто тебя перевели из колонии строгого режима в колонию, где заключенным хоть что-то позволяется. Мне вот разрешено управлять своим вентилятором и открывать свое собственное окно.

– А вот этого делать не стоит, если ты не хочешь устроить в купе филиал пустыни.

– И еще вопросик – а где здесь туалет?

– Ты ищешь не там, здесь его точно нет.

– А, это раковина, а воняет как из канализации викторианских времен.

Эд и Алекс оказались братьями, направлявшимися в Пекин. У них была традиция – вместо рождественских подарков они дарили впечатления, и на этот раз они обменялись билетами на Трансмонгольский поезд.

У нас с Джемом по мере движения в Пекин постепенно все улучшалась комфортабельность купе, и последнюю ночь перед прибытием в Пекин нам предстояло провести в СВ первого класса: спальные места здесь были мягкие, обитые красным бархатом. Кстати, это был китайский поезд, он показался нам приятнее, чем те, на которых мы путешествовали по России. Впрочем, открыв дверь в туалет, я поняла, что комфорт здесь не везде – меня обдало стойким и сбивающим с ног запахом мочи.

– Да, жаль, что мы избавились от дымовой шашки, – сказал Джем.

Эд снова был поблизости:

– Дверь в туалет лучше не открывать широко, запах уж очень сильный. Я даже сомневаюсь, буду ли я мыть руки в этой раковине.

После того как мы покинули Улан-Батор, мы ехали мимо иссушенных пастбищ, на которых с преклоненными коленями лежали двугорбые верблюды, от крыш юрт кольцами поднимался белый дым, они напоминали большие капкейки, увенчанные свечками. Пока остальные болтали, я сидела у окна, ожидая увидеть пустыню и красивые симметричные дюны, но так и не дождалась. В этой части пустыня Гоби оказалась каменистой и плоской, кое-где встречались крошечные островки зеленой травы. Пересечь пустыню, конечно, проще на поезде, а не в постоянной тряске на джипе, да и будем честными – никто не захочет кататься на верблюде больше 10 минут. На поезде можно проехать много километров и быть уверенным, что ничего не пропустишь, и в то же время не мучиться от невыносимой скуки, не страдать от солнечных ожогов и от того, что седло натирает. Я по-прежнему сидела и восхищалась тем, что уже совсем скоро мы въедем на территорию Китая, когда вновь появился Эд с пакетом в руках.

– Принес вам сыр.

– Спасибо, – сказал Джем, – хочешь шоколадку?

– Дружище, здесь не тюрьма, нам необязательно делиться только по принципу обмена. Хотя, честно говоря, я бы многое отдал, если бы у тебя было холодное пиво. У меня есть только водка и керамическая посуда, которая придает ей несколько другой вкус.

Алекс пришел, нежно покачивая бутылкой вина из винограда сорта Совиньон-блан:

– Это мой малыш, – сказал он. – Я заплатил за нее большие деньги, достать было нелегко, сейчас я уберу бутылку в холодильник в вагоне-ресторане и открою ее, когда пересечем границу.

До сих пор пересечение границы и таможенные проверки не представляли из себя проблемы. Хотя паспортный контроль становился более скрупулезным по мере того, как я все меньше походила на свою фотографию в паспорте из-за пота и грязи. Служебные псы больше интересовались моими запасами лапши быстрого приготовления, нежели потенциально провозимой контрабандой в багажном отсеке под полкой. В целом все эти процедуры проходили относительно спокойно, но пару раз нам довелось наблюдать за тем, как с поезда действительно снимали пассажиров. Пятичасовое пересечение границы между Монголией и Китаем было столь же легендарным, как и сам поезд, поэтому Джем подготовился заранее и скачал 5 серий «Игры престолов», чтобы нам было чем заняться в процессе. В Монголии и Китае разная ширина рельсов – в Монголии она шире на 85 миллиметров, это отголосок советской эпохи, и переделывать что-либо Монголия не собирается. В реальности монгольские власти переложили ответственность по решению этого вопроса на своего могущественного соседа, а когда-то по совместительству и завоевателя. Китай на тот момент уже был главной страной экспорта монгольских товаров, и, опасаясь подъема соседа и своей от него зависимости, Монголия решила не менять ни коней на переправе, ни ширину рельсов. А это означало, что и пассажирским, и товарным поездам приходилось ожидать на границе, пока не заменят ходовую систему – гидравлические подъемники поднимали вагоны, снимались и заменялись шасси. Но и Китай смог получить в этой игре преимущество: в 2002 году во время посещения Монголии Далай-ламой нашелся выход его гневу – поезда не могли выехать с границы в течение двух суток.

Нам стало любопытно, что же предлагают из еды в китайском вагоне-ресторане, и вместе с Эдом и Алексом мы уселись за один из столиков. В первом классе не было местных, только англоговорящие пассажиры, попивающие напитки из алюминиевых банок. Персонал, состоящий из китайцев, не скрывал своего отвращения, когда пассажиры залезали с ногами на сиденья, роняли на пол еду или передразнивали китайский акцент, демонстрируя не самое дружелюбное и культурное поведение. В такие моменты мне было стыдно за своих соотечественников, которые, судя по всему, использовали путешествия, чтобы проявить себя с наихудшей стороны. Мы продержались в вагоне-ресторане всего пять минут, после чего вернулись в свои роскошные купе (а Алекс напоследок положил драгоценную бутылку вина в холодильник).

– Люди продолжают пристально на меня смотреть, – сказал Джем. – Как думаешь, может, они считают меня монголом?

– Я думаю, это потому, что они никогда не видели человека, одетого в розовые плавательные шорты и лоферы в людном месте.

– Я сто лет не был на такой высоте. С тех пор, как побывал в Дублине. – Эд высунулся в окно, пытаясь заснять процесс замены шасси, при этом закрывая линзу моего фотоаппарата своим локтем. Было уже около полуночи, и мы находились недалеко от Эрляня на высоте примерно в 10 футов. Сам подъем вагона произвели настолько филигранно, что никто из нас не заметил, что мы левитируем, пока мы не увидели в окне уплывающую землю. Мы находились взаперти уже более двух часов и не могли воспользоваться туалетом, из-за чего Алекс нарезал круги по вагону.

– Неудивительно, что от раковины воняет. Если нас сейчас же не опустят, я использую ее не по назначению.

Прозвучал гудок, второй поезд заехал на станцию.

– Хватит гудеть, придурок, – прогремел Эд. – Ой, стойте, это же наш вагон-ресторан!

– Да и черт бы с ним, – сказал Алекс, придвигаясь к окну.

За несколько часов до этого от поезда по непонятным для нас причинам отцепили вагон-ресторан, и мы вчетвером наблюдали за тем, как его буксируют в противоположную от нас сторону. Уверенный в том, что его немедленно прицепят обратно, Алекс с ужасом наблюдал за тем, как уплывает вдаль его вожделенная бутылка вина. А сейчас, словно призрак, она замаячила перед ним снова, вот только вагон-ресторан был прицеплен к другому поезду. Он сложил руки рупором и стал кричать в окно в направлении парочки, которая махала нам руками.

– Вы можете проверить холодильник вагона-ресторана – есть в нем бутылка Совиньон-блан?

Женщина помахала еще раз и улыбнулась.

– Нет, серьезно, она в холодильнике. Проверьте!

Завернувшись в одеяла, Джем и я вернулись к просмотру «Игры престолов», пока вагон раскачивался из стороны в сторону в течение следующего часа. У Алекса и Эда начался приступ раздражения на фоне запертого пространства, и они веселили себя тем, что звонили жене своего новообретенного друга Макса – учителя из Голландии, притворяясь, что его арестовали на границе за хранение наркотиков.

Поезд в итоге вернулся на рельсы, и мы наконец пересекли границу, въехав в Эрлянь, где нам позволили выйти на платформу и при необходимости затариться. В ассортименте местного магазинчика была китайская водка, лапша, сок и личи. Ночь была теплая и тихая, светила луна, в скрытых от глаз динамиках тихонько играл вальс. Привалившись к стене, я наблюдала за тем, как бродят по платформе пассажиры – кто-то курит, кто-то делает растяжку, – и в то же время осознавала, какой большой путь мы уже проделали. Одиннадцать дней в Трансмонгольском поезде показали мне, что нет никаких начал и окончаний, границ или сдерживающих факторов. Я наблюдала за тем, как озера сменялись морями, горы становились то выше, то ниже, пустыни то расширялись, то сужались. Пассажиры появлялись и исчезали, какие-то из них потом оставались в памяти, а какие-то стирались из нее безвозвратно. За многие дни, проведенные в поезде, траектория его движения в пространстве привела к ощущению нахождения где-то между – везде и нигде одновременно. Но сейчас я твердо ощущала свое местонахождение, и чувства эти были очень четкие – мир казался мне очень маленьким, тесным, а все люди и события в нем – взаимосвязанными.

Проснувшись от того, как Эд громко вопрошает Алекса, почему тот пропустил звонки с голландского номера, я уселась на полке и выглянула в окно в тот самый момент, когда мы проезжали мимо Великой Китайской стены, длинной каменной нити, змеящейся вдоль гор. Поезд словно набрал мощь и с новой силой пустился по мостам и холмам, преодолевая последний отрезок пути до Пекина. Дорога петляла между скалами, периодически мы въезжали в тоннели, круглые и черные, напоминающие разинутые пасти, которые поглощали нас целиком. На склонах, плавно переходя в долины, беспорядочно раскинулись фруктовые сады, у болотно-зеленых речушек сидели рыбаки в бамбуковых шляпах. Женщины приветственно махали нам с порогов своих ромбообразных домиков, косяки их крыш напоминали кайму на изысканной юбке. Но вскоре эта приятная глазу картина начала потихоньку таять, и ее сменили пейзажи из стали и бетона на фоне серого унылого неба: все чаще пестрели билборды, низко над землей нависали провода, все больше встречалось зданий у самых железнодорожных путей – они словно сбежались сюда, чтобы встретить нас. Заехав на станцию, поезд остановился, и мы вышли на платформу, где нас уже ожидал Китай.

Глава 3

От Хутунов до Ханоя

Не зная, как реагировать – кричать, плакать, смеяться или заставить прекратить это издевательство, я задержала дыхание и напряглась, пока пара мясистых ладоней шлепала меня по ягодицам. Начав массировать основание моей спины, сухие и грубые пальцы постепенно дошли до моей шеи, сыграв агрессивную джазовую пиано-сессию вдоль позвоночника на своем пути. По совету моего друга Джейми, который жил в Пекине, мы отправились на массаж в Tang Massage в районе Дунчэн, чтобы расслабиться после долгого пути. Я просмотрела длинный ассортимент разнообразных массажей, которые предлагали в этом салоне (в том числе для успокоения яичников, улучшения фертильной функции и излечения от бессонницы), и выбрала самый простой массаж спины и шеи, после чего мне вручили розовую пижаму, а Джему и Джейми – голубую. У каждого массажиста и массажистки был свой номер, чтобы клиент мог его запомнить и в следующий раз обратиться к проверенному специалисту, поэтому Джейми поздоровался со своим мастером как со старым другом.

– Здесь используют масло для массажа? – спросила я, подбирая пижаму, которая волочилась по земле.

– Нет, массажи в основном выполняются без использования крема или масла, – ответил Джейми. – Хотя, конечно, зависит от того, какой массаж ты хочешь.

Джейми был моим другом по школе журналистики, который бросил работу в NME и отправился в Пекин, где в полной мере наслаждался стилем жизни экспата[8] и развивал свою страничку, рассказывая о жизни в Китае, а между делом проводил время в австралийских барах за просмотром футбола. За последние два года его исследовательская деятельность привела его к такому, например: клиника по лечению интернет-зависимости; обучающий класс для будущих родителей, где он попробовал себя в роли кормящей матери при помощи накладной искусственной груди; акупунктурная лечебница для собак и кошек-инвалидов – среди них был французский бульдог по имени Кинг-Конг, которому удалось вновь обрести контроль над мочевым пузырем после излечения от грыжи позвоночника. Джейми встретил нас на вокзале в приподнятом настроении, ведь на прошлой неделе ему удалось взять интервью у знаменитого художника-диссидента Ай Вэйвэя, руки он держал в карманах, ремень сумки пересекал грудь, словом, выглядел он совсем не по-местному. Высокий и долговязый, с шелковистыми белыми волосами, он напоминал молодого Стинга, и неудивительно, но в этом городе человек с такой внешностью был зрелищем крайне редким и приметным. С учетом этой его особенности перспективы открывались не только на карьерном, но и на личном фронте – он открыл для себя мир приложений для знакомств, где постоянно был нарасхват, и, судя по его неистощимой энергии, он, скорее всего, уже освоил все возможные варианты знакомств в Тиндере в самом Пекине и перешел на его окрестности.

Три наших массажиста вернулись в комнату, в процессе массажа я наблюдала за тем, как двигаются их ступни вокруг стола, слушая звуки, издаваемые Джемом и Джейми, которые отчетливо выдавали большое удовольствие и боль одновременно. Эти двое сегодня впервые встретились, а уже сливались в единении этого разделяемого всеми нами опыта – и непроизвольно производимых стонов и кряхтения.

– Эх, хотел бы я, чтобы под моим массажным столом стояла бутылка пива с длинной трубочкой, – сказал Джейми, который лежал справа от меня. – Или чтобы был человек, который бы держал бутылку, чтобы я мог из нее пить, но при этом не смотрел мне в глаза, чтобы это все не выглядело крайне странно.

– Ты часто сюда приходишь? – спросила я.

– Да, Джереми, твоя девушка – настоящий журналист. Примерно раз в неделю.

– Извини, тебе, наверное, мешает, что я разговариваю, пока ты расслабляешься.

– Нет, я люблю, когда со мной разговаривают. А если не с вами, то мне бы пришлось болтать с массажистом на своем прекрасном китайском, и что-то мне подсказывает, он не очень-то много знает о футболе.

– Как его зовут?

– Без понятия. Я знаю его под именем «14» – «Великолепный 14».

Пока мы втроем болтали, «14» и его друзья переговаривались между собой над нашими головами, тем самым этот сеанс для всех превращался в приятное времяпровождение. Вскоре я почувствовала, что вдавливание ткани пижамы в мою кожу стало уже не просто разогревающим, а скорее обжигающим, я вскрикнула от боли.

– Если тебе больно, просто скажи «а-а-а-а-а-а-а-о-у», – сказал Джейми, – это значит «ай». Это одна из первых вещей, которые я узнал, придя сюда впервые.

Пекин стал первым городом, в котором я почувствовала себя потерянной. Утопающий в смоге, растянувшийся на многие-многие километры, представляющий собой настоящие каменные джунгли, Пекин можно было назвать отцом всех городов. Его воздух словно на 100 % состоял из бензиновых испарений и угарного газа. Достаточно было немного времени провести на улице – и вот уже першило в горле, а язык покрывался пленкой. Смог из романов Диккенса скрывал здания, врезался в стены и клубился вокруг фонарей. Несмотря на то что на дорожных знаках встречались слова на английском, было практически бесполезно воспроизвести нужную интонацию китайских слов и объяснить что-либо водителям такси, у которых уже вошло в привычку избегать иностранцев; они предполагали – часто оказываясь правыми на этот счет, – что никто из них не говорит по-китайски, и жестами отгоняли потенциальных пассажиров, зная, что дорога с ними станет настоящим испытанием, ведь придется нарезать круг за кругом, выезжать из тупиков и спорить с пассажирами, и в результате поездка закончится чувством фрустрации. Главное, что следовало иметь с собой, – это написанный на листочке бумаги адрес на китайском или фотографии места назначения или достопримечательностей вокруг. Заказ еды тоже превращался в своеобразную пытку, мне хотелось попробовать то, что ели местные, но для того чтобы заказать то же самое, приходилось долго и пристально разглядывать их блюда или даже рисовать на бумаге курицу, чтобы только персонал смог понять, что же ты хочешь заказать. Без знания языка в этой стране ты ощущал себя практически бессильным. Где бы я ни путешествовала, почти все – от уличной шпаны до водителей рикш – были способны говорить по-английски на уровне обсуждения футбольной Премьер-лиги, болливудских фильмов и друзей, переехавших в Манчестер. Я понимала, что на самом деле это наглость со стороны англоговорящих – ожидать, что люди во всем мире должны разговаривать на их языке, и сделала вывод, что у китайцев нет большого желания говорить по-английски и что они себя прекрасно чувствуют и без него. В то утро мы выбрались из дома с целью добраться до Запретного города, однако вернулись два часа спустя, выпив баббл-чая и купив кардиган в Zara.

После массажа Джейми хотел отвести нас поужинать сычуаньским хот-потом[9], где повара готовили домашнюю лапшу, тонкую и длинную, как клубки нитей. Он начал ловить такси, а мы стояли у края дороги и с отчаянием смотрели уезжающим прочь свободным машинам. Джейми вышел на проезжую часть в гущу траффика, но автомобили по-прежнему умудрялись объезжать его, на мгновение освещая светом фар и мчась дальше. Водители сигналили и били по тормозам; велосипедисты, виляя, меняли траекторию движения. Джейми не терял целеустремленности, старался подойти к каждому открытому окну, словно жиголо, который ищет клиента на ночь. Он всеми силами старался доказать нам, что два года, проведенные в Китае, не прошли для него даром, и в итоге смог поймать такси, залез в него, пристегнулся и посигналил нам, чтобы мы к нему присоединились, несмотря на протесты водителя. Если вам удалось попасть внутрь, избавиться от вас уже непросто, поэтому водителю только и оставалось, что отвезти нас по адресу. Мы быстро запрыгнули в автомобиль, опасаясь быть сбитыми на пути к нему, и тихонько уселись на заднем сиденье, водитель тронулся с места, а Джейми вздохнул с облегчением.

Смущенная нашей неуклюжей попыткой стать своими в Пекине, я решила, что экскурсия с сопровождающим станет самым быстрым и удобным способом лучше узнать о городе – хотя это и противоречило моим убеждениям, поскольку даже лучшие экскурсионные туры казались мне сплошным кошмаром: мне не нравилась уже сама мысль о том, что придется идти с экскурсионной группой, с ее скоростью и ритмом, периодически заглядывать на местные рынки и оказываться на маленьких, ничем не примечательных улочках. Нельзя отрицать, что подобные туры идеально подходят для тех, кому сложно изучать новые места самостоятельно, и тех, кто готов доверять любой доносимой до него информации, независимо от того, правдива она или нет. Эти же люди часто предпочитают круизные путешествия, где вы бесцельно проводите время на корабле, затем на суше вас возят на автобусах, как школьников после уроков, и создается полное ощущение, что за вас уже везде заплачено, все безопасно и проблем не возникнет. В то утро стояла удивительно ясная погода, мы встретились с Джейми у Башен Гулоу и Чжунлоу, чтобы посмотреть на хутуны – группы домов в старейших районах города.

Нашим гидом сегодня был датчанин по имени Ларс Ульрик Том из компании Beijing Postcards, созданной двумя партнерами, которые начинали с продажи старых фотографий и почтовых открыток, найденных на блошиных рынках, художественным галереям, а затем расширили свой бизнес и стали заниматься проведением лекций и пеших экскурсий, исторические факты для которых они воссоздавали путем изучения архивов и расспрашивания пожилых жителей хутунов. Когда мы подошли, Ларс разложил карту старого города на земле и встал посредине, любопытные местные толпились вокруг, среди них был пухлый улыбчивый малыш в ходунках. Считается, что хутуны – группы узких, в основном жилых улочек – получили свое название от монгольского слова, обозначающего улицу, ведущую к колодцу с водой, но Ларс придерживался мнения, что название появилось из-за определенной ширины, за счет которой в случае пожара бедствие не распространится дальше. Ни одна из улочек не вмещала больше десяти человек в ширину, а некоторые сужались так сильно, что с трудом мог проехать велосипед.

После свержения монгольского ига столицу перенесли из Нанкина в Пекин, город был отстроен практически с нуля, с особыми правилами для строительства хутунов: во «внутреннем городе» царила архитектура прямых линий, и никто не имел права возвести нечто более красочное или грандиозное, чем Запретный город, – что объясняет серую палитру хутунов – намеренный выбор для отражения подневольности. На крыши не позволялось класть золотую черепицу, если только жители дома не имели отношения к императору, ворота традиционно окрашивались в черный, зеленый или красный цвета. После прихода к власти коммунистов в 1949-м все было выкрашено в характерный красный.

Ларс остановился у дома чиновника и указал на каменную кладку: камни, из которых строили дома, отличались по размеру и зависели от статуса и ранга должностного лица. Квадратные камни представляли собой аллегорию на книжные полки – так можно было понять, что чиновник успешно сдал императорские экзамены. В доме, у которого стояли мы, не было ворот, в современное время его переделали в общественный туалет. Во время подготовки к Олимпийским играм 2008 года правительство инициировало радикальное изменение города: реконструировались и разрушались старые дома, возводились новые – все это в попытке сделать Пекин более красивым; а также было принято решение, что на каждые 800 метров должен приходиться один общественный туалет, и это объясняло тот факт, что дурно пахнущие здания встречались нам довольно часто. Хутуны уже не были исключительно жилыми застройками, теперь в них располагались магазины товаров хенд-мейд, продавались овощи и жареная утка, было множество кофеен, в которых отказывались подавать к кофе молоко и сахар. Каждую сотню ярдов прямо посреди улицы нам встречались старые велосипеды или стулья, на первый взгляд брошенные, но при более пристальном изучении можно было разглядеть, что они прикованы к земле цепью и служат своеобразной бронью парковочного места – таким образом жители оставляли за собой право вернуться на это место вечером после работы. Колеса припаркованных автомобилей прикрыты картонками – владельцы пытаются спастись от вездесущих метящих собак.

Как и остальные районы города, хутуны находились под угрозой деконструкции, так как правительство в определенный момент стало позиционировать Пекин как суперсовременный центр финансов и технологий, не задумываясь о том, что именно придется разрушить, чтобы отстроить этот самый центр. В попытке вернуть хутунам их первозданный вид все ресторанчики, бары и магазинчики в них буквально за одну ночь были заложены кирпичом или снесены, и утром их владельцы с ужасом обнаружили, что потеряли свой единственный доход. В основном жертвами этого действия стали китайские мигранты, которым с трудом удавалось свести концы с концами, продавая еду или товары в своих палатках. Они стали целью номер два: власти хотели вместе с прочим решить проблему перенаселения Пекина, поэтому планомерно избавлялись от мигрантов, чей малый бизнес не приносил большого дохода в казну. В основном эти изменения были приняты постоянным населением города положительно, но когда как грибы после дождя стали вырастать все новые торговые и бизнес-центры, стало понятно, что город потерял свой былой шарм.

– Ты уверен, что речь не о Нанкине? – спросил Джейми.

– Нет, о Наньнине, точно о Наньнине.

– Хм, никогда о таком не слышал.

Наньнин находился в самой нижней части страны, примерно на таком же расстоянии от Пекина, как Гонконг, но со времен путешествия по Трансмонгольской магистрали подобные расстояния уже не казались большими. Что такое двадцать три часа, проведенные в пути? Это даже не сутки. После недели в Пекине мы попросили Джейми купить нам билеты в Наньнин в местном туристическом агентстве, что было удобнее и проще, чем отстоять огромную очередь на вокзале. Джейми так и не мог поверить, что мы направляемся именно туда, и едва не купил билеты в Нанкин. Сам он уехал в Шанхай заниматься темой ЛГБТ-браков, против которых выступали консервативные члены семей; его раздражал тот факт, что редактор настаивал на получении фотографий, что шло вразрез с концепцией его статьи. После посещения Наньнина мы собирались пересечь границу с Вьетнамом и попасть в Ханой. Эти две поездки доставили мне немало удовольствия, мне сразу удалось с головой погрузиться в по-семейному уютный мир азиатских путешествий. Во время нашего тридцатого переезда на поезде, из Пекина в Наньнин, мы сидели в вагоне-ресторане и наблюдали за тем, как пожилой мужчина поедает блюдо из говядины, запивая еду виски из бутылки так, словно это вода. Напротив сидел его седовласый спутник с глубоко посаженными глазами и припухшими веками, у него на тарелке была свинина с фасолью, а закусывал он вяленым батоном колбасы размером с его руку. Пол рядом с ними напоминал клетку для хомяка: он был усыпан шелухой от семечек подсолнуха, которая скрипела, когда по вагону провозили тележку с колбасками на шпажках. Столы были усыпаны рыбьими головами и обглоданными костями – явный признак того, что ужин поедается с большим аппетитом. В то же время Джем провел по тарелке пальцем и облизал его, щеки его были измазаны в масле и соусе чили.

Во время этих совместных трапез люди делили между собой радость и удовлетворение от насыщения, что имело большой контраст с довольно мрачными приемами пищи в европейских поездах, где пассажиры предпочитали обедать в гордом одиночестве, разделяя свое чувство апатии и тоски с бутылкой Пино-Нуар. На обратном пути к купе мы встретили толпу народа у бойлера, они наполняли стаканчики с лапшой быстрого приготовления и жасминовым чаем. Пассажиры сидели в проходах и смотрели сериалы на полной громкости на своих золотых айфонах, параллельно очищая арахис и сбрасывая скорлупу прямо на пол. В плацкартных вагонах стандартным зрелищем были серые от грязи пятки, футболки на вешалках и туго спеленатые в стеганые одеяла младенцы. Некоторые пассажиры курили прямо в проходах, кое-кто из мужчин брился перед сном. Пока я бродила туда-сюда, Джем успел подружиться с выпускником факультета геологии Cюэ, чье имя с китайского переводилось как «прилежный ученик». Сюэ направлялся домой в Наньнин впервые за полгода и вместе с нами делил плацкартное купе еще с двумя старушками и симпатичной девушкой, которая провела большую часть поездки за просмотром драматического сериала на айпаде. В итоге пока бабульки громко болтали по телефону, занимались своими делами и поедали сдобные булочки, Сюэ смотрел с нами «Игру престолов». Наушниками мы не воспользовались, но, казалось, создаваемая всеми пассажирами купе какофония звуков никому не мешала. На следующее утро Сюэ составил нам компанию за завтраком, он заказал лапшу мэй фан с черной капустой и арахисом и рассказывал нам о планах на будущее, пока в окно с силой бил дождь.

– Я не был дома уже очень давно. Я очень рад, что наконец увижу маму.

– У тебя есть братья или сестры? – спросила я, забыв, что Сюэ родился во времена, когда закон «1 ребенок на семью» уже был в ходу.

– Нет.

– Каково это – быть единственным ребенком?

– На самом деле об этом не очень-то задумываешься. У всех моих одноклассников ситуация такая же. Все они – единственные дети, поэтому никто не чувствует себя особенным. Мне никогда не казалось, что я что-то потерял.

Я сразу поняла, насколько глупо прозвучал мой вопрос. Конечно, Сюэ не мог почувствовать разницы. Отсутствие братьев и сестер для него было столь же нормальным, как для меня наличие брата. Я и сама никогда не задумывалась, какой была бы моя жизнь без брата или если бы у нас в семье было больше детей.

– На данный момент существует огромная проблема с рабочими местами, – сказал Сюэ. – Все уезжают из сельской местности, чтобы найти работу в городе. На фермах люди зарабатывают 10 000 иен в год, в городе они могут заработать до 60 000 иен, поэтому они вынуждены покидать свои фермы, и это становится большой проблемой для правительства. Власти строят новые школы и больницы в сельской местности, чтобы у людей было больше поводов там остаться, но я не думаю, что это станет спасением. Слишком много людей ищет работу. В какой-то степени власти правы: меньше людей – больше шансов ее найти.

Когда мы прибыли в Наньнин, Сюэ отправился с нами в город, чтобы помочь забрать билеты на поезд в Ханой из местного бюро путешествий, которое мы бы ни за что не нашли без его помощи. Затем он помог нам вернуться на вокзал, нашел нужную платформу и пожелал нам удачи, сказав, что его мать, должно быть, уже волнуется о том, куда он пропал. Подобная доброта от малознакомых людей всегда подтверждала мою непоколебимую веру в человечество. Сюэ ничего не получил за нее взамен, кроме разве что нагоняя от матери, но он подарил нам час своего времени, хотя не был дома целых полгода. Может быть, он хотел, чтобы у нас осталось положительное впечатление от китайского гостеприимства, или, возможно, он просто рад был провести побольше времени в нашей компании и искренне хотел помочь, но этого я уже никогда не узнаю.

Точно так же, как некоторые путешественники собирают открытки, монеты, марки или бутылки пива из разных стран, я одержима заведениями быстрого питания, в частности KFC и McDonald’s, в которых всегда можно встретить аутентичные версии классических блюд, такие как бургер Чикен Махараджа Мак в Индии или Ле Крок МакДо во Франции. В поисках фаст-фуда, которого нет в других странах, мы набрели на сетевой ресторан «Дико», специализирующийся на жареной курице. Помахивая англоязычным ламинированным меню у меня перед носом, официант терпеливо ждал, пока я не выбрала и не заказала два комбо с двойными гамбургерами. Несмотря на то что Запад значительно повлиял на китайские вкусы и моду, китайцы оставались китайцами: оглядываясь по сторонам в ресторане, я увидела подростков в спортивной одежде, поедающих фаст-фуд, уткнувшись в телефоны, однако вместо колы они запивали его соевым молоком, а вместо картошки фри здесь были хрустящие креветочные палочки.

Почти всю ночную поездку в Ханой мы спали, затем вытаскивали свои сумки из поезда на границе, опять спали, вытаскивали сумки из поезда на другой стороне границы, а после наблюдали за тем, как молодую женщину в слезах сначала куда-то забрали, а затем вывели из поезда в наручниках. Она была нашей соседкой по купе, ее розовый пластиковый чемодан был уложен под моей полкой, и теперь мне отчаянно хотелось узнать, что же она спрятала внутри. Идея умышленного совершения любого рода преступлений в Юго-Восточной Азии всегда в крайней степени меня удивляла. Представители служб безопасности в этой части света вели себя так, что мне хотелось рыдать от страха, стоило им появиться в дверном проеме. Они совсем не представлялись милыми и отзывчивыми людьми, готовыми помочь каждому в трудной ситуации.

Пока поезд отбывал от станции, я смотрела на ее пустую постель, скомканное одеяло, сброшенное ею впопыхах, несколько длинных волос на подушке. Она быстро появилась и исчезла из нашей жизни, а мы – из ее. Потушив свет, я вглядывалась в ее постель в темноте, задаваясь вопросом, ждет ли ее кто-то в Ханое, и надеясь, что с ней все будет в порядке.

В Бангкоке худший трафик в мире – по крайней мере, так я думала, пока не посетила Дели и не решила, что самый ужасный все-таки в Дели. Но теперь, когда мы оказались здесь, я поняла, что именно Ханой может занять первое место в этой категории. Парадоксально, но именно местный трафик был чуть ли не поводом для гордости. Все было настолько плохо, что в отелях предлагались инструкции для гостей по пересечению дорог, причем ни одна из них не помогала. Мы стояли на обочине дороги уже более семнадцати минут, пытаясь выяснить, каким образом можно перейти на другую сторону, и все это напоминало аркадную игру, где лягушонку нужно преодолеть массу препятствий, не попав под машину и не утонув в реке. По дорогам вьетнамской столицы ездило более пяти миллионов мотоциклов, большинство из которых, судя по всему, в данный момент ехали по этой самой улице, перевозя ящики, домашнюю птицу и семьи из четырех человек. Вернувшись на тротуар, мы стали ждать, пока еще один поток мопедов, мотороллеров, велосипедов и весп не затопил дорогу снова (женщины ехали в куртках шиворот-навыворот и варежках, похожих на кухонные, так они защищались от палящего солнца). Мы оказались в ловушке между припаркованными скутерами и скутерами, которые пытались припарковаться, и собирались сойти с тротуара, как вдруг в нашу сторону помчался черный мотоцикл Yamaha, перевозящий гигантский плазменный экран, и мы отпрянули назад. Сигналы светофоров сменились с красного на зеленый и обратно, и, хотя на этой дороге было одностороннее движение, оно быстро превратилось в двухстороннее, а затем в трехстороннее, в потоке появились новые полосы движения, которые имели противоположные направления.

Чтобы улучшить ситуацию с заторами на дорогах и загрязнением окружающей среды, департамент транспорта объявил о планах запретить все мотоциклы и скутеры к 2030 году, но жители города вряд ли смогут выжить без них, так как очень немногие здесь могут позволить себе автомобиль. Ожидая возможности перейти дорогу, мы топтались на одном месте еще десять минут, прежде чем решили, что будет быстрее и безопаснее вызвать такси, чтобы доехать на другую сторону дороги; но никто из таксистов не решился вклиниться в бесконечный поток двухколесных транспортных средств, которые доминировали на местных дорогах, это были более стройные и более красочные версии мотоциклов клуба «Ангелы ада»[10]. В итоге нам не удалось поймать ни одно из них. Поверив, что нам удастся повторить трюк Моисея, мы сделали шаг вперед в надежде, что мопеды разъедутся прямо перед нами. Прогуливаясь мимо бесчисленных колес и фар, мы сделали вывод, что водители всеми силами желали не столкнуться с нами так же, как хотели этого и мы, и увиливали в сторону ровно в тот момент, когда мы приближались. Мы запрыгнули на тротуар противоположной стороны как раз в тот момент, когда скутер прокатился вниз по пешеходной части и едва не въехал в человека.

Каждый путешественник, который встречался нам в пути, приезжал в Ханой ради изучения бухты Халонг, прежде чем отправиться в Сайгон. Но во время прогулки вокруг озера Хоанкьем, пока небо еще полностью не проснулось, нам показалось, что видов красивее, чем этот, просто не существует. Йоги замерли в релаксирующих позах на берегу, мы сидели под деревом, поедая яичницу и сэндвичи со свининой банх ми, и наблюдали за группой пожилых женщин, которые занимались гимнастикой тай чи. Медленность и точность их движений противоречили темпу, в котором жили остальные города вокруг. Неспешно и с удовольствием они поднимали вверх то руки, то ноги, тщательно контролируя свои движения, пребывая в каждом моменте. Мы, люди, стали одержимы скоростью: проверяем время на наручных часах, смотрим на уличные циферблаты, бежим, чтобы успеть на метро, изобретаем высокоскоростные поезда, быстрый интернет и растворимый кофе, но почему у нас не появляется дополнительное время, которое мы бы могли экономить впрок? Как именно мы используем свое время? Если подобная скорость улучшает нашу жизнь, тогда почему дни стали более напряженными, длинными и трудными, а наши умы максимально перегружены и устали? За прошедшие недели медлительное и неспешное движение поездов, казалось, исцелило мой собственный разум, позволив мне притормозить и разобраться со своими мыслями, которых теперь, как оказалось, осталось до приятного мало. Уход с работы и тот факт, что я покинула свой дом и принадлежащее мне имущество, позволили все разложить по полочкам в моей голове. Моими основными проблемами на данный момент были где поесть и где поспать. Чем меньше вещей у меня было с собой, тем меньше я волновалась.

Мы с Джемом провели следующие несколько дней, прогуливаясь по усаженным деревьями бульварам Ханоя, обедая большими чашами с супом фо и сидя в кафе на крыше с чашкой темного кофе со сгущенным молоком, а в это время крошечные птички бились крыльями о прутья своих деревянных клеток. Однажды днем мы взяли билеты в мавзолей Хо Ши Мина, не имея ни малейшего понятия, что посетителей здесь принимали только до 11 утра. Размещенное в строгом советском мраморном монументе тело покойного вождя было забальзамировано и помещено в стеклянный гроб, и это, как выяснилось, шло вразрез с его собственным желанием быть кремированным. Другим его неисполненным желанием было то, чтобы прах был помещен в три урны, которые должны быть захоронены на вершинах холмов на севере, юге и в центре Вьетнама без всяких опознавательных знаков. В 1989 году вьетнамское правительство призналось в том, что не выполнило его волю, также фальсифицировало дату его смерти, чтобы она не совпала с Национальным днем Вьетнама и не превратила ее в день траура. После того как мы поняли, что прибыли слишком поздно, чтобы осмотреть внутреннюю часть здания, мы побродили по территории мавзолея, ругаясь на повышенную влажность и убеждая себя, что Дядюшка Хо не желал бы быть замеченным в таком состоянии.

Печально было покидать Ханой, но, желая увидеть остальную часть Вьетнама, мы прибыли на центральный вокзал, готовые сесть на борт «Экспресса Воссоединения», который курсирует от Ханоя до Сайгона. Как и в случае с Трансмонгольским, это название носит не определенный поезд, а непосредственно сам маршрут. Строительство этой железной дороги было завершено французскими колонистами в 1936 году, однако в 1954 году она была разделена на части, в то же время сам Вьетнам был поделен на север и юг. Во время войны во Вьетнаме железная дорога сильно пострадала от американских бомб, позже она была восстановлена, и на ней возобновилось регулярное сообщение после воссоединения страны в 1976 году. Мы путешествовали как раз в пик сезона, когда для удовлетворения возросшего спроса был введен дополнительный поезд SE17 – Limited Express. Подходя к поезду, я разглядывала ржавчину снаружи и изо всех сил пыталась понять, какой цвет здесь был когда-то. Взбираясь по ступенькам, я сильно боялась, что они сломаются прямо под ногами и я рухну на рельсы. Кое-как мне удалось забраться в вагон, во время подъема лесенка скрипела от каждого движения. Название Limited (что означает «ограниченный») не в полной мере описывало этот поезд: внутренняя часть вагона выглядела как после пожара. Краска хлопьями сходила со стен, покрывая спальные места желтой шелухой. Серые клубки пыли покрывали кондиционер, который по бокам был подклеен кусками скотча, два из которых уже отклеились, к одному приклеилась мертвая синяя муха. Черная плесень покрывала потолок, из-под раковины доносился запах гнили, под ней была сломанная труба, благодаря чему вода сочилась прямо в купе. Стоя по голени в воде, охранник пытался ее вычерпать, мокрая от пота рубашка прилипла к спине.

Всякий раз, когда я читала о таких поездах в блогах, в них рассказывалось об удобных купе и продавцах, разносивших еду до места, и все обычно сопровождались красивыми фотографиями с подвязанными по бокам шторами, розовыми пластиковыми цветами и лысыми мужчинами среднего возраста с пивом в руках. Судя по всему, никому из этих блогеров не довелось покататься на таком вот мусорном контейнере на колесах, и я была потрясена и крайне взволнована от перспективы доехать из пункта А в пункт Б в этих условиях. Это была настоящая проверка нашего боевого духа, во время которой предстояло узнать, чего мы на самом деле стоим и как долго сможем прожить, не заразившись столбняком. Я оставила рюкзак рядом со своей полкой и села к окну, в этот момент вагон начало сильно трясти, и мы было подумали, что поезд тронулся, как вдруг выяснилось, что тряску вызвали бешеные скачки четырех братьев и сестер, в возрасте до шести лет, одетых в спортивную одежду и при этом босых, которые носились туда-обратно по всему коридору. Нашими соседями по купе стала пара из Дании, они сидели на своих полках и читали, все наши попытки завести разговор их только раздражали, и в конечном итоге они оба отвернулись к стене, скрываясь от нашей назойливости.

Когда поезд покидал вокзал под аккомпанемент теплого тропического дождика, из динамиков над нами раздались душераздирающие звуки песни, судя по всему, исполняемой женщиной в сильных мучениях, и больше всего эта песня напоминала звуковое оружие, которое должно было лишить нас воли к жизни и всех имеющихся стремлений. Красные огни города размывались в струях дождя, щедро поливающего окна. В первый час поезд двигался параллельно шоссе, от которого нас отделял всего лишь деревянный забор, за которым можно было заметить пары на скутерах и грузовики, которые пролетали мимо нас в противоположном направлении. Какое-то время мы ехали ноздря в ноздрю с водителями грузовиков, привычно зажимающих сигареты в углу рта, краем глаза заглядывающих к пассажирам в купе, но затем поезд сменил траекторию и теперь двигался в глубь города. Видимо, изначально смирившись с ужасным состоянием купе, тот, кто отвечал здесь за мягкую мебель, решил украсить его парой абсолютно неподходящих к обстановке золотых штор в надежде, что они отвлекут пассажиров от всего остального. Удерживая их на весу, я сидела у окна, наблюдая за тем, как поезд с шумом проносился в темноте мимо разрушенных домов, освещаемых керосиновыми лампами (перед ними неизменно были растянуты веревки, на которых сушились детские вещи). Ночные поезда предлагали особый вид вуайеризма, и я сидела в темноте, пока остальные спали, шпионя за городскими семьями, которые постепенно готовились ко сну: мужчины намывают посуду, женщины достают шпильки из волос. Но уже вскоре двери магазинов закрылись, лампы погасли, и мой взгляд не улавливал уже ничего, кроме кромешной темноты. Когда город пропал из виду, я опустила штору и забралась на свою полку. Поезд с грохотом продолжал свой путь сквозь тьму.

С верхней полки послышался стон, за которым последовал звук взбивания подушки. Датчане явно не получали удовольствия от поездки. Из динамиков, которые были прямо над нашей дверью, полились звуки мандолины, а вместе с ними и голос той же самой женщины, которая все еще была в трауре или испытывала сильную боль – или и то и другое одновременно. Должен был вот-вот наступить рассвет, и это отнюдь не способствовало спокойному сну. Вьетнамские братья и сестры уже начали свои утренние игрища, бегая по коридору. Нравилось мне это или нет, но я вынуждена была признать, что день уже начался, и я сбросила с себя одеяло. Открыв дверь купе, первым, что я увидела, были красные глаза отца бегающих детей, который стоял у окна и курил. Я сочувствующе ему кивнула и поняла, что то, что я испытала единожды, для него было повседневностью. Он кивнул в ответ с выражением на лице, которое было отчасти извиняющимся, отчасти полным зависти, отчасти выдающим желание покончить жизнь самоубийством, за это время его дети пробегали по коридору уже в третий раз, самый маленький из них – весь мокрый, видимо, ему удалось добраться до разлившейся вчера воды из той прорванной трубы.

Джем и я пили какао из одной металлической кружки на двоих, заедали его сахарным печеньем и сидели у окна, наслаждаясь теплым солнцем, которое проглядывало из-за крон деревьев. Плотные восковые листья шелестели, задевая бока вагона, шуршали об окна, сверху были видны толстые связки зеленых бананов. Тонкие пальмы кренились под их весом, буйволы переваливались с боку на бок в наполненных лотосом водах, белые птицы смело прыгали по их спинам. Датская пара сошла в Хюэ, ни один из них не сказал ни слова, они просто собрали свои вещи и ушли. Требуется немало усилий, чтобы не разговаривать с другими пассажирами, находясь с ними в непосредственной близости, я даже восхитилась их решимостью оставаться как можно более недружелюбными. Между Хюэ и Данангом джунгли покрыли холмы неподалеку и в конце концов окружили железнодорожные пути; солнечный свет струями проникал в окна вагона. Это был самый красивый участок этого маршрута, и я была рада, что датчане его не застали. Выглядывая из дверного проема, я наблюдала за тем, как передняя часть поезда первой уходит в крутые тоннели и пробивает путь в скалы, как вдруг под нами открылся вид на великолепное Южно-Китайское море в дымке синего цвета. От залива Ланг Ко вплоть до Дананга, где мы должны были сделать остановку, тянулась полоска кремового песка вдоль края воды. Стоянка длилась достаточно долго, чтобы мы успели перетащить свои сумки на перрон, затем поезд вздрогнул и продолжил движение вниз по побережью и до Сайгона.

Глава 4

Железная дорога смерти

В Камбодже не было поездов. Впервые с тех пор, как покинули Лондон, мы будто оказались у крутого обрыва и дальше дороги не было. После нескольких ночей в Хойане, где мы убивали время покупками шелковых вещей и поеданием национального блюда из лапши Cao lu[11], мы снова сели на «Экспресс Воссоединения» в Дананге и продолжили путь вниз по стране. В поезде нам пришлось провести 17 часов в вертикальном положении, сидя на деревянных скамейках. Вьетнамцы наблюдали за нами очень внимательно, как будто смотрели реалити-шоу по телевизору, и я подозревала, что они сделали ставки на то, у кого из нас первым случится нервный срыв. В вагонах с жесткими сиденьями не было никаких преимуществ, кроме более дешевой стоимости билета и возможности фотографировать из открытых окон, но эта половина путешествия оказалась далеко не столь живописна, как первая, и в основном прошла в темное время суток.

Собираясь в путешествие, мы были уверены, что уже во всех странах мира есть железные дороги, а сейчас оказались на краю зияющей пропасти в железнодорожной сети Азии и не знали, как же добраться из Сайгона в Сиемреап. Построенные с целью увеличения торговли рисом, но пострадавшие в темные для страны времена, камбоджийские дороги протяженностью в 600 километров были впервые проложены во времена французского правления. В 1930–1942 годах была построена первая железнодорожная ветка, соединившая Пномпень с Бангкоком на севере, а в 1960-х годах вторая ветка соединила Пномпень с Сиануквилем на юге. Было запланировано строительство третьей ветки между Пномпенем и Сайгоном, которая соединила бы Вьетнам и Таиланд, но этим планам не суждено было сбыться. Эти две ветки использовались для перевозки грузов и небольшого количества пассажиров, однако после того, как Пол Пот захватил власть в Пномпене в 1975 году, поезда стали невольными сообщниками его режима геноцида: на них были вывезены и переселены в сельские районы сотни тысяч камбоджийцев, вынужденных выполнять каторжную работу, что привело к голоду и неизбежной кровавой развязке. Вплоть до конца 1990-х годов партизаны «красных кхмеров» воспринимали поезда как орудия для засад и нападений, похищений и убийств. После многих лет гражданской войны и понесенного ущерба от взрывов фугасных мин железные дороги пришли в упадок. Поезда регулярно сходили с рельсов из-за пренебрежения камбоджийским правительством и в конечном итоге исчезли из эксплуатации. Однако вскоре после нашего визита ветка из Пномпеня в Сиануквиль была восстановлена, и на ней вновь стали осуществляться пассажирские перевозки.

Мы пересекли переправу с пересадками на нескольких автобусах и прибыли в Пойпет, где присоединились к очереди туристов с рюкзаками, которые приехали сюда для получения отметки о выезде, чтобы при повторном въезде в страну вновь получить краткосрочную туристическую визу. Объединявшее две страны, это место, по сути, было ничейной землей, кишащей мошенниками, жуликами и прочими темными личностями. Окруженный трущобами и рынками, Пойпет славился своими казино, каждое следующее из которых было еще великолепнее предыдущего: среди них были такие, как Holiday Palace, Grand Diamond City и Star Paradise – роскошные заведения в отнюдь не роскошном окружении. Азартные игры в Таиланде запрещены, а эти казино предоставляют тайцам легальную возможность потратить (или, вернее сказать, потерять) все свои деньги на играх в кости и рулетке, а камбоджийцам – найти работу. Пройдя вдоль роившихся вокруг уличных мошенников, которые вылавливали в толпе европейцев, мы пересекли Мост дружбы и попали в Таиланд, получили отметки в паспортах, а затем с трудом залезли в крошечный тук-тук[12], который повез нас вверх по дороге к вокзалу Араньяпратет, красивому деревянному зданию с оградой из штакетника, окруженному цветущими кустами и растениями в горшках.

Нам довелось сесть на поезд в начальной точке маршрута, и в этом были свои преимущества. Хотя нам нравилось сходить с поезда и вновь садиться обратно на протяжении пути, у меня неизменно сохранялось чувство, будто мы смотрим фильм с середины, и я часто задавалась вопросом, что я пропустила и кто именно грел для меня мое место. Теперь, когда Джем и я сидели в вагоне с двумя коробками свежеприготовленного kra pao[13] на коленях, я была готова к просмотру фильма с его начала. Интерьеры в поезде были из дерева, сиденья мягкие, а на стенах размещалась реклама геля для душа и кетчупа. Металлические ставни на окнах были приоткрыты, ветерок доносил до нас аромат жареного базилика из полуразвалившегося ресторанчика возле вокзала. Оглядываясь вокруг и оценивая соседей по вагону, я заметила копну ухоженных волос и постаралась рассмотреть девушку получше, выглядывая над сиденьями, на которых разместился пожилой индиец с молодой тайской женщиной, с мешком бутылок и банок. Как и большинство индийцев, которые замечали друг друга в чужой стране, мы оба испытали мгновенное любопытство, за которым последовала немедленная враждебность, и мистер Валия сначала взглянул на меня, выглядывающую из-за сидений, а затем перешел к стадии полного игнорирования и продолжил разговор с пассажиром, сидевшим напротив него.

– Вам действительно семьдесят? – послышался тихий мужской голос, акцент напомнил американский.

– Да, – пробубнили в ответ. – Посмотрите в мой паспорт, сложно поверить, не так ли?

Волосы мистера Валии были пострижены в болливудском стиле и окрашены в интересный темно-красный цвет, у лба была видна проседь. Я могла поверить в то, что ему 70.

– Говорю вам, наши тела похожи на канализацию, – сказал господин Валия. – Нужен постоянный детокс, надо пить свекольный сок и не есть всякую химозу!

В это время в поезд запрыгнул мальчишка с куриной ножкой и пакетиком липкого риса в руках и стал оглядываться вокруг, чтобы найти себе место. Я решила воспользоваться возможностью пересесть так, чтобы лучше слышать мистера Валию, и предложила мальчику свое место, а сама села спиной к говорящим и сползла максимально низко на сиденье, чтобы меня не было видно. Послышался гудок, за которым последовал комично звучащий звонок, и поезд начал свое путешествие в Бангкок. За грохотом колес я слышала, что мистер Валия затих, и была вынуждена искать другие поездные развлечения. Это не заняло много времени, я увидела, как мать вытащила щипцы для ногтей промышленного размера, забросила ногу своего сына себе через колени и начала стричь ему ногти на ногах. Меня обычно веселит тот факт, что азиаты не видят грани между домом и общественным транспортом, превращая полки для сна в обеденные столы, а сари – в колыбели; меня одновременно завораживал и отталкивал вид шелухи и скорлупы, разбросанной вокруг сидений. Нанесение макияжа и расчесывание волос в общественных местах было вполне терпимым зрелищем, но подстригание ногтей, конечно, не относилось к категории терпимого восприятия. Впрочем, окружающим пассажирам было абсолютно все равно, они смотрели в окна на цапель, пробирающихся через заболоченные поля. День был влажный и серый, земля и воздух пропитались водой, а мы продвигались вперед, на запад. Вскоре на поезд обрушился ливень, он забарабанил по крыше, и пассажиры тут же бросились поднимать ставни. Я переместилась на другое место, где могла прислониться к окну и наслаждаться теплом летнего дождя и терпким запахом влажной почвы.

На своем новом месте я находилась по диагонали от собеседника мистера Валии, невзрачного мужчины со впалыми щеками, в клетчатой рубашке и винтажной армейской кепке. Он съежился в самом дальнем углу своего сиденья и держался за подоконник, как потерянный ребенок.

– Я всегда рад пробовать разные новые штуки, – сказал он, бросая взгляды на дикую траву за окном, которая по высоте почти сравнялась с поездом.

– Лучшее, что вы можете делать, – это заботиться о себе. Если вы ведете правильный и здоровый образ жизни, то и тело будет здоровым изнутри. Химиотерапия – это отравление тела химикатами. Химикаты уничтожают вас.

– Что бы вы посоветовали попробовать?

Я хотела побольше узнать о степени осведомленности мистера Валии в области онкологии и наклонилась вперед. Увидев мое лицо, он заявил, что у него болит голова, и закрыл глаза, а женщина начала растирать ему виски. Американец вытащил банку с тигровым бальзамом из рюкзака и предложил его мистеру Валии, который приоткрыл один глаз и посмотрел на него так, как будто ему только что предложили нечто крайне отвратительное.

– Мы травники, – сказал он, когда женщина достала похожую баночку с бальзамом. – Мы знаем все их свойства и производим собственные лекарства. Вы не найдете ничего подобного на рынке. – Женщина, которая оказалась женой и деловым партнером мистера Валии, открутила крышку и объяснила, что бальзам содержит мед, куркуму и перец, и начала растирать его по ногам мужа, которые, судя по всему, и были причиной его головной боли. – Но я могу продать вам все, что только требуется. Уверяю вас, наши лекарства могут справиться с любым недугом.

Прекрасный аспект путешествий в поезде – это бартерные отношения между пассажирами. Они делятся друг с другом едой, совместно оставляют чаевые, дают друг другу советы, охраняют вещи, и таким образом рождается доверие, характерное только для железнодорожного транспорта. Но этим доверием нельзя злоупотреблять. Как и масонское рукопожатие, это взаимодействие на борту поезда должно происходить исключительно во благо всех заинтересованных сторон. Мистер Валия же не соблюдал это золотое правило. Если бы специями действительно можно было вылечить рак, я с готовностью сама помассировала бы его ноги.

Услышав достаточно, я вернулась к Джему, который сидел со скрещенными ногами и жевал липкий рис со свининой в сладком соусе, которые он купил у хромой женщины в городе. Несмотря на малайзийское прошлое, Джем все же воспитывался в Суррее в английской традиции, что сыграло ключевую роль в становлении его чопорности и учтивости. Все-таки большинство людей предпочитает проводить время в уюте своих домов, и мне было приятно видеть, что он смог обрести истинную зону комфорта и научился расслабляться везде, куда бы мы ни попали. До сих пор самое длинное путешествие на поезде, которое случалось в его жизни, продлилось от вокзала Кингс-Кросс до графства Йорк, но сейчас он был счастлив, проводя час за часом в поездах, где вероятность схода с рельсов была гораздо выше, чем вероятность прибытия в пункт назначения, а из развлечений было только то, что предлагалось на борту.

Наш поезд уже задерживался. Железная дорога была проложена совсем недавно, и поезд замедлился, проезжая по свежепроложенным шпалам, что дало нам время разглядеть картофельные поля и яблочно-зеленые реки, в которых видны были головы купающихся детей. Поезд двигался, издавая бряцание и звон, а мы нависли над подоконниками и наблюдали, как мимо нас проплывают местные железнодорожные вокзалы. Среди названий были Хокмакок и Бандонгбанг, а выглядели они как частные коттеджи, окруженные пальмами в горшках и ландшафтными садами. Каждый вокзал был окрашен в красный и белый цвета, на них были изображены портреты короля в натуральную величину, повешены большие золотые колокола, которые провожали нас тройным перезвоном.

Через пару часов в небе появились очертания луны, ожидающей, пока солнце отправится на покой. Последние светлые лучи упали на розовые лотосы, плавающие в грязи, и по полу вагона пополз холодок. Спустя более восьми часов после отправления поезд набрал темп и галопом помчался к городу, который встретил нас зловонием открытых канализационных коллекторов, гнилых бананов и рыбы. Над путями нависали эстакады, и оранжевые блики от фонарных столбов на мгновение осветили поезд, словно прожекторы. Билборды предупреждали, что не следует покупать головы Будды, а рядом была реклама Canon – «Создан для вашего восторга!» Мистер Валия проснулся, начал расчесывать волосы и говорить о частных больницах. Засунув гребень обратно в нагрудный карман, он протянул руку к своей жене, которая выудила из дорожной сумки банку премиум стаута Black Panther, открыла ее и передала ему. Джему было ее жаль, он завел с ней разговор и спросил, как нам добраться из Бангкока в Куала-Лумпур.

– Лучше сесть на поезд до Батавата[14], – ответила она, в это время усилился ветер, задувая пыль сквозь ставни в вагон.

– Батават?

– Да, от вокзала Бангкок Хуа Ламфонг садитесь на поезд до Батавата с этой стороны, – сказала она, указывая жестом влево. – Другая сторона красива, но небезопасна.

Существовало всего две железнодорожные ветки, которые могли бы довезти нас до Малайзии: одна вела прямым маршрутом по западному побережью, другая – по джунглям восточного побережья, второй вариант изобиловал красивыми видами и был очагом насилия сепаратистов, что делало его опасным, но в то же время отчаянно привлекательным. Несколько месяцев назад тайские повстанцы разбомбили участок путей между Ялой и Сунгайколоком – часть маршрута, по которому мы планировали отправиться, и я вынуждена была признать, что, как бы мне ни хотелось приключений, еще больше я хотела остаться в живых, чтобы иметь возможность рассказать о них. Поблагодарив миссис Валия, мы собрали наши сумки, когда поезд замедлил ход перед прибытием на Бангкок Хуа Ламфонг. Выйдя с вокзала, мы поймали тук-тук и выехали на дорогу как раз вовремя, чтобы увидеть, как мистер Валия садится в такси, а его жена стоит на бордюре с сумками.

Улица Каосан воплощала в своих пределах все истории о Таиланде. Она манила своими дешевыми коктейлями и дарила чувство безрассудства, это был магнит для выпускников, которые решили отдохнуть после окончания университета, для молодых людей, отмечающих мальчишники, и подозрительных личностей в возрасте 50+ в поисках массажных кабинетов, хостелов, дешевой еды, дешевой одежды и дешевого пива. На улице Каосан было все – от футболок с галстуками и жареных скорпионов до татуировок хной и возможности подцепить герпес. Я провела год после выпуска из университета, обучая детей английскому языку в средней школе в Каннах, не пройдя этот особый обряд посвящения, и впервые отправилась в Бангкок, когда мне было уже далеко за 20, чтобы навестить мою подругу Джейн. Мы с ней провели вместе две недели, читая книги и играя в «Скрабл», так что все окружающие решили, что мы с ней скучные особы, и довольно скоро отказались от попыток предложить нам наркотики, залезть в наши трусики или продать нам алкоголь, сделав вывод, что мы лесбиянки или монашки. Будучи преисполненной решимости не участвовать в пятничном разврате на улице Каосан, я повела Джема в относительно спокойный бар неподалеку, где нам подали столь же вкусный куриный массаман-карри[15], каким это блюдо запомнилось мне с прошлой поездки. До этого путешествия Джем никогда не носил на спине рюкзак, не говоря уже о его покупке, а отпуск он обычно проводил с семьей на одном и том же курорте на острове Антигуа. Сейчас же он жаждал увидеть Бангкок во всей его легендарной славе, поэтому постарался побыстрее расправиться с карри, после чего мы прогулялись по центру города, наблюдая за тощими модными парнями и загорелыми девушками с косичками.

Сидя на пластиковом стульчике, я потягивала кофе со льдом и смотрела за тем, как лоточник раскладывает на тележке жареных бамбуковых червей, сверчков и кузнечиков; их тельца переливались в свете керосиновой лампы. Вокруг толпились любопытные клиенты, среди которых были западные туристы, делающие селфи, – это напоминало соревнование в мачизме. На другой стороне дороги толпа официантов, одетых в белые велосипедные шорты и повязки на голову, суетились вокруг столиков, раздавая воздушные поцелуи постоянным клиентам. Вокруг происходило настоящее театральное действо, тайские уличные артисты с длинными накладными ресницами заводили и очаровывали толпу. За десять лет, прошедших с тех пор, как я была в этом районе в последний раз, ситуация изменилась в худшую сторону. Бесплатный Wi-Fi стал настолько широко доступен, что интернет-кафе исчезли, и на их месте появилось большое количество баров, в которых теперь продавались дешевые коктейли. Желая оставаться в центре событий, Джем настоял, чтобы мы остановились в хостеле в нескольких улицах от улицы Каосан; когда мы прибыли, работники хостела сидели на полу и смотрели фильм с Лиамом Нисоном. Мы уже собирались спать, а наши соседи только выбирались в город. С большим трудом нам удалось открыть дверь, причем в процессе сломался замок.

– А ты знаешь, что хостелы обычно немногим лучше шалаша под открытым небом?

– Ха! Это мы посмотрим! – сказал Джем, распахивая дверь. – Все не так уж и плохо.

Сбросив постельные принадлежности с кровати, я разложила на ней наши спальные мешки и улеглась. Расставив руки по сторонам, я смогла коснуться обеих стен, на которых были брызги красного цвета.

– Ладно, все действительно довольно плохо! – крикнул Джем из ванной, где семья тараканов собралась вокруг слива, как будто на похоронах почившего родственника. Надеясь смыть их обратно туда, откуда они появились, Джем взял душевой шланг и обнаружил, что лейки на нем нет и вместо нее торчит пара усиков.

– Я думаю, что именно оттуда они и явились.

Теперь Джем ожидал от нашего номера чего угодно, в том числе того, что, когда он откроет крышку унитаза, там будет плавать питон, поэтому он поставил свою сумку сверху и попытался закрыть окно, чтобы заглушить шум, крики и звуки, напоминавшие выстрелы. Я залезла в постель, стараясь не задевать ничего вокруг руками, и ждала, пока он наконец поймет, что окно и не было открыто. Джем закрыл руками уши, лучи света из бара по соседству вспыхивали на нашем потолке.

– Как, черт возьми, мы должны тут спать?

– Это Бангкок. Здесь не принято спать по ночам. Гуляешь и веселишься до утра, а потом спишь целый день.

– Ладно, в следующий раз остановимся в дорогом отеле.

Вглядываясь в темноту, мы лежали, прижавшись друг к другу, и молчали, осознавая тот факт, что мы наконец достигли того самого момента в жизни, когда домашние тапочки и сериалы на Netflix стали более притягательными, чем пьяные гулянки до утра.

Учитывая ее выбор спутника жизни, мы имели крайне мало оснований доверять суждениям миссис Валия, но все же решили рискнуть, поэтому забронировали билеты из Бангкока в Батават – кассир сначала, смеясь, поправил меня, ведь город назывался Баттерворт, он даже показал листок своему коллеге, который расхохотался и стал демонстрировать его всем в офисе. На билетах я увидела, что поезд под номером 35 известен как «Специальный экспресс», и, кажется, начала подозревать, что делает его таким особенным. Он обладал туманным и ничего не объясняющим прозвищем Limited Express и мог оказаться как лучшим, так и худшим поездом, на котором нам довелось покататься.

– Возможно, он окажется таким же исключительным, как особые блюда от шеф-повара в ресторанах, – сказала я, пытаясь сохранять оптимизм.

– Или просто собран из разных вагонов, которые никому не пригодились.

Все еще раздраженный тем, как мы провели прошлую ночь, Джем был не в настроении веселиться и шутить. Телевизора в номере не было, но мы постоянно просыпались и слышали, как персонал сначала посмотрел фильм «Заложница», а затем «Заложница 2», и наконец заснули еще до того, как они приступили к просмотру «Заложницы 3». После завтрака в придорожном кафе, состоявшего из жареной утки и ананасового смузи, мы прошлись вверх по улице Каосан, намереваясь посетить храм Ват Чана Сонгхрам. По пути мы прошли мимо претенциозных молодых ребят, которые сейчас сидели рядом с канавой, их оксфордские рубашки намокли от самогона и рвоты. Июльская жара уже достигла невыносимой точки к тому времени, когда мы сели в такси с кондиционером до вокзала и обнаружили, что такси дешевле и быстрее, чем тук-туки, и в них не приходится дышать грязью и дымом на ходу.

К счастью, у нас не оказалось причин беспокоиться о поездке в Баттерворт. Поезда «Специальный экспресс» представляли собой скоростные междугородные перевозки, в которых были только купе первого и второго класса, оборудованные кондиционерами, – высший эшелон тайских железных дорог. Посадка закончилась около 15.00, наши места оказались рядом с пассажиром по имени Джо, который прижимал сумку к груди и обводил взглядом все вокруг, от пола до вентилятора на потолке, распределяющего горячий воздух по вагону. Джо было 65, и он собирался совершить свое первое путешествие на поезде. Выйдя на пенсию, он решил побаловать себя и отправиться в гости к своим старым друзьям в Бангкоке, в ту сторону он прилетел с острова Пенанг, а обратно решил прокатиться на поезде. Выудив крошечный фотоаппарат из нагрудного кармана, Джо придвинулся к окну и приложил руку к стеклу, глазами провожая рекламные щиты, ржавые крыши и бельевые веревки, которые по мере ускорения движения превратились в калейдоскоп разноцветного металла и ткани. Как человек, выросший на Борнео, Джо привык ездить в школу на велосипеде, между городами передвигаться на автобусах; он купил собственный автомобиль ровно в тот момент, когда смог его себе позволить. Каким-то образом путешествия на поезде обошли его стороной. Наблюдая за тем, как Джо получает удовольствие просто от того, что видит столь непримечательные вещи, как откидные полки или выключатели света, я в очередной раз поняла, почему моя страсть к путешествиям на поезде усиливалась каждый раз, когда я садилась в один из них. Независимо от того, сколько поездок у меня уже было за плечами или насколько ужасен поезд, абсолютно каждый из них таил в себе сюрпризы, какие встречаются в наименее ожидаемых местах и людях.

Всего за час поезд проехал город целиком и теперь медленно ехал по сельской местности. Рисовые поля были размечены пешими тропинками и гибкими пальмами, согнутыми пополам, словно девушка, которую целует романтический герой в голливудском фильме. На горизонте среди тумана видны были вершины гор, подпирающие облака, потерявшие свои снежные шапки из-за летних дождей. Когда день плавно перешел в вечер, непрочитанные книги были отложены в сторону, и я вылезла из купе, чтобы погреться в тамбуре. Подружиться с азиатскими кондиционерами не удавалось: как правило, он или был сломан, или температура была выставлена на самый минимум, так что пассажирам приходилось надевать джемперы и носки. Стоя на перемычке между двумя вагонами, я грелась в потоке горячего воздуха, который поступал внутрь. Мягкий свет осветил рисовые поля, превращая озерца в жидкую карамель, силуэты пальм выглядели как черные ветряные мельницы. Виды двигались со мной, позволяя мне наслаждаться собой столько, сколько требуется, столько, сколько мне этого хотелось. В конце концов я насытилась ими сполна и отошла от окна.

Наша поездка во многом зависела от пунктуальности, что противоречило легкости, с которой путешественники обычно дрейфуют из одного места в другое в поисках хорошей погоды, перспектив ни к чему не обязывающего секса или из-за ухудшения финансового положения. Если бы не невозможность отмены забронированных билетов, большинство из которых были на популярные междугородные маршруты, мы бы тоже проводили время в кафе, играли в шахматы, наблюдали за восходом солнца, а в конце дня – за закатом. Радовало то, что время существовало только вне поезда, стоило нам вовремя успеть на очередной из них – оно переставало существовать. Мы не могли ни замедлить свое путешествие, ни ускорить его; задержки в пути были неизбежны, зачастую наше прибытие на место зависело далеко не только от нас самих. С того момента, как мы оказывались в поезде, время приема пищи начинало определять наше существование, задавая тон нашим безмятежным дням. Судя по запаху жареной рыбы и лемонграсса, разносившемуся по вагону, пришло время ужина, поэтому я пробудила Джема от спячки и попросила Джо последить за нашими сумками. А сами отправились узнавать, что предлагалось в меню.

В кабинке вагона-ресторана сидел малайзийский студент, на телефоне у него играла песня Селены Гомес, официанты в шелковых жилетах разносили подносы с жареным морским окунем и свининой в устричном соусе. По цене бигмака здесь предлагался комплексный вариант, состоявший из жареного мяса и рыбы, супа, гарниров из утиного красного карри и куриного зеленого карри и ананасового пудинга. Были блюда и для вегетарианцев, и «неострое» меню для иностранцев, а также подавались пиалы с рисом жасмин на пару. Алкоголь был запрещен, но, как это принято во всех хороших поездах, вся активность все равно была сосредоточена в вагоне-ресторане, где пассажиры играли в карты, курили самокрутки в окно и становились друзьями за чашкой чая или какао. В отличие от европейских поездов, где на ужинающих в одиночку смотрят как на прокаженных, здесь одинокие пассажиры выглядели очень даже довольными своим уединением. Они не испытывали необходимости в смартфонах, книгах или бутылках вина и находились в полном умиротворении, а фоном для приема пищи была сельская местность за окном и доносимый ветром аромат выжженных полей. Доедая остатки красного карри и риса, я наблюдала, как небо окрасилось в оттенки сепии, ночь выдалась теплая.

Впервые за долгое время я почувствовала себя как дома. Для таких людей, как я, концепция дома несколько отличалась от идеи конкретного дома или квартиры. Будучи дочерью двух врачей, чье обучение требовало от них переездов по всей Англии, я успела пожить в восьми городах, поучиться в шести школах и никогда и нигде не оставаться дольше трех лет. Я пускала корни только для того, чтобы выкорчевать их снова. Я сильно завидовала стабильности и чувству идентичности, которые можно было получить благодаря оседлой жизни в одном и том же месте. Только достигнув двадцатилетнего возраста, я стала благодарна странствиям за то, что они культивировали во мне способность заводить друзей, спокойно принимать перемены и наслаждаться временем в пути. Однако в последнее время, когда темы расовой принадлежности и идентичности у всех на устах, меня регулярно обзывали перебежчиком как в стране, где я родилась, так и в стране, откуда была родом, и я начала задумываться о том, а где именно я в самом деле чувствую себя как дома. Наша квартира в Лондоне в настоящее время стала для нас чужой: незнакомцы спали на нашей кровати, смотрели наш телевизор, готовили на наших сковородках и смотрели в зеркала, где раньше отражались наши лица. Через несколько месяцев они оттуда съедут, а мы вернемся в квартиру, в которой останется аромат приготовленной другими еды и нестиранного белья, а наша почта будет стопкой выситься на столике у двери.

К 10 вечера мы довольно сильно утомились и побрели обратно в купе, где полки были откинуты и превращены в спальные места, одно из которых было крошечным, а другое, напротив, могло вместить двоих взрослых. Мы забросили сумки на меньшую по размеру верхнюю полку, а сами залезли вдвоем на нижнюю, предварительно расправив подушки и одеяла. Джо уже переоделся в полосатую пижаму и поднялся на свою полку, откуда помахал нам.

На следующее утро я проснулась от окрика и увидела миску с куриным бульоном, дымящимся перед моим носом. На часах было всего 6 утра, и мы совсем забыли, что, оставшись в восторге от вагона-ресторана и его меню, накануне заказали завтрак в постель. Едва разлепив веки, я взяла миску, протянутую мне костлявой коричневой рукой; пар от бульона просачивался в мой нос. Рука снова появилась передо мной, на этот раз с двумя пластиковыми стаканами со свежевыжатым апельсиновым соком, а затем с парой соломинок. Благодарные за столь неожиданное вторжение, мы ели в тишине, наблюдая, как на фермах и в деревнях начинается новый день. Пока в остальной части вагона были все еще занавешены окна, мы переместились в вагон-ресторан, наслаждаясь утренней тишиной и спокойствием. Больше никого из пассажиров не было, и мы наслаждались возможностью хотя бы на короткое время представить, что мы единственные в этом поезде. С чашкой кофе с молоком в руке, Джем открыл книгу Эрика Ломакса «Железнодорожный человек», а я достала экземпляр «Японского пленника» сэра Харольда Этчерли.

За неделю до отъезда из Лондона я сидела в гостиной сэра Харольда, девяносто семи лет от роду, жившего на площади Сассекс, с видом на Гайд-парк. Высокий и бдительный, с полупрозрачной кожей, сэр Харольд провел со мной утро, обсуждая тот период своей жизни, который он провел в качестве японского военнопленного. В апреле 1943 года он был одним из 7000 членов «F» Force, перевезенных на очередных поездах из Чанги в Сингапуре в Банпонг в Таиланде для строительства Тайско-Бирманской железной дороги, более известной в настоящее время как «Железная дорога смерти». Надеясь, что железнодорожное сообщение между двумя странами облегчит их вторжение в Индию, японцы захватили рабочую силу в виде пленных союзников, которые томились в тюрьме Чанги, считавшихся слишком больными и непригодными для работы в других местах. Под видом перемещения их на север в «медицинские лагеря», где, как предполагалось, было больше продовольствия и возможностей для восстановления сил, японцы подвергли мужчин принудительному труду. После прибытия в Банпонг заключенные провели следующие четыре недели, пешком преодолев более 300 километров до Канчанабури, где их отправили на работы по строительству железной дороги. Британские, голландские, австралийские и американские заключенные, а также призывники из Бирмы, Малайзии и Таиланда, погоняемые проволочными кнутами, бамбуковыми прутьями и кулаками, трудились по восемнадцать часов в день, получая всего 250 граммов риса и горсть бобов. Пострадавшие от холеры, бери-бери, дизентерии, денге и пневмонии, мучимые тропическими язвами, которые зачастую приводили к ампутациям и смерти, мужчины за 14 месяцев построили 400 километров железнодорожных путей, или 600 километров, включая подъездные пути, – при этом на каждую проложенную шпалу приходилась одна загубленная человеческая жизнь.

С неверием я выслушала, какие ужасы, приведшие к гибели порядка 12 300 военнопленных и 90 000 азиатских рабочих, довелось пережить этому ныне довольному жизнью девяностолетнему старику. К тому времени, когда сэр Харольд был возвращен в Чанги в декабре того же года, погибло более 3000 военнослужащих «F» Force, а еще 3000 человек были госпитализированы, в результате чего лишь около ста человек, включая сэра Харольда, все еще считались пригодными для работы. Его отправили строить взлетно-посадочную полосу для японских пилотов камикадзе.

– Немногие знают, но на этой взлетно-посадочной полосе теперь находится нынешний аэропорт Чанги, – сказал сэр Харольд, потирая верхушку своей трости. – Эти пилоты скорее были сумасшедшими, чем храбрыми, – или обладали и тем и другим качеством одновременно. Существовало две эскадрильи, и, когда они направлялись в атаку, всегда был шанс, что они уже не вернутся.

Сэр Харольд оставался в Чанги до конца войны, он описал этот период как «не самый плохой», «как обычная работа с девяти до пяти, хотя еды нам, конечно, не хватало».

В своих мемуарах сэр Харольд объединил записи из своего военного дневника с 1942-го по 1945-й, в котором был восьмимесячный разрыв времен работы на железной дороге. Под неусыпным надзором японских охранников ему не удалось вести свой дневник, но он тайком делал заметки на клочках бумаги и лоскутах, которые сейчас хранятся в Имперском военном музее в Лондоне. Заявив, что немногое помнит из тех времен, сэр Харольд мягко отбивался от моих вопросов. Хотя я и осталась разочарованной тем, что он не захотел дать больше информации, я покинула его дом с экземпляром мемуаров и решением проехать по его пути от Сингапура до Канчанабури и посетить сохранившуюся часть той самой железной дороги, по которой до сих пор курсируют пассажирские поезда между Нонг Пла Дук и Нам Током, пересекая мост через реку Квай. Наш нынешний путь из Таиланда в Малайзию и Сингапур был действительно необычной частью расследования, в ходе которого мы повторяли путь сэра Харольда из Сингапура в Канчанабури.

В малайзийском пограничном городе Паданг Бесар к поезду прицепили еще два вагона, а пассажиры сошли для прохождения иммиграционного и таможенного контроля, что позволило нам прогуляться по платформе и поискать, где можно выпить кофе и немного развлечь себя. Просматривая меню в кафе наверху, я обнаружила, что Джо выглядит уже не таким бодрым, как накануне: на лице щетина, под глазами темные круги – это выдавало в нем новичка в ночных переездах на поезде. Я спросила его, нравится ли ему «Специальный экспресс», Джо закрыл глаза и покачал головой.

– О, ощущения неповторимые, это просто нечто, – наконец произнес он. – Не знаю, почему я так долго ждал, чтобы осуществить этот план. Но теперь я не собираюсь останавливаться.

– Больше никаких самолетов?

– Ну это как пойдет. Но я обязательно возьму с собой жену в следующий раз. Хочу, чтобы она испытала все эти чувства вместе со мной, – сказал Джо, размахивая своим пентаксом[16]. – Я сделал очень много фотографий, покажу ей все.

Вместе мы сели на поезд до Баттерворта, не представляя, что мы станем одними из немногих последних людей, кто воспользуется его услугами. Менее чем через шесть месяцев этот маршрут прекратил свое существование, и отныне от Паданг Бесара в Баттерворт можно добраться на высокоскоростном электропоезде.

Несмотря на то что название больше подходило для одной из деревушек в английском Озерном крае, Баттерворт оказался промышленным городом и крупным транспортным узлом, где мы пересели на высокоскоростной поезд до Куала-Лумпура, а затем на дневной поезд в Джохор-Бару. В поезде было очень холодно, настолько, что невозможно было сидеть на наших местах, не стуча зубами. В итоге мы провели семичасовое путешествие в вагоне-ресторане, поедая горячее блюдо из риса наси-горенг[17]; мимо нас проплывали плантации, где производилось пальмовое масло, сквозь густые кроны и толстые восковые листья едва проходили тоненькие лучи солнечного света. Нам было любопытно узнать, какие существа скрывались в этих зарослях, и мы разговорились с Кристофером, тамилом, который трудился в индустрии производства пальмового масла более сорока лет. Он сидел один, жевал тосты с кокосовым джемом – кайей – и с одобрением кивал при виде наших тарелок с жареным рисом и яичницей.

– Крысы, – сказал он, изобразив острые ушки своими усыпанными золотыми кольцами пальцами.

– Больше ничего? И змей нет?

– Иногда встречаются кобры, но в основном крысы. Крысы – самая большая проблема, или, вернее сказать, они были самой большой проблемой. Они съедают плоды, из которых производится масло. В свое время мы даже завезли змей, чтобы те убивали крыс, но потом змеи укусили нескольких рабочих, поэтому нам пришлось придумать другой метод.

– Крысиный яд не сработал?

– Нет, химикаты слишком токсичны для пищевых производств.

– Что же вы тогда использовали?

– Сов, – сказал Кристофер, жестом очертив два круга вокруг своих глаз. – Сипух обыкновенных, если быть точным. Это более естественный способ решения проблемы.

– Мне кажется, мы совсем не используем пальмовое масло, – сказал Джем, глядя на меня.

– Я на нем не готовлю.

Кристофер рассмеялся.

– А кока-колу вы пьете? Едите киткаты? Пользуетесь губной помадой?

– Ну я-то точно нет, – сказал Джем.

– Почти все, что вы потребляете, содержит пальмовое масло: моющие средства, макияж, шоколад, мороженое.

После Индонезии Малайзия является вторым по величине производителем пальмового масла, и страну резко критикуют за глобальную вырубку лесов и разрушение экосистем, которые стали последствием желания страны не отставать от иностранного спроса на эту продукцию.

– Рассчитана ли на долгосрочную перспективу добыча пальмового масла в Малайзии? – спросила я.

– Об этом никто не задумывается. – Кристофер потер большим пальцем указательный. – Все, что важно, – это деньги. Как и любая другая страна, Малайзия хочет быть крупным игроком на рынке. Кого волнует окружающая среда, когда зарабатываешь огромные деньги и живешь во дворце.

Кристофер вышел за одну остановку до нас, и мы провели последний час, вглядываясь в чащу джунглей, поникшие от усталости – следующие друг за другом путешествия начали сказываться на состоянии и самочувствии. Мы не могли добраться до самого Сингапура, так как там закрылся главный вокзал, поэтому сели в автобус-шаттл в Джохор-Бару, который доставил нас через дамбу в Вудлендс, район Сингапура, где очередная часть путешествия наконец закончилась, и финишную прямую мы преодолели уже в блеске и сияния города.

В Сингапуре, накрахмаленном и довольно шаблонном городе, обладающем внешней привлекательностью Дубая и столь же изнуряющей жарой, заняться было почти нечем. Все здесь было комфортно, эффектно и стерильно, но после трех дней прогулок мимо красивых отелей, поедания риса с курицей и бесконечных жалоб на жару мы были рады вновь отправиться в путь. Величественный старый вокзал в районе Танджонг Пагара больше не работал, поэтому мы вернулись обратно в Джохор-Бару, где мне вспомнилась история, рассказанная сэром Харольдом. Когда я их навещала, он и его жена Салли готовились к прибытию Микио Киношита, инженера Императорской армии, который был надзирателем на Железной дороге смерти. Они никогда раньше не встречались, но сэр Харольд посмотрел документальный фильм, в котором Киношита выразил раскаяние и желание встретиться с бывшими британскими военнопленными, и немедленно пригласил его и его внучку в Лондон.

– Мы пригласили его, потому что я верю, что невозможно долгое время кого-то ненавидеть, – сказал сэр Харольд. – Если ты это делаешь, это вредит только тебе, а не им. Более того, самое ужасное – плохо относиться или ненавидеть целую нацию, религию или группу людей – будь то журналисты, политики или банкиры. Это полный бред, я считаю, что в любой группе людей, любой стране, вообще где угодно в равных пропорциях есть хорошие, плохие и нейтрально настроенные. В любом случае, – продолжил он, – в те дни, когда нас освободили или, вернее сказать, бросили в Чанги, пленниками стали японцы. Их толпами вели от острова Сингапур по дамбам в Джохор-Бару, и я помню, как один из наших солдат крикнул своим товарищам – там была группа, которая наблюдала за японцами: «Посмотрите на этих бедняг… теперь настала их очередь». Именно это и приводит меня к подобным выводам. Мне встретилось много хороших японцев, и я мог бы еще долго рассказывать об этом, но обобщения я терпеть не могу.

Так я поняла, как сэр Харольд смог пережить выпавшие ему испытания. Он не позволил мучениям повлиять на него на личном уровне и отказался позволить гневу и разочарованию заглушить лучшее в себе.

В Джохор-Бару мы сели в поезд до Куала-Лумпур, в котором было чертовски холодно, и на этот раз я взглянула на джунгли по-новому, пытаясь представить, что происходило в сознании сэра Харольда и других 659 человек на борту его поезда, когда они путешествовали по стране. Сознавая лишь то, что они неделю провели в поезде, мужчины понятия не имели о том, куда их везли, полагая, что местом назначения является Чиангмай. Тем не менее за несколько дней до отъезда ходили слухи, что на самом деле пункт назначения – северная Малайя. Оторванного от чтения Флобера, Остен и Хемингуэя и применения борной кислоты от волдырей на ногах сэра Харольда погрузили в поезд. Он полагал, что причина переезда заключалась в нехватке еды на острове Сингапур и что там, куда они едут, будут обильные съестные запасы, а также граммофоны, одеяла и противомоскитные сетки. Во время путешествия на нескольких поездах с пересадками обратно в Бангкок я проводила время, выпивая одну чашку какао за другой, не обращая внимания на прежде очаровывавшие пейзажи, за чтением мемуаров сэра Харольда, в которых подробно описывается поездка на поезде к девяти кругам ада, где большинству людей предстоит умереть:

«Условия во время железнодорожного переезда из Сингапура в Сиам. Пять дней и ночей, из поезда разрешено выходить на 30 минут два раза в день. Туалетов не было и в помине, справлять нужду приходилось прямо в дверной проем вагона, при этом кому-то нужно было держать тебя, чтобы не выпал. Большинство пассажиров были больны дизентерией и очень слабы, так что многие, кто не мог встать, просто испражнялись там же, где они лежали, и условия в вагонах вскоре стали невыносимыми. Поспать ночью удавалось совсем немного или не удавалось совсем, а днем в цельнометаллических вагонах температура достигала своего пика, людей внутри было слишком много, чтобы всем одновременно принять горизонтальное положение. Ужасное зловоние. Редкое событие – покупка продуктов питания на станциях; в основном яйца, папайя».

Определенный отрезок «Железной дороги смерти» ремонтировался уже более месяца, и, не будучи уверенными, что поезд до Нам Тока вообще курсирует, мы приехали на тук-туке на вокзал Бангкок Тонбури ранним утром, чтобы успеть купить билеты, опасаясь худшего. В здании вокзала, в котором было три окна, несколько скамеек и рифленая крыша, кроме нас, никого не было. Онлайн-табло сообщало, что поезд должен отправиться утром, но в практическом плане это ничего не значило. На окнах были опущены ставни, мы, испытывая тревогу, бродили рядом. За нашими плечами было уже более сорока поездов, и, проехав столь значительное расстояние, я даже не осмеливалась подумать о разочаровании, которое постигает, когда просто не смог попасть на поезд: это было сродни приезду в Лувр, откуда только что увезли в другой музей «Мону Лизу». На другой стороне дороги женщина скребла по дну тяжелой железной сковороды вок, доливая в нее рыбный соус нампла и бросая целые горсти кориандра и пророщенной сои. Фантастический запах доплыл до того места, где мы стояли, но второй завтрак был запланирован только через час. Есть свод неписанных правил, которых стоит придерживаться во время путешествия, одно из них – есть, когда еда в доступе, потому что никогда не знаешь, когда такая возможность представится снова. В Таиланде следовать этому правилу было нелепо и опасно. Здесь нельзя пройти и несколько метров, чтобы не встретить очередную даму с подвернутыми рукавами, которая жарит лапшу или переворачивает блинчики. Даже на клочке тротуара размером с почтовую марку – если можно было разжечь пламя – стоял продавец, жаривший сатэй[18]. В результате Джем и я в течение последних нескольких недель раздулись до такой степени, что сейчас с трудом влезали в свою одежду. Хотя с таким количеством набранного веса можно было справиться всего за один приступ диареи.

Мы ехали в поезде. Напоминающие ржавые и старые строительные бытовки на колесах, его вагончики прибыли на вокзал около 8 часов утра, вызвав суету на платформе, где кружили молодые тайские семьи, кричали, залетали в поезд и выпрыгивали из него, расставляли сумки и подсчитывали детей – не забыли ли кого снаружи. Поезд держался только на ржавчине и надежде – казалось, если чихнуть погромче, он развалится. Вагоны имели необычную планировку с длинной скамейкой сбоку и огромным пустым пространством посередине. Пройдя по вагону, железнодорожный служащий выпрыгнул наружу и поднял зеленый флаг, мы в это время открывали закрытые им окна. Поезд тронулся, я откинулась в кресле, испытывая облегчение и сильное волнение – поезд ехал по городу, сигналя без остановки. Ощущениям не суждено было продлиться долго, через час что-то сломалось, и мы остановились на путях, окруженных высушенными солнцем полями, в самом же поезде беспрестанно ныли дети. Ветер дул сквозь открытые окна, что не давало оценить степень жары в вагоне, вместе с ним залетела армия комаров, которые тут же облепили уязвимые участки тела. В подобных ситуациях всегда объявлялся самопровозглашенный лидер, который выглядывал в дверь вагона и выдвигал массу уверенных версий о причине поломки, ни одна из которых не была правильной. Тон, отец двух маленьких девочек в оранжевых платьях, взял на себя эту роль в этот раз и выпрыгнул на пути, пока все остальные наблюдали за ним из окон. Довольный таким вниманием, Тон вернулся несколько минут спустя, качая головой и размахивая руками, толпа окружила его, чтобы узнать новости.

– Проблема на путях, – сказал он, что было и так очевидно для всех. – Простоим здесь еще час.

Однако не успели пассажиры начать раздраженно вздыхать, как поезд содрогнулся и начал движение к следующей станции.

Листва и джунгли окружали железную дорогу, сжимали в тиски, ветви и цветы обламывались об окна и разлетались по вагону, пассажиры в ужасе отодвигались подальше. От Бангкока до Канчанабури ехать не более трех часов, но наш поезд сломался еще три раза, наконец остановившись посреди джунглей, где лианы с розовыми цветами ниспадали вниз, почти к самым шпалам. Пара лоточников прошла по поезду, один продавал рыбные пироги и лапшу, другой тащил ведро со льдом, где были уложены банки Nescafe. Было как раз подходящее время для обеда, и большинство пассажиров достали пакеты с печеньем и фруктами, предлагая друг другу вкусности. Одна голландская семья поменяла несколько бананов на пару моих батончиков Snickers, тем самым обеим сторонам обмена удалось разнообразить свой прием пищи.

– Это так мило, – сказала мать семейства. – В голландском языке есть слово gezellig, которое означает, что никаких границ не существует и что все делятся и уживаются друг с другом.

– Есть ли у него английский эквивалент?

– Нет, это слово, которое описывает атмосферу или чувство… вот сейчас мы одна большая поездная семья.

Никто никогда еще не описывал природу путешествий на поезде таким простым и прекрасным способом, и пока поезд, гремя и позвякивая, продолжал свой путь, я все повторяла новое для себя слово – gezellig…

Пот струился по моей шее и подколенным ямкам, я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Обе ноги покрылись волдырями, лодыжки искусаны и в крови. Мы осушили обе бутылки с водой и теперь, пока стояли на поляне, облизывая губы и дрожа, могли разглядеть Бирму к западу от гор, затянутых грозовыми тучами.

Каждое утро перед рассветом горстка заключенных собиралась здесь, прежде чем приступить к работе, и смотрела вниз на долину реки Хваэ Ной, которая теперь густо поросла бамбуком, а в те времена представляла собой безрадостную картину. Не в состоянии пройти вперед, мы, поскальзываясь и спотыкаясь, побрели вниз к Перевалу адского пламени. Мы приехали посетить Мемориальный музей «Перевала адского пламени», который находится посреди джунглей над самым смертоносным участком железной дороги, который был назван так из-за того, в глазах истощенных рабочих отражалось пламя огня, придающее им демонический вид, вечером после изнуряющего трудового дня. Созданная вручную с помощью лопат, молотков и взрывчатого вещества гелигнита, поджигаемого сигаретами, скала Конью, прорезающая склон горы, имеет длину в 600 метров и глубину 25 метров в самой высокой точке. Достаточно широкий для поезда, перевал был выполнен из остатков деревянных шпал, шипов и рельсов, выложенных вдоль старой железной дороги. Пробравшись наверх по скалистой тропинке, мы достигли вершины и теперь смотрели вниз на перевал. Именно отсюда японские охранники сбрасывали камни на голодных и смертельно уставших заключенных, работавших внизу. Пытки и издевательства над людьми, которые были так нужны для выполнения сложной работы, казались мне довольно противоречивыми в долгосрочной перспективе. Конечно, было мало смысла в попытках рационализировать произошедшее, но я отчаянно хотела понять хоть что-то. Чтение книг и просмотр документальных фильмов уже дали мне какое-то представление о том, что здесь произошло, но, пройдя сквозь тиковые и бамбуковые джунгли, слушая треск веток под ногами, нарушающих тишину, я поняла, что теперь эта история стала для меня более чем реальной. Усыпанная укусами насекомых и кровоточащими ранами, я понимала, что стоило все это увидеть и почувствовать, чтобы оценить силу характера и физическую выносливость, которые были критически необходимы для выживания в том, что сэр Харольд назвал «самыми неописуемо страшными джунглями, географически говоря, ужасающими четырьмястами километрами», где ему и многим другим пришлось связывать большие пальцы на ногах с икрами, чтобы удерживать в нужном для ходьбы положении свои искалеченные ноги.

Мы не успевали на свой последний поезд обратно в Бангкок, но уже оценив, как работают (или, вернее сказать, не работают) тайские железные дороги, мы решили попытать удачу и прибыли в Нам Ток, где обнаружили, что поезд задерживается, а на платформе уже столпились пассажиры. Нам Ток находился в конце функционирующей железнодорожной ветки, конец дороги уходил прямо в кусты, шпалы заросли травой. Мы с Джемом стояли в открытом дверном проеме, когда поезд замедлился, приближаясь к Виадуку Вампо, и стал заезжать на деревянные подмостки, словно сам был не уверен в том, что они выдержат его вес. С грохотом съезжая вниз, поезд издавал скрип и стоны, я задержала дыхание, убежденная, что сейчас под нами обрушится мост и мы полетим в реку. Чуть более года спустя ветка была полностью перестроена, более тяжелые перекладины непрерывной сварки прикрепили к бетонным шпалам, и с тех пор поезд смог двигаться быстрее и почти всегда ходил по расписанию. Но для меня прелесть заключалась именно в его невзрачности. Более смелые пассажиры на ходу выглядывали из дверей, их футболки развевались на ветру, когда они пытались ухватить мокрые листья на расстоянии вытянутой руки. Широко раскинувшаяся по джунглям река молочно-коричневого цвета была грязной от дождей, но красивой; рестораны и дома выстроились у ее берегов, деревья, одно другого выше, отражались в ее воде. Разглядывая пещеры и скалы, пока поезд мчался к мосту Тхам Красе, я все больше испытывала трепет по поводу неурядиц и испытаний, с которыми столкнулись рабочие, и ожидала приближения к мосту на реке Квай, которая, как выяснилось, на самом деле является не рекой Квай, а рекой Ме Клунг. Во время написания «Моста через реку Квай» французский автор Пьер Буль по причине собственной лени совершил ошибку, приписав нахождение железной дороги не той реке. Когда поклонники книги и одноименного фильма Дэвида Лина приехали сюда в поисках моста, тайцы быстро приняли решение переименовать реку в Кхвэяй, что означает «большой Квай», что успокоило туристов.

В нескольких километрах от моста Тхам Красе поезд сломался. В течение пятнадцати минут после того, как мы остановились, вагон наполнил запах горячего масла, и я посмотрела из окна туда, где лоточник, воспользовавшись ситуацией, уже прикатил свою повозку и начал печь свежие ханом буанг – блины с яйцом и креветками в апельсиновом соусе. Прошло более двух часов, проводники выказывали мало признаков беспокойства, они ходили по вагонам с пакетом крыжовника, покрытого чили и сахаром, предлагая его пассажирам. Бродя рядом с рельсами, я заглянула в пустую кабину и обнаружила, что машинисты курят, стоя в траве. Я уже не надеялась увидеть этот мост в закатных лучах. Мазки цвета индиго уже начали появляться на небе, и, даже если бы мы все еще находились в движении в этот момент, тьма бы опустилась на землю задолго до того, как мы прибыли. Ожидая починки поезда, я заметила монаха в бордовых одеждах, который не удивлялся происходящему и тем более не переживал. Я поняла, что могу вздохнуть, пройтись по вагону, при этом испытывая злость и раздражение, – но при этом мы все равно не сдвинемся с места – или я могу использовать это время, чтобы почитать, насладиться теплым дождем, попробовать блины и крыжовник. Эта железная дорога служила мемориалом путешествиям на поездах; жаловаться на задержки было даже неуместно, ведь мы находились на деревянных шпалах, проложенных умершими от этой адской работы людьми.

Ночевка на борту была неплохой идеей, поезд с установленным новым двигателем двигался в сторону в Тхам Красе. Через час мы добрались до реки, но до того, как мы ее пересекли, поезд остановился, и пассажиры собрались у окон. Длинный сигнал предвещал наше прибытие, и мы сначала медленно продвинулись вперед, а затем с шумом и скоростью заехали на мост. Словно почтенная гранд-дама, поезд за две минуты перебрался на другую сторону, бесконечно срабатывали вспышки камер туристов, которые с нетерпением ждали этого момента. Темное небо отражалось в реке, где плавучая деревня с крытыми соломой ресторанами переливалась золотыми огнями. Фонари отбрасывали тени, напоминавшие призраков, на боковые стороны поезда, – эти неясные фигуры обхватывали крышу длинными черными пальцами. По другую сторону моста я в последний раз обернулась назад и настроилась на возвращение в Бангкок. В тусклом освещении вагона я пробежалась по записям в блокноте и начала читать то, что сказал мне сэр Гарольд о своих последних днях, когда его перевезли из Канчанабури обратно в Чанги, сразу же после взрыва атомной бомбы:

«Японцы, конечно, полагали, что взрыв был мощным землетрясением, которое действительно могло произойти в реальности, но только когда мы снова получили доступ к радио, узнали, что произошло на самом деле. Что меня особенно потрясло, так это то, что бомба заставила императора Хирохито покинуть престол. В Японии царил страшный голод, о котором британцам неизвестно, – хотя не знают они и о большей части мира за пределами Британии, потому что их не учат истории других стран, – но еще меньше людей знает о попытке государственного переворота офицерами среднего уровня армии Японии, которые не собирались сдаваться. Императору пришлось отправить члена своей семьи, чтобы отдать личный приказ командиру Юго-Восточной Азии прекратить это. Я всю жизнь понимал, что вокруг атомных бомб возникало и возникает множество вопросов этического характера, и я думаю, что память о взрывах навсегда останется в сознании людей, но в этом смысле у меня предвзятое отношение – ведь они спасли мне жизнь».

Глава 5

Атомные бомбы и поезда-пули

Тецуси Йонедзава взял за руку мать и заскочил в трамвай «Хироден»[19] в Хиросиме. На часах было около 8 утра, пик лета, в трамвае, казалось, было более двухсот человек, которые ехали по своим делам в этот понедельник. Сесть было негде, поэтому одиннадцатилетний Тецуси пробрался к середине трамвая, задыхаясь от жара потных тел людей вокруг, болтающих и приветствовавших друг друга. Вскоре они прибудут в дом его бабушки в Фунайри. Пятнадцать минут спустя трамвай ехал мимо универмага Фукуя, как вдруг небеса разверзлись и все осветилось светом ярче тысячи солнц. Стекла разбились, взорвались здания, повсюду распространился запах крови. Летнее утро стало черным, как ночь. Пыль и пепел заполнили небо Хиросимы, а звенящую тишину, последовавшую за взрывом, заполнили крики и плач. Весь город вокруг него горел и истекал кровью, но Тецуси и его мать остались невредимы; прочность стального трамвая выдержала взрыв.

Ныне 81-летний Тецуси вытер апельсиновый сок с губ и пристально посмотрел на нас из-под своих морщинистых бархатных век.

– Для меня японские поезда являются символом силы.

Когда 6 августа 1945 года атомная бомба взорвалась в Хиросиме, город почти сравняло с землей; остались только остовы нескольких зданий и парочка камфорных деревьев[20], но поезда возобновили работу почти сразу. Чувствуя необходимость бежать куда глаза глядят, Тецуси и его мать со всех ног рванули сквозь липкие, грязные, черные капли дождя, который обрушился на город; пепелища дымились и шипели. Прибыв на станцию Ягути, они нашли три поезда на путях и более тысячи людей, пробирающихся через мертвые и корчащиеся от боли тела.

– Первый поезд направлялся на север, в Миёси, – вспоминал Тецуси. – Все пытались поместиться в этот поезд, но слабых затоптали по пути. Люди с торчащими из ран костями цеплялись за крыши и свисали по бокам. Родители передавали своих детей в окна. Я помню женщину с треугольным осколком стекла в спине, напоминавшим плавник акулы, кровь стекала по ее ногам. Кожа на ране свисала и отслаивалась, как перчатки, снимаемые с кончиков ногтей. Даже те, кому суждено было умереть, заползали в поезд, чтобы сбежать из города. Всем нужно было попасть внутрь.

Тецуси наклонился вперед и приложил сложенную в кольцо, покрытую пигментными пятнами ладонь под глаз:

– Напротив меня была бабушка – ее правый глаз вывалился, и она пыталась держать его в руке. – Он сделал паузу и снова вытер рот. – В 15.30 поезд тронулся, мы прибыли на станцию Сивагути спустя два часа. Если бы я остался в Хиросиме, я бы умер. Эти поезда спасли мне жизнь.

Железные дороги Японии синонимичны с сетью «Синкансэн», по которой курсируют поезда-пули, опережающие по технологичности все остальные страны мира. Однако для японцев железные дороги олицетворяют жизнеспособность всей нации. Трамвай «Хироден» возобновил свою работу вскоре после того, как урановая бомба попала в Хиросиму, и до сих пор два трамвая, заставшие эти события, продолжают курсировать по улицам города. Мы оказались в Хиросиме на семидесятую годовщину падения атомной бомбы и познакомились с Тецуси, который был полон решимости сохранить и передать другим историю о «пика-дон» («пика» означает вспышку, а «дон» – невероятный по силе звук). Из года в год он ездит на поезде из своего дома в Киото, чтобы рассказать школьникам и экскурсионным группам о том дне, когда бомба «Малыш» была сброшена с бомбардировщика «Энола Гэй» и уничтожила Хиросиму, навсегда изменив судьбу Японии. Тецуси боялся, что память и чудовищность случившегося погибнут вместе с ним и несколькими оставшимися в живых жертвами взрыва бомб, известными как хибакуся; возраст большинства из них приближался к девяноста годам. Однако, когда Джем и я пробирались через толпу, ожидающую начала мемориальной церемонии, стало ясно, что произошедшее наложило отпечаток не только на менталитет города, но и на тысячи людей, которые стекались сюда со всего мира. Представители сотен стран собрались в Мемориальном парке мира в Хиросиме вместе с семьями выживших, местные школьники раздавали красочных бумажных журавликов в память о Садако Сасаки – маленькой девочке, которая умерла от лейкемии спустя десять лет после взрыва бомбы. Услышав легенду о том, что у того, кто сложит тысячу бумажных журавликов, сбудется заветное желание, Садако проводила время в больнице, складывая столько журавликов, сколько могла, прежде чем умерла в возрасте двенадцати лет, в общей сложности сложив более 1600 оригами. После ее смерти родители раздали по несколько журавликов ее одноклассникам и учителям, сохранили парочку для себя и положили остальное в шкатулку. Сейчас в центре парка стоит статуя Садако, покрытая красочными птичками в стиле оригами, оставляемыми посетителями.

Незадолго до проведения мемориальной церемонии атмосфера стала напряженной. Премьер-министр Синдзо Абэ был на грани введения закона, который обязывал бы пацифистскую Японию перевозить ядерное оружие иностранных государств, и протестующие собирались здесь, чтобы обличить его в лицемерии. В 08.15, в момент падения бомбы, прозвучал колокол мира. Воздух был очень влажный, и, как только толпа затихла, с деревьев разнесся стрекот цикад, будто миллион крошечных маракасов. Я взглянула на пустое небо: в этот момент над головой пролетел самолет, и я содрогнулась, понимая, что кто-то в тот самый день так же посмотрел на небо, увидел самолет и не придал этому никакого значения, ничто не предвещало произошедшего мгновения спустя кошмара. Трепетание голубиных крыльев нарушило тишину, и по толпе прошли радостные возгласы. За три дня до этого мы прошли через Перевал адского пламени и стали свидетелями пережитков японского зла, но здесь я стояла и оплакивала японские души. Человеческая способность навредить друг другу настолько велика и непреодолима, что мы обречены постоянно совершать одни и те же ошибки. Хиросима поднялась из пепла и расцвела, превратившись в зеленый, процветающий город, наполненный барами, кафе и детьми в кроссовках Nike, но отпечаток случившегося все еще тлел под их подошвами.

Мы обзавелись двухнедельным железнодорожным абонементом и прибыли в Осаку в 2 часа утра накануне, и у нас было всего несколько часов, чтобы успеть поспать в капсульной гостинице, прежде чем отправиться на церемонию на высокоскоростном поезде «Сакура» в Хиросиму. Номера-капсулы, подняться в каждый из которых можно было по выдвижной лестнице, по длине едва вмещали односпальный матрас, а по ширине места было не больше, чем на размах рук взрослого человека. Я обычно наслаждалась сворачиванием в клубочек в замкнутых пространствах, но в капсуле почувствовала себя так, будто легла спать в холодильной установке морга, где мертвые тела лежали бок о бок, сложенные одно над другим. Я впервые была в этой стране и была готова добровольно попасться в потребительские ловушки современной Японии: строила головокружительные планы по посещению котокафе и ресторанов с роботами, но мрачность Хиросимы поумерила мое желание наброситься на торт матча[21] с сиамским котенком на коленях – по крайней мере, на время. У каждой страны за спиной есть история войн, но Япония застала меня врасплох. Вопиюще бесчеловечное использование бомб оставило рваную рану в японской душе.

Перелистывая свои записи, я перечитала последнюю строчку рассказа Тецуси. Хотя поезда спасли ему жизнь, ирония была в том, что они также создали уникальную концентрацию выживших, хотя их и нельзя назвать счастливчиками, известных как нидзю хибакуся (что дословно означает «двойная бомба»). В отчаянном желании сбежать из Хиросимы и добраться к своим близким примерно 300 человек сели в два разных поезда до Нагасаки, среди которых оказался и двадцатидевятилетний Цутому Ямагути. Цутому был преисполнен решимости воссоединиться со своей женой и пятимесячным сыном, но его выживание было еще более примечательным, учитывая тот факт, что он был единственной жертвой, оказавшейся в обоих эпицентрах, в результате взрыва которых погибло более 210 000 человек. В 2009 году он был официально признан единственным человеком, пережившим две атомные бомбардировки, но умер год спустя от рака желудка в возрасте девяносто трех лет. Сейчас мы собирались встретиться с его дочерью Тосико Ямасаки, которая, как и Тецуси, боялась, что история ее отца будет забыта, если она не продолжит быть его устным биографом.

Поезд Kodama Super Express выскользнул с вокзала в Хиросиме, с гулом набирая обороты. Я привыкла к тому, что поезда трогаются с толчками и глухим стуком, но здесь я с удивлением оторвалась от своего блокнота и увидела, как платформа проплывает мимо, а движение абсолютно не чувствуется. Впервые в жизни я смогла дописать предложение целиком в движущемся поезде. Будучи студентом, мой отец путешествовал по Японии и рассказал мне, что «Синкансэн» едет так плавно и гладко, что можно поставить монету на ребро на горизонтальную поверхность, и та не упадет. Копаясь в обертках от жевательной резинки, квитанциях и увядших цветах, которые я намеревалась засушить под прессом, я нашла одну из сочинских памятных монет, подаренных Сашей, на дне своей сумки, и поставила на столе перед собой. Поезд со свистом повернул и вошел в тоннель, а монетка осталась в вертикальном положении. Еще один «Синкансэн» пролетел мимо, из-за чего наш поезд на мгновение качнулся, затем вновь пришел в устойчивое положение и продолжил движение в том же темпе. Монета со звоном упала на плоскую сторону, и я, вздрогнув от резкого звука, прижала ее сверху рукой. В вагоне стояла тишина, которую нарушал только свист ветра, пассажиры хранили молчание.

Я выглянула в окно и увидела, как вечернее солнце то появляется, то исчезает за высотными домами, на горизонте разлились краски заката. Осыпанный шрапнелью, Цутому Ямагути сел в поезд на станции Ниси-Хиросима и отправился в Нагасаки, а город остался пылать за его спиной. Он покинул Хиросиму 7 августа, на следующий день после взрыва первой бомбы, и прибыл на следующий день в Нагасаки, за день до взрыва второй. Когда мы проехали станцию Кокура, я увидела оранжевую букву R, подсвеченную неоном, над отелем Relief (англ. «облегчение») и задалась вопросом, назвали ли его так из-за облегчения, которое испытал город, не попав под вторую бомбардировку. Предполагаемая цель первой в мире бомбы на основе плутония, город Кокура, по счастливой случайности был окутан густым туманом в то утро, когда бомбардировщик B-29, известный как Bockscar, кружил над ним в поисках оружейного завода. Не найдя цель, пилот сдался и развернулся на юг, чтобы поразить завод Mitsubishi в Нагасаки, запасную цель.

Благодаря своей впечатляющей скорости, которая превышала 320 км/ч, сверхскоростные поезда практически оставили ночные переезды по Японии в прошлом, но железнодорожный абонемент дал нам свободу передвигаться по всей стране просто ради развлечения. Прочитав, что район Хаката в городе Фукуока славится своим тонкоцу рамен – одним из наших любимых блюд, – Джем настаивал на том, чтобы мы сделали крюк на пути в Нагасаки, и, находясь менее чем в часе езды от Хиросимы, мы подъехали к вокзалу в Хаката, по сути, проехав 270 километров ради тарелки лапши в свином бульоне. Во время часа пик в метро мне требуется столько же времени, чтобы добраться от станции London Bridge до Bayswater. Но этот крюк определенно того стоил, и с набитыми желудками, сонливостью после сытного обеда и кусочками сладкой свинины, застрявшими между зубов, мы уселись в поезд 885 Kamome Limited Express до Нагасаки, то и дело впадая в дрему, пока поезд огибал края моря Ариакэ.

На прошлой неделе я изучила газетные вырезки, прочитала о музее Хиросимы и рассматривала кадры с бомбами и последствиями, которые они вызвали, но все же никак не могла осознать и принять всю неправдоподобность выживания не просто в одной, а сразу в двух атомных бомбардировках. Теперь элегантная и седовласая дочь Цутому, шестидесятисемилетняя Тосико Ямадзаки, сидела передо мной и улыбалась, в очках в коричневой прямоугольной оправе и с розовой помадой на губах, которая гармонировала с цветом ее щек. Несмотря на то что ее отца уже не было в живых, Тосико стала хранителем его истории, и мне нужно было услышать рассказ, чтобы узнать ее от начала и до конца. Под нами поезда въезжали и выезжали со станции Нагасаки. Тысячи людей собрались на вторую мемориальную церемонию на рассвете, так что большинству опоздавших на нее вряд ли удалось увидеть что-то, кроме чужих макушек и кучи плакатов с агрессивными надписями: стоявшая жара и возможная агрессия толпы убедили нас отказаться от участия в церемонии, поэтому мы решили встретиться в ресторане при станции, где работал кондиционер и было тихо и спокойно. Мы сидели на том самом месте, где ее отец оказался, приехав домой, и это сделало встречу особенно трогательной.

– В детстве я ничего не знала о войне и не знала подробностей об атомных бомбардировках, – сказала Тосико. – Не было просвещения по этим вопросам, и единственное, что я знала, – что два атомных взрыва произошли в Хиросиме и Нагасаки. Мой отец не рассказывал о случившемся с ним, пока я не стала намного старше.

Когда Цутому Ямагути работал морским инженером в Мицубиси, его перевели из Нагасаки в Хиросиму по трехмесячному контракту, по нему он должен был вернуться домой 7 августа. Утром в день взрыва Цутому вышел из общежития с двумя другими коллегами, но по дороге на работу понял, что что-то забыл, и вернулся назад. Двигаясь в обход по картофельным полям, он заметил, насколько тихо и спокойно вокруг – людей не было, кроме одной леди с зонтиком в руках для защиты от солнца. Затем над головой раздался шум бомбардировщика, Цутому и леди взглянули вверх, в это время два белых парашюта начали планировать с неба вниз. Вспыхнув золотом, огненный шар взлетел вверх. Отброшенный в канаву, Цутому мало помнил о том, что происходило сразу после взрыва, но отполз, чтобы передохнуть под деревом, когда с неба обрушился черный дождь.

Тосико улыбнулась:

– Вместо того чтобы идти домой, мой отец пошел на работу. Он был очень честным человеком – компания на первом месте! Он встретился со своими коллегами, и все трое попытались вернуться в общежитие. В Хиросиме было пять рек, но все мосты были разрушены, и им пришлось найти небольшую лодку, чтобы вернуться в общежитие.

На следующий день в 7 утра все трое отправились в долгий путь до станции Кой. Ходили слухи, что следующий поезд в Нагасаки отправится в полдень и далее поездов не будет в течение месяца. Все мосты в Хиросиме сгорели, Цутому пришлось пересекать реки, используя обугленные человеческие тела в качестве плота.

– Обычно до Кои можно добраться за час, но это заняло намного больше – целых пять. Когда они прибыли, то увидели огромную очередь: все слышали, что поезд отправляется, и пытались на него успеть. Отцу удалось найти место у окна, откуда он увидел разбитую водопроводную трубу, из которой хлестала вода. Он ужасно хотел пить, но знал, что если встанет, потеряет свое место.

Тосико отпила кофе из чашки и вытерла мерцающие капельки пота у линии роста волос:

– У него была высокая температура, тяжелые травмы руки, и он терял сознание, засыпая от невероятной усталости. Вагоновожатый узнал его, несмотря на изуродовавшие его сильные ожоги, и попытался предложить ему рисовые шарики онигири. Я всегда думала, насколько примечательно, что даже в такой ситуации ему встретился такой хороший, щедрый человек. В пути отец провел 24 часа, он приехал домой в полдень на эту самую станцию.

Тосико жестом пригласила меня пройтись по станции мимо кофейни Seattle’s Best к платформам:

– Когда отец приехал, он отправился прямиком в клинику, которая располагалась на пути к дому его родителей. Доктор был другом его семьи, и он удалил мертвую кожу и очистил раны. Он обмотал отца белыми бинтами с ног до головы, и, когда моя бабушка вернулась домой из бомбоубежища, она нашла его сидящим за молитвой у буддийского алтаря. Она и другие члены семьи слышали о новом типе бомб, примененных в Хиросиме, и о понесенном городом ущербе и думали, что он мог умереть. Они уже говорили о том, что им придется ехать в Хиросиму, чтобы забрать его кости. Моя бабушка спросила его: «У тебя есть ноги?» Знаете ли, в японской культуре считается, что у призраков нет ног. На следующий день мой отец отправился в «Мицубиси», чтобы рассказать своему боссу, что случилось. Его коллеги не узнали его, а босс не поверил тому, что он говорит: «Одна бомба не могла уничтожить целый город. Ты, должно быть, сошел с ума», – сказал он. И в тот самый момент, когда на часах было 11.02, мой отец увидел еще одну вспышку света и спрятался под столом. Бинты отошли, и раны покрылись пылью и грязью. В очередной раз моему отцу пришлось бежать, он выбежал за пределы здания и помчался вверх по склону холма за заводом. С этого холма он увидел, как грибовидное облако поднимается над районом Ураками, охваченным пожаром.

Цутому Ямагути не испытывал большого желания рассказывать о том, как ему удалось пережить двойную бомбардировку, чтобы защитить свою семью от иррациональной критики, а они, в свою очередь, не хотели, чтобы он стал борцом за мир из страха, что американцы увидят, что внешне он выглядит вполне здоровым, и заявят, что ядерное оружие не наносит столь большого вреда, если уж он выжил в обеих бомбардировках. Однако не все прошло бесследно для Цутому: он оглох на левое ухо, ему удалили желчный пузырь, и до самой смерти в его крови постоянно было низкое количество белых кровяных телец. Каждое лето у него выпадали волосы, а раны на ягодицах начинали гноиться. За несколько лет до своей смерти, во время одного из редких посещений Мемориального парка мира в Хиросиме, ему довелось встретиться с парой американских туристов с Гавайев, которые узнали, что он пережил обе бомбардировки, и извинились от имени своей страны. После того случая он решил рассказать свою историю публично. Цутому провел последние годы, читая лекции, разговаривая со школьниками, и даже в возрасте девяноста лет подал заявку на свой первый паспорт для поездки в ООН в Нью-Йорке, чтобы обратиться с прямым призывом к запрещению ядерного оружия.

Вспоминая о ремарке сэра Харольда Этчерли о том, что бомба спасла его жизнь и жизни более 200 000 заключенных союзников, я спросила Тосико, что она думает о том, что те бомбы на самом деле положили конец войне. Она стояла рядом с местным поездом, глядя на кабину машиниста.

– Мой отец дожил до девяноста трех лет, но вся наша семья пострадала от взрыва бомбы. У моей матери был рак, мой брат умер от рака, и у меня в крови тоже низкое количество белых кровяных телец. Бомба повлияла не только на тех, кто оказался рядом в тот момент, она наложила отпечаток на жизнь нескольких поколений. Это неправильно. Это не должно было произойти. Использование атомной бомбы было бесчеловечно, она поубивала всех без разбора. Мой отец говорил, что это недостойная смерть. В прошлом я не решалась рассказывать историю отца, но сейчас чувствую, что важно передать ее следующим поколениям.

JR Seaside Liner ловко взбирался на холм в медленном, характерном для привычных мне поездов ритме. Солнечный свет заполнил вагон сквозь стеклянные окна, пассажиры смотрели на воды залива Омура, наслаждались его переливами, бормоча и жестами указывая на горы, и фотографировали друг друга, пальцами изображая букву V – символ победы. Во время предыдущих поездок в нашем распоряжении не было ничего, кроме иллюминаторов, из которых с трудом можно было разглядеть местные пейзажи. Города, леса и рисовые поля сливались в одно размытое пятно. По сравнению с «Синкансэном» Seaside Liner ехал достаточно неспешно, позволяя мне вдоволь напитываться окружающим миром за окном. После завтрака из мисо-супа, маринованных огурцов и риса мы покинули Нагасаки, проезжая мимо пожелтевших рисовых полей и домов как из «Монополии», но в натуральную величину; края крыш закручивались, как глазурь на капкейках. Мрачный город остался позади, и наше путешествие стало наполняться жизненной энергией и радостью. Всего за полчаса поезд прокатился по долинам, окруженным деревьями, похожими на гигантские соцветия брокколи, и сейчас спускался по склону зеленого холма. Мы въезжали и выезжали из тоннелей и поэтому упустили из вида водоемы; колеса ритмично стучали по рельсам, и в конце концов поезд прибыл на станцию Huis Ten Bosch, где мы должны были открыть для себя другую сторону Японии.

В 14.55 все спали. За стойкой регистрации сидела молодая женщина с изящными чертами лица. На ней был кремовый жакет и шейный платок, выглядела она крайне удовлетворенной собой. Слева от нее стояла фигура велоцираптора, застывшего в поклоне, в бабочке и залихватски надвинутой на затылок шапочке посыльного. Его запястья бессильно повисли, пасть приоткрыта. Я не знала, к кому из них подойти, но заметила рядом с женщиной табличку «только на японском языке» и выбрала велоцираптора. Я помахала рукой перед его мордой, но его взгляд был направлен в сторону.

– Может, он активируется голосом, – предположил Джем.

– Я бы хотела зарегистрироваться, пожалуйста, – произнесла я.

Ничего не произошло.

– У меня забронирован номер, – сказала я, внезапно осознав, насколько комично это, должно быть, выглядит.

– Говори медленно, может, он не понимает лондонский акцент.

– А что он тогда вообще понимает? Я не могу говорить медленнее.

– Просто попробуй еще раз. Или, может, нужно нажать на одну из этих красных кнопок на панели.

– Ох, боже ты мой, я ХОЧУ ЗАРЕГИСТРИРОВАТЬСЯ! – Я потрясла своим паспортом перед двумя остекленевшими глазами.

Справа от нас распахнулась дверь, и оттуда выглянул раздраженного вида мужчина в черной футболке.

– Регистрация открывается в 3 часа, – пробормотал он и закрыл дверь.

Отель Henn na позиционировался как первый в мире роботизированный отель. Он открылся за две недели до нашего приезда и вызвал большой ажиотаж. В газетах сообщали, что в нем есть говорящие динозавры, роботизированные носильщики и консьерж ростом всего в 30 сантиметров, который мог заказать такси, поэтому мы решили приехать посмотреть, стоил ли того весь сыр-бор. Мы ожидали, что нас окружит армия роботов R2D2, готовых отнести чемоданы, и андроидов, открывающих перед постояльцами двери, и были разочарованы, увидев всего лишь одну девушку на ресепшен и динозавра – если только торговый автомат не считался одним из сотрудников. Ровно в 3 часа велоцираптор вдруг ожил.

– Добро пожаловать в отель Henn na. Если вы хотите зарегистрироваться, пожалуйста, нажмите один, – объявил он с американским акцентом. – Пожалуйста, произнесите свое имя полностью.

– Мониша Раджеш.

– Спасибо за обращение к нам, – ответил он. – Ваше имя и регистрационная форма над номером телефона. Пожалуйста, наберите текст в нижней части экрана. Пожалуйста, нажмите, чтобы продолжить.

Сбитая с толку этими инструкциями, я нажала красную кнопку и начала вводить свое имя на экране компьютера, когда дверь снова открылась.

– Простите, – произнес манерный голос. – Пожалуйста, дайте мне свои паспорта. – Это снова был человек в черной футболке.

– Вау, роботы здесь так реалистично выглядят, – саркастично прошептал Джем.

Пока все происходящее напоминало шоу фокусника, которое пошло совсем не по плану. Выяснилось, что динозавр не смог обработать британские паспорта, поэтому нам пришлось побродить рядом со стойкой, пока «робот-андроид» не зарегистрировал нас и не появился уже в третий раз с ключом-картой. Мы не могли себе позволить остановиться в элитном крыле и несли свои сумки сами, так как электронные «носильщики» были зарезервированы только для гостей в тех номерах. Подойдя к двери номера, я отсканировала ключ-карту и замерла, чтобы камера сфотографировала мое полное скепсиса лицо. С тех пор мы могли пользоваться функцией распознавания лиц, чтобы войти в номер. Это была эффективная мера предосторожности, а также она облегчала жизнь гостям, ведь им больше не приходилось бегать на ресепшен, если ключ-карта вдруг не срабатывала. Джем открыл дверь и повернулся ко мне с мрачным выражением на лице.

– Минимализм, – пробормотал он.

В рекламных буклетах отелей обычно используется сленг, который обычные люди никогда не употребили бы в разговоре, и за время наших путешествий мне уже довелось попробовать массаж, который по заверениям должен был «восстановить энергетическую полярность», пообедать в ресторане на цокольном этаже, описание которого гласило, что в нем нас ожидает «повышенный уровень удобства», и мылась «средством, которое невероятным образом увлажняет кожу» – в простонародье известном как мыло. Неоднократно нам доводилось останавливаться в «хорошо обставленных» номерах, которые и правда «ошеломляли» меня и «оставляли в полном восторге», но опасалась я именно «минималистичных» номеров – хитроумный термин для мест, которые одним своим видом нагоняют скуку и тоску. Персонал настаивал на том, что дизайн был разработан в интересах гостей, чтобы они в полной мере могли насладиться практическими удобствами отеля. Мне же казалось кощунством бронировать такой номер, из которого ты с превеликим удовольствием уходишь, чтобы побыть где-то еще. Отели – прекрасный способ снова пережить студенческий опыт, но в роскошном варианте: где еще, как не здесь, можно ходить в халате весь день, есть и пить в постели, заниматься послеобеденным сексом в свое удовольствие и быть всегда уверенным, что кто-то другой заменит рулон туалетной бумаги? Этот номер был минималистичным. На окрашенных в светлые скандинавские тона стенах ничего не было, они просто умоляли нас провести день в другом месте; две односпальные кровати сразу дали нам понять, что послеобеденный секс здесь был маловероятен, если вообще возможен. Полы были выложены плиткой и выглядели холодными, а единственными электронными предметами здесь были чайник и милая игрушка с головой в форме тюльпана, сидящая на тумбочке. Одетая в розовое платье и желтые туфли, Чу-ри-чан служила консьержем в этом номере, к ней прилагался набор ламинированных инструкций, в которых говорилось о том, как с ее помощью включать свет, слушать прогнозы погоды, узнавать точное время и ставить будильник – все команды были на японском языке. Джем улегся на диван, настолько короткий, что и голова, и ноги свисали с краев, и передал мне инструкции, которые гласили следующее:

«Как хорошо общение.

Пожалуйста, говорите перед Чу-ри-чан как можно больше!

Если ответ или реакция не так хорошо, пожалуйста, говорите рядом с Чу-ри-чан.

Если непонятно, о чем говорите, пожалуйста, позовите еще раз «Чу-ри-чан».

Если хотите остановить разговор или функцию таймера пробуждения, пожалуйста, проведите рукой у лба рядом со значком сердца на правой стороне».

Я переместилась к игрушке и наклонилась к ней:

– Чу-ри-чан?

Она продолжала улыбаться.

– Чу-ри-чан?

– Может, у нее сели батарейки, – предположил Джем, который пытался, но никак не мог улечься поудобнее.

– ЧУ-РИ-ЧАН! – я кричала туда, где должно было быть ее ухо, и Джем с хохотом свалился с дивана.

– Нандешука, – ответила вдруг игрушка. Это означало: «Что угодно?» – при этом голос Чу-ри-чан походил на голос милого крошечного ребенка.

– Акари-цукете, – скомандовала я, прочитав слово с листа.

Ничего не произошло.

– Ак-а-ри-цу-ке-те!

Мы оба взглянули вверх.

– Она только что включила свет? – спросил Джем.

– Ага.

– Отлично. А ты можешь спросить ее, где телевизор?

Буквально за десять минут общение с Чуричан приелось, и Джем теперь стоял на балконе, наблюдая за подростками, которые катались на тросах по канатной дороге. Рядом с отелем находился тематический парк Huis Ten Bosch. В Японии ничего не могло удивить, но этот парк без особых на то причин был построен как точная копия Нидерландов – в сущности, представляя из себя голландский Диснейленд – и предоставил возможность японским семьям отправиться с детьми в Европу без необходимости лететь туда на самолете. Близость парка также объясняла, почему Henn na напоминал знаменитый сетевой отель Premier Inn: здесь останавливались семьи на время посещения парка, и им не требовалось что-то более притязательное, чем просто место, где можно поспать, принять душ и позавтракать, прежде чем отправиться на целый день лазать по канатной дороге, сплавляться по каналам и играть в догонялки среди клумб с тюльпанами. Спустя несколько минут наблюдения за вопящими подростками Джем решил, что канатная дорога не для него, и вместо этого мы просто бродили по парку, поедая мороженое и горячие шоколадные вафли, уклоняясь от бегущих толп школьниц с рюкзаками и проходя мимо парочек на свиданиях. Это было волшебное маленькое королевство с игровой зоной со старыми консолями Sega, Nintendo и Atari. Учитывая, что изначально они были предназначены для детей, такие тематические парки обладали неожиданной романтикой, и непонятно, что именно создавало такое впечатление: красочные огни и фейерверки или иллюзия постоянного счастья. Мы прогулялись назад к Henn na, взявшись за руки, по дороге купили говядину в соусе терияки навынос. Малыши спали в своих колясках, а темное небо раскрашивало разноцветие парковой подсветки, придавая ему сказочный вид.

Утомившись за день, мы понаблюдали за огнями с балкона перед тем, как улечься на боковую. Вытащив самую чистую пижаму из рюкзака, я направилась к ванной. Выключателей света нигде не было.

– Но должны быть.

– Где же они?

– Я не знаю, где-то у двери?

– А где же я, по-твоему, их искала?

– Может, они у прикроватной тумбочки. – Джем перелез к своей тумбочке, чтобы посмотреть. – Нет, не вижу. Просто используй фонарик на моем телефоне.

– Да ладно, в ванной в любом случае должен быть свет, – настаивала я, ощупывая стену рядом с ней.

– Может, нам нужно использовать эту игрушку, чтобы включить там лампочку.

– А вот это уже издевательство. Где инструкции?

Джем передал мне инструкции, и я зачитала вслух команду.

– Акари-цукете.

Ничего не произошло.

– Акари-цукете.

Свет в комнате погас.

– Да что ж такое. Скажи ей, чтобы она выключила свет, и тогда его можно будет снова зажечь.

– Акари-кешите, – произнесла я. – АКАРИ-КЕ-ШИ-ТЕ.

После третьей попытки я бросила злосчастный листок ламинированной бумаги на пол.

– Можно уже и не пытаться, я лучше пойду мыться в темноте.

Мы почистили зубы по очереди и аккуратно, на ощупь добравшись до своих односпальных кроватей, скользнули в них.

– Это не лезет ни в какие ворота, – ворчал Джем в темноте.

– Да уж. Не могу поверить, что журналисты так восторженно писали об этом месте.

– Ради халявы и не такое сделаешь.

– Не надо ровнять нас всех под одну гребенку. Что ж, спокойной ночи.

– НАНДЕШУКА! – послышался голос со стола.

– О боже мой. Эта штука включилась.

– НАНДЕШУКА, – снова прощебетала Чу-ри-чан.

– Разве ты не выключила ее?

– У нее нет кнопки отключения. Она должна отключаться сама по себе. Хватит разговаривать, – зашипела я. – Она реагирует на звук твоего голоса!

– Это ты перестань говорить.

– НАНДЕШУКА.

– Я сейчас скину эту штуку с балкона.

Над моей головой загорелась лампочка.

– Это ты только что включила? – спросил Джем.

– Нет.

– Тогда как он включился?

– Я не знаю!

В темноте я нащупала инструкции на полу и, сощурившись, нашла и попробовала произнести несколько команд. Все безрезультатно. Сдавшись, я бросила листок обратно на пол и натянула одеяло на голову, чтобы скрыться от света.

– Это худший отель, – застонал Джем в подушку, прежде чем мы в конце концов вырубились под звуки Чу-ри-чан, болтающей в темноте.

Huis Ten Bosch Limited Express был ничем не примечательным поездом, который пару часов вез нас по сельской местности и прибыл на станцию Хаката в обеденное время. У нас оставалось чуть более часа до пересадки на поезд в Осаку, поэтому мы занялись изучением местного экибена. Слово «экибен» – это гибрид эки, что означает «станция», и бенто – «упакованный обед». Экибены уникальны для каждого региона Японии, они позволяют поставщикам радовать покупателей своими фирменными блюдами с использованием местных сезонных ингредиентов и конкурировать со станциями-соперниками. Считается, что первый экибен, который продавали прямо в окна поездов с платформы, появился в 1885 году на станции Уцуномия – это была просто парочка онигири в семенах кунжута с солеными огурцами. По мере того как железнодорожная сеть прокладывала свой путь по стране, нишевая кухня разрослась вдоль ее веток, вдохновляя последователей культа еды.

Для одержимых фанатов не составляет труда запрыгнуть в «Синкансэн» и отправиться путешествовать по Японии в поисках уникальных версий экибена, которые становятся частью «коллекции». Содержимое раскладывается в круглые, восьмиугольные или прямоугольные бамбуковые коробочки, упаковки из пенополистирола или герметично запечатанный картон, при этом каждое блюдо является произведением искусства: горки риса с зеленым чаем в виде бутонов цветов, бобы эдамаме, выложенные в витиеватые линии, тертая редька, посыпанная сверху, как снег. Купить экибен означает побаловать себя любимого настоящим подарком: завернутые в тонкую бумагу и отделанные бантами коробки напоминают рождественские подарки, а внутри завитушки лапши подобны серпантину, васаби – елочным игрушкам, и печень угря походит на серебристую мишуру. Разнообразие еды в японских поездах, безусловно, оставило британский провиант далеко позади: что такое плохо пропеченный корнуэльский пирог в сравнении с этими шедеврами, каждый из которых словно миниатюрное творение Кандинского? Избалованная разнообразием моделей на витрине, я кружила вокруг нее, будто коршун над жертвой, рассматривая креветки и пельмешки-дамплинги, в конце концов выбрав лакированную коробку с говядиной на рисе с яйцом, сваренным в мешочек. Джему хотелось попробовать аутентичной местной кухни, и он выбрал караши ментай бенто – рис с острой икрой трески и кубиками холодных ярко-зеленых маринованных огурцов.

Обрадованные покупками, мы прибыли на платформу за двадцать минут до того, как должен был прибыть наш Sakura Shinkansen. Нашим конечным пунктом был Киото, но по своему абонементу мы не могли воспользоваться прямым рейсом из Хакаты. По жестокой иронии самый быстрый поезд, «Нозоми», означающий «надежда», оказался недоступен для нас, и нам пришлось сесть на относительно медленный поезд, который прибыл на целых две минуты позже. Поезд «Сакура Синкансэн», входящий в состав серии N700, состоял из шести вагонов. На краю платформы были изображены синие подошвы обуви, указывающие, где будет открываться дверь и где должна начинаться очередь; и пассажиры уже сформировали ее, развлекая себя чтением газет и разговорами по телефону, при этом одна леди сидела на складном стульчике, ковыряясь в коробке бенто. Пересчитав их, я была уверена, что нам хватит места в вагоне. Всего за двенадцать минут до времени отбытия «Сакура Синкансэн» подкатил к перрону с проворностью пумы, и из двери вагона вышла женщина с пакетом для мусора. Она стояла рядом с дверью, придерживая ее, чтобы та не закрылась, пока пассажиры покидали вагон, и кланялась им, когда они складывали мусор в пакет. Я, привыкшая к усыпанному чипсами и пустыми банками из-под пива ковролину в британских поездах, не могла и представить, чтобы кто-то собирал за собой мусор, не говоря уже о том, чтобы благодарить за получение чужого.

Когда вышел последний пассажир, все участники нашей очереди зашли внутрь, заполняя ряды один за другим. Все тщательно соблюдали очередность и не пытались бесцеремонно занять место у окна, обскакав других, и не задерживали всех, запихивая сумки на верхнюю полку. Все спокойно расселись и, сохраняя безмолвие, вытащили смартфоны и воззрились в экраны. Выглядело все это абсолютно непринужденно, но я знала, что подобное не произойдет больше нигде в мире. Большинство людей слишком эгоистичны, чтобы оставаться разумными. Я выглянула, чтобы посмотреть на вокзальные часы, и успела как раз за десять секунд до отбытия. Мне удалось застать момент, когда стрелка на них сдвинулась ровно в момент нашего отправления. Рядом с нами сидела девочка-подросток с длинными каштановыми волосами, в наушниках Beats by Dre. Она скроллила треки на смартфоне большим пальцем, на ногте была нарисована миниатюрная ваза с красными цветами. С мерным рокотом поезд набирал темп, а пассажиры тем временем раскрывали свои ноутбуки и книги, вагон наполнялся запахом домашнего умами[22]. Распаковав коробочки с экибенами, мы приступили к трапезе, пробуя семена, кусочки мяса, соленые огурцы и рис в соусе, а девочка вытащила бумажный пакет и откусила от своего Макбургера Терияки, оставив след розовой помады на булочке.

Джем, смотревший в окно, повернулся ко мне и прошептал:

– Это странно, что я втайне надеюсь, что землетрясение произойдет, пока мы находимся здесь?

– Да, это крайне странно.

– Разве тебе не хотелось бы испытать, каково это?

– Не больше, чем узнать, каково это – умереть в авиакатастрофе.

– Я имею в виду не сильное землетрясение, видео о которых попадают на YouTube, когда раскачиваются даже тяжелые шкафы, а вся комната трясется как желе, а самое обычное – совсем небольшое.

– Я не могу поверить, что мы и в самом деле ведем этот разговор. Мы едем на одном из самых быстрых поездов в мире, а ты надеешься застать землетрясение, которое, вероятно, убьет нас в одно мгновение.

– Но этого точно не произойдет. – Он держал в руках журнал. – Вот здесь в статье сказано, что в поезде установлен механизм, который почти мгновенно улавливает подземные толчки, а затем срабатывает система автоматического торможения, которая может остановить поезд, идущий со скоростью 300 километров в час, на отрезке в 300 метров. Разве это не удивительно?

Это было потрясающе. И стереотип о том, что Япония на десятилетия опережала другие страны, соответствовал действительности. Никто не смог бы воспроизвести японский дизайн, стиль жизни, кухню и путешествия. Все здесь задумывалось с изобретательностью и точностью и предназначалось для того, чтобы сделать жизнь проще и приятнее для всех. В общественных туалетах не только были подогреваемые сиденья, в них были кнопки, при нажатии на которые начинала играть музыка или белый шум для дополнительной приватности, а снаружи на дверях были специальные ремни для детей, чтобы матери могли спокойно воспользоваться туалетом. В пакетах с палочками для еды предусмотрительно лежали и зубочистки, двери в такси открывались автоматически, зеркала не запотевали посередине, рядом с дверями в магазинах размещались пластиковые пакеты для мокрых зонтиков, мороженое навынос продавалось с кусками сухого льда, чтобы сохранить его в холоде, а хот-доги подавались с пакетиками с горчицей и кетчупом, соединенными вместе, которые при выдавливании наливались на еду ровными параллельными линиями. Японские поезда были не похожи ни на какие другие в Азии. Меня уже не удивляли лоточники, шум, грязь, беспредел и задержки в пути, но я никак не могла понять, как одной-единственной нации удалось создать мир утопически идеальных путешествий: прозванные «творящими чудеса за 7 минут», санитарные бригады на вокзале Токио менее чем за семь минут успевали отдраить «Синкансэн» снизу доверху, вытереть столы и окна, помыть туалеты, забрать мусор и развернуть сиденья перед тем, как следующая партия пассажиров зайдет внутрь; и при этом средняя задержка «Синкансэна» в пути составляла всего пятьдесят четыре секунды. У нас в Англии для того, чтобы встала вся железнодорожная сеть страны, одному пластиковому пакету Tesco достаточно было оказаться на контактном проводе. Японские поезда настолько пунктуальны, что железнодорожные компании выдают сертификаты в случае задержки поездов известные как «Чиен шомейшо», даже если из-за этого произошло опоздание всего в пять минут, чтобы пассажиры могли доказать своим работодателям или школам, что это случилось не по их вине.

Но, несмотря на скорость, пунктуальность и отсутствие очередей, чего-то не хватало. Я поняла, что дело было в отсутствии криков, задержек, торговцев, мусора и беспорядка, к чему я привыкла в путешествии на поездах. Находясь на своей полке, я наслаждалась суматохой вокруг и чувствовала себя спокойнее от того, что что-то шло не так.

После обеда многие пассажиры решили вздремнуть. Кто-то читал, кто-то работал, когда в вагон зашел кондуктор. Он снял фуражку и склонил голову в поклоне. Я улыбнулась, когда он проходил мимо, и смотрела, как он идет по проходу, проверяя билеты. Дойдя до конца вагона, он повернулся и снова поклонился, прежде чем уйти. Никто даже не взглянул на него, и мне стало его жаль. Но благодаря этому маленькому действию я поняла, что японским поездам не нужен весь тот шум и суматоха, чтобы иметь свой неповторимый характер и душу.

От станции Син-Осака мы за 15 минут добрались до Киото на поезде Hikari. После Nozomi «Хикари» был вторым по скорости поездом на ветке «Токайдо-синкансэн», за которым следовал Kodama, который останавливался почти на всех станциях в пути. Даже названий этих поездов было достаточно, чтобы заставить меня захотеть прокатиться на них всех: «Хикари» означает «свет»; «Кодама» – «эхо»; «Сакура» означает «цветение вишни»; «Кагаяки» переводится как «блеск». И, даже не зная перевода, я уже любила нежность «Мидори», мягкость «Асагири» и метко названные «Поезда радости», из которых особенно фантастически звучало название Aso Boy. Экспресс-поезд с ограниченным количеством мест, который доставлял японские семьи до кратера вулкана Асо; он состоял из четырех вагонов, выглядел так, как будто был спроектирован модельером Полом Смитом, и был укомплектован сиденьями, обитыми тканью с радужной расцветкой. В нем были игровая комната с аниматорами, бассейн с деревянными шариками, коллекция книжек с картинками и кафе с прилавком под рост ребенка. Aso Boy был мечтой на колесах для каждого ребенка.

У нас оставалось чуть меньше недели в Японии, и пару дней мы хотели провести в Киото. По неизвестным мне и, пожалуй, нелепым причинам я никогда не чувствовала, что в полной мере попробовала страну на вкус, пока не заходила в храм или часовню – или, на худой конец, хотя бы в один музей. Даже музея карандашей могло быть достаточно, чтобы назвать мой визит в город полноценным. За отсутствием каких-либо религиозных святынь подошли бы любые руины или просто что-то очень старое. Возможно, мне нужно было понять прошлое страны, прежде чем погружаться в ее настоящее, и Киото как раз был одним из немногих городов, в таком объеме сохранившим древнюю культуру Японии. Бывшая столица страны, окруженная развалинами и укутанная туманом, избежала бомбардировок во время войны, чтобы сегодня стать городом, олицетворяющим спокойствие и красоту. В то время как половина города парила на крыльях потребительского модернизма, вторая половина была капсулой времени, состоявшей из мощенных булыжником улиц, гостиниц в традиционном японском стиле и чайных церемоний, проводимых гейшами. Впервые с тех пор, как мы прибыли в страну, святыни, храмы и клены Киото заставили нас замедлиться, чтобы мы могли просто дышать, погружаясь в осознанность.

На паре электрических велосипедов мы проехались вдоль реки к синтоистским храмам и спрятались в тени краснеющих листьев, чтобы понаблюдать, как семьи собираются в темизуя – водном павильоне, где посетители мылись перед входом в святилище. Кэйдзи, работавший ночным менеджером в Ритц-Карлтоне по соседству, увидел, как мы затаив дыхание наблюдаем за происходящим, и подозвал нас к себе, чтобы объяснить ритуал. Я всегда переживаю, как бы не повести себя неправильно и не нарушить правил в местах поклонения, поэтому была очень ему благодарна за помощь. Мы завороженно смотрели за тем, как он поднял длинный деревянный ковш.

– Правой рукой окуните ковш в воду и используйте его, чтобы вымыть левую руку. Потом перемените руки и вымойте правую руку.

Затем Кэйдзи выпил немного воды из своей ладони, прополоскал рот и выплюнул ее, прежде чем осушить ковш и поставить его ничком для следующего человека. Жестом приглашая нас присоединиться к нему, Кейдзи повел нас к воротам Тори, обозначавшим границу между мирской и святой землями. Он указал на большой мешок риса в шкафу слева и запасы саке высшего качества справа – и то и другое появилось здесь в качестве подношений храму. Он объяснил, что верующие никогда не проходят через середину проема ворот, так как она предназначена для божеств. Следуя за Кэйдзи по крошечным деревянным мосткам, которые нависали над ручьями, мы брели мимо столь миниатюрных кустов и цветов, что я почувствовала себя Гулливером на острове лилипутов. В храме находился родник, вода в нем была чистая и свежая – Кэйдзи объяснил, что, несмотря на отсутствие строгих предписаний и религиозных текстов, главным правилом синтоизма является почтительное отношение к природе. Это был первый случай, когда религия оказалась мне близкой по духу.

В ту ночь мы остановились в традиционной гостинице рёкан и пообедали на берегу реки Хозу. Напоминая средневековое сражение, огоньки бушевали в длинных деревянных лодках, качающихся на волнах, освещая воду вокруг. Следуя традиции укаи – древнего метода рыбной ловли, обученные бакланы на поводках пронзали поверхность воды, возвращаясь с рыбой в клювах под аплодисменты снимающих видео туристов. Потягивая ледяное саке, я изучала первое из восьми блюд, выставленных на черный поднос, и было страшно даже нарушать эту композицию. На фарфоровой ложке лежало то, что напоминало нарезанный жареный лук, но при более тщательном осмотре у лука обнаружились глаза, и оказалось, что это сушеные креветки. Свежий инжир переливался оттенками розового, а кубики огурца подрагивали в чаше с вареньем. Хотелось попробовать как можно больше, я прожигала взглядом второй поднос, где была рыба на гриле и гора креветок в темпуре.

– Можешь взять мою рыбу, если хочешь, – великодушно предложил Джем.

– Я в порядке, спасибо.

– Ты собираешься съесть всю темпуру?

– Хорошая попытка. Просто оставь то, что тебе не нравится.

– Что это вообще такое? – Джем подцепил нечто, выглядящее как кусок уха.

– Я не знаю, – честно ответила я, заглядывая в меню. – Нарезанный абалон?

У него вытянулось лицо так, как будто он жевал картон.

– Это очень дорогое блюдо! Этот моллюск вырастает на миллиметр в год или что-то вроде того.

– Мне без разницы, на вкус очень мерзко, – прошептал он.

– Что там под жареным сыром? Тушеный морской гребешок?

– Не могу понять.

– Надеюсь, это не угорь.

– Угорь – это как раз хорошо.

– Нет, не очень. С тех пор как по телевизору крутили ту рекламу с черными угрями, мечущимися в раковине с водой, я уже никогда не смогу есть эту рыбу.

– Боже, это запеченный морской еж. Разве они не ядовиты?

– Перестань, поешь тогда маринованные огурцы и нори.

– Все ли вам нравится? – поинтересовался наш официант, подняв ладонь вверх.

– Все бесподобно.

– Прекрасно! Спасибо.

Он поклонился и ушел, в это время Джем спрятал недожеванного абалона под поднос.

Содрогаясь и наспех проглатывая куски, мы кое-как продолжали трапезу, слабо улыбались друг другу, запивая еду горячим соленым бульоном и периодически кивая официанту.

– Именно ты настояла на традиционной кухне, – напомнил мне Джем.

На мой взгляд, нет смысла ехать куда-то со своим самоваром. Отказываться от всего нового и оттого пугающего – значит выказывать неуважение гостеприимным хозяевам и в то же время самому себе. Готовность узнать больше и попробовать приобщиться к образу жизни другого человека является первым шагом к развитию духа сопереживания. Но я не могла притворяться, что чувствую то, чего на самом деле не было, и иногда мне приходилось признавать поражение и принимать истину, что в жизни бывают моменты, когда только двойной чизбургер может заполнить внезапно возникшую пустоту.

– Я помню, и я рада, что мы ее попробовали. Что ж, что там на очереди?

Джем прошелся по меню пальцем:

– Заварной яичный крем со щукорылым морским угрем.

– Называйте меня не Леди Гага, а Леди БаБа.

Волосы Ханако БаБа сверкали в дневном свете, голову ее венчал огромный полумесяц. Они были настолько черными, что отливали синим – за исключением одной белой пряди у линии роста волос, которую, судя по всему, пропустил ее стилист. Сидящая на коленях на коврике татами, сделанном из рисовой соломы – ноги в белых носках сложены вместе, – Леди Баба жестом подозвала нас с Джемом к себе. В то утро я заметила ее в дверном проеме поправляющей вывески возле чайного домика Кайкаро, а она, в свою очередь, подсматривала за мной, стоящей на другой стороне улицы. Она одарила нас озорной улыбкой и подняла руку в приветствии. Тайный мир гейш славится своей секретностью, и, с учетом того, что нам повезло увидеть только пару гейш в Киото, я был ошеломлена, увидев ее при полном параде, в церемониальной одежде. Общаясь со мной на идеальном английском языке, который не был распространен в Японии, Леди Баба пригласила нас осмотреть свой чайный домик, а теперь посадила нас подле себя, чтобы обсудить древнюю профессию японских артистов.

Накануне вечером поезд с великолепным названием Thunderbird Express[23] мигом домчал нас до Канадзавы, исторического города-замка, известного сусальным золотом, гейшами и садами с мостами и прудами с золотыми декоративными карпами. Как и Киото, Канадзава избежал бомбардировок во время войны, и его буддистский ниндзя-храм и старые chaya (чайные) районы и места обитания самураев сохранились в значительной степени нетронутыми. В то время как Киото порой казался слишком совершенным и театральным, словно отлично срежиссированная пьеса, в непритязательных кварталах Канадзавы не было никакой манерности. Японские туристы бродили по его мощеным улицам, покручивая в руках солнечные зонтики, катая своих французских бульдогов в тележках, и ели мороженое с сусальным золотом – или проводили время в суши-барах за просмотром японского бейсбола. Пропахшие жареной рыбой и изобилующие решетчатыми дверями, тупиковые переулки в районе Хигаси были спроектированы так, чтобы загнать захватчиков в ловушку, и, очевидно, до сих пор служили своей цели, так как мы почти сразу в них заблудились и долго искали обратный путь, а теперь оказались на втором этаже в одном из старых chaya (чайных домиков), стоя на коленях на полу рядом с Леди Баба.

– Этот дом является наследием города Канадзава, – сказала Леди Баба. – Когда иностранцы приезжают в Японию, каждый из них хочет знать, что из себя представляет гейша и каким должен быть настоящий чайный дом. Гейши и чайные – тайна за семью печатями, но это очень интересная культура, поэтому я решила приоткрыть дверь моей чайной для иностранцев и путешественников. М-м-м, да.

В соответствии с традицией вечерняя развлекательная программа в чайном доме Кайкаро была предназначена только для членов клуба и приглашенных ими гостей, но в течение дня она была открыта для публики, здесь можно было выпить чай и поговорить с Леди Баба. История чайной началась в 1820 году, она была вся покрыта красным лаком и устелена позолоченными татами.

– Когда к нам приходят клиенты, прекрасная гейша – ах, сама я предпочитаю слово гейко, оно означает то же самое – прекрасные гейко приходят с ними в эту комнату. Мы подаем гостям саке, потом гейко играют на шимисэн, это такая японская гитара, поют песни и танцуют. Гости наслаждаются действительно зрелищным выступлением. Но оно ограничено по времени и может длиться всего девяносто минут.

– Почему так? – спросила я. Колени уже начинали побаливать.

– Ах, это повелось с давних времен, когда мы не могли купить ни наручные часы, ни обычные часы, они были редкостью и стоили очень дорого, поэтому мы по сей день измеряем время ароматическими палочками. Одна палочка тлеет ровно сорок пять минут. Две палочки – это 90 минут. Поэтому это и стало традиционным временем выступлений.

– И это все, что делают гейко?

– Обычно гости приходят в ресторан на ужин, а потом уже приходят в чайную. Времяпровождение в чайной – это как второй этап мероприятия. У меня работает шеф-повар, который готовит кайсеки, очень традиционную еду. В его меню всегда тринадцать или четырнадцать блюд, среди них есть блюда из рыбы и говядины, рис, мисо-суп и десерты. Иногда гости говорят мне: «Леди Баба, я не хочу выходить через главный вход». У некоторых клиентов здесь проходят важные встречи со своими гостями, знаменитым музыкантом или кинозвездой, они не любят сплетни или папарацци, поэтому на этот случай у меня в доме есть тайная лестница. Я всегда должна оберегать секреты и конфиденциальность гостя. Гости доверяют мне и продолжают приходить в мой чайный дом, а также приводить новых членов в клуб. Мой бизнес основан на взаимном доверии. Поэтому при необходимости я иду к главному входу, беру их обувь и веду к секретной лестнице.

Я не совсем уловила, почему секретность была такой насущной проблемой, если все клиенты просто наслаждались ужином и музыкальным выступлением. Поднимаясь и выпрямляя затекшие ноги, я была преисполнена решимости не показывать, что испытываю малейший дискомфорт. Леди Баба тем временем сидела неподвижно уже больше часа. Разглядывая ее макияж, я задавалась вопросом – вправду ли отбеливание кожи дарует ощущение более высокого статуса в обществе? Эта нездоровая и даже расистская тенденция характерна для большинства азиатских стран.

– Существует ли традиционный для всех гейш макияж? – спросила я.

– Мое лицо лишь немногим белее кожи на теле, но некоторые гейко выбеливают его очень сильно. Это и есть характерная особенность нашего традиционного макияжа. Это тоже повелось с давних времен, когда еще не было хорошего освещения и считалось, что, если лицо очень белое, оно очень красивое и его видно в темноте. И по сей день многие сильно выбеливают лицо для вечерних мероприятий и выглядят словно японские фарфоровые куклы.

– Сколько времени вам требуется, чтобы надеть свой наряд?

– В моем случае уходит три минуты, чтобы надеть кимоно, а в общем сборы занимают сорок минут, а с макияжем и целый час, особенно учитывая, что многие гейко носят парики.

– А сейчас это ваши собственные волосы?

– Это мои волосы. Я хожу в салон красоты каждое утро в 8 утра. Сегодня они вынули из прически шпильки, помыли и покрасили мои волосы, и это заняло целый час. Завтра утром мне сделают только коррекцию, и это займет всего пятнадцать минут. Мне нравится такая прическа, напоминает шляпку гриба, – захихикала Леди Баба. – Мало кто из гейко ее любит, а может быть, вообще только я одна.

Проработавшая какое-то время стюардессой, Леди Баба стала владелицей чайного домика восемнадцать лет назад. Ее карьера зашла в тупик, но у нее был опыт в сфере гостеприимства, поэтому она решила освоить новую профессию и первым делом изучила историю и диалект Канадзавы. В Канадзаве нет школы для подготовки гейко. В идеале они должны обучаться по поступательной схеме. Сегодня – игра на шамисен, завтра – танцы, послезавтра – барабаны.

– Сколько времени занимает обучение?

– Зависит от гейко, от самой девушки. Если девочка обучалась с пяти лет, она сможет стать гейко очень быстро, может быть, даже за шесть-семь месяцев. Но если вы отучились в университете, а затем решили стать гейко, это займет год или два, при этом гейко нужно стать очень, очень популярной, чтобы быть успешной на этом поприще.

– Что нужно, чтобы стать хорошей гейшей?

– На самом деле очень важны артистические данные, но главное – это личность и характер. Наши гейши должны уметь поддерживать различные темы для разговора, они должны много учиться, хранить традиции и техники, но невозможно достичь успеха без характера и гостеприимности. Красота, приятные манеры и исполнительность тоже важны.

В предыдущие две недели я впитала столько информации об этой стране, которая была феноменально продвинута почти во всех аспектах, что теперь не могла понять, почему молодые японские женщины хотели бы построить карьеру, в которой главным было быть красивой и иметь приятные манеры ради клиентов-мужчин.

– Искусство быть гейшей считается вымирающим?

– Сейчас в городе Канадзава всего сорок две гейко, а в районе Хираши – всего двенадцать. Когда-то здесь проживало 150 гейко, а сейчас от былого количества осталась лишь малая толика. Обучение дается очень нелегко. И потом, если они не могут стать популярными и знаменитыми, то не могут зарабатывать деньги.

– Вы беспокоитесь о своей безопасности?

– Как это сказать по-английски… это все-таки членский клуб. И плюс у меня связи с местной полицией, так что, если произойдет какой-то инцидент, полиция приедет быстро, очень быстро. Иностранцы не являются проверенными клиентами, поэтому, если они хотят посетить эту чайную, они должны обратиться сюда через турагента.

– Сколько это стоит?

– Ах, стоимость зависит от гостя. В нее входит ужин. Две недели назад у нас было два гостя из Бразилии, и с ними было три гейко, а ужин и выпивка обошлись им в сумму в три… три и пять нулей.

– 300 000 иен? Это около 2000 фунтов, – подсчитал Джем.

Это была гигантская сумма, заработанная пением, танцами и красотой, и я боролась с желанием поинтересоваться, не оказывали ли гейши какие-либо дополнительные услуги.

– Что было самое странное, что у вас спрашивали во время одной из ваших церемоний?

– Ах, да. У многих есть определенные предрассудки о работе гейш, поэтому иногда джентльмены спрашивают меня: «Оказываются ли здесь сексуальные услуги? Есть ли у вас приватное обслуживание?» Вот так.

– Но гейши этим не занимаются?

– Нет. На самом деле давным-давно, может быть, так и было, но сейчас у нас нет сексуальных услуг.

– То же самое и в Киото?

– Да, конечно. Около шестидесяти лет назад японское правительство приняло закон. После этого, как бы это сказать, это уже никому не дозволено.

– Много ли женатых мужчин среди ваших клиентов?

– Еще пятнадцать лет назад сюда приходили джентльмены, оставляя дома жен и детей. Сейчас сюда приходят иностранцы, чьи-то мужья, приходят девушки. Наши гости проводят здесь важные встречи, поэтому если вы бизнесмен и у вас есть важный клиент, то клиент насладится прекрасным выступлением в этом доме, а ваш бизнес будет более успешным. Вы понимаете? Стоимость наших услуг очень высока, это очень дорого. Иностранцы говорят: «Да у вас должны оказываться сексуальные услуги, иначе зачем вам секретная лестница?»

– Приезжие из каких стран задают подобные вопросы?

– Америка и Англия! – Лицо Леди Баба на миг сделалось очень кротким и смиренным, она захлопала своими длинными ресницами. – Англичане говорят: «Извините, у меня есть вопрос личного характера…» Американцы же задают их прямо в лоб, особо не стесняясь.

– Какой у вас возраст выхода на пенсию?

– Ах. У нас нет пенсионного возраста. В Канадзаве почти все гейко еще молодые, самой младшей двадцать три года, старшей в этом году исполнится восемьдесят три. Она играет на сямисен, и у нее по-прежнему красивый голос, и многие мои гости выбирают именно ее. Она знает много историй, и поэтому ее всегда приятно и интересно слушать. Она очень знаменита. У нас нет пенсионного возраста, но, если я уже не смогу так сидеть, – сказала она, указав на колени, – мне придется оставить свое дело, потому что наши глаза всегда должны быть на одном уровне с глазами гостей. Это правило действует всегда.

– У вас есть дети?

– Да, я замужем, есть дочь. Ныне я владелица чайного дома, так что у меня есть особая миссия, я должна передать его следующему поколению. Я часто спрашиваю свою дочь, сможет ли она стать гейко, а после – владелицей чайного дома, как я. Но она мне говорит: «Мне так жаль, мама, но я хочу жить в Англии». И она хочет выйти замуж за англичанина.

– Она уже живет в Англии?

– Нет! Ей всего десять лет. Так что все еще может поменяться, я думаю. Или мне нужно найти себе падчерицу, чтобы передать ей дом. Каждый такой дом всегда управляется женщиной. Джентльмен никогда не сможет управлять чайной. Никогда.

Бросив взгляд на часы, я увидела, что мы задержали Леди Баба на более чем две ароматические палочки, и поняла, что снаружи уже дожидается группа американцев в одних носках. Поблагодарив ее за уделенное нам время, я встала и прошла по циновке в поисках местонахождения тайной лестницы. Кайкаро с трудом можно было назвать старомодной чайной, здесь шли в ногу со временем, а практичная Леди Баба зарабатывала немало денег, продавая традиции туристам. Ее чайный дом был заранее забронирован на более чем 200 дней в следующем году, и неудивительно, отчего на ее розовых губах играла такая озорная улыбка. Спускаясь по тайной лестнице, Джем и я прошли мимо стеклянного шкафа с предметами, выставленными на продажу, среди них был крем для лица с сусальным золотом, зеленый порошковый чай и миниатюрные модели самой Леди Баба в кимоно с похожей на шляпку гриба прической и крошечной красной сумочкой.

– Я думаю, она богата, как Скрудж Макдак, – сказала я. – Только представь, здесь все забронировано на 200 дней вперед, а за ужин и танцы берут по 2 тысячи фунтов.

– Мони, о чем и говорить, если у нее даже есть товары собственного бренда.

Пока мы спускались, из зала по соседству послышался знакомый голос: «Называйте меня Леди БаБа, а не Леди Гага».

Состоящие из двух колонн из скрученного красного дерева, в форме традиционных японских барабанов и крыши над ними, ворота Цудзуми-мон нависали над нашими головами. Подсвечиваемые снизу, они сияли на фоне ночного неба, пока посетители разгуливали вокруг, восхищенно вздыхая. Не часовня и не храм, а ритуальные ворота тории высились в небо подобно караульному, охраняющему вход на вокзал Канадзавы, самый красивый железнодорожный вокзал Японии. Сидя на теплой земле со скрещенными ногами, вдали от толпы, я смотрела на ворота. Тории представляли собой переход от мирского к священному, но как понять – какая сторона где? Попадали ли пассажиры из здания вокзала сразу на священные земли города или же оказывались там, только отправляясь в путешествие? За время моих путешествий ни один вокзал не олицетворял собой всю бренность и эфемерность бытия столь же буквально, как этот. Позади меня заработал фонтан, и вода забрызгала тротуар, и тут я разглядела, что посередине были цифровые часы, показывающие местное время белыми струями воды, а затем на их месте появилось слово «WELCOME». Я редко испытывала чувство одухотворенности, но в эту летнюю ночь я почувствовала на себе мягкость японского тепла и домашнего уюта. Об этой стране часто отзывались как об инопланетной и потусторонней, но Япония планомерно прокладывала путь в мое сердце. Это было редкое, но знакомое чувство – чувство глубокой любви.

Линия «Хокурику-синкансэн» была недавно расширена, чтобы соединить Канадзаву с Токио, и сейчас мы находились на борту «Хакутака 566», направляясь в столицу. В Тояме в наш вагон зашла девушка с несколькими сумками, младенцем и маленьким мальчиком. Ее тонкое летнее платье прилипло к ногам, она смахивала длинные пряди влажных волос с лица, приподнимая ребенка и усаживая на бедро. Поезд, забитый пассажирами до отказа, уже тронулся, пока девушка балансировала в проходе, а маленький мальчик хватал ее за колени. Толкнув Джема, который погрузился в чтение книги, в бок, я встала и предложила ей наши места. Широко улыбнувшись и поклонившись нам, девушка приняла приглашение, кивая и улыбаясь всякий раз, когда встречалась со мной взглядом, а я и Джем встали в проходе, теперь читая его книгу на пару. В 2000 году бывшая стюардесса British Airways по имени Люси Блэкман пропала в Токио, и эта книга была написана журналистом Ричардом Ллойдом Парри, освещавшим это дело. Душераздирающий репортаж, «Люди, которые едят тьму», пролил свет на темную сторону Японии, включая тайны о работе хостес в жутких клубах популярного токийского района Роппонги. Как выразился сам автор: эта работа заключалась в упрямстве и элегантности, открытости и эксклюзивности, все из вышеперечисленного зачастую сводилось к преподнесению услуг платного секса.

Пока мы с ужасом и отвращением продолжали читать, мимо путей проносились рекламные щиты, здания и столбы. Провода свисали все ниже, дома становились все выше, что сигнализировало о нашем прибытии в Токио. Белые поезда мчались по соседним путям в противоположном направлении, в динамиках друг за другом заиграли мелодии, а затем был зачитан текст, из которого мы ничего не смогли понять. Надевая на спину рюкзак, я почувствовала, что меня кто-то тянет за рукав, и обернулась: это был маленький мальчик, протягивающий мне один из маминых пакетов – изысканный пластиковый пакет с розовой надписью.

– Аригато годзаимас[24], – сказала его мать; ребенок на ее коленях улыбался и пускал слюни.

– О, что вы, нет, все в порядке, – пролепетала я смущенно.

Держа пакет обеими руками, девушка вложила его в мои руки и дважды наклонила голову, подталкивая его ко мне, пока я не приняла подарок.

– Аригато… Вы… очень добры.

Она осталась на своем месте, и, пока пассажиры выходили из поезда, все трое, включая ребенка, махали нам из крошечного круглого окна, а мы отдалялись от поезда с подарком – двумя шоколадными пудингами с бантиками на упаковке.

– Мистер Кадзу прислал нечто фантастическое… мои чулки… палвите чулки! Да, пласу вас. Палвите.

– Что-что?

– Палвите. ЭЙ! ПАЛВИТЕ МОИ ЧУЛКИ!

– Эй? Что-что нужно сделать?

– Полвать, вот так.

Лежа с открытым ноутбуком на груди, Джем возлежал на подушках в своем шелковом халате, наблюдая за тем, как Билл Мюррей пытался высвободиться из объятий истеричной японки, призывающей его разорвать на ней чулки. Он сузил глаза, глядя на экран и пальцем доставая остатки шоколадного пудинга из коробочки.

– Эта женщина нормально произносит «р» в «мистер Харрис» и «прислал», но мы должны поверить, что она не в состоянии произнести «порвите»? Что, серьезно? – он захлопнул крышку ноутбука. – Я больше не могу смотреть этот отстой.

Я впервые посмотрела «Трудности перевода», когда фильм только вышел в кино. Я никогда не бывала в Японии и была очарована визуальной иллюзией расплывчатого фокуса, использованного Софией Коппола, представляя, что и я однажды окажусь на Перекрестке Сибуя, на лице у меня будет блуждать полуулыбка, как у Скарлетт Йоханссон, и я буду покупать футболки Hello Kitty и петь в караоке. Но, пробыв всего две недели в Японии, поняла, что фильм-то на самом деле ксенофобский. Джем сел и перевязал пояс на кимоно, а затем ухватил белый персик из чаши с фруктами. Он был таким большим, что выглядел как дыня.

– Почему мы должны сопереживать этой ужасной девушке? Она остановилась в потрясающем отеле, пока ее муж работает. У нее один из самых загадочных городов мира за окном, но она проводит целый день, лежа в постели в штанах, и смотрит на стену, как будто она в тюремной камере. И когда она наконец встает с кровати, единственный человек, которым она интересуется, – это другой американец. Конечно же, душевая кабина оказалась слишком мала для него, и он примерно на голову выше, чем все остальные люди в лифте – хотя стоит признать, что некоторые из мужчин, которых мы видели, оказались мощными и сильными, как самураи. Неудивительно, что американцы, которые никогда не покидали пределы своей страны, считают остальной мир странным. И еще я не могу поверить, что она снимает обувь в ресторане и показывает ему свой грязный и черный мизинец прямо перед шеф-поварами тэппанъяки[25], а их изображают невозмутимыми.

Джем закончил свою пламенную речь и присоединился ко мне на балконе, откуда мы смотрели на Токио в тишине, а он вспыхивал огнями, небоскребы разрезали небо, а мы чувствовали себя гномами в своих кимоно в сравнении с ними. Я ждала более тридцати лет, чтобы поехать в Японию, думая, что в итоге поездка окажет на меня какое-то определенное влияние, но теперь, когда неоновые огни вздымались вверх и растекались по бокам небоскребов, внизу моргали светофоры, а летучие мыши пролетали мимо во мраке ночи, я успокоилась и приняла Японию в ее новизне и неопределенности. Большие города обладают большим потенциалом. В ближайшие пару дней мы будем открывать двери, пересекать улицы, изучать переулки, где нам встретятся люди, готовые поведать свои истории, мы будем вдыхать дым, пробовать сашими, нажимать кнопки, мерить одежду, кататься на метро, гладить кошек, сотни раз удивленно вскидывать брови и есть острый рамен, от которого горит небо и язык. В этот самый момент я жаждала неизвестности и была к ней готова.

Глава 6

Мест нет

Если и существовал вид переезда, гарантированно дезориентирующий и раздражающий меня максимально, то это ночной перелет. Выехав из Токио примерно в половине пятого вечера в четверг, я провела первые пару часов, бездумно потягивая один стакан томатного сока за другим и просматривая старые эпизоды «Южного парка». А вот позже, когда в салоне выключили освещение и опустились шторки, у меня поднялось давление: я крутилась и вертелась на сиденье, подминала под себя подушки, натягивала одеяло себе на голову, поднимала подлокотники и опускала их снова, шлепала себя по коленям, ненавидела пассажира впереди себя, разозлила своим поведением того, что сидел сзади, пожалела о всем выпитом томатном соке и чувствовала себя несчастной на протяжении всех девяти часов. Заснуть мне удалось всего на двадцать минут перед приземлением в Ванкувере. Вдобавок ко всему мы пересекли линию перемены даты и приземлились в четверг в десять часов утра, и девять часов, проведенные в полете, теперь предстояло проживать заново, а впереди нас ожидало целых одиннадцать часов до того момента, когда можно будет наконец лечь спать. Будучи преисполненной решимости оставаться на суше в течение как можно большей части нашего путешествия, я отдавала себе отчет, что добраться в Канаду без перелета нам не удастся – хотя у китайцев на этот счет уже строились другие планы, пока это все же было невозможно. Я не особо доверяла всему, что печатали в государственной газете China Daily, поскольку мне довелось прочитать статью, в которой утверждалось, что у них уже разработан проект и имеются технологии для строительства 200-километрового подводного тоннеля, который позволит пассажирским поездам добираться из Китая в Северную Америку. Дорога будет проложена с северо-востока страны, далее она пройдет вверх и вдоль Сибири, затем участок под Беринговым проливом и до Аляски – в общей сложности путь по ней будет занимать всего два дня. На данный момент я, в своей мятой одежде, с пересохшей в полете кожей и красными от недосыпа глазами, готова была продолжать движение даже на телеге, запряженной лошадью, лишь бы мне удалось поспать в дороге.

Мы оставили Азию позади. План на следующие пять недель состоял в том, чтобы пересечь всю Канаду, затем пересечь границу, оказаться в Нью-Йорке и проехать как можно большее расстояние по территории Соединенных Штатов, используя месячный абонемент на Amtrak, прежде чем вернуться в Ванкувер. Наш следующий поезд отбывал от вокзала Pacific Station в Ванкувере в половине восьмого в этот же вечер, и, конечно, у нас было крайне мало времени для знакомства с городом, но поезд The Canadian курсировал всего три раза в неделю, и другой альтернативы, кроме как уехать в тот же день, у нас не оставалось. Нам нужно было успеть на пересадочные рейсы; опоздание даже на один из них возымело бы эффект домино. Поезд, о путешествии на котором я мечтала с раннего детства, The Canadian, соединял Ванкувер на западе с Торонто на востоке страны; дорога, которая в общей сложности составляла 4500 километров, занимала три дня и четыре ночи. В пути нам предстояло проехать через Скалистые горы, Национальный парк Джаспер, Камлупс, Эдмонтон, Саскатун, Виннипег, Су-Лукаут и озеро Онтарио – эта поездка позволяла нам охватить просторы второй по величине страны мира за один раз. И при этом нам не пришлось прикладывать никаких дополнительных усилий. Сами канадцы не ездят на поездах, они предпочитают добираться на огромных пикапах из одной провинции в другую, но подобные большие расстояния требуют большой концентрации от водителя за рулем, не говоря уже о необходимости постоянно бодрствовать. Осознав это, я внезапно поняла, почему междугородные поезда так удобны и привлекательны для длительных переездов. Ни один другой вид транспорта не совмещал в себе два моих любимых занятия одновременно: путешествия по миру и пребывание в постели в удобном положении. Лежа на подушках с утренней чашкой чая, я могла наклониться к окну и наблюдать за тем, как деревни, города, штаты и страны проносились мимо, и при этом осознавать, что я еду везде и нигде одновременно. И если я решу посмотреть очередной эпизод «Игры престолов» и съесть батончик «Твикс», поезд в это время продолжит движение, а вместе с ним и мир вокруг, а я буду продолжать просто лежать. Монгольские и римские императоры тоже пришли к той же мысли: зачем им передвигаться, если можно управлять империями и командовать армиями, сидя в обитом шелком мягком кресле?

А сейчас, с сумками на плечах и не имея конкретного места назначения, мы взяли такси до города, чтобы позавтракать и насладиться местным кленовым сиропом. К какой именно еде его подадут – значения не имело, но, так как мы приехали в Канаду впервые, попробовать его было просто необходимо и, возможно, под аккомпанемент Брайана Адамса, известного канадского певца. Ни в один отель нам не удалось бы заселиться до 15.00, тем более всего на полдня, но ровно в тот момент, когда мы начали себя чувствовать настоящими бродягами и искали на карте города подходящие парки, где можно было бы подремать прямо на скамейках, социальные сети предоставили мне прекрасную возможность найти друзей времен моего обучения в Каннах – Сару и Скотта, которые жили в милой небольшой квартирке с видом на горы с одной стороны и на океан – с другой. Сара должна была родить со дня на день и, конечно, не ожидала, что двое взрослых появятся у нее на пороге и с вожделением начнут пялиться на ее диван. Не ожидал этого и ее кот Эрик. Но, соответствуя абсолютно всем клише, канадцы невероятно гостеприимны, как и их кошки, – и Сара приютила нас на дневное время, а Эрик даже поделился с Джемом местом на солнышке на диване. Пока он спал, мы с Сарой обсуждали наш маршрут, что ей доставило массу удовольствия. После одной ночи в The Canadian мы должны были сойти с поезда и сделать крюк туда-обратно на северо-запад Британской Колумбии через Джаспер, Смитерс, Принс-Джордж и Принс-Руперт – все эти названия вместе скорее напоминали вечер выпускников университета Итон, чем железнодорожный маршрут.

– Вы окажетесь в диких местах, – сказала Сара, хмурясь и потирая живот. – Большинство канадцев и за всю жизнь туда не доезжает. Это очень далеко от цивилизации.

Сомневаться в ее словах не приходилось. В Канаде столько же жителей, сколько в штате Калифорния – четыре человека на квадратный километр, – поэтому, если канадец утверждает, что место, куда вы направляетесь, находится далеко, вам лучше поверить ему на слово.

Извиваясь, словно серебристая змейка из тостеров фирмы Dualit 1950-х годов, The Canadian прибыл на платформу в вечернем свете фонарей. На его фоне все британские поезда показались бы крошечными: подниматься на борт нужно было по небольшой лесенке. Проводники, которые выглядели как с картинки – в блейзерах и блестящей обуви, – зарегистрировали всех пассажиров, а затем развезли пожилых людей и багаж на багги прямо до купе. Мы купили билеты в СВ на двоих, и, войдя, быстро осмотрелись вокруг: открыли ящики, проверили краны и заглянули в отдельный туалет. Мы остались довольны увиденным, быстро разложили вещи и подготовились к походу на ужин. В это время поезд уже начал отбывать от вокзала, и город остался позади, в окно были видны только его очертания на испещренном розовыми полосами небе.

Оказываясь на борту нового поезда, я первое время ощущаю себя как в новой школе: незнакомые лица, нервные улыбки и непреодолимое желание судить всех по ранцам и одежде. Вскоре, к нашей радости, колокольчик возвестил о приглашении пассажиров на ужин. Мы прошли вперед через несколько вагонов в вагон-ресторан, поезд раскачивался по мере того, как набирал темп. Аромат жареного мяса и свежего хлеба начал нас радовать с того момента, как мы переступили порог ресторана, в котором оказалось много пассажиров. Они проводили время за вином и разговорами; за гулом голосов почти не слышен был стук колес. Свободных мест за столами не было, поэтому Джем и я сели отдельно, прямо как новички в школе, которые проводят время в одиночестве из-за того, что у них пока нет друзей. Чтобы закрепить наш статус изгоев, проводник убрал приборы для двух других персон и оставил на столе только розу в вазочке. Наш ужин состоял из мяса ягненка на гриле и бутылки бургундского. Я начала испытывать беспокойное чувство, и в этот момент Джем сказал то, чего я и боялась: «Тебе тоже кажется, что люди пялятся на нас?»

Я действительно замечала, что большую часть вечера головы то и дело оборачиваются в нашу сторону, но не придавала этому значения, пока не стало ясно, что нас обсуждают за нашей спиной.

– Мы здесь самые молодые, причем моложе остальных в среднем лет на тридцать.

– Значит, я все-таки параноик, – ответил Джем, проводя пальцем по краю тарелки и облизывая с него соус.

– Не облизывай тарелку, и люди не будут так пялиться.

– Никто не видит.

– Возможно, никто и не видит, но, пожалуйста, не делай этого на публике.

– Может, все потому, что мы выглядим как бродяги.

– Мы и есть бродяги.

– Мы можем побыстрее закончить ужинать и вернуться в купе?

Ничто не казалось мне сейчас более привлекательным, чем поваляться в пижаме и носках с Джемом и бокалом вина. Мы заткнули бутылку вина пробкой и прошли мимо других столиков, кивая и улыбаясь, но в воздухе чувствовалась натянутость. Вместо того чтобы улечься спать, мы отправились на поиски вагона с панорамной стеклянной крышей, где обнаружили еще двух пассажиров, сидящих в темноте. Среди них был человек, напоминавший пожилого Алана Партриджа, одетый в шарф ручной вязки и красный кардиган, в руке у него был пустой стакан. Джем всегда расстраивался, когда видел людей, путешествующих в одиночку, и он тут же похлопал Клайва (так его звали) по плечу и предложил поделиться с ним вином. Клайв был из Фисбека. Он и его жена Сьюзан, которая по неизвестной причине сейчас сидела в этом вагоне за четыре ряда от него, праздновали свою сороковую годовщину свадьбы: поездка на этом поезде стала подарком их четверых детей.

– Поздравляю, – сказал Джем. – Это большое достижение.

– Вы женаты? – спросил Клайв. От него пахло сыром и чипсами с луком.

– Нет, мы обручились в этом году и поженимся следующим летом, ну я на это надеюсь.

– А, ну тогда поздравляю.

– Спасибо, у нас прекрасные отношения.

– Это пока вы не женаты.

У Джема от удивления приподнялась бровь.

– Так вы сейчас в отпуске? – Клайв кивнул в мою сторону.

– Нет, Мони пишет книгу. Мы путешествуем по всему миру на поездах.

– Так… А кто все это спонсирует?

В полумраке повисла давящая тишина.

– Я писатель. Это моя работа.

Клайв посмотрел на меня так, как будто я сказала, что у меня сифилис:

– Да, неплохая у тебя работа. А ты чем занимаешься?

Джем резко выпрямился, а я положила руку ему на колено.

– Я оставил свою работу, чтобы отправиться в путешествие с Мони, это входило в наш совместный план действий до того, как мы поженимся.

– Что ж, желаю вам обоим удачи. – Клайв уставился перед собой, лучи света от фар поезда прорезали темноту соснового леса.

– Ну мы, пожалуй, отправимся спать, – сказала я. – Только что прилетели из Японии, и джетлаг сказывается.

– Увидимся за завтраком, – сказал Клайв.

Я искренне надеялась, что не доведется. Когда мы прошли мимо Сьюзан, я поняла, что сидеть в четырех рядах от своего мужа – единственный способ прожить с ним в браке сорок лет.

Пока мы ужинали, проводник по имени Андре провел необходимые манипуляции в нашем купе: вместо кресел теперь там была двухъярусная кровать с пуховыми одеялами и сатиновым постельным бельем. Мы сели прямо на полу, скрестив ноги, и прикончили бутылку вина за игрой в рамми, а затем Джем забрался на верхнюю полку, а я нырнула под одеяло на нижней. В коридоре послышались шаги и пьяное сдавленное хихиканье: наши соседи по поезду наконец расходились по своим купе после веселого времяпровождения, со всех сторон слышались звуки смыва в туалете и стук дверцами шкафов, а затем все стихло, и тишину нарушал только равномерный стук колес поезда. Внезапно в кромешной темноте я почувствовала довольно ощутимый запах: запах гари.

– Ты чувствуешь запах? – спросила я.

– Гари?

– Да, это не очень хороший знак.

– Я надеялся, что, если я проигнорирую его, он исчезнет сам по себе.

– Или нас охватит пламенем, и мы умрем прямо в своих кроватях?

Джем спустился со своей полки, чтобы разузнать в чем дело, а я сидела в постели, пытаясь делать вид, что и рада бы помочь, но не могу выбраться из-под одеяла. Джем вышел из купе и вернулся с Андре, который выглядел виноватым.

– Не волнуйтесь, ничего не горит, – сказал он. – Иногда поезд сбивает скунсов, и запах может проникать в купе через воздуховоды. Скоро рассеется.

Мы испытали облегчение, но в то же время и жалость к скунсу, чьи останки сейчас все еще должны были быть на носу поезда. Поблагодарили Андре, который удалился, пожелав нам спокойной ночи. Было около часа ночи. Я очень надеялась, что размеренная тряска вагона и мерный стук колес помогут мне быстро уснуть, но джетлаг поймал меня в свои сети, и чем больше я мечтала о сне, тем проворнее он ускользал от меня. Прошел час, потом два, а я все лежала, вглядываясь во тьму. С верхней полки послышался вздох, и я поняла, что Джем тоже не спит.

– Не можешь уснуть?

– М-м-м.

– Тогда спускайся ко мне.

Джем спрыгнул вниз и залез ко мне под одеяло. Какое-то время мы просто лежали, а затем я подобралась к окну и открыла шторы – было очень любопытно, где мы сейчас находимся. Фары поезда освещали путь перед ним, а также камни и кустарники вокруг, а небо было усыпано звездами: словно гирлянды на новогодней елке, мириады небесных светил мигали и сверкали на черном небе; удавалось заметить и падающие звезды, последняя вспышка – и вот от нее уже ничего не осталось. Лежа на спине, мы любовались на небо, а оно проносилось мимо, звезды сливались в светящиеся полосы. В полной тишине слышался только звук нашего дыхания, купе превратилось в наш собственный планетарий, и так мы пролежали до самого рассвета, пока наконец не заснули.

В рекламных проспектах Destination Canada ничего не упоминалось про невероятные утренние виды из окна поезда. Мы находились на территории Скалистых гор и сейчас проезжали мимо озера, сверкающего, как гладкий лист бирюзового стекла. Полосы снега сверкали на вершинах гор, откуда хвойные леса спускались к краю воды, а облака отражались в его зеркальной глади. Мы готовы были просидеть вот так все утро, но услышали последний звонок, призывающий пассажиров на завтрак, и поспешили воспользоваться этой возможностью.

Пробегая пальцем по списку пассажиров, проводник подвел нас к столу, где уже сидела пара и спорила из-за кофейника. Они замолчали, когда мы подошли, и девушка одним движением откинула челку, попадавшую в глаза.

– Привет, я Жанетт, а это мой муж Патрик.

– Я Мониша, а это Джереми, – ответила я, пододвигаясь к окну.

– Приятно познакомиться с вами.

– И нам. Откуда вы?

– Сидней, – сказала Жанетт.

– Мы приехали на свадьбу моего сына в Торонто.

– Как мило. Вы, должно быть, очень волнуетесь.

Патрик сложил руки на груди и выглянул в окно; между пуговиц на рубашке видны были волосы на груди.

– Ну, дело в том, что мой сын гей, – сказала она, понизив голос и невольно поморщившись. – Но в наше время приходится идти на уступки со своими детьми, не так ли?

Патрик глубоко вздохнул, вертя ножку своего бокала между большим и указательным пальцами.

– Нам предстояло преодолеть долгий путь, поэтому мы решили превратить его в небольшой отпуск, ведь так? – сказала Жанетт, глядя на Патрика, который продолжал любоваться видами. – Партнер моего сына, – сказала она, жестом изображая кавычки, – из Торонто, и, так как они не могут законно пожениться в Австралии, нам пришлось ехать сюда.

Джем стал перекладывать свои столовые приборы.

– Ну так вот, – лучезарно улыбнулась Жанетт, нарезая клубнику, – мы разговаривали с твоим отцом в панорамном вагоне сегодня утром. Забавно, не правда ли?

Это было более чем забавно, учитывая тот факт, что мой отец сейчас находился у себя в Бирмингеме.

– Он рассказал нам, как вы все вместе путешествуете в честь его семидесятилетия, – сказала она, указывая мне через плечо на семью из Шри-Ланки, разместившуюся за двумя столами. – Это так мило.

– Да, только это не мой отец.

– О, но… не твой? – Она повернулась к Патрику, который притворялся, что читает меню. – Я просто подумала…

Разговор на этом закончился. Я повернулась к окну, чтобы не упустить возможность увидеть лосей. Я точно знала, что она подумала. Я испытывала небывалое удовольствие, любуясь великолепием пейзажей, и обрадовалась, увидев вдалеке горы, по направлению к которым мы двигались, и еще я испытывала облегчение от того, что благодаря видам я смогла отвлечься от этой беседы. Требовались мастерство и энергия, чтобы игнорировать людей, чьи колени то и дело терлись о наши. Мы были обречены провести вместе двадцать минут, испытывая такую неловкость, что я извивалась как уж на сковородке. Джем обменялся со мной банальностями о том, что снег удивительным образом не тает на солнце. Пока мы ждали заказанные сосиски и яичницу, я постоянно смотрела на часы, словно мы попали на ужасную театральную постановку и теперь с нетерпением ждали наступления антракта. Макая хлеб в остатки желтка на тарелке, Джем пробормотал что-то о джетлаге, и мы стремительно умчались в свое купе, оставив Жанетт и Патрика допивать кофе. Около 16.00 поезд прибыл на вокзал Джаспера – здание вокзала представляло собой зеленый коттедж с вымощенными булыжником стенами и трубой на крыше. В разгар туристического сезона в эту ночь номера были только в одном мотеле, и мы спустились вниз по Коннот Драйв мимо огороженных штакетником газонов с табличками «свободных номеров нет», висящими на окнах с кружевными занавесками, в поисках забронированного нами жилья.

Центр Джаспера напоминал горнолыжный курорт, у ресторанов с названиями «Злой Дэйв» и «Бабушкино кафе» были припаркованы сплошь внедорожники. Перекусить можно было в пекарне «Медвежья лапа», а для любителей чего-то необычного имелось кафе Other Paw Bakery Cafe. Это был город, где елей было больше, чем людей; лоси бродили по улицам, а в магазинах рядом с жевательной резинкой повсюду продавался спрей для отпугивания медведей. Очередь в самый популярный ресторан-гриль заканчивалась за углом, поэтому мы просто купили ведерко куриных крыльев и вернулись в постель в мотеле, чтобы расслабиться за просмотром «Мисс Конгениальность»; довольно скоро белье было запачкано соусом. Ближе к полуночи мы улеглись спать и уже практически погрузились в объятия Морфея, когда что-то неожиданно ударило в стену так сильно, что я вскрикнула и подскочила. Мы были уверены, что в стену въехал грузовик, и включили свет; мое сердце выпрыгивало из груди.

– Что за хрень? – Лицо Джема побелело от ужаса.

– Что-то только что ударилось о стену.

– Я пойду посмотрю, что там, – сказал Джем, скидывая одеяло.

– Нет! – заспорила я, схватив его за руку. – Не глупи. Выключи свет.

– Почему?

– Да бог ты мой! Ты что, не видел ни одного фильма ужасов? Никогда не открывай шторы.

Мои пальцы дрожали, пока мы сидели в темноте, а лунный свет просачивался сквозь шторы. В окне мелькнул чей-то силуэт, а затем остановился у нашей двери. Я задержала дыхание.

– Звони на ресепшен, – прошептала я. – Попроси их прислать кого-нибудь, чтобы узнать, кто это.

– Все в порядке. Скорее всего, постояльцы соседнего номера хлопнули дверью.

– Ты так думаешь?

– Да, уверен. Просто звук показался очень громким из-за того, что номера расположены так близко друг к другу.

– Ладно, ты прав. Скорее всего, так и было. – Я сделала глубокий вдох, стараясь поверить в его слова, а затем снова залезла в кровать и уложила голову на подушку, стараясь не издавать лишних звуков. Не успела я закрыть глаза, как послышался скрип металла о стену, и мы схватились друг за друга. Вот и настал наш час. Так нам и предстояло встретить свой конец. Водитель грузовика таранил своим автомобилем стену в нашем номере, а в любую секунду второй преступник должен был проскочить в номер через секретную дверь в ванной и зарезать нас в этой самой кровати. Вот для этого и существовали мотели на первых этажах с неоновыми вывесками и торговыми автоматами – для смертоубийства туристов. Кто-то наверняка наблюдал за нами прямо сейчас через вентиляционные сопла.

– Может, это страна неотесанных мужланов. Мы единственные люди с другим цветом кожи на многие километры вперед, и они пытаются нас напугать.

– Ну перестань, – сказал Джем. – Это не Америка. Это Канада, здесь живут самые спокойные люди в мире.

Когда Джем подошел к шторам, я спряталась под одеялом и быстро погуглила «убийства в Джаспере» и, к моему ужасу, обнаружила, что неделей ранее пожилая индийская пара была найдена застреленной в местном отеле Best Western. Я быстро сунула телефон в руки Джему. Он позвонил на ресепшен, чтобы кто-то пришел и осмотрел все, а я проползла на коленях до стены, ладони похолодели от ужаса.

– Привет, да, я звоню из номера 5. Да, мы слышали громкий шум из своего окна и интересуемся, сможете ли вы прийти и посмотреть, что там… Да, громкий звук удара. Эм, нет, мы не выходили наружу, чтобы посмотреть… Это было бы здорово, если бы вы могли… спасибо.

В тот момент звук нарушил тишину уже в третий раз.

– Это кондиционер.

– В смысле?

– Это кондиционер. – Я посмотрела на старый лязгающий агрегат и поняла, что звук издает система вентиляции, когда перезапускается. Джем молча смотрел на меня целую минуту, прежде чем вернуться к разговору с администратором, который все еще ждал его ответа на линии.

– Приходить с проверкой уже не требуется. Моя невеста просто распереживалась, что кондиционер убьет нас во сне.

– Спроси, можем ли мы переехать в другой номер!

– Ах да, можем ли мы поменять номер? Мы не сможем здесь заснуть. Верно. Отлично, – он повесил трубку. – Все номера забронированы, поэтому переселяться нам некуда.

Вернувшись в кровать, я снова открыла Google и обнаружила, что двойное убийство действительно произошло в округе Джаспер, но в Южной Каролине. За неимением ваты мы засунули кусочки ткани в уши, и я провела остаток ночи, борясь с гигантскими кондиционерами во сне, в качестве оружия у меня были только антимедвежий спрей и ведерко с курицей.

– Дамы и господа, нам сообщили, что лоси будут проходить с южной стороны. – Подскочив, словно клан сурикатов, наряженных во флисовую одежду, пассажиры быстро повернулись к окнам с фотоаппаратами в руках и ложной надеждой в сердце; животные уже успели удрать. Поезд Skeena, чье название происходит из диалекта коренного народа гитксан и означает «река из облаков», как раз огибал край озера Муз, в чьей бирюзовой воде отражалось небо. Большинство пассажиров вернулось к кроссвордам и вязанию, другие кружили у открытого проема, наблюдая за разлетающимися семенами-парашютиками одуванчика на ветру. Поезду Skeena, также известному как «Ракета Руперта» – или под скучным официальным названием «Поезд № 5», – требовалось два дня, чтобы преодолеть 1150 километров от Джаспера до Принс-Руперта, расположенного на тихоокеанском побережье, с остановкой на ночь в Принс-Джордже. Сара была права: даже для Канады это была крайне отдаленная местность. К западу от Джаспера, проезжая мимо гор Карибу, поезд прокладывал свой путь вверх по территории Британской Колумбии вдоль пресноводных озер, полных лосося, резерваций коренных народов, гор, лесопилок, исторических железнодорожных мостов, реки Фрейзер, а также деревень и городов Телква, Китванга, Квиница, Вандерхуф, Лонгворт, где три раза в неделю почтальон Уолтер открывал двери своего дома на два часа, чтобы люди могли прийти и просто забрать свою почту, и Пенни, где проживает девять человек и четыре собаки.

Хотя лоси, олени и медведи часто встречались на этом маршруте, я уже не надеялась увидеть гризли и была рада полюбоваться на ели Дугласа, которые однозначно стоили того, чтобы задержать на них взгляд. На мгновение меня одолело желание шлепнуть рукой по стеклу и крикнуть «МЕДВЕДЬ!» для забавы, чтобы испугать соседей по поезду. Увы, но вскоре наши проводники, Джилл и Трейси, в темно-синей форме и фирменных платках, начали подавать обед, поэтому я временно передумала это делать. Поезд со стеклянным куполом и панорамным видом, Skeena в основном привлекает туристов, но в нем было и определенное количество пассажиров из пригорода, постоянно курсирующих туда-обратно, и небольшое количество пассажиров из коренного населения, которые до сих пор ездят на поезде, потому что самолеты не летают, а в автомобиле страшно. Одним из тех, кто курсирует туда-обратно, был Йорг, он сидел напротив нас и потягивал красное вино из бокала. Йорг был журналистом, который ездил на поезде по работе.

– Поезда очень популярны на востоке Канады, в Торонто и Оттаве, а здесь не так, потому что все хотят свободы и независимости от поездов, которые курсируют недостаточно часто, – задумчиво произнес он.

– А куда вы едете на этом поезде? – спросила я.

Йорг откинулся в кресле – на столе стоял раскрытый ноутбук, – и жестом указал на свой бокал, словно подчеркивал очевидность ответа на этот вопрос.

– Мои друзья не понимают, почему я не добираюсь из Джаспера в Принс-Джордж на автомобиле, но дело в том, что мне больше нравятся такие вот поездки. Я потягиваю вино, наслаждаюсь салатом из лосося, смотрю в окно, любуясь видами, и при этом абсолютно не напрягаюсь.

– А часто встречаются гризли? – спросил Джем. – Мы видели спреи, отпугивающие медведей, в местных магазинах.

– Гризли? Как правило, они появляются в Джаспере весной, когда выходят из спячки и ищут еду, особенно если спустились с высокогорья, где в это время еще ничего не растаяло и есть просто нечего. Черные медведи тоже приходят сюда.

– И что, они бродят по улицам?

– Иногда. Еще можно услышать, как они роются в вашем мусорном баке. Но если случилось встретиться с одним из них нос к носу, убегать нельзя. Это худшее, что можно сделать. В этот момент и тот и другой участник событий испытывает большое удивление, но необходимо сохранять спокойствие и попытаться поговорить с медведем, чтобы он знал, что вы человек. До тех пор, пока вы демонстрируете уважение и не посягаете на их пространство, все будет в порядке.

Сама идея того, чтобы поболтать о том о сем с гризли, показалась мне менее чем привлекательной, и я взмолилась, чтобы увидеть одного из них нам удалось только через окно поезда.

– Опускайте столики, начинается самое интересное, – заявила Трейси в громкоговоритель, а Джилл уже везла тележку по проходу, расставляя подносы с едой. Та выглядела очень аппетитно.

– Это говядина из Альберты? – спросил Джем.

Джилл посмотрела на меня искоса.

– Коне-е-е-ечно, – ответила она; глаза расширились, уголки губ подрагивали, словно она пыталась скрыть улыбку, – эта говядина может быть откуда только пожелаешь. Но, пока мы в Британской Колумбии, я предположу, что это говядина из Британской Колумбии. Вы ведете журнал? – обратилась она ко мне. – Следует делать записи в течение дня или, по крайней мере, один раз, перед сном, потому что мелочи вылетают из головы.

– Просто делаю заметки о поездах.

– О, хотите побольше узнать об этом поезде? Вот нужный вам человек, – сказала она, кивнув в сторону Трейси. – Она знает каждое дерево, каждый дом и каждое озеро на пути, и вообще всю историю. Приходите после обеда и сможете поболтать с ней.

Первые три часа с утра я не могла оторваться от окна, но вскоре виды перестали сменять друг друга, и пейзажи на нашем пути стали выглядеть все более однообразно. Я решила воспользоваться предложением Джилл и, подождав, пока не наступит затишье, отправилась к Трейси, милой блондинке с хвостом на голове и синей тушью на ресницах. От нее веяло строгостью заведующей, и в то же время глаза выдавали не лишенного чувства юмора человека, что было отнюдь не лишним, ведь управляться приходилось с восемьюдесятью пассажирами в паре с еще одной коллегой. У Джилл были темные волосы, собранные в пучок; пока мы болтали, она заняла себя разгадыванием кроссворда. С северной стороны уже привычная картина зеленых лесов сменилась лоскутным одеялом с вкраплениями красных и коричневых участков там, где основательно поработал жук-листоед.

– Защитники природы не позволили распылять спреи от вредителей, – объяснила Трейси. – Зимой обычно бывает до минус двадцати пяти, и этого достаточно для того, чтобы убить личинок, но в этом году зимой было не так холодно, так что мы потеряли большую часть сосновых лесов в западной Канаде. И все благодаря защитникам природы, которые не давали опрыскивать деревья.

– А что это за белые деревья, которые встречаются среди остальных?

– Белые? Они мертвые, свалить такое не составит труда даже обычному человеку. – Подскочив и схватив свой рупор, Трейси объявила: – Для всех, кто не дремлет, – пришло время читать новости! – Она села и поправила шейный платок. – Сейчас у меня перерыв на несколько минут.

Я взглянула на наших соседей по вагону, ни один из них не был канадцем.

– Почему поезда не так популярны в Канаде?

Джилл, наклонившись к креслу, стояла в проходе.

– Поездки занимают слишком много времени. Ехать из одного места в другое слишком далеко. Вот, например, если ты решишь отправиться на поезде из Ванкувера в Виннипег, а твой отпуск длится всего две недели, то только на поездку в одну сторону уйдет два с половиной дня. В общей сложности это почти неделя, проведенная в пути. При этом поезд курсирует только два раза в неделю и отнюдь не в те дни, которые были бы удобны. Увы, но он отправляется не в пятницу в 5 вечера, когда многие заканчивают работать. В Европе поезда являются частью жизни, они всем знакомы, все ими пользуются и нуждаются в них. Здесь у людей с детства не вырабатывается привычка ездить на поездах, поэтому большинство пассажиров здесь – европейцы. Пригородное железнодорожное сообщение от Торонто до Оттавы – другое дело. Поездка занимает всего четыре часа, и на борту есть wi-fi – вот те поезда популярны. Что касается этого поезда или поезда The Canadian, то они рассчитаны на туристов, – Она посмотрела на Трейси, которая сидела со сложенными на груди руками и грустной улыбкой на лице. – О, простите, – сказала Джилл, – меня что-то занесло. Вы же болтали с Трейси. – Она откинулась в кресле и жестом показала, чтобы мы продолжали наш разговор.

– Многие даже не знают, что мы существуем, – сказала Трейси. – Когда у нас еще была другая униформа, бывало, что я стояла на автобусной остановке с чемоданом, и неоднократно люди считали, что я водитель автобуса. Честно говоря, когда я начинала работать в 1981 году, я и сама не была в курсе, что существуют особые туристические поезда.

– Почему этот маршрут пользуется таким большим спросом?

– Потому что он самый живописный в Канаде. Наслаждаешься красивыми видами и экономишь время с помощью ночных переездов. Здесь царит совершенно особенная атмосфера.

Джилл заговорщически приложила руку ко рту:

– Расскажи ей о Шоссе Слез, – прошептала она.

Трейси приподняла брови.

– А… Шоссе Слез.

Что бы это ни было, название не предвещало ничего хорошего.

– Шоссе слез – это название участка шоссе номер 16, который проходит вдоль маршрута поезда. Одинокие молодые женщины – белые или из коренного населения – путешествовали автостопом между Смитерсом и Принс-Рупертом, и больше их никто не видел. Они сделали неверный выбор в пользу поездок автостопом и, скорее всего, сели в грузовик не к тому человеку или людям. Причем это продолжается уже около двадцати лет.

– Но зачем они ездят автостопом?

– Нехватка общественного транспорта, отсутствие автобусов, отсутствие денег, невозможность позволить себе машину, необходимость добраться из пункта А в пункт Б. Если вы молодая женщина и живете в северной Британской Колумбии, то, решив прокатиться автостопом по шоссе 16 на восток или запад от Принс-Джорджа, вы автоматически подписываете себе смертный приговор.

Джилл сидела в углу и кивала, губы сжаты в тонкую нить.

– Не хочу выглядеть циничной или безжалостной, – сказала Трейси, – но это реальность. Автобус ходит всего один раз в день и в неудобное время. Он покидает Смитерс в 3.45 утра и приезжает в Принс-Руперт в 8.15 утра, а затем разворачивается и возвращается обратно к 10.30 утра. Вне зависимости от того, удобно ли вам это время, никакого выбора нет. Многие представители коренного населения пользуются этим поездом, чтобы добраться до мест проведения своих собраний и мероприятий, ведь других способов просто нет.

Джем легонько присвистнул.

Трейси рассмеялась.

– Вы должны помнить, что это северная Британская Колумбия, она очень изолирована и занимает огромную площадь. Участок от Принс-Джорджа прямо и до границы с Юконом, участок от Принс-Джорджа на север до границы и от Принс-Джорджа на запад до Тихого океана – они все вместе являются наименее густонаселенным регионом во всей Северной Америке. Поэтому, когда люди спрашивают меня, почему у нас нет wi-fi в поезде, я просто говорю им, что мы на севере Британской Колумбии. – Она повернулась к окну. – О, это мой любимый дом, этот парень самостоятельно срубил все деревья для его постройки, – сказала она.

Вдали я увидела крошечный дом, на который она указывала пальцем; из трубы на крыше валил дым. На пути больше не встречались горы и реки, теперь вдоль железной дороги в основном тянулись осиновые леса, круглые листья на деревьях дрожали, будто крошечные серебряные колокольчики на ветру.

По вагону прошел рослый мужчина с аккуратной козьей бородкой, в жилете и шляпе. Эд был родом из Смитерса и работал здесь инженером с Трейси и Джилл с середины 1990-х годов – их коллектив в целом напоминал сплоченную и дружную семью. Учитывая канадскую склонность к автомобильным путешествиям, я была заинтересована, как долго еще эти поезда будут пользоваться спросом, потому спросила об этом Эда, который снял шляпу и держал ее в обеих руках, пока мы разговаривали. Мне показалось, что я снимаюсь в эпизоде сериала «Маленький домик в Прериях».

– Этот поезд впервые доехал до Принс-Руперта в 1955 году, и он никогда не выйдет в тираж по той простой причине, что еще в 1958 году было подписано соглашение с федеральным правительством, что он всегда будет существовать для будущих поколений. Сколько раз уже пытались от него избавиться, пока все безуспешно.

– Почему он не едет всю ночь до Принс-Руперта вместо того, чтобы делать остановку в Принс-Джордже? Из него вышел бы замечательный ночной поезд.

– Это и был ночной поезд, мисс, – сказал Эд. – Здесь был вагон-ресторан, в котором трудились повара, все было прекрасно. Но в 1993 году от них отказались. На севере дела шли крайне плохо, спад в экономике достиг апогея, и было проведено собрание со всеми мэрами, где заключили соглашение с местными общинами, чтобы помочь их бизнесу. Была принята договоренность, что этот поезд на ночь будет останавливаться в Принс-Джордже. Если он снова будет курсировать прямо, без остановки, то количество пассажиров вырастет в разы. В поезде есть одноместные купе с удобными кроватями. Вам стоит приехать сюда зимой, здесь становится очень красиво, особенно на Рождество.

– Поезд курсирует и в Рождество?

– О да, – сказала Джилл. – В Рождество здесь собирается очень много людей. У многих из них уже выросли дети и разъехались по всей стране; есть среди пассажиров те, кто не может вернуться домой на Рождество или не хочет, поэтому они выбирают наш поезд. Среди пассажиров есть и холостяки, и вдовцы, у которых нет семей, но есть желание провести праздник в компании. На самом деле в это время у нас дел невпроворот.

– Мне нужно вернуться к работе, мисс, – сказал Эд, сжимая в руках шляпу. – Было приятно познакомиться с вами.

Мне захотелось сделать реверанс в ответ.

Когда мы вернулись в свое купе, поезд прибывал к Принс-Джорджу, и солнце уже близилось к горизонту, проплывая вдоль поезда. За все время, что мы находились в пути, мне ни разу не приходило в голову, что наши соседи по поезду могут путешествовать только для того, чтобы избежать одиночества или чтобы обеспечить свою безопасность. Поезда представляли собой особое общество, где у каждого был выбор – вовлекаться в происходящее вокруг или проводить время в полном уединении. Отличная еда и диалоги с приятными собеседниками всегда были под рукой, и, даже если вам не хотелось быть в центре внимания, все пассажиры, пусть и ненадолго, становились членами одной большой семьи. Вокруг царили гул смеха и разговоров, звуки музыки и фильмов – все это рождало чувство уюта и уверенность в том, что, пока вы находитесь на борту, вы не почувствуете себя одиноким.

Удовольствие от поездки достигло своего пика, когда солнце, озера и голубое небо Британской Колумбии стали прекрасными товарищами на целый день, поэтому второй отрезок поездки от Принс-Джорджа до Принс-Руперта прошел за распитием бесчисленного количества чая и книгами Кормака Маккарти. В течение дня случались многочисленные задержки из-за грузовых поездов, которые пользовались приоритетом на железной дороге – они с грохотом проносились мимо, останавливая наш поезд более чем на пятнадцать минут за раз; один из них состоял из более чем двухсот контейнеров с надписью China Shipping, и мне начало казаться, что нам уже не удастся добраться до Принс-Руперта.

Когда мы наконец прибыли, на улице было холодно, темно и шел дождь. На минивэне нас вместе с намокшими сумками на коленях довезли по пустым улицам до домика, который был чем-то вроде канадской сельскохозяйственной коммуны. В нем размещалось не менее пятнадцати человек, которые либо пропалывали огород, либо красили крыши, либо готовили в обмен на ночлег; домик служил теплым и гостеприимным убежищем от дождя. Его жильцы встретили нас с распростертыми объятиями, но потеряли интерес, когда поняли, что мы проведем в нем всего две ночи, после чего вернулись к приготовлению киноа и прослушиванию музыки Фелы Кути. Заняться в городке было совсем нечем, мы забросили вещи в стирку утром, а затем отправились занимать себя поеданием крабов и креветок и распитием cowpuccinos на Cow Bay Road, а на обратном пути забрали стопку чистых вещей и отправились обратно в Джаспер. К своему удовольствию, в последний час путешествия, когда я вглядывалась в лес, рассматривая хижину, в которой могли бы жить Три Медведя из сказки, я наконец увидела маленького черного медведя, скачками убегающего от железной дороги.

После психологической травмы, полученной во время нашей первой ночи в Джаспере, мы решили потратиться и остановиться в Fairmont Jasper Park Lodge, где кондиционеры не проявляли убийственных наклонностей. За ужином, состоявшим из сладкого бизоньего мяса и охлажденного медового пива, мы подняли тост за Йорга и понаблюдали за тем, как передвигаются вокруг края озера Боверт лоси, один из них был особенно великолепен – на его рога можно было бы повесить по крайней мере двадцать пальто. В тот момент мы не знали о том, что Йорг позвонил своему мужу, который был главой отдела продаж в отеле, и только благодаря этому нас заселили в люкс на берегу озера и подарили корзину с сырами и вином, которые мы распихали по сумкам перед тем, как вернуться на борт The Canadian на следующий день. Приятно было вернуться в этот поезд и знать, что нам предстоит оставаться в одном и том же месте в следующие три ночи. Я очень надеялась, что наши новые соседи окажутся более дружелюбными, чем предыдущие.

В этот раз мы играли в шахматы, заполняли пробелы в своих дневниках и проводили массу времени, просто сидя и наблюдая за золотыми прериями и косогорьем. Величественные Скалистые горы остались далеко позади, и можно было с уверенностью сказать, что лучшие из видов по праву принадлежали Британской Колумбии. Нельзя сказать, что нам не понравилось смотреть на стада зубров и тюки сена в Саскачеване, но канареечно-желтые рапсовые поля сильно напоминали виды из поезда через Арль и Авиньон, и от них не замирало сердце. Тем не менее они стали отличным фоном для наших занятий на борту. Без Wi-Fi и сети на телефонах мы перестали быть рабами своих гаджетов от Apple, и благодаря отсутствию электронной почты, мессенджеров, Facebook и Twitter мой разум на какое-то время очистился от лишних мелочей. В предпоследний день мы оказались за одним столом с Татьяной, украинской Жа Жа Габор. Она путешествовала с красивым мужчиной, младше ее вдвое. Я заметила ее сразу, когда она прошла по вагону с такой грацией и легкостью, о которых я могла только мечтать; декольте ее было усыпано веснушками, на ногах – обувь Crocs. Как выяснилось, сопровождающий ее юноша был на самом деле ее сыном, Алексеем, который подскочил и пожал нам руки, когда мы сели к ним за стол. Родом из Украины, Татьяна и ее муж уехали на запад после распада Советского Союза и поселились в Манхэттене в 1991 году, где она и Алексей жили до сих пор. На ней были фиолетовые очки Bulgari и золотой крест – по размерам явно больше, чем тот, что носит сам Папа Римский.

– Я предпочитаю ездить на поездах, – сказала она, предлагая мне бокал своего вина, – особенно после того, что случилось с самолетом Малайзийских авиалиний. – Она поставила бутылку на стол и ткнула усыпанным кольцами пальцем мне в лицо. – Это сделали русские. Они сумасшедшие.

Алексей вздрогнул и стал оглядываться по сторонам, чтобы понять, услышал ли это кто-нибудь еще. Ему было за тридцать, рост – под метр восемьдесят, но почему-то на нем была футболка восьмилетнего мальчика. Услышав о нашем путешествии, он остался очень впечатлен, его рот раскрылся от удивления, как у ребенка в рождественское утро:

– Моя мать хотела бы провернуть то же самое, – сказал он, надкусывая бургер.

– Мы с мужем всегда надеялись, что после выхода на пенсию проведем полгода в Канаде и полгода в Украине, – сказала Татьяна.

– Почему в Канаде? – поинтересовалась я.

– О, мой муж был всемирно известным физиком из Квебека, – сказала она с гордостью в голосе. – Мы всегда хотели проехаться на этом поезде. – Она потерла руки, а затем положила их на стол, по сторонам от тарелки, бриллианты гулко ударились о его поверхность. – Но этому не суждено было сбыться, я потеряла его.

Внезапно меня пробрала дрожь, тишину заполнял только звук вилок о фарфор. Алексей легонько подтолкнул ее плечом, а она потерла его руку и глубоко вздохнула.

– Мне шестьдесят семь, – сказала она. – В Украине я была бы уже вынуждена уйти на пенсию, а вот в Нью-Йорке никто не заставляет. Я преподаю в начальной школе, и дети радостно бегут на мои уроки из автобуса по утрам. Они прибегают, обнимают меня и говорят, что любят. Чего еще желать? Я делаю это не ради денег. Я делаю это, чтобы быть нужной.

За ужином я успела самую малость влюбиться в Алексея. Это был взрослый мужчина, редкий спутник среди всех этих пар на пенсии, сопровождавший мать, чтобы ей не было одиноко в путешествии, в которое она должна была отправиться с его отцом.

После пудинга на десерт мы разошлись по разным сторонам, Алексей и Татьяна – в панорамный вагон, а Джем и я – в заднюю часть поезда, чтобы рассмотреть озера Онтарио со всех сторон.

– Я собирался сказать тебе, – сказал Джем, – что встретил одного чудака на «Скине»[26], пока ты читала.

– Когда?

– Когда мы проехали мимо деревни МакБрайд. Он сидел в вагоне-гостиной с ногами на кресле, и я подумал, что он едет один, но, как выяснилось, он ехал со своей женой, которая сидела в другом вагоне.

– Что не так с этими пенсионерами и разделением личного пространства?

– Так вот. Он подслушал, как ты взъелась на меня за то, что я попросил Джилл принести еще порцию пудинга, и сказал мне, что его жена тщательно контролирует то, что он ест. По его словам, он ждет, пока она уснет, а потом вылезает из постели, идет в Макдоналдс и покупает картошку фри, которую ест в машине перед тем, как вернуться обратно.

– Это смешно.

– Я знаю.

– Подожди-ка, это тот парень в бейсболке и с шариковой ручкой, торчащей из верхнего кармана?

– Да, тот, в желтой куртке.

– У нас с ним тоже было странный диалог, только в дверном проеме. Он сказал мне, что нужно быть психически готовым к выходу на пенсию, но выходить на нее, только когда ипотека и кредит за автомобиль выплачены, а дети живут отдельно. А та крошечная дама в вязаном кардигане – его жена? Они едва перекинулись друг с другом парой слов за всю поездку. Я-то думала, что она едет одна.

– Думаешь, мы станем такими же через тридцать лет?

– Вряд ли я хотела бы за тебя замуж, если бы думала, что ты станешь таким.

Джем явно испытывал облегчение.

– В любом случае хорошо, что мы отправились в это путешествие сейчас, пока мы все еще можем находиться в одном вагоне.

Шатенка с модным каре и в черных очках, как у Дамы Эдны Эвередж[27] зашла в купе с журналом National Geographic под мышкой и разместилась на диване напротив Джема, который сразу же решил с ней заговорить. Карен оказалась бывшим железнодорожным работником, а в настоящее время занимала должность профессора в Манитобском университете. Она присоединилась к нам накануне вечером в Виннипеге.

– Куда вы направляетесь? – спросил Джем, предлагая ей угоститься чипсами.

– О, спасибо, – ответила Карен, отсыпав горстку на колени. – Знаете, что хорошо сочетается с чипсами? Вино. Давайте его купим.

Мне сразу же понравилась Карен.

– Я еду в Ниццу.

– В Ниццу? В ту…

– Что на юге Франции? Да, в эту самую Ниццу. Я не люблю самолеты. У меня клаустрофобия. Тревожность. Агрессия. В поездах максимум дискомфорта можно испытать, когда они пересцепляются или происходят неожиданные толчки, но это мне совсем не мешает… Толчки в самолете мне нравятся значительно меньше.

– Мне тоже, – сказал Джем. – Я очень боюсь летать.

– Сейчас я в меньшинстве, но люди действительно активно пользовались поездами до отмены регулирования деятельности авиалиний в 1978 году, когда авиаперелеты разительно подешевели, и все отказались от поездов. Все, кроме меня. Я еду на поезде в Торонто, а потом на Maple Leaf доберусь до Нью-Йорка. Из Нью-Йорка я поплыву на Queen Mary 2 в Саутгемптон, затем на поезде в Лондон, затем на «Евростар» в Париж и снова на поезде из Парижа в Ниццу. Моя дочь выходит замуж в середине октября, и я пообещала мужу и дочерям, что увижу их у алтаря.

Карен сразу стала моим кумиром.

– Я евангелист железных дорог, – продолжила она, доедая чипсы Джема. – Для меня само путешествие – это и есть цель. В мой пятидесятый день рождения я поклялась никогда больше не летать, и с тех пор я не покидаю сушу. Все члены моей семьи были железнодорожниками: мой дед приехал из Ирландии работать на поездах, а отец был инженером-строителем, который нашел и мне работу на борту. На железных дорогах всегда были хорошо организованы профсоюзы, так что это была гарантированная и хорошо оплачиваемая работа, которая также считалась престижной. По Канадской национальной и Канадской тихоокеанской дорогам теперь ходят только грузовые поезда, а VIA Rail начали заниматься пассажирскими перевозками. Хорошо, что вы выбрали этот поезд, пока такой выбор еще есть.

– Почему?

– Этот маршрут находится под серьезной угрозой. Ни один канадец не воспользуется им, потому что он курсирует только каждые два-три дня, и невозможно планировать кратковременные поездки при таком раскладе. Я встречаю только таких молодых людей, как вы, которые копят деньги и хотят путешествовать, или тех, кто уже на пенсии. Поезда слишком дороги для большинства канадцев, которые хотели бы посетить Скалистые горы и национальные парки.

– Я думала, что это особый поезд, раз уж он изображен на десятидолларовой банкноте, – сказала я.

– О, когда-то это был особый поезд. Местные рыбаки снабжали его рыбой на ужин. Вагон-ресторан был особенно прекрасен, и чай подавали в серебряных чайниках, а тосты – на серебряных подставках, с заранее отрезанной корочкой. И технически, если охотник или путешественник выходит из леса и поднимает руку, чтобы попасть на этот поезд, тот должен остановиться.

– Э-э-э, что? Даже сейчас?

– Да, правда. Он должен останавливаться. Из-за этого могут быть задержки в пути. Грузовые поезда всегда имеют приоритет перед пассажирскими поездами, так как перевозки на них стоят гораздо больше и потери от простоя тоже больше. В любом случае вам, наверное, не очень-то охота разговаривать с такой старухой, как я. У вас, ребята, вероятно, есть дела получше.

– Почему бы вам не присоединиться к нам за ужином?

– У нас там, наверное, разные места.

– Ничего, мы можем попросить их поменять.

– Тогда, конечно, да, это просто замечательная идея.

Карен пришла на ужин, захватив бутылку канадского мерло с лосем на этикетке. Она переоделась в черный топ с длинными рукавами и добавила к своему образу серьги. На ней также была пара очков в ярко-красной оправе. За телячьей отбивной Карен доказала нам, что является ходячей энциклопедией канадских железных дорог.

– Знаете, чтобы построить эту страну, они должны были построить железную дорогу, – сказала она. – В каждой провинции есть два города, один на линии CP и один на линии CN. И обе эти линии сходятся в Ванкувере. А вот любопытная статистика для вас: на каждую милю пути в Канаде приходится мертвый китаец. Их привезли сюда, чтобы строить железные дороги, а потом тот, кто выжил, был отправлен обратно. Им даже не разрешали привезти с собой свои семьи.

Трейси рассказала мне то же самое, когда «Скина» проезжала мимо Острова Мертвеца[28], описывая, как китайцы и рабочие из коренного населения умирали в результате сходов горных пород; их тела были захоронены на маленьком острове среди озер. Термин «коренные народы» обычно используется для обозначения ряда коренных народов Америки, о чем не позволяют догадаться названия «индейцы» или «аборигены», и заявляет о приоритетном положении в качестве владельцев этих земель. К сожалению, этот приоритет быстро обесценился, судя по журналам, набитым в карманы у сидений. Родным городом Карен был Виннипег, более известный как Murderpeg[29], – центр бедности, обусловленной расовыми факторами. Иллюзия о том, что каждый канадец – святой, быстро угасала.

– Коренные народы? – спросила Карен, усердно срезая жир с телятины. – Они обнищали. Это так грустно. Их дома были разрушены. Они были изгнаны со своей земли, где жили сельским хозяйством и рыбалкой, и были вынуждены переехать в город, где они больше не могут заниматься своим делом, и из-за этого они живут за чертой бедности. Традиционно они охотились и ловили рыбу, но строительство гидроэлектростанций подорвало природные ресурсы, и теперь их заставляют заниматься секс-торговлей. Еще в девятнадцатом веке их забирали у родителей и помещали в школы-интернаты. Они были вынуждены говорить не на своих родных языках, а представители католической церкви подвергали их сексуальному насилию.

– Чтобы избавить от самобытности?

– Именно. Сейчас заведены судебные дела, в которых произошедшее называют культурным геноцидом.

Карен откупорила бутылку и вылила ее содержимое в мой бокал. Оказалось, что мы все забронировали билеты на один и тот же поезд из Торонто в Нью-Йорк, город, в котором я уже бывала, а Джем еще никогда.

– Как бы вы описали Нью-Йорк? – спросил он ее. В этот момент произошел резкий толчок, и вино пролилось из моего бокала, что стало поводом заказать еще одну бутылку.

– Знаете, будучи канадцами, мы обладаем комплексом неполноценности из-за соседства с этаким гигантом, который делает все лучше нас, и поэтому мы переняли американскую кухню, телевидение и многое другое, в чем они оказались лучше нас… печаль. Я была в Нью-Йорке и просто люблю этот город, правда. Когда гуляю по нему, то думаю: «Почему это находится здесь? Это должно быть у нас!» Я не была только на Глубоком Юге. Не то чтобы я боялась, скорее… не могу подобрать слово. Я ездила в Вашингтон, и мне там очень понравилось. Но я стою на страже своих предрассудков, на случай если они станут реальными.

– Что касается предрассудков, у нас сложилось ощущение, что несколько человек в поезде были немного, скажем так, огорчены тем, что здесь оказались мы, двое молодых людей, среди всех этих состоятельных пенсионеров, путешествующих на этом модном поезде, – сказала я, ощущая головную боль в переносице от выпитого вина.

Карен расплылась в улыбке.

– Правильное ощущение. И да, они огорчены. Знаете, моя мама умерла очень несчастным человеком. Они не жили душа в душу с моим отцом, и как-то раз она сказала: «Когда он умрет, я смогу жить своей настоящей жизнью». А потом она сама умерла. Нужно уметь проживать свою жизнь без сожалений. Говорю вам, некоторые из моих друзей ведут себя так, будто они уже старые. Я позвонила подруге на прошлой неделе и спросила: «Хочешь пойти в театр завтра вечером?» А она ответила: «Там есть парковка? Я слышала, что припарковаться трудно». – Карен закрыла пробкой вино, подняла свой бокал и стала говорить громче. – В смысле, человек не идет в театр, потому что беспокоится о парковке? Вот что случается с людьми. В первую очередь начинает стареть мышление. – Она посмотрела на меня, затем на Джема. – Поэтому гуляйте. Путешествуйте. Я постоянно говорю своим трем дочерям о необходимости путешествовать. Не беспокоиться о работе. Возможно, у нас нет дома во Флориде, Техасе и Лос-Анджелесе, где соседи заглядывают на коктейли в пять часов вечера, но мои девочки счастливы и здоровы, мой муж путешествует со мной, и мы живем счастливо. Жить нужно без сожалений. Вот и все.

Глава 7

Да здравствует великий Вождь Юго-Запада

– Поезда Амтрак? Они битком набиты алкоголиками, лишенными водительских прав, и теми, кто просто до жути боится летать.

Не это я хотела услышать от своего друга из Шотландии, который теперь жил в Чикаго. Американцы настолько патриотично относятся к своей стране, что я никак не могла понять, почему бы им не ездить на поездах только потому, что их названия напоминают аутентичные прозвища коренных народов: среди них, например, есть «Вождь Юго-Запада», «Техасский орел», «Серебряная звезда» и многие другие. И все же перспектива соседства с алкоголиками и аэрофобами радовала меня больше, чем перспектива снова попасть в компанию к постоянно чем-то недовольным пенсионерам. Большой популярностью пользуется Северо-Восточный коридор, который проходит по диагонали от Вашингтона до Бостона через Балтимор, Филадельфию и Нью-Йорк, но в целом немногие американцы отдают предпочтение путешествиям по железным дорогам, поэтому более половины годового дохода компании «Амтрак» приходится как раз на этот маршрут.

После того как мы поужинали с Карен, я провела последнюю ночь на борту The Canadian, мучаясь от запаха мертвого скунса и изучая маршруты магистральных американских железных дорог в попытке выяснить, как мы можем успеть протестировать их все. За сумму в чуть менее 700 долларов Amtrak предлагал своим пассажирам абонемент на 30 дней, и этого срока теоретически должно было хватить на как минимум десять ночных переездов и несколько однодневных поездок, но компания предусмотрительно ограничила абонемент всего двенадцатью сегментами, поэтому вариант «сходить с поездов дальнего следования, чтобы успеть пробыть какое-то время в малознакомых городах, а затем садиться на следующий такой же поезд» не подходил, так как сегменты закончились бы быстрее. Опять же, далеко не каждый поезд курсировал ежедневно, и это было бы даже неплохо, если бы города по пути в большинстве своем вмещали в себя хотя бы 800 жителей, два бара и один ресторан быстрого питания, в противном случае нам пришлось бы проводить по сорок восемь часов в таких местах, где остается только надеяться, что тебя не застрелят. Несколько лет назад я совершенно спонтанно решила прокатиться на поезде Starlight из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско по случаю вечеринки друга на Хэллоуин и провела одиннадцать часов, лежа на своей полке в лучах солнца, поедая хот-доги с симпатичным гитаристом из Пасадены и наблюдая, как океан бьется о скалы внизу. В итоге мы решили исключить из списка один из самых популярных поездов и продумали маршрут, согласно которому мы доберемся из Нью-Йорка в Вашингтон, затем через Глубокий Юг в Луизиану, а затем проедем наверх до самого Лос-Анджелеса. Оттуда рванем через всю страну до Чикаго, затем проедем по верху в Сиэтл, после чего пересечем границу с Канадой и вернемся обратно в Ванкувер.

У нас был всего один день и одна ночь в Торонто, и мы не успели осмотреть даже главные туристические достопримечательности и провели большую часть из отпущенных нам семи часов в 416 Snack Bar, погрузившись в пучину коктейлей на основе виски в компании старого друга, и, таким образом, остались в полном восторге от города – во многом потому, что мало что о нем запомнили. В чем сомневаться не приходилось, так это в том, что в какой-то момент вечером абсолютно все стало нас веселить; китайская еда оказалась лучшей из всего, что я когда либо пробовала; футон – лучшим из всего, на чем я когда-либо впадала в отключку; мы с Джемом проснулись в убеждении, что Торонто – это невероятный город и что мы бы с радостью остались там жить, жаль, что уезжать надо было уже в 8 утра. Неудивительно, что мы оказались в Большом зале вокзала Торонто Юнион в состоянии тотального похмелья, где просто молча наслаждались красотой архитектурного стиля бозар. По обеим сторонам здания было по два арочных окна высотой в четыре этажа. Пройдя через стекло, окрашенные в лазурный цвет лучи солнца падали на мраморные полы с узором «елочка». В тени известняковых столбов царила прохлада, я даже ожидала увидеть за одним из них Дика Трейси из одноименного фильма, шпионящего за кудрявыми блондинами со шляпными коробками в руках. Хотя цифровые дисплеи, производящие электроэнергию солнечные панели и новейшие поезда-пули произвели революцию в железнодорожном транспорте, отголоски его былого очарования все еще встречались на таких вот вокзалах, которые стали памятниками не просто виду транспорта, а образу жизни.

После того как мы взошли на двухэтажный Maple Leaf, нам удалось найти свободные места с правой стороны, откуда можно было разглядеть Ниагарский водопад после пересечения границы с Америкой. Подготовленный к двенадцатичасовому путешествию поезд сиял белизной, ковры сбрызнули специальным освежителем, но ни то ни другое не помогло справиться с ароматом и пятнами пива Coors Light. Интерьером он напоминал самолет, в том числе большими креслами с откидными спинками. Вместе с нами на борт взошло еще несколько пассажиров, и мы отбыли от Торонто Юнион точно по расписанию. В течение первого часа поезд медленно плыл мимо пригородных поселений и однообразных клубков из шоссе, а затем оказался посреди виноградных угодий – вдоль путей шли километры и километры виноградников. На подъезде к реке Ниагара все было освещено радугой, но за быстрыми и сильными течениями практически невозможно было что-то разглядеть. После двухчасовой остановки на таможне и прохождения пограничного контроля железная дорога начала петлять по городам Буффало, Сиракьюс и Скенектади, огибая озера; пути окружало высокотравье и больше ничего, и вот мы уже были на финальном отрезке пути вдоль реки Гудзон. Прибывая в Нью-Йорк, мы испытали величайшее разочарование. У нас была надежда увидеть полную луну на горизонте с многочисленных виденных ранее фотографий, мы уже готовились воочию убедиться, совпадает ли реальность с картинками, как вдруг поезд ушел глубоко под землю, и мы оказались в подземелье Нью-Йоркского Пенсильванского вокзала.

Впечатления от двенадцатичасового путешествия были непривычно минималистичными, виды из окна я почти не запомнила, и все, что осталось в памяти, – это то, как Джем поедает обед шестилетней девочки. После прохождения пограничного контроля мы вдруг поняли, что выпитый вчера виски ударил нам по мозгам, и мы забыли упаковать хоть какой-то провиант для поездки, за исключением пакетика с конфетами, завалявшегося у меня в кармане. В поезде был вагон-ресторан, где можно было заказать салаты и холодные бутерброды, но банковские терминалы там не работали, а наличных у нас не оказалось. Когда это обнаружилось, есть из нас двоих никто не хотел, но осознание того, что раздобыть еду не удастся, внезапно заставило нас сильно проголодаться. Запах домашней жареной курицы, доносящийся с сидения сзади, где мама с двумя детьми распаковывала запасы съестного, делу отнюдь не помог: хрустящее румяное куриное мясо, завернутое в фольгу, печенье, соус в контейнере, початки кукурузы, салат из помидоров, несколько кусков шоколадного торта и бутылка лимонада. Когда мы подглядывали за происходящим в щель между сиденьями, маленькая девочка заметила это и уставилась на нас своими круглыми сияющими глазами, а затем широко улыбнулась. Это была улыбка мудрого и понимающего человека, такая, какую шестилетки используют, чтобы разоружить глупых взрослых. Не отрывая от нас взгляда, она подергала маму за рукав, вооруженная куриной ножкой, словно пикой.

– Мама, этот дядя хочет курицу, – с усмешкой произнесла она.

Я покраснела от ужаса и тут же вжалась в свое сиденье.

– Она права, – прошептал Джем. – Выглядит очень аппетитно.

– Мы можем вас угостить, если хотите, – сказала мама девочки с хриплым смешком.

– О нет, не волнуйтесь, – извиняющимся тоном сказала я, встав на колени на свое сиденье, чтобы развернуться к ней лицом. – Спасибо за предложение, но мы уже поели. – Не знаю, почему я соврала, ведь сейчас я была готова убить за куриное бедро с соусом.

– А вот судя по его лицу, это не совсем так, – сказала женщина, с улыбкой указывая на Джема, который тоже теперь стоял на коленях на сиденье. Видимо, это замечание стало красной тряпкой для малышки, которая теперь с ликованием размахивала куриной ножкой так, как будто Джем был голодным щенком, а не взрослым мужчиной. Преисполнившись стыда, я заметила, что большинство пассажиров вокруг с интересом наблюдают за разворачивающейся сценой.

– Все в порядке, у нас много еды. Когда путешествуешь с двумя детьми, еды с собой на всякий случай берешь на десятерых. – Она вытащила бумажную тарелку и передала ее Джему, который, судя по его взгляду, все же сожалел о происходящем, но остановить его не могли абсолютно никакие обстоятельства.

– Бери, – сказала я, сдаваясь и надеясь, что он предложит и мне кусочек.

В индийских поездах обмениваться едой с другими пассажирами было так же нормально, как читать книгу или дремать, но сейчас я почему-то чувствовала, что страдают мои личные моральные принципы, хотя, казалось, эта милая леди была счастлива поделиться с нами едой, припасенной для своих детей… Нам же нечего было предложить ей взамен, все, что у нас было, – это пакетик растаявших конфет. Отказываться от предложенной еды теперь было бы грубее, чем принять этот дар, поэтому Джем уже находился в радостном ожидании, а леди тем временем нашла пластиковую ложку для того, чтобы добавить соус на тарелку. Позднее в тот же день терминал в вагоне-ресторане заработал, и мы смогли купить пару сэндвичей с резиновым на вкус беконом, благодаря чему мы не умерли от голода в пути до Нью-Йорка.

Роберт Де Ниро сидел на диване в бейсбольной кепке. Это не стало для нас большим сюрпризом, учитывая, что он владел отелем, в котором мы остановились, но все же было довольно странно осознавать, что голливудский актер такой величины решил провести вечер пятницы в своем же баре. Никто не заказывал обед в ресторане «Планета Голливуд», ожидая, что Сильвестр Сталлоне[30] будет распивать там молочные коктейли. Моей первой мыслью, когда я его увидела, стала песня группы Bananarama Robert De Niro’s waiting[31], и я вслух задалась вопросом – ждет ли он или говорит по-итальянски. Джем абсолютно не понял эту фразу из песни, что неудивительно, ведь она появилась, когда он еще не родился. Зато он отреагировал на подобную встречу с ожидаемым и довольно сильным волнением. Если на Манхэттене быть начеку, можно время от времени замечать знаменитостей, скрывающихся за солнцезащитными очками и шляпами, предпочитающих держаться подальше от окружающих; зачастую их маскировка оказывается чересчур комичной, и в результате она и выдает их – с тем же успехом они могли бы ходить с плакатом «Я знаменит» в руках. В то утро мы увидели Дженнифер Коннелли и ее младшего сына, пересекающих дорогу в Трайбеке[32], а теперь в нескольких метрах от нас сидел Трэвис Бикл[33] из фильма «Таксист» собственной персоной. Учитывая, что Джем приехал в Нью-Йорк впервые, я предоставила ему возможность открыть для себя все туристические радости, и в результате он целый день высовывался из окон такси во время поездок, чтобы получше все разглядеть, и ел хот-доги и крендельки из тележки у Метрополитен-музея. Он хотел подойти к Де Ниро и поздороваться. Я решила понаблюдать за этим действом издалека и встала в дверном проеме. Я испытывала такой же трепет, что и натуралист Дэвид Аттенборо, который освещал события из животного мира, а именно те случаи, когда молодая газель должна была вот-вот попасть в лапы гепарду. Де Ниро в этот момент сидел, поджав губы, и был занят разговором с человеком, судя по всему, занимавшему пост генерального менеджера отеля, а при виде приближающегося Джема он поднял руку, призывая того остановиться.

– Эй, чувак, я отдыхаю! – рявкнул он, и Джем тут же ударил по тормозам, если уместно использовать подобную аллегорию, и развернулся обратно.

Его эго понесло непоправимый урон, он просидел с надутым видом весь ужин, пока я не напомнила ему, что Де Ниро не снялся ни в одном достойном фильме за последние десять лет[34] и, вероятно, был очень несчастным человеком, хотя именно в его случае можно сказать, что счастье ему все же удалось купить. Де Ниро все еще сидел в баре, когда мы вернулись в отель после ужина, поэтому Джем обошел его по большому радиусу, словно пытаясь не разбудить спящего ротвейлера, и проскользнул в коридор, на всякий случай оглядываясь через плечо.

В США считается вполне нормальным забирать с собой остатки еды после ужина в ресторане, это абсолютно не порицается, а вот англичанам претит просить упаковать еду, за которую они заплатили, но не смогли съесть. Тем не менее мы столкнулись с небольшой дилеммой: конечно, мы оказались не в состоянии съесть целиком жареную курицу, и теперь у нас с собой было несколько контейнеров с мясом и овощами, и в нашем холодильнике просто не оказалось места, чтобы разместить все это, ведь его пространство уже было заполнено бутылками с водой, шоколадом и элем Newcastle Brown Ale – неожиданный выбор напитков для отеля, принадлежащего Де Ниро.

– Почему бы нам просто не отдать еду бездомному? – предложил Джем.

В любое время дня и ночи практически в каждом квартале Нью-Йорка можно встретить по крайней мере двух-трех бездомных, которые спят под коробками или ищут пропитание в мусорках, но впервые на моей памяти никого не удалось найти. Пока мы с Джемом шли вниз по Хадсон-стрит с пакетом еды в руках, вокруг стоял гул баров и ресторанов, битком набитых отдыхающими после работы; то и дело нам встречались привлекательные и накачанные молодые люди на полуночной пробежке, и тут я увидела Джема в новом свете: мало кто добровольно провел бы ночь в Нью-Йорке, бродя по улицам Нижнего Манхэттена в поисках бездомных людей, чтобы их покормить. Приметив неподалеку станцию метро, мы пересекли дорогу и спустились вниз, где увидели такую картину: пол застелен матрасами из брезента, подушками из пластиковых пакетов и одеялами из картона. Для местных обитателей сама станция и поезда метро были не просто способом попасть на работу, как для обычных жителей города, им это место дарило тепло, безопасность и общество других людей. Для этих людей станция метро стала домом. Мы увидели, что высокий человек с расшнурованными сапогами направляется в нашу сторону с пледом в руках, и я вручила ему пакет с едой, на секунду задумавшись, не обижает ли его этот жест, но он взял ее и кивнул в благодарность. На прощание мы еще раз огляделись вокруг, осознавая всю несправедливость происходящего, и вернулись наверх, туда, где остальная часть Манхэттена продолжала жить своей богемной жизнью.

Пенн-Стейшн[35] напоминал мрачное подземелье. Расположенный под Мэдисон-Сквер-Гарден[36], железнодорожный узел напоминал подземный лабиринт страданий и боли. Ежедневно обслуживающий более 600 000 пассажиров, это самый загруженный вокзал Северной Америки. Три уровня вокзала соединены сломанными эскалаторами и грязными лестницами. Его конструкции из металла и бетона пахли сыростью и отчаянием. Никогда в жизни я еще не испытывала такого ощущения вакуума и полного отсутствия радости, ни на одном вокзале в мире. Даже стулья в зоне ожидания, казалось, были спроектированы таким образом, чтобы обеспечить максимальный дискомфорт: узкие, с неподвижными металлическими подлокотниками, не позволяющими пассажирам откинуть спинку, чтобы с комфортом подремать или просто сидеть в ожидании. Мы предпочли им прогулку по вестибюлю вокзала: вожделенно всматривались в глазурь на сладких пончиках в Dunkin’ Donuts и глубоко вдыхали аромат свежесваренного кофе в надежде, что он замаскирует стоящий вокруг сильный запах мочи.

Пенн-стейшн выглядел так не всегда. Построенный в начале двадцатого века, он был таким же впечатляющим и роскошным, как и его старший брат, Центральный вокзал Нью-Йорка. Но в 1963 году, в связи с сокращением числа пассажиров, вокзал в стиле бозар с его красивым куполом и колоннами потерпел поражение и был в буквальном смысле погребен под землей. Мы рады были наконец его покинуть, когда сели на региональный поезд до Вашингтона примерно в 11.30 утра, куда и прибыли после трех часов дня. Поездка оказалась столь же «интересной», как и поездка на Юго-Западном поезде до Сурбитона[37], поэтому я воспользовалась временем в пути, чтобы закончить чтение довольно своеобразной книги великого автора путевых очерков Эрика Ньюби, которую я нашла в небольшом уютном книжном магазине в Вест-Виллидже. Обязательный маршрут вокруг Белого дома, Мемориала Линкольна и Смитсоновского института – так мы провели два дня в столице, прежде чем сесть на поезд Crescent до Нового Орлеана, где мы должны были встретиться с моими родителями. Я предложила им присоединиться к нам в любом месте нашего путешествия и не удивилась, когда они выбрали Big Easy – так называют Новый Орлеан, – так как им было по душе это место: креольская кухня, веселые люди и, конечно же, джаз.

Прибыв на вокзал Вашингтон Юнион в шесть часов вечера, мы стояли перед его величественным фасадом, на этот раз с большим пакетом еды от Trader Joe’s. Вид вокзала, который можно было назвать памятником путешествиям по железным дорогам, привел меня в восторг, кроме того, я испытывала легкое волнение в предвкушении нашей первой ночной поездки на Amtrak. Это было волнение, но с элементами страха из-за недавнего крушения поезда в Филадельфии, в результате которого погибло восемь человек, было ранено еще около двухсот. Машиниста отвлекли переговоры по радио с машинистом другого поезда, и он превысил допустимую скорость почти в два раза.

– Это единичный инцидент, – успокоил меня Джем, оглядываясь в поисках наших мест.

Хотя можно было считать и так, подобного рода увещеваний никогда не бывает достаточно, чтобы меня успокоить. Если учитывать количество поездок, которые мы должны были совершить, вероятность попасть в такую же передрягу возрастала с каждым днем.

– Ты только погугли, – сказал он. – Предыдущая авария со сходом поезда с рельсов до этого случая, скорее всего, произошла еще в девяностые.

Послушавшись его, я быстро погуглила «Амтрак» после того, как мы распаковали наши сумки, и наткнулась на статью Washington Post, в которой подробно рассказывалось о том, что у «Амтрак» в среднем происходил тридцать один сход с рельсов в год. Тридцать один! Сход с рельсов! В год! На момент выхода статьи в печать в этом году их произошло всего девять, что означало, что существует вероятность, что произойдут еще двадцать две. С грустью вспоминая старые добрые времена, когда отсутствие смартфонов оставляло всех неосведомленными и счастливыми, я выключила телефон и отправилась на поиски вагона-ресторана, чтобы заказать Пино Гриджио, причем половину бутылки я выпила прямо из горла.

– Это я. Да, я тут. Мне кажется, я оставила карты в купе. Ты их нашел? Кажется, я оставила свои карты… Если найдешь их, дай мне знать? А, и еще, ты нашел мою расческу? Я потеряла расческу. Я не могу найти свою расческу… Расческу. Для волос. РАС-ЧЕС-КА. Кажется, я уронила ее в купе. Ну я не помню, это было почти десять дней назад. Если ты найдешь мою расческу и карты, можешь позвонить мне? Ну, давай!

Пассажирка прямо передо мной встала и начала обыскивать зону вокруг своего сиденья. Она посмотрела наверх и увидела, как я за ней наблюдаю.

– Я потеряла расческу, – сказала она. – Если увидите, дайте мне знать!

Моей первой мыслью было, что если бы я нашла расческу, то ей бы я ее и прибила. Я вытянула руку, взглянула на часы и увидела, что уже почти 3 часа ночи, а мы только что покинули Шарлотту, где в наше купе и села эта женщина. Я потратила почти два часа, пытаясь заснуть под нещадно дующим кондиционером, прежде чем надела носки, свитер и шарф, пытаясь согреться, что в случае путешествия налегке, с одним рюкзаком, означало надеть на себя большую часть его содержимого. Теперь я понимала, почему наши соседи по вагону в багаже везли одеяла и подушки. Я измучалась от попыток заснуть, но в конце концов мне это удалось, а затем меня разбудила эта женщина, которая громко говорила по телефону в то время, как остальные пассажиры купе цеплялись за сон из последних сил – с помощью затемняющих масок для глаз, берушей и алкоголя. В Англии достаточно было подать пару знаков, шумно вздохнуть или раздраженно поерзать, и нарушитель спокойствия уже понимал, что мешает, но пассивная агрессия не работала в этой части света, и обнаружила я это эмпирическим путем.

– Сука, да укладывайся уже давай, тут люди пытаются заснуть!

Я не была уверена, откуда исходит этот голос, и подавила смешок, зарывшись в подушку. Женщина что-то пробормотала себе под нос, но продолжила оглядывать пол и рыться по сумкам. Всего за девять часов на борту я начинала понимать, почему так мало американцев пользовались поездами, идущими на дальние расстояния: ночью поезда были такими же неудобными и холодными, как самолеты, – с ярким, как на допросе у следователя, освещением и провокациями со стороны тех людей, на которых я боялась даже посмотреть, не говоря уже о том, чтобы сделать замечание. Но для многих американцев сесть на поезд в 3.45 утра было единственным возможным вариантом.

В свете утренних лучей я проснулась и увидела, что Джем улыбается мне или, точнее, струйке слюны, стекающей по моему подбородку. За ночь я сильно вспотела и поспешила снять всю натянутую перед сном одежду, в это время мы уже прибывали в Атланту. Ночью мы проехали по территории Вирджинии, обеим Каролинам и половине Джорджии, но, что самое главное, поезд не сошел с рельсов посреди ночи, и я успокоилась и расслабилась в предвкушении завтрака, которым так гордились американцы и который явно отдавал дань диабету 2-го типа: блины, сложенные башней, с беконом и кленовым сиропом. Одной из замечательных особенностей «Амтрак» было создаваемое ими ощущение торжественности. Проводник проходил по купе и раздавал купоны на ужин, где для каждого пассажира было указано свое время, а также место рассадки за общими столами, которая производилась случайным образом, тем самым создавая впечатление, что пассажиры участвуют в быстрых свиданиях на колесах.

Когда мы прибыли на завтрак, в вагоне-ресторане стоял радостный гул. Горячие кофейники издавали журчащие и булькающие звуки, в вагоне было жарко и стоял приятный аромат яичницы и сосисок. Проводница поманила нас с противоположного конца к столу, где уже сидели две женщины в одинаковых флисовых свитерах, у одной из них была розовая маска для глаз с оборками на голове и вышивкой «DREAM». Обе играли в Candy Crush на телефонах. Тиффани и Мишель были из Балтимора и направлялись в «Норлеан» на выходные.

– Я не летаю, – категорично заявила Мишель.

– И, поскольку она не летает, я вынуждена сопровождать ее в поездке, – сказала Тиффани, театрально закатывая глаза. – Я не против полетов. А вы из Лондона?

– Да, мы решили провести несколько дней в Новом Орлеане с моими родителями.

– Твои родители живут в Норлеане?

– Нет, они прилетели, чтобы встретиться с нами.

– Так вы приехали в отпуск?

– Вроде того.

– Это круто, – сказала Тиффани, разливая воду по нашим бокалам.

– Мне интересно узнать, – сказал Джем, – насколько изменился Новый Орлеан после урагана? Он уже полностью восстановлен или некоторые районы еще в плачевном состоянии?

– О, это сложный вопрос, – ответила Мишель, приподнимая повыше маску для глаз. – Зависит от того, у кого спрашивать. Для многих черных – все хуже, чем когда-либо. Что касается белых – у них дела в полном порядке.

За соседним столом сидел водитель велорикши по имени Джона с тарелкой не очень аппетитно выглядевших фруктов. Я заметила, что он жаждет присоединиться к разговору.

– Это правда, некоторые люди действительно смогли разбогатеть в кризис, – сказал он, отталкивая от себя тарелку. – Например, был один ресторан, который скупил всю вырезку у одного поставщика и на протяжении двух месяцев был единственным местом в городе, где готовили стейки. Очередь в него растягивалась на сотню метров, мэр ужинал минимум раз в неделю.

– В то время как другие люди потеряли свои дома?

– Именно. Сейчас в это трудно поверить, но когда-то «Ритц-Карлтон» был единственным модным отелем в городе, а теперь появилось по крайней мере еще четырнадцать.

Тиффани и Мишель пристально наблюдали за Джоной, пока он потягивал кофе.

– Выпускники, которые приехали, чтобы оказывать помощь, хотели изменить ситуацию, но в итоге просто остались в городе. А теперь местные жители не могут позволить себе там жить. Город был реконструирован.

– Реконструирован? – переспросила Мишель.

– Людям пришлось покинуть свои дома. Вот что произошло.

– То же самое происходит там, где мы живем, в Балтиморе.

Джона попросил принести еще кофе.

– Культурные традиции черных исчезли вместе с ураганом. Это ужасно. Ведь это душа и сердце Нового Орлеана. В частности, креольская кухня. Ее история начиналась с пайков. Культурные традиции черных просачиваются в верхние слои общества и дают каждому ориентир, как жить, в то время как во всей остальной стране все стремятся перенимать культуру высшего общества. Люди в Нижнем 9-м районе пострадали сильнее всего и вынуждены были начинать жизнь заново в другом месте. Около 100 тысяч людей из негритянской общины покинули город.

– Что с ними случилось дальше? – спросила я.

– Многие так и не вернулись. Например, те, кого переселили в такие места, как Колорадо, где уровень жизни выше, где они смогли найти работу получше и вести другой образ жизни. Конечно, отказываться от этого из-за сентиментальной тоски по родине было бы глупо.

Мишель выпрямилась на своем кресле.

– Но, с другой стороны, правительство просто вывезло людей туда, даже не обозначая, куда они едут. Взлет. Все уже на борту. И только тут все слышат объявление: «Этот самолет прибудет… куда-то», – а потом их просто привозят в новое место, где их совсем никто не ждал. И все – прощайте! – Она помахала рукой перед моим лицом. – Пока-пока.

– Так что с ними в итоге случилось?

– У меня есть подруга, которая работает в общественной организации – я с ними сотрудничаю, – и она и ее семья только сейчас получили постоянное жилье, – сказала Тиффани. – Десять лет спустя.

Мишель поставила локти на стол и указала на меня.

– И знаешь, как называют этих людей? Беженцы. Да, именно так, они по-прежнему американцы, но их называют беженцами. В своей собственной стране. Их просто перевозят в другие города и на прощание бросают «пока», и люди оказываются в незнакомых городах, где им просто некуда идти.

Фотографии жителей, цепляющихся за крыши своих домов и размахивающих руками в поисках помощи, запали мне в душу на несколько недель после того, как ураган «Катрина» затопил более 80 процентов города. Это точно не были фотографии, достойные так называемой развитой страны, скорее они демонстрировали грубую халатность и неуважение правительства, и было прискорбно слышать, что опыт Тиффани и Мишель подтверждает это.

Ожидая (и надеясь), что нам удастся найти такой завтрак, после которого физически невозможно будет встать из-за стола, я была удивлена (и разочарована), найдя в меню не самые убийственные с этой точки зрения блюда, такие как омлет из трех яиц и овсянка, блинчики и сырные кесадильи – калорийность была указана рядом с каждым пунктом. Мы заказали кесадильи и по порции куриных колбасок с соусом, которые принесли, когда Тиффани и Мишель поднялись, чтобы вернуться на свои места.

– Вам не придется пристально смотреть, чтобы найти разрушительные последствия урагана. Но все равно, желаем вам обоим весело провести время, – сказала Мишель. – И не советую пить этот кофе, – добавила она, заметив кофейник на столе.

Несмотря на тотальную одержимость кофе в телешоу и фильмах и наличие тысяч Starbucks и мелких кофеен по всей стране, американцы понятия не имеют, как правильно готовить кофе. Пригубив напиток из чашки, я почувствовала кислинку; единственными двумя качествами, которые роднили его с настоящим кофе, были цвет и температура. На вкус он был как кипяток, смешанный с содержимым пепельницы. Отставляя чашку в сторону, я заметила кучу долларовых купюр на столе, которые Тиффани и Мишель оставили в качестве чаевых, и была крайне удивлена, что, оказывается, в поезде тоже принято их оставлять. Учитывая, что мы окажемся здесь снова и за обедом, то когда полагается их оставить – в конце поездки? Или после каждого посещения? Еда в «Амтрак» была недешевой, и мне казалось несколько странным давать чаевые проводнице, которая, в общем-то, не сделала ничего экстраординарного – просто принесла еду, а после этого наблюдала за нами со стороны. Она не сильно напрягалась за работой и провела значительную часть времени, флиртуя со своим коллегой. Но из страха показаться скрягами мы все же оставили несколько долларов и побрели в свое купе, а в это время поезд пересек границу Алабамы.

В лаунж-вагоне не было панорамных окон, как в специальных смотровых вагонах поездов Superliner, поэтому мы не смогли оценить, насколько уродлив вокзал Бирмингема. Я выросла в другом Бирмингеме, на другом конце света, и он тоже не славился своей эстетической привлекательностью, но я почувствовала, что обязана выйти на платформу во время остановки вместе с курильщиками, чтобы сделать фото перед вывеской вокзала. На получившемся кадре мы выглядели так, как будто отдыхаем где-то на стройплощадке: разбитые окна, стальные прутья и свисающие провода стали фоном для наших очередных, еще более странных на вид снимков для отпуска. Пока мы стояли в очереди, чтобы вернуться в поезд, я заметила, что какой-то маленький человек в очках отчаянно жестикулирует, привлекая мое внимание.

– Дамы всегда проходят первыми, – сказал он, отходя в сторону, чтобы пропустить меня вперед. Затем он посмотрел на Джема. – А ты парень, – сказал он и зашел после меня, отчего курильщики в очереди рассмеялись.

К счастью, еда из сумки с продуктами Trader Joe’s все еще выглядела съедобной, поэтому Джем и я провели время в лаунж-вагоне до конца дня, поедая помятые сэндвичи и чипсы Cheetos, беседуя с пассажирами и наблюдая за видами Алабамы, медленно проплывающими мимо. После Бирмингема декорации превратились в ничем не примечательные, но приятные кварталы с газонами и белыми деревянными почтовыми ящиками с крошечными красными флажками. Из Алабамы поезд направился вниз к Миссисипи, где земля становилась все более красной, и было мало на что посмотреть, кроме сельскохозяйственных угодий и товарняков. Поезд остановился, и мы ждали и ждали, пока мимо с грохотом проносились сотни вагонов с углем. Выяснилось, что задержка в движении происходила по крайне простой причине: из 35 400 километров пути, на которых эксплуатировались составы «Амтрак», лишь 3 % принадлежали самой компании. Компания, по сути, платила арендную плату частным железным дорогам, чтобы использовать остальные 97 %, и, хотя таким образом ее поезда должны были пользоваться преимуществом в движении, на практике этого не происходило, и пассажирским поездам, как правило, приходилось стоять в стороне и ждать по несколько часов, пока проедут товарняки, – еще одна причина их непопулярности. Когда мимо наших вагонов с грохотом стал проезжать третий по счету груженный углем поезд, я начала рыться в сумке в поисках развлечения на время ожидания. Мы как раз оказались в нужной части света для знакомства с книгой Харпер Ли «Пойди, поставь сторожа». Гармонируя с осенними оттенками Миссисипи, обложка книги была невероятно красивой, если не сказать безупречной. Открывая книгу, я потянулась и, не веря своим глазам, прочитала первую строчку: «С того момента, как они покинули Атланту, она смотрела в окно вагона-ресторана с почти физическим наслаждением».

Джин Луиза Финч[38], более известная как Скаут, в этот самый момент тоже ехала на поезде Crescent. В предыдущий раз, когда она направлялась домой, ей довелось испытать не самые лучшие ощущения, когда самолет пролетел через торнадо, и в этот раз она решила сесть на поезд из Нью-Йорка в Мэйкомб. С этого момента мы с Джин Луизой словно стали единым целым. Я была убеждена, что она разделяла мои личные страхи, и удивилась, что она выпила четыре чашки кофе, подаваемого в поезде.

Я не могла припомнить, когда в последний раз прочитала книгу за один присест.

Наша жизнь сейчас заполнена социальными сетями и состоянием постоянной псевдозанятости, которая создает впечатление, что у нас не остается времени для неспешной рефлексии. Словно гиперактивные дети, мы отвлекаемся на любую мелочь и больше не способны сконцентрироваться на чем-то надолго. Впервые за несколько месяцев чтение снова стало моей медитацией, целебной и исцеляющей. Последний раз взглянув на ее суперобложку, я оставила книгу на столе, чтобы кто-то еще смог ей насладиться, и вернулась на свое место, чтобы собрать наши вещи. В последний час наше не особенно захватывающее с визуальной точки зрения путешествие внезапно заиграло новыми красками, когда мы ехали через озеро Понтчартрейн. После пересечения границы с Луизианой поезд попал в царство водной стихии и ехал в закат, который как раз раскрывался полнотой своих красок. Мы пересекали озеро почти посередине, вокруг не было ничего, кроме воды, железная дорога растянулась в воде на тридцать километров, а затем мы снова вернулись на сушу и проехали мимо кладбища Метейри; когда на землю опустилась темнота, мы направлялись в самое сердце Big Easy.

Дождь лил пять дней. Не постоянно, но этого оказалось достаточно для того, чтобы проводить большую часть дня, курсируя из одного ресторана в другой. Мы аккуратно пробирались по лужам, пока вода с шумом сливалась в ливневки, на дорогах были настоящие грязевые бассейны. Кошки сидели на окошках, наблюдая за тем, как автомобили пробираются по воде и грязи, а Джем и я проводили время в теплых и темных барах с моими родителями, распивая мятные джулепы и слушая, как старики в нарядных костюмах играют на тромбоне. Новый Орлеан оказался таким, каким я его себе и представляла – по крайней мере, в его французском квартале, неона здесь было больше, чем в любом клипе Wham! воздух пропитан джазом и ароматом марихуаны. Гирлянды из цветных шариков украшали деревья, толпы людей перебирались из бара в бар, где девушки разносили шоты за доллар. Во время утренней прогулки до Le Croissant d’Or город напоминал дом после отвязной вечеринки: тусовщики, которые еще не добрались до дома, сидели прямо на бордюрах, дети в солнцезащитных очках играли на гармонике. Как и описывали Тиффани и Мишель, город представлял собой лоскутное одеяло – богатые белые, недавно разбогатевшие белые, бедные черные и вкрапления испаноязычного населения, прибывшего в качестве подсобных рабочих после «Катрины» и оставшихся здесь жить. В таких районах, как Эспланада-авеню, располагались королевские особняки девятнадцатого века с филигранными коваными балконами, креслами-качалками на крыльце и китайскими колокольчиками, мелодично звенящими на ветру. В то же время на другом конце города, в Нижнем 9-м районе, стояли только каркасы домов с забитыми окнами, увитые лианами и покрытые граффити. Лестницы, которые когда-то вели к крыльцу, одиноко стояли посреди участков земли, сами дома были разрушены ураганом. Можно было забыть, что мы находимся в Америке, настолько самобытен был этот город в своей культуре и истории. За исключением Нью-Йорка, это был первый раз, когда я бродила по американскому городу, не беспокоясь о цвете своей кожи. Во время путешествий по США мысли о расовой сегрегации не покидали меня, хотя дома я вообще об этом не задумывалась. Здесь, в Новом Орлеане, официанты называли меня «деткой», а моего отца «большим папочкой». Каждый день мы обменивались номерами и заводили дружбу с таксистами, барменами или другими гостями в гостинице, расположенной в большом старом доме на Эспланада-авеню и принадлежащей Патрику и Карме Эштон, чья дружелюбность была такой же необъятной, как и их сладкие, с большим количеством сливочного масла завтраки.

На шестое утро дождь прекратился. Как будто облака вдруг поняли, что должны отправиться куда-то еще, они рассеялись, постепенно обнажая голубое небо. Но ясным безоблачным небом мы смогли насладиться только на прощание, из окна поезда, когда Sunset Limited отбывал из Нового Орлеана, чтобы начать путешествие по самому южному маршруту страны в Лос-Анджелес.

– Пошел ты.

– Сам пошел.

– Серьезно, повернись.

– Повернись!

– Черт тебя побери, парень, если бы я хотел, чтобы мне отдавили ноги, я бы попросил твою маму сесть мне на колени.

Перепалка в первые три минуты двухдневного путешествия не сулит ничего хорошего. Два пассажира в передней части нашего вагона спорили о нехватке места для ног, и, поскольку я умирала от любопытства, желая узнать, что произошло, я остановилась, притворившись, что ищу что-то в своем рюкзаке – но Джем подтолкнул меня к проходу к нашим сиденьям. У него ныли бока, и он хотел побыстрее сесть.

Sunset Limited был создан в 1894 году Южно-Тихоокеанской железной дорогой, а потом был перекуплен «Амтрак» в 1971-м. Когда-то этот пульмановский поезд состоял только из купейных вагонов, он был самым старым поездом на ходу, имевшим имя, и был одним из самых желанных среди американских пенсионеров и фанатов этого вида транспорта, которых манил его охватывающий многие штаты маршрут: Луизиана, Техас, Нью-Мексико, Аризона и Калифорния. Для таких фанатов, которые приходят в неописуемый восторг от двигателей, гидравлики и всего, связанного с поездами, даже придумали особый термин – foamer. Когда дело доходит до измерения железнодорожного энтузиазма, меня, конечно, не назовешь таким фомером, так как я вообще не испытываю интереса к механическому устройству поезда. Я скорее «собиратель маргариток» – прозвище, придуманное для тех, кто больше заинтересован в пейзажах; обычно они мешаются под ногами у фомеров, которые завороженно разглядывают каждую деталь поезда.

Ссора в передней части нашего вагона переросла в обмен оскорблениями в адрес членов семьи, поэтому мы взяли свои книги и проскользнули в смотровой лаунж-вагон. Когда мы до него дошли, поезд как раз пересекал пугающе узкий мост Хьюи П. Лонга. Внизу бились о берег волны реки Миссисипи, по форме берега становилось понятно, почему Новый Орлеан был известен как «Город-полумесяц». Дородный старик сидел у окна и наигрывал Саймона и Гарфанкела[39] на гитаре, явно раздражая пожилую леди с вязанием в руках и пенсне на носу, которая точно не видела ничего дальше своего носа. Пользуясь возможностью, Джем и я оба выбрали сиденья у окна. В этот момент с шумом распахнулась дверь, в вагон забежали четыре девочки, жующие жвачку, и уселись позади Миссис Вязание, которая тут же собрала клубки шерсти и ушла. У нас не было возможности сойти в городах по пути, поэтому единственным способом совершить прогулку по ручьям и болотам Луизианы было посмотреть на них из окна. Во время короткой остановки нам удалось увидеть плантации сахарного тростника и кукурузные поля, потом мы проехали Рейлроуд-авеню и улицу Бонни и покатились вдоль трейлерных парков с пони, привязанными к забору. Мы двигались очень медленно, и это позволяло разглядеть мельчайшие детали, даже если на каждую уходило всего по паре секунд. Туристы почти не посещали эти небольшие города и районы, и, конечно, рассмотреть их получше из окна поезда не представлялось возможным, но мне было приятно иметь возможность увидеть полосатый навес над местной пекарней, красивый красный лук со стрелами, оставленный на заборе из штакетника еще с Рождества, и старого садовника, обрезающего розовый куст.

После того как проехали город Лафейетт, первые пассажиры потянулись в вагон-ресторан, и до нас стал доноситься запах чеснока. Не желая тратить все деньги на посредственные блюда, я спустилась вниз в кафе, чтобы посмотреть, что у них в меню. Это был скорее магазин, чем кафе, в нем работал один из проводников, который сидел за столом, играя в карты с отдыхающим после смены коллегой. Он не удостоил меня взглядом. Стоя у прилавка, я бросала на него взгляды каждые несколько секунд, затем подняла брови, мечтая, чтобы у меня было побольше смелости велеть ему встать и начать делать свою работу. В конце концов он вздохнул, отложил свои карты и обошел прилавок.

– Чем я могу помочь?

Я заказала чизбургер с говядиной и ждала в то время, как он апатично разворачивал и зачем-то нюхал бургер, затем бросил его в микроволновку и все это время не прекращал разговора с коллегой. Казалось, прошла целая вечность, – он тем временем сел назад и возобновил свою игру. Когда микроволновая печь издала сигнал, он еще несколько минут не поднимался, а когда все же встал, бросил на своего друга раздраженный взгляд. Напоследок он закинул бургер в картонную коробку и подтолкнул ко мне копилку для чаевых, выжидающе смотря на меня. Подавляя внутренний инстинкт бросить бургер ему в голову, я положила $7.25 на прилавок, стоимость самого бургера, и после небольшой паузы добавила доллар в копилку, проклиная свою мягкотелость. К счастью, бургер был настолько хорош, что я съела его половину к тому времени, когда подсела к Джему, который, как, впрочем, и обычно, не был голоден, когда я уходила, а теперь, конечно же, хотел откусить кусочек.

– Боже, как вкусно, – сказал он. – Можешь взять мне такой же?

– Я только что оттуда.

– Я знаю. – Он потянулся и содрогнулся всем телом. – У меня все еще болит бок, и вообще здесь красиво и солнечно, и мне слишком уютно, чтобы уходить.

Я взяла немного наличных и спустилась вниз. Проводник сидел с телефоном в руках и смотрел видео на YouTube, где мужчину с пневматическим пистолетом пытались арестовать в ресторане Applebee’s, а затем застрелили в туалете. Он обошел прилавок и посмотрел на меня.

– Что вам угодно на этот раз?

– Еще один чизбургер.

Всего один доллар чаевых явно разочаровал его. Работая официанткой на протяжении четырех лет в университете, я тоже страдала от унижения минимальной заработной платой и всеми руками выступала за то, чтобы давать чаевые, но только если старания выходили за рамки долга. Я отмывала столы от пива в 3 часа утра, меня шлепали по ягодицам, я полировала столовые приборы, пока пальцы не начинало саднить, и пережила весь ужас работы с клиентами – не ожидая ни от кого чаевых. Но небольшая математика говорила о том, что я только что отдала этому человеку 13-процентный бонус за разогрев в микроволновке, и теперь он ожидал еще один. В 1960-х годах Эрик Ньюби писал о чаевых, а точнее, о том, кому не стоит давать чаевые: «Чаевые не нужно давать работнику в гостинице или ресторане, где к счету добавляется плата за обслуживание, за исключением случаев, когда он оказал вам уникальную услугу, например, отвел вас в номер и уложил в постель или порезал ваш стейк, если у вас рука в гипсе». Чизбургер был упакован в картонку и предоставлен мне вместе с пододвинутой копилкой. Не было никаких сомнений в том, что он считал, что мне оказали услугу исключительного характера, но вот Ньюби точно так не подумал бы. Глядя на копилку, я отсчитала деньги за еду, затем бросила на проводника взгляд, полный неповиновения, взяла бургер и потопала наверх, решив, что в следующий раз сюда пойдет Джем.

Ночью мы очень плохо спали, и теперь Джем и я сидели бок о бок в вагоне-ресторане напротив Майкла и Эрин, которые могли бы быть отцом и дочерью, если бы Майкл так не пялился на татуировку с изображением голубя, которая была видна из-под бретельки ее бюстгальтера. У Майкла были непримечательные черты лица, как у главы семейства из очередного американского ситкома. Он направлялся на свадьбу своей дочери в Ирвине, штат Калифорния. Я узнала Эрин, мы встретились во время нашей вечерней остановки в Хьюстоне, где она буквально напала на меня, чтобы узнать, где она может купить билет «в Лос-Анджелес или ваще без разницы куда». Расплывчатость ее вопроса говорила о том, что путешествие она явно не планировала. Это подтверждалось и тем, что из вещей у нее был один только крошечный рюкзак, который сейчас лежал у нее на коленях. Джем был уверен, что она кого-то убила и сейчас находилась в бегах. Эрин была одета в черную толстовку Slipknot, у нее были длинные черные волосы с фиолетовыми прядями и пирсинг в языке, которым она периодически проводила по зубам.

– Так вы британцы? – спросила она.

– Да. А вы? Из Хьюстона?

– Я из Нью-Йорка, но переехала в Хьюстон два месяца назад, чтобы сбежать от всех, кого знаю.

– И каково это? – спросил Джем, видимо, желая доказать свою теорию.

– О, я его ненавижу, собираюсь вернуться обратно. Вы когда-нибудь бывали на Темзе? А Кейт и как-там-его живут в Букингемском дворце?

– Нет, они живут в Кенсингтонском дворце.

– А Генрих VIII из того же места, откуда вы родом?

– Я ходил в школу в Хэмптоне, где он жил, – сказал Джем, – в дворце Хэмптон-Корт.

– У него было восемь жен, верно? – спросила Эрин, размешивая свои три пакетика сахара в кофе, а затем протянула руки к моим пакетикам.

– Шесть, – ответила я.

– И он их всех убил, да?

– Нет, вот точный список: разведена, обезглавлена, умерла, разведена, обезглавлена, выжила. Это единственное, что я помню из истории.

– Мне нравится сериал «Тюдоры». У меня от него зависимость. У нас в Штатах нет своей истории. В смысле, нам всего 200 лет, снимать не о чем, поэтому мы просто используем для сериалов истории других стран.

Тем временем мы проезжали мимо техасских зарослей кустарника. Одинокие кактусы встречались в этом пейзаже, но в целом пустота была ужасающей. Там не было ни дорог, ни домов, ни признаков человеческой жизни, и я задавалась вопросом, ходил ли кто-нибудь по этой земле или она существует исключительно для того, чтобы ей любоваться и размышлять о жизни.

– Выглядит как фон из сериала «Во все тяжкие», – сказала я Эрин.

– Что за «Во все тяжкие»?

– Это американский сериал об учителе химии, который болен раком и зарабатывает деньги на изготовлении кристаллического мета.

– Мне нравится сериал «Бесстыдники». Он напоминает мне мою семью. Можно мне еще кофе?

– Что за «Бесстыдники»? – присоединился к разговору Майкл.

– Его герои – так называемая «белая рвань», жители трейлерного парка, – ответила Эрин.

– Откуда ты родом? – спросила я.

– Статен-Айленд. Можете меня осуждать.

– Я там никогда не бывала.

– Место не для туристов. – Лицо Эрин просветлело. – В любом случае, когда я доберусь до Лос-Анджелеса, то оттуда, скорее всего, порулю в «Джошуа-Три»[40]. Я не знаю, где сейчас находится мой друг, но думаю, что в «Джошуа-Три». А потом я отправлюсь в магазин Dash.

– Что за магазин? – спросил Майкл.

– Это магазин семьи Кардашьян. Мне они нравятся, я смотрю их шоу по телевизору. «Семейство Кардашьян» и «Бесстыдников».

Потратив большую часть получаса на обсуждения телевизионных предпочтений Эрин, мы обратились к Майклу, чтобы узнать о нем побольше. Было удивительно встретить кого-то среднего возраста, из среднего класса, одинокого – и, судя по всему, в здравом уме и трезвой памяти, при этом решившего отправиться на такое расстояние поездом, когда авиаперелет был бы дешевле и на два дня быстрее.

– О, я ненавижу летать и не собираюсь этого делать. Слишком много стресса – регистрация, досмотры, ожидание багажа. В поезде мне намного спокойнее. И еще я могу общаться с симпатичными девушками, – пожал он плечами, не испытывая при этом никакого стыда или даже смущения.

– Я еду на нем, потому что это дешево, – вклинилась Эрин. – Вот и все.

Майкл рассмеялся и положил руку на спинку сиденья за ее спиной.

– Я уже не так хорош в знакомствах с симпатичными девушками. Когда мне было 20 лет, я часто ездил на автобусах и, когда заходил внутрь, перед покупкой билета какое-то время стоял и выбирал самую красивую девушку, чтобы сесть рядом. Затем я подходил к ней и говорил: «Ты можешь сидеть со мной, или можешь подождать, и к тебе подсядет какой-нибудь толстяк». И они сначала смотрели в окно, а потом говорили: «Хорошо!» Ну, в смысле, я и сам не хотел бы сидеть рядом с толстяком, и это срабатывало каждый раз.

Не то чтобы я как представительница женского пола, оценила находчивость Майкла на 100 %, но я должна отдать ему должное за то, что он открыто заявлял о том, что всегда рад знакомству с девушками, да и Эрин его рассказ не отпугнул – она продолжала гладить его по колену. Предоставив им возможность уединиться, мы закончили завтрак и вернулись на свои места, чтобы обнаружить, что кое-кто еще пострадал от недосыпа сегодняшней ночью. За нашими местами был мужчина, одетый в пальто и спортивные штаны, без носков, он стоял на коленях перед креслом и спал лицом в подушку – или, возможно, он рухнул с него и умер этой ночью, и никто пока не заметил. В общем и целом алкоголики и те, кто боялся летать, – основные пассажиры «Амтрак» – оказались неплохими людьми, сумасшедших среди них не встретилось, если не считать тараканов в голове психическим заболеванием, но у нас еще было время и три поезда, чтобы окончательно составить свое мнение.

В то время как поезд трясся по ухабистому участку дороги, Джем вдруг схватился за бок, его лицо скривилось от боли. Приподняв его футболку, я обнаружила несколько крапинок вокруг ребра, которые выглядели не страшнее обычной сыпи.

– Может быть, у тебя стригущий лишай.

– Что?!

– Возможно, ты подцепил его от котенка Патрика и Кармы в Новом Орлеане.

– Я не трогал котенка, ты же знаешь, у меня аллергия на кошек. В любом случае оно не чешется, оно болит.

Вернув футболку на место, я заверила Джема, что сыпь исчезнет, и вернулась к наблюдению за пустыней. Холмы были в изобилии покрыты колючими кактусами с плоскими отростками, похожими на ракетки настольного тенниса, обрамленными красными цветами. Орел взлетел ввысь, где-то вдалеке пикап поднял клубы пыли на дороге. Книга «Кровавый меридиан» Кормака Маккарти лежала у меня на коленях, закладка была там, где я ее оставила накануне вечером. Задержки в пути словно специально существовали для чтения, но пока мы были в движении, сосредоточиться было невозможно, ведь вокруг велось очень много разговоров, которые можно было подслушивать. С другой стороны, стоило всего один раз чихнуть или заглянуть в пакет с чипсами, и вот ты уже упустил из вида чернохвостых кроликов или белку.

Сон подкрался к нам незаметно, проснулись мы, когда поезд остановился в Эль-Пасо и пассажиры потянулись к дверям. В панике мы подскочили к окну и увидели, что на платформе образовалась очередь, которая вела к даме в клетчатой рубашке и бейсбольной кепке. Рядом с ней стояли два походных холодильника, набитых буррито, которые она и продавала по два бакса за штуку. Дама с буррито была настоящей знаменитостью на маршруте Sunset Limited. Мы встали в очередь и успели купить два последних буррито из говядины и фасоли, причем стояли мы за персоналом из вагона-ресторана, который, очевидно, предпочитал эту еду тому, что они подают сами. Возвращаясь в поезд, мы заметили несколько охранников с собаками, бродивших по платформе. Ограду вокзала венчала колючая проволока; когда поезд проезжал вдоль мексиканской границы, его сопровождал пограничный патрульный автомобиль, чтобы удостовериться в том, что никто тайком не проскользнул под поезд и не уцепился за один из поручней.

– У меня рак четвертой стадии. – Эрни постучал по кислородному баллону, трубка от которого тянулась к его носу. Уставившись на аризонский закат – костлявые руки сложены на коленях, – Эрни криво усмехнулся. – Я больше не могу летать, слишком сильное давление на легкие. – Он замолчал на несколько минут, пока мимо проплывали горы, укутанные в шали из облаков. – А и зачем лететь, если я могу сидеть в поезде с кружкой пива и смотреть на столь красивые виды.

Смотровой вагон был битком набит пассажирами, которые собрались, чтобы насладиться чудесным зрелищем – аризонским закатом. Два фомера уже установили видеозаписывающее оборудование и рассказывали об оттенках сиреневого и фиолетового, в которые сейчас окрасилось небо. Эрин тем временем, примостившись у Майкла на плече, плакала о своем бывшем бойфренде. Закаты обладают магическим свойством – в путешествии на них собираются посмотреть даже те, кто обычно не делает этого дома. Никто не прекращает готовить ужин и не выключает телевизор, где идет любимый сериал, чтобы понаблюдать за закатом солнца, но, если ты находишься за границей, целый день можно провести в ожидании события, которое продлится всего 6–7 минут. Закаты – удивительное зрелище, неповторимое по своей природе. Каждый из них уникален и длится совсем недолго, нужно успеть его догнать и поймать, кстати, то же самое можно сказать и о поездах. Этим сейчас и занимались пассажиры в смотровом вагоне, прижимающие айфоны к стеклу.

Эрни было восемьдесят два года, он жил в Тусоне – следующей остановке нашего поезда, однако мы уже на два часа отставали от графика, и теперь он и его жена должны были оказаться дома только к полуночи.

– Мы всегда хотели проехаться на этом поезде, но, наверное, всем людям некогда осуществлять желаемое, пока не станет слишком поздно. В этой стране есть на что посмотреть, однако большинство из нас так и не утруждаются оторваться от стула и выйти из зоны комфорта.

– Вы часто выезжали за пределы США? – спросила я, аккуратно выпутываясь из проводов аппарата Эрни, опасаясь споткнуться и убить его.

– О, я участвовал почти во всех войнах, которые только можно представить. И таким образом много путешествовал. Я очень рад, что у меня наконец появилась возможность прокатиться на этом поезде в компании своей жены. Немногие люди могут этим похвастать. – Эрни повернулся к нам, зубные протезы обнажились в улыбке. – Вы, ребята, можете остановиться у нас дома в Тусоне. Мы бы хотели, чтобы вы стали нашими гостями, посмотрели на наше ранчо.

– Аналогичное предложение. Если окажетесь в Лондоне, вы должны связаться с нами, – сказал Джем.

– Это очень мило с вашей стороны. – Эрни поднял кружку с пивом. – Но я не доживу до конца этого месяца.

У Джема был опоясывающий лишай. Сыпь превратилась в пояс из волдырей вокруг груди, что и объясняло невралгию, возникающую в моменты, когда поезд проходил по неровной земле. С помощью магического инструмента – видеосвязи Facetime – моя мама, врач по профессии, осмотрела пузырьки и поставила диагноз, а затем отправила ссылки на противовирусные препараты, которые он должен был принимать. Вторым в списке после смерти в результате крушения поезда был страх заболеть в США, и теперь мы сидели в комнате ожидания частной клиники в центре Лос-Анджелеса и вот-вот должны были узнать на личном опыте нюансы американского здравоохранения. Джема раздражали ее стены, покрытые плакатами, рекламирующими вакцинацию против опоясывающего лишая, на которых были изображены морщинистые старческие руки, державшиеся за ходунки для инвалидов.

– Почему у меня появилась старческая болезнь? – прошептал он.

– Она не старческая, это может случиться с каждым.

– С каждым, кто старше шестидесяти пяти.

Дверь открылась, и нас вызвали в кабинет к врачу. Нас встретил доктор, грек по национальности, загорелый, кудри уложены воском, под расстегнутым халатом – хирургическая медицинская форма. Впрочем, единственная хирургическая операция, которую он мог бы выполнить в этом медицинском центре, где принимали в порядке живой очереди, – это удаление занозы из ладошки двухлетнего малыша. Джем присел на диван, а я неподвижно застыла в углу. Приподняв футболку Джема, доктор, не торопясь стал разглядывать его сыпь.

– Она чешется?

– Нет, только болит. И покалывает.

– Я могу выписать вам крем.

Так как прием стоил 400 долларов, а потратил он всего три минуты своего времени, я была полна решимости получить консультацию, которая бы это окупила, и подала голос из своего угла:

– Моя мама высказала предположение, что у него может быть опоясывающий лишай, и предложила пройти курс противовирусных препаратов.

– Вот как? А кто она по профессии?

– Она врач общей практики.

– Ну в нашей стране каждый врач на чем-то специализируется. У нас нет общей практики.

– Это понятно, но она предложила пройти курс противовирусных препаратов на случай, если это окажется опоясывающий лишай и у нас не будет возможности попасть к врачу.

– Можете прийти на прием еще раз, если это окажется лишай, но я не думаю, что это он.

– В этом-то и заключается проблема: мы завтра уезжаем, придется искать другого врача.

– Значит, вы просто хотите принимать лекарства без учета их побочных эффектов?

– Я не собираюсь их принимать, если это не опоясывающий лишай, – сказал Джем.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Я могу прописать вам трехдневный курс ацикловира.

– Разве нужен не семидневный курс?

Поглядывая на меня, он выписал рецепт на три дня и проводил нас обратно в приемную, где потребовалось более двух часов, чтобы обработать информацию о страховке и произвести оплату. Четыре дня спустя пузыри Джема прорвались, из них потекла жидкость, грудь пронзала сильная боль. Мы обратились к другому врачу, который поставил ему диагноз – опоясывающий лишай. Мы невероятно расстроились, когда пришлось заплатить еще 400 долларов за выписку рецепта на семидневный курс ацикловира.

– Это возмутительно, просто ни в какие ворота.

После того, как разразилась вся эта драма с лишаем, мы решили поменять билеты на отдельное купе на поезд из Лос-Анджелеса в Чикаго, который был шестидесятым по счету, в надежде, что там Джему будет комфортнее спать. Мы лежали на своих полках в момент, когда поезд отправлялся на восток через Калифорнию. Близилась полночь, и я слышала, как наш проводник суетится в коридоре; поезд мчался вперед в кромешной темноте, моя голова билась о стену от его тряски. Я могла дотянуться до дверной ручки даже не вытягивая руку, таким маленьким оказалось купе, чья стоимость была около пятидесяти долларов за квадратный дюйм. По размерам оно напоминало душевую кабину.

– Я не могу спать здесь, – сказал Джем.

– Почему?

– Здесь так тесно, что у меня начинается клаустрофобия.

Скинув одеяло, я спрыгнула с постели, где по-прежнему ударялась головой при тряске, и предложила поменяться. На полу купе не хватало места, чтобы двум людям было где развернуться, поэтому я подождала за дверью, выскочив туда прямо в носках, пока Джем перелез с верхней полки на мою. Затем я забралась наверх и оказалась в пространстве по размеру не больше, чем багажник автомобиля. Пять минут я пролежала в темноте, вспоминая о том, как делала МРТ для диагностики усталостного перелома бедра.

– К черту. Я спускаюсь обратно.

– Я же говорил тебе, я еле-еле мог повернуть голову в сторону.

Мы долго вертелись и крутились, пока нам наконец не удалось улечься вдвоем на полке (при этом выглядели мы словно парочка цирковых уродцев в коробке) и заснуть, пока поезд всю ночь с грохотом и треском мчался вперед.

В качестве компенсации путешествие на «Вожде Юго-Запада» подарило нам невероятное эстетическое удовольствие: из окна открывались по-настоящему живописные виды. Проснувшись и распутавшись из тесных объятий друг друга в Гэллапе, штат Нью-Мексико, мы провели день в тесноте, да не в обиде в своем крохотном купе; пили чай и высматривали в окно животных. Расслышать объявления в издающих шум и треск динамиках было невозможно, и нам приходилось угадывать, где именно мы находимся, или допрашивать об этом проводника, который не проявлял к нам никакого интереса с тех самых пор, как мы взошли на борт и не дали ему чаевых просто за то, что он был достаточно вежлив и поздоровался. Где-то между Нью-Мексико и Аризоной – возможно, это было в Ратоне – мы увидели стадо оленей, они явно испугались и начали удирать, когда поезд, издавая громкие гудки, проник на их территорию. Во время пересечения Тропы Санта-Фе[41] из окна открылся вид на десятки самцов, которые нежились в золотой траве, их рога крутились из стороны в сторону, напоминая телевизионные антенны, рядом паслись коровы, которые из-за оранжевых бирок в ушах напоминали звезд панк-музыки, и мрачно взирали на проезжающие мимо вагоны. На территории Аризоны повсюду встречались пони с белыми копытцами, они пили воду из прудов; во фруктовых садах бежали ручьи, за занавесью ветвей плакучей ивы робко скрывались крошечные белые часовенки. Шанс оказаться среди природы, столь дикой, какая окружала нас здесь, мог у нас появиться только в одном случае – если бы мы внезапно для самих себя решили отправиться в поход.

Тьма окутывала поезд, пока он пересекал Канзас, к утру поезд уже проехал Миссури, и мы провели последние часы в вагоне-ресторане, завтракая и болтая со Стивеном. Стивен, шестифутовый библиотекарь из Техаса, с волосами до пояса и проблемной кожей на лице, решительно выступал за контроль над оружием, что стало одной из причин, почему он покинул свой родной город Арлингтон, по его словам, он был полон «ублюдков-гомофобов и трансфобов, открыто носящих при себе оружие».

– Ну правда, мне непонятно, чего они так опасаются? Никто не сможет убить тебя или твою семью, кроме такого же белого человека, у которого есть пистолет, – сказал он, перемешивая сахар в кофе.

Несколько пассажиров обернулось и посмотрело в нашу сторону. Я и сама выступала за полный запрет огнестрельного оружия и была рада узнать, что кто-то еще разделяет столь непопулярное в народе мнение и, более того, готов за него бороться. Я решила его слегка спровоцировать.

– Считаешь, что в открытом ношении оружия нет необходимости?

– В оружии вообще нет необходимости. Все довольно просто. Стоит только посмотреть на статистику. Вследствие открытого ношения оружия погибло больше американцев, чем во всех войнах в американской истории, начиная с Войны за независимость.

В вагоне-ресторане повисла тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком колес.

– Поэтому ты и уехал?

– Как я уже сказал, там настроены против ЛГБТ, там живут трансфобные фанатики, сволочи, которые верят в конверсионную терапию. Молодое поколение ЛГБТ выросло в ужасе и страхе, из-за чего нередки суицидальные наклонности и разнообразные психические проблемы, кроме того, гомосексуалисту могут отказать в обслуживании в любом заведении из-за «искренних религиозных убеждений» владельца или персонала. – Стивен выпрямился. – И… Лично я идентифицирую себя как Офелия.

Справа от меня женщина буквально застыла с бокалом в руках. Мне ее реакция доставила огромное удовольствие.

– Что ж, я схожу с поезда в Принстоне. – Офелия поднялась на ноги, перебросила волосы на одно плечо и протянула нам руку. – Было очень приятно познакомиться с вами, ребята. Надеюсь, вам понравится Чикаго, это потрясающий город.

– Очень приятно с тобой познакомиться, – ответила я. – Правда приятно.

Офелия выскочила из вагона, а мы проводили ее взглядами из окна, наслаждаясь зрелищем, как она грациозно проследовала по платформе на своих каблуках.

Неуловимо, словно ниндзя, я повернулась спиной к семье позади меня и открыла свой блокнот, готовая подслушивать их разговор. Такая хитрость обычно приносила хорошие плоды, но тут выяснилось, что семья говорит на пенсильванском голландском диалекте, и все, что я могла сделать с блокнотом, – так это нарисовать там ничего не значащие завитушки и узоры. Семья амишей из двенадцати человек села на поезд в Колумбусе и стала, безусловно, самым интригующим элементом этого участка путешествия. Выехав из Чикаго сразу после обеда, Empire Builder два часа ехал сквозь туман, прежде чем поднялся на возвышенность, где нас уже встречал дождь. Мрачная погода подпортила настрой пассажирам, собравшимся в смотровом вагоне, детям были выданы планшеты и телефоны, чтобы занять их делом, пока сами они смотрели фильмы, – исключением стала семья амишей, которая, казалось, устроила вечеринку.

Известные своей бесхитростной сельской жизнью, отказом от технологий и желанием держаться подальше от внешнего мира, амиши исповедуют христианство, а корни их восходят к европейскому анабаптистскому движению начала XVI века. Спасаясь от религиозных преследований, амиши прибыли в Америку в поисках земель для фермерства. Поскольку семья считается центром жизни, в большинстве своем на семью приходится пять детей, а численность сообщества составляет 300 000 человек. Они представляют собой одну из наиболее быстро растущих групп в Северной Америке, причем большинство поселений расположены рядом с Пенсильванией, Огайо, Индианой и Висконсином.

Одетые в шляпки и юбки длиной до лодыжки, женщины суетились над малышом, которого из рук в руки передавали его бородатые дяди, каждый из которых успевал его быстро обнять. Его волосы были пострижены в том же стиле, что и у взрослых мужчин, а комбинезон украшала черная лента, завязанная бантом под подбородком. Двое его дядей сидели в центре стола и читали вслух книгу рассказов под названием Mei Bopp и время от времени показывали картинки, а его дед смотрел на него с всепоглощающей радостью. Остальные члены семьи играли в шашки и хихикали. На противоположной стороне вагона сидела обычная американская семья. Потягивая вторую банку пива, отец семейства сидел, уставившись в телефон. В паре столов от него его жена пыталась умиротворить двух маленьких девочек, выпрашивающих айпэд. Две семьи находились совсем недалеко друг от друга, но в то же время их разделяла огромная пропасть: вот малыш, который купается в любви всей семьи, а вот две девочки, которых окружает совсем другая реальность.

Незадолго до города Тома члены семьи амишей застегнули свои накидки и поправили шляпы, малыша нарядили в крошечное, как он, сам пальто. Улыбаясь, дедушка семейства подошел к двум маленьким девочкам, которые завороженно смотрели на его зубы – половины из них не было, половина сгнила. Он протянул руку за ухо сначала одной, потом другой и поочередно вытащил две долларовые купюры. Я была разочарована тем, что они покидают поезд так быстро. Я подошла к окну и наблюдала за тем, как они собрались на платформе, напоминая портрет семьи из прошлого, и помахала им рукой на прощание, а поезд тем временем продолжил свой путь.

– Они хорошие, добрые люди, – сказал пассажир напротив меня, как будто прочитал мои мысли. – Конечно, они отличаются от нас, но разве мы все не отличаемся друг от друга? А еще они делают красивую мебель. Дорогую, но первоклассную.

– Делают мебель?

– Среди них много плотников. Руки у них золотые, этим-то они пользуются. Часовщики, краснодеревщики и другие подобные профессии. Некоторые из них используют механические инструменты в работе, но только не в собственных домах. Это допустимо, только если это делается ради клиента. Амишская мебель славится в этих краях. Вам следует увидеть ее собственными глазами.

– Я думала, амиши не могут использовать ничего, кроме лошадей и повозок…

– По религиозным соображениям большинство из них использует только запряженные лошадьми транспортные средства, известные как багги. В том числе это позволяет ограничить их передвижение только территориями своих общин. Наличие автомобиля рассматривается как искушение покинуть их земли. Но амиши пользуются автобусами и поездами для поездок на большие расстояния, и их довольно часто можно встретить в поездах «Амтрак» на северо-востоке страны.

– Вы регулярно ездите по этому маршруту?

– Да. Раньше не ездил, но топливо на поездку из Фарго в Чикаго и обратно обходится мне в 300 долларов, а билеты на поезд стоят $440 за четверых. За дополнительные $140.1 мне не нужно ехать по городу, я не устаю, мои мальчики могут бегать туда-сюда по поезду и играть, а я могу сидеть здесь, смотреть в окно, позволить себе баночку пива и просто быть счастливым.

– Вас не беспокоят задержки в пути?

– В поездах не ездят ради праздного интереса. Никто так не делает. А задержки – это та жертва, на которую приходится пойти. И, знаешь, иногда приятно получить немного дополнительного времени для неспешных размышлений. Наверное, я уже просто старею. Мне нравится сидеть здесь и вспоминать, как когда-то я ездил в поезде с отцом. Он был железнодорожником и рассказывал мне, как видел лосей, медведей и прочих зверюшек вдоль железных дорог. А знаете почему? Потому что они умные. Запрещено охотиться на железнодорожной собственности, поэтому животные до сих пор задерживаются там надолго – знают, что они в безопасности.

Подсаживаться к разным пассажирам в «Амтраке» означало все время получать новую информацию, пусть порой и приходилось слушать банальные факты, но по большей части попадалось что-то очень любопытное, что я обязательно записывала в свой путевой журнал. Культура в этих поездах резко контрастировала с тем, как мы вели себя в обычной жизни, где мы привыкли находиться в привычном круге общения, зацикленные на собственных мыслях и переживаниях, стараясь находиться в пределах своей зоны комфорта. На борту поезда те, кто не желал взаимодействовать с остальными, становились изгоями, но по большей части почти все пассажиры в итоге отказывались от привычных установок и начинали общаться. Возможно, именно темп, в котором обычно двигаются поезда, стимулировал процесс единения, создавая ауру гармонии и спокойствия, в которой пассажиры хотели слушать, говорить, задавать вопросы, наблюдать и сопереживать тем, кто был похож или, наоборот, разительно отличался от них. Всего за один месяц на моем пути встретились: владелец магазина, шеф-повар, сотрудник некоммерческих организаций, водитель велорикши, железнодорожник, смертельно больной раком человек, музыкант, водитель грузовика и учитель, и все они оставили в моей жизни пусть и крохотный, но ощутимый след.

Динамики объявили, что пришло время ужина. Мы оставили семьи, которые начали распаковывать контейнеры с едой, и отправились в вагон-ресторан. Гадая, кто на этот раз присоединится к нам за столом, мы заказали жареную курицу и рис; дверь в вагон открылась, и к нашему столу направили пожилую пару. Дама была одета в серое платье на пуговицах, на плечах короткая накидка, волосы спрятаны под белую шляпку без полей. Ее муж был одет в зеленую рубашку, брюки с толстыми подтяжками и жилет. Борода была сбрита до тонкой полоски, это выглядело так, будто у него под подбородком застегнут ремень велосипедного шлема. Арлин и Рассел были из Огайо; присаживаясь за стол, они поприветствовали нас легким кивком. Когда за столом повисла долгая тишина, Джем принялся выстраивать приправы в одну линию, из звуков раздавался только звон столовых приборов, поезд покачивался в одну сторону.

– Итак, вы явно амиши, – произнес наконец Джем.

– Нет… это не так, – ответил Рассел.

Я съежилась и уставилась на скатерть.

– Мы выглядим похоже, но на самом деле принадлежим церкви Старонемецких братьев-баптистов.

– Есть ли еще сходства, кроме одежды? – спросила я.

– Какие-то есть, – сказала Арлин, глядя на Рассела. – Например, мы управляем автомобилями. Я бы не успевала ездить по своим делам на повозке, запряженной пони. И еще у нас в домах есть электричество. Я не могу представить себе жизнь без электричества.

– Я тоже, – сказала я, радуясь, что нам удалось найти точки соприкосновения.

– Амиши пользуются телефонами только в дороге, поскольку считают, что те мешают проводить время с семьей, а мы пользуемся ими как все. Думаю, что в остальном многие наши убеждения одинаковы.

У Рассела и Арлин было замечательная дикция, и, хотя в каждую из пауз в речи можно было вставить целую рекламу, это только делало восприятие беседы еще приятнее.

– Чем вы занимаетесь? – спросил Джема Рассел.

– Я работаю в техно… технологической сфере…

– Что ж, отлично если тебе удалось найти занятие по нраву.

Наши блюда принесли все вместе, Джем разорвал пакетик бальзамического уксуса и начал поливать им куриное мясо. Рассел прочистил горло.

– Надеюсь, вы не возражаете… Нам нужна минутка, прежде чем приступить к еде.

– Конечно не возражаем.

Джем быстро выдавил оставшиеся капли, пока Рассел и Арлин ждали, сжимая руки друг друга и наблюдая, как он скатывает обертку, словно тюбик зубной пасты. Я метнула быстрый взгляд на их склоненные головы и решила присоединиться к ним: прочитать молитву перед едой, чего я не делала со времен начальной школы. Этот жест укрепил отношения между нами, и мы приступили к еде все вместе. Арлин и Рассел направлялись навестить свою дочь и внуков в Айдахо и провести там две недели, а также планировали арендовать автомобиль и пересечь границу, чтобы побывать в Джаспере, где собирались любоваться дикой природой.

– Вы занимаетесь охотой? – спросила я Рассела.

– Раньше охотился, но перестал. В основном на фазана и перепела.

– Он не может стрелять в оленей, – вставила ремарку Арлин. – Все из-за их больших невинных глаз. На днях нам попалась белка, которая кормилась у меня во дворе, мы ее пристрелили… обжарили и съели. Нам понравилось.

– Звучит неплохо.

– О да, было действительно неплохо.

– Вы часто ездите на поездах? – спросила я.

– Нам нравится ездить на них, – сказал Рассел, протирая бороду салфеткой. – У нас с собой подушки и одеяла. И еще нам по нраву то, что у нас есть возможность познакомиться с разными людьми, такими как вы. Найти приятную компанию.

– Но эти поезда довольно часто задерживаются в пути, так как им приходится пропускать товарняки, – сказала Арлин. – Мы прибудем в Айдахо около часа ночи, а потом нам еще предстоит ехать два часа до дома нашей дочери. Если бы не поезд, мы бы не смогли ее увидеть. Это напоминает о том, что следует быть благодарным за то, что у тебя есть.

В ту ночь Empire Builder несся по Америке, тени скал и холмов падали на поезд словно бестелесные призраки. Несмотря на все свои недостатки, «Амтрак» подпитывался единением, близостью и добротой людей – тем, что, как мне когда-то казалось, уже давно исчезло. Конечно, среди пассажиров было множество забулдыг без водительских прав и тех, кто до ужаса боялся летать, но все же для таких людей, как Эрни, поезд стал воплощением исполненной мечты, а для таких потерянных душ, как Эрин, стал успокаивающей терапией, – за что стоит благодарить анонимность, которую обеспечивают поезда. Поезд был убежищем для одиночек, которые жаждали найти компанию, детей, которые могли провести время за игрой, и мечтателей, у которых здесь была масса времени, чтобы предаться разным мыслям. Американцы, которые никогда не ездят по своим железным дорогам, понятия не имеют, что упускают.

В течение двух дней мы проезжали сквозь дождь и туман, мимо лесов и водопадов, ехали вдоль рек и с грохотом проносились по настолько крохотным городам, что из достопримечательностей там были только заправки, церкви и школы. Прибыв в Сиэтл, поезд отправился отдыхать, покинутый пассажирами, которые уже приветственно махали своим друзьям, целовали возлюбленных, искали такси или просто уходили вдаль, возвращаясь к привычному ритму своей жизни.

Глава 8

Семейство Кимов

Вскоре после прибытия в Сиэтл наш абонемент на «Амтрак» истек, и мы завершили свой круговой маршрут по Америке поездкой по Amtrak Cascades, въезжая и выезжая из бухт мимо маленьких островков вверх по побережью обратно в Ванкувер. Там мы обнаружили, что к Саре и Скотту присоединилась их дочь Стелла, которая появилась на свет через неделю после того, как мы сели в The Canadian. Кот Эрик амбивалентно относился к своей новой соседке по квартире, но настороженно озирался, пока мы сидели на его диване, в ужасе понимая, какая страна будет следующей на нашем маршруте.

– Что думаешь? Мы сумасшедшие? – спросила я.

– Я думаю, ты бы чувствовала себя сумасшедшей, если бы не поехала, – сказала Сара.

– Правда?

– Определенно. Когда у тебя снова появится шанс сделать что-то подобное?

Я смотрела, как Сара качает маленький сверток, и поняла, что сейчас в моей жизни самое время для такого риска, а позже его уже может и не быть.

– Но что, если что-то пойдет не так и меня арестуют?

– Тебя не арестуют, – сказал Джем. – А если это и произойдет, я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

– Я не уверена, что ты сможешь каким-то образом на это повлиять.

– Если только ты не сделаешь что-то действительно глупое, вроде кражи вещей или попытки прокрасться на пятый этаж «Янгакто»[42], поводов для беспокойства нет. Тысячи людей посещают эту страну каждый год, и с ними все в порядке, – сказал Джем.

С этой точки зрения Джем был прав. До недавнего времени я не знала, что туристы могут посещать Северную Корею с 1953 года, когда перемирие ознаменовало конец Корейской войны. Однако до 1988 года туризм был ограничен посетителями из других коммунистических, или «дружественных», стран Движения неприсоединения, включая Индию, Египет, Индонезию, Югославию, Гану и несколько других развивающихся стран, которые отказывались отождествлять себя с коллективными идеологиями западного и восточного блоков. Приехать туда не так уж легко – недостаточно просто забронировать рейс и прибыть с чемоданчиком в одной руке и путеводителем в другой. А самостоятельное путешествие вообще невозможно. Но более 5000 западных, и почти 100 000 китайских туристов посещают Северную Корею каждый год с помощью частных туристических компаний, которые предлагают большое разнообразие туров, от велосипедных поездок по сельской местности и походов на гору Кумган до участия в Пхеньянском марафоне или путешествия по стране в течение 10 дней на поезде. Именно этот последний маршрут вызвал у меня большой интерес. Движение начиналось в столице Пхеньян, где чартерный поезд отправлялся в Хянсан, а затем поворачивал на восток в города Вонсан, Хамхын и портовый город Чхонджин, последний из которых только недавно был открыт для иностранцев. Пхеньян изображается в СМИ как показательный город Северной Кореи, где туристов ожидает тщательно отрепетированный спектакль. Независимо от того, правдиво ли такое изображение, безусловно, властям не так просто контролировать то, что туристы могут увидеть за пределами столицы, особенно на железнодорожных маршрутах. Поездка также включала в себя посещение мавзолея, где покоятся забальзамированные тела президента Ким Ир Сена и его сына, генерала Ким Чен Ира, а последний день маршрута совпадал с празднованием семидесятой годовщины Трудовой партии.

Решение поехать не было принято легкомысленно: учитывая сообщения ООН о нарушениях прав человека, голоде и лагерях, я довольно долго думала, насколько странно и неправильно буду чувствовать себя, пополнив казну диктатора, посетив ее в качестве туриста. Но в конечном итоге все свелось к обычному человеческому любопытству. Я намеревалась поехать туда не ради того, чтобы потом удивлять своими рассказами друзей на вечеринках или хвастаться смелостью в соцсетях; и уж тем более у меня не было никакого тайного желания вывешивать антиправительственные растяжки из окна отеля или позволить арестовать себя, чтобы потом выгодно продать свою статью. Тем не менее я хотела воспользоваться возможностью посетить и узнать побольше об относительно неизвестной стране, обладая, пусть и обманчивым, чувством объективности. Несанкционированные поездки журналистов туда не допускаются, поэтому газеты регулярно охотятся за глупыми семейными парами и американскими студентами, желающими за неплохой гонорар поделиться рассказами о своем визите, в то время как в большинстве документальных фильмов показывают лица, наполненные ужасом, под аккомпанемент «Танца рыцарей» Прокофьева.

В нашу цифровую эпоху пары нажатий пальцами достаточно для того, чтобы увидеть спутниковые изображения практически любой точки Земли (и даже мест за ее пределами). С дивана в Саффолке можно посмотреть на Кремль в Москве или прыгнуть с Большого Барьерного рифа в шлеме виртуальной реальности Oculus Rift, находясь в Глазго, но Северная Корея является одной из немногих стран в мире, которая остается под непроницаемым куполом, когда дело доходит до разглашения какой-либо информации, поэтому показания перебежчиков являются почти единственным способом сбора достоверной информации о так называемом «затворническом королевстве». Но даже перебежчики, как известно, приукрашают свои истории, что делает невозможным вычленить сухие факты из вымысла.

В то время как Северная Корея и сама сочиняет небылицы о жизни в стране, западные СМИ тоже можно обвинить в том, что они гнут свою линию, изображая северокорейцев одномерными роботами, служащими своему великому лидеру. У меня не было никаких иллюзий, что за десять дней в Северной Корее мы увидим нечто большее, чем хорошо срежиссированный спектакль, но я хотела занять место в первом ряду, чтобы погрузиться в это шоу. Страна только что отменила четырехмесячный запрет на поездки, введенный из-за опасений, связанных с вирусом Эбола, так что сейчас было самое подходящее время для ее посещения. Более того, я хотела увидеть, кто еще там будет путешествовать, какие люди выбирают Северную Корею в качестве места отдыха?

У нас ушло немного времени, чтобы это выяснить. Из Ванкувера мы прилетели в Пекин и прибыли в офис турфирмы для проведения брифинга[43], а также чтобы встретиться с другими тринадцатью путешественниками, которые записались на этот тур. Среди них была Алиса, австралийская мать семейства, которая не сказала своей семье, куда она едет; Петр, краснолицый русский, который впоследствии неоднократно втягивал нас всех в неприятности; Алан, технический консультант из Челтенхэма; Виктор, канадский пенсионер, для которого это был уже четвертый визит; Сатоши, японский бизнесмен; Ник из Ноттинг-Хилла; и Томми и Анна, молодожены, проводящие свой медовый месяц. Сопровождающей нашей группы в Северную Корею была милая девушка Сара из Лондона, 25 с лишним лет, с блестящими волосами, в высоких кроссовках, с неизменной широкой улыбкой на лице, которая маскировала все виды раздражения, когда дело доходило до общения с нашей группой.

Стены офиса были украшены пропагандистскими плакатами, нарисованными вручную, также здесь было много памятных вещей из Северной Кореи: от книг, DVD и футболок до картин, значков и открыток, на которых изображены кадры из популярного фильма «Товарищ Ким отправляется в полет» – истории женщины-шахтера, которая хочет стать воздушной гимнасткой. Его демонстрировали на Пхеньянском международном кинофестивале, этот фильм стал хитом среди северокорейцев, поэтому нам выдали по несколько открыток, которые мы подарили в качестве подарков местным гидам по прибытии в страну. Сидя за расставленными полукругом школьными партами, я бегло просматривала хендаут[44] от Сары. Из того, что я прочитала, следовало, что телефоны, компьютеры и электронные книги Kindle должны были быть сданы по прибытии, фотографирование запрещено; ношение джинсов является незаконным, и мужчин с длинными волосами не пускают в страну. Но когда Сара рассказала нам о правилах, выяснилось, что это все была чушь.

– Хотя многое из того, что вы, вероятно, слышали, неправда, есть несколько вещей, о которых вы должны знать, – сказала она. – Если у вас есть экземпляр газеты с маршалом Ким Чен Ыном на первой странице, пожалуйста, не складывайте ее посередине лица. Не вырезайте лицо и не приклеивайте что-то поверх него. Пожалуйста, не ставьте чашки или даже очки на его лицо, так как это считается крайне неуважительным.

Алиса подняла руку.

– Можно ли фотографировать на фотоаппараты или смартфоны?

– На фотоаппараты можно, но, пожалуйста, всегда сначала переспросите у своих гидов, если не уверены. Вы довольно быстро поймете, что местные жители не любят фотографироваться, так как они не знают, кто вы, и не знают, для чего будет использовано впоследствии изображение, поэтому всегда лучше сначала проверить. И помните, если будете делать фотографии статуй Кимов, необходимо убедиться, что в объектив вошло тело с головы до ног. Не обрезайте их снизу до плеч или талии, так как это воспринимается как обезглавливание лидеров, и фотографии будут удалены охранниками, которые проверяют телефоны и фотоаппараты на выходе.

Сара подробно остановилась на ряде предметов, которые были запрещены: книги о Северной Корее и нынешней политической ситуации, в том числе справочники, американские или южнокорейские флаги или любая одежда с их изображением, литература из Южной Кореи; одежда с политическими лозунгами, которые представители власти обязательно заставят перевести. Наконец, наличие при себе Библии категорически не рекомендовалось. Прозелитизм в Северной Корее является серьезным преступлением, и демонстрация Библии северокорейцам, как и попытка оставить ее где бы то ни было, вероятно, приведет к аресту.

В 2014 году Джеффри Фаул, отец троих детей из Огайо, был арестован за то, что он намеренно оставил двуязычную англо-корейскую Библию под мусорной корзиной в клубе моряков в Чхонджине, и был отправлен в тюрьму на шесть месяцев. Сначала он утверждал, что книга просто выпала из его кармана, но позже признался, что точно знал, что он делает. «Я думал, что с помощью хитрости могу провести небольшую христианскую работу и оставить Библию в туалете, – сказал Фаул в интервью Reuters. – Увидев бедственное положение народа, я знал о жестоком преследовании христиан. Я хотел помочь им». Фаул был одним из небольшого количества христианских миссионеров, которые были задержаны в недавнем прошлом за попытку привезти религиозные тексты, чтобы «спасти» северокорейцев, которые воспитываются с верой в превосходство своего отца-основателя Ким Ир Сена. В прошлом году еще один американский турист, Мэтью Миллер, разорвал свою визу в аэропорту Пхеньяна и попросил убежища, признав позже, что его главный страх заключался в том, что его не арестуют – настолько отчаянным было его желание попасть в заключение, чтобы увидеть Северную Корею «за пределами проторенных туристами троп». Вскоре после нашей поездки американский студент по имени Отто Вомбиер отправился в сопровождении другой тур-компании и был задержан и приговорен к пятнадцати годам каторжных работ после того, как он якобы был запечатлен на видео за попыткой украсть плакат за стойкой регистрации отеля Янгакто, в зоне для персонала, вход в которую строго запрещен для гостей. Вомбиер был освобожден через семнадцать месяцев и возвращен в США в состоянии комы с серьезной травмой мозга. Он умер в течение нескольких дней после прибытия. Северная Корея заявила, что у него ботулизм из-за приема снотворного, но американские врачи отрицают, что у него были найдены какие-либо признаки токсина в организме. Вскоре после этого Государственный департамент США издал запрет на поездки американцев в страну.

Я оглядела комнату в надежде, что среди нас нет христианских пропагандистов, социопатов или американцев. Я не могла не удивляться самонадеянности всех тех, кто был задержан и, за исключением Вомбиера, совсем не переживал о своей судьбе. Соблюдение правил любой страны – это просто хороший тон: если не чувствуете, что можете им следовать или не согласны с ними, то просто не стоит туда ехать. И насколько же безрассудно отправляться в страну, нарушать законы, а затем просить прощения, поставив под угрозу безопасность своих попутчиков, а также подвергать опасности северокорейских гидов, которые, скорее всего, будут наказаны за ненадлежащий надзор за своей группой. К счастью, все в нашей группе выглядели абсолютно нормальными, равнодушными к умышленным преступлениям, и я с нетерпением ожидала самого необычного путешествия всей своей жизни.

Решив, что безопаснее не брать с собой ноутбук, блокноты и диктофон, в последний момент я запаниковала, сомневаясь, стоит ли взять Kindle. На нем была книга о Северной Корее журналистки Los Angeles Times Барбары Демик под названием «Повседневная жизнь в Северной Корее». Автор писала ее более семи лет, в ней собраны истории шести перебежчиков, это увлекательное произведение и единственное основанное на реальных событиях, которое я прочла, чтобы иметь как можно меньше предубеждений. Однако это был один из основных текстов, который сотрудники таможни будут искать по прибытии, и он никак не исчезал из облака несмотря на то, что я удалила его из памяти электронной книги. Сдавшись, я отбросила Kindle в сторону и решила, что лучше потратить свое время, смотря по сторонам, а не в книгу.

Вместо того чтобы сесть на поезд в Пхеньян, турфирма забронировала нам – ради удобства – девяностоминутный рейс из Пекина, что нисколько не обрадовало Джема. Отчасти причиной, по которой он так стремился присоединиться ко мне в моих путешествиях, стало то, что у него была аэрофобия и он испытал большое облегчение, получив возможность объехать весь мир и при этом не пребывать в ужасе от возможности упасть и разбиться о землю в горящей стальной машине. Когда двигатели начинали реветь и нос самолета приподнимался, холодная мокрая ладонь обычно находила мое колено и начинала сжимать его для успокоения, а сам Джем тем времен заказывал несколько «Кровавых Мэри» для того, чтобы бороться со своей душевной травмой. Обычно меня все это забавляло, но в этот раз я разделяла его беспокойство. Всего две авиакомпании выполняли рейсы между Пекином и Пхеньяном: Air China и Air Koryo, которые были оценены Skytrax – исследовательской компанией в области воздушного транспорта – как худшие в мире, хотя это и было по большому счету рекламным трюком и основано в первую очередь на слухах. Санкции, введенные США и ЕС, не позволили компании Air Koryo приобрести авиалайнеры у Boeing или Airbus, оставив им мало выбора, и в итоге им пришлось использовать старые российские самолеты. В 2007 году, в попытке провести ребрендинг, Air Koryo купила два относительно современных самолета Ту-204, но это не улучшило рейтинг ее сервиса, который по-прежнему оценивался в одну звезду.

Джем сидел в середине ряда с Петром, чей живот переваливался через подлокотник ему на колени, в то время как мне повезло сидеть у окна, откуда я смогла рассмотреть изгибы и повороты Великой Китайской стены, которая извивалась на скалах внизу. Впрочем, это развлечение мне быстро надоело, и как раз в это время бортпроводники в синих нарядах и белых перчатках стали раздавать глянцевые брошюры, знаменующие «Семидесятую годовщину основания Трудовой партии Кореи». Это была самая очаровательная пропаганда, показывающая, как три поколения семьи Ким «с энтузиазмом приветствовали толпу», «давали путевые указания» на заводе смазочных масел Чхонджин и встречали женскую национальную футбольную команду, чьи представительницы были все в слезах. Под каждой фотографией были даты: Чучхе 71 (1982), или Чучхе 58 (1969). Год рождения Ким Ир Сена, 1912 год, считается Чучхе 1, и северокорейский календарь отсчитывает даты этим же образом.

Пока я удивлялась огромным размером Ким Чен Ына, в динамиках заиграла старомодная народная мелодия, а на экранах над головой стали сменяться кадры с парадов и концертов, в том числе с концерта Moranbong Band – популярной северокорейской группы, включающей около двадцати молодых женщин в коротких юбках; они пели, играли на скрипках, виолончели, клавишных и ударных и, скорее всего, были выбраны Кимом не только за свое музыкальное мастерство, но и за современные мотивы, которые должны понравиться молодежи страны. На середине полета по салону прокатились гомон и волнение из-за начала раздачи скандально известного бургера Koryo. Люди доставали телефоны и сворачивали шеи, лишь бы увидеть, кто осмелится попробовать блюдо, которое, по слухам, содержит мясо крыс, собак и бог знает что еще. Холодный бургер, завернутый в пищевую пленку и брошенный прямо на стол, был грязно-серого цвета, в качестве украшения было нечто напоминающее мокрый осенний лист. Я оттолкнула его подальше, а Джем с аппетитом набросился на свой. После того как с бургером было покончено, он заметил, что по вкусу тот напомнил рыбные пирожки его прабабушки.

Когда самолет начал снижаться, увидев горы внизу, я почувствовала тошноту и волнение от того, что мы должны были вот-вот попасть в запретное царство. Приближаясь к взлетно-посадочной полосе, самолет стал крениться так сильно, что Джем схватился за мою руку и закрыл глаза, а самолет ускорился и приземлился, ударившись шасси о землю. Я выглянула из окна и увидела пятерых мужчин в форме, которые сидели в высокой траве.

– Ты их видел? – прошептала я.

– Да. Как думаешь, что они ищут?

– Может быть, хотят убедиться, что безбилетные пассажиры не выпадают из самолета? Как на границе Мексики с США в Эль-Пасо.

– Пожалуй, найдутся безбилетники, которые хотят сбежать из Северной Кореи, но явно не проникнуть внутрь, – прошептал Джем.

– Резонно. Может быть, они ищут иностранных журналистов или что-то типа того?

– Не сходи с ума.

Мы едва дотронулись до земли, а паранойя уже расцветала бурным цветом. Я постаралась внушить себе, что в следующие десять дней нужно отбросить все предубеждения, затем взяла сумку и последовала за группой в здание аэропорта.

Иммиграционные процедуры прошли безболезненно и спокойно. Представители власти просканировали каждую сумку и записали названия наших книг, прежде чем отпустить нас. Мы освободились так быстро, что я смогла незаметно улизнуть, чтобы исследовать зону прибытия, в то время как остальная часть группы надолго задержалась на контроле из-за ноутбуков, цифровых зеркальных фотоаппаратов и планшетов. Сияющий новенький международный аэропорт Сунан казался слишком большим для обслуживания всего четырех городов: Пекина, Шанхая, Шэньяна и Владивостока. После обхода здания вокруг я наткнулась на фотогалерею с изображением ракет, военных парадов и Ким Чен Ына, и в глаза мне бросилась крошечная подпись: «Школьники в Пхеньяне, у которых нет поводов завидовать». Нет поводов завидовать. Мне вспомнилась книга Демик, и я поняла, как она получила свое название[45]. Джем помахал мне и сказал, что мы можем покинуть аэропорт, так как четверо наших северокорейских гидов уже прибыли.

Гиды работали в одной из государственных туристических компаний, среди них были дети дипломатов, которые хорошо владели английским языком и проживали большую часть своей юности за границей. Предполагалось, что они работали там, чтобы надзирать, а не быть гостеприимными хозяевами для тургрупп, и, хотя я не сомневалась, что первая цель была в приоритете, они определенно придали живости нашей поездке. Независимо от того, были они просто гидами или все же и надсмотрщиками тоже, мистер Ли и мистер Пак были знатоками своего дела, которые часто работали с Сарой и радушно поприветствовали ее, как старые друзья. Они обучали двух новых гидов, мистера Сонга, бледного, нервно выглядящего человека, и мисс Ким, принцессу с химической завивкой волос, одетую в белую куртку. Она выглядела явно не впечатленной нашей группой и больше времени уделяла селфи, которые она отбеливала в специальном приложении. Петр умудрился заблудиться между выходом из аэропорта и ожидавшим нас автобусом, поэтому, как только остальные оказались внутри, Ли взял микрофон в руки, чтобы развлечь тургруппу, а Пак был отправлен на поиски Петра:

«Анньонг хашимникал» – это уважительный способ сказать: «Привет, как дела?» – на корейском языке. – Он остановился и оглядел всех нас. – Мы знаем, что вы привыкли говорить «Северная Корея», но мы не верим в деление страны на север и юг, – сказал он. – «Мы Корейская Народно-Демократическая Республика, или КНДР, поэтому, пожалуйста, помните об этом, пока находитесь здесь. И еще это… – добавил он, заметив, что Петр поднимается по ступеням под четким надзором Пака, – будет полезно запомнить фразу на следующие десять дней: «Ббали капсидал», что означает «пошли быстро»!

Ли обладал талантом и живостью аниматора и знал, как привлечь внимание аудитории, но, когда мы отправились в город, его голос превратился в белый шум, настолько увлек нас вид из окна. Мы действительно были здесь, в Северной Корее.

Дороги Пхеньяна по ширине вмещали танк и были недавно заасфальтированы, в пути нам встретилось всего несколько других автомобилей. По краю дороги неуклюже катился одинокий трактор, по тротуару ехало двое велосипедистов в одежде цвета хаки, но пешеходов не было совсем. Трамвай, набитый одетыми в серое пассажирами, проехал мимо в противоположном направлении, и я свернула шею от любопытства, чтобы разглядеть его получше, а остальные члены группы, приставив смартфоны и камеры к стеклу, фотографировали каждое дерево, каждый автомобиль, каждый знак. Неудивительно, что местные жители стали подозрительно и с раздражением относиться к туристам. Белое равнодушное небо усиливало эффект блеклости и отсутствия энергии – двух элементов, которые я прежде всего ассоциировала с азиатскими городами, но, когда мы добрались до центра города, рекламные щиты политической направленности, гласящие о гордости за страну и славящие ее, заиграли красными, желтыми и синими цветами. На одном были изображены крепкие молодые люди в комбинезонах с косами, зажатыми в одной руке, и национальными флагами – в другой; на заднем плане в небо взлетала ракета. На другом были Ким Ир Сен и Ким Чен Ын в поле, среди цветов и детей. Многоквартирные дома высотой не превышали четырех этажей и были покрашены в светлый персиковый цвет, каждый балкон был украшен горшками с красными цветами. «Мерседес 190E» поравнялся с нами на светофоре, автомобиль такой модели был у моих родителей в 1991 году, и у меня появилось ощущение, что мы прибыли на машине времени в прошлое. Вскоре автобус замедлил ход, и Ли жестом указал на улицу: «Мы прибыли к великому Монументу Мансудэ, можете взять с собой камеры».

Даже у подножия холма сквозь деревья были видны вершины двух статуй Кимов. Стоящие на высоте около двадцати двух метров бронзовые памятники с видом на город стали одним из самых священных мест Пхеньяна, привлекая как туристов, так и жителей Северной Кореи, которые собирались здесь, чтобы отдать дань уважения. Вокруг статуй был ухоженный газон, на котором сейчас находилось более пятидесяти женщин среднего возраста, одетых в длинные рубашки и одинаковые туфли на резиновой подошве, которые, казалось, вручную пололи сорняки, даже несмотря на то, что трава выглядела безупречно. Они отворачивались от камер, прикрывая лица руками. Ли велел нам встать в длинную шеренгу, заправить рубашки в брюки и застегнуть куртки. Сара держала в руках большой букет цветов, который она затем вручила Виктору, которого выбрали, чтобы вознести их к подножию статуй и поклониться, а затем развернуться и вернуться к группе. Тем временем женщины с газона куда-то исчезли. Томми, одетый в водонепроницаемую ветровку, заговорщически обратился ко мне.

– Думаешь, они на самом деле занимались садоводством или их просто посадили сюда, чтобы шпионить за нами? – шепотом произнес он.

– Кто знает. Наверняка они просто не хотели оказаться на наших фотографиях.

– Может быть, но разве тебе не кажется странным, что они ушли менее чем через две минуты после нашего прибытия?

– Не разговаривать, пожалуйста, – сказал Ли, встав перед нами перед тем, как поклониться. Мы последовали его примеру. Смотря на свою обувь, я вдруг почувствовала недовольство. Я уж точно не уважала местных лидеров и была разочарована собой. Позже мне рассказали, что северокорейские чиновники используют фотографии туристов, поклонившихся перед статуями, чтобы говорить своему народу, что иностранцы приезжают с целью специального паломничества со всего мира, чтобы выразить свое почтение, настолько почитаемы их лидеры. Если это действительно правда, то тогда мне следовало бы чувствовать себя еще хуже за причастность к обману. Но все же я сама приняла решение приехать и могла бы остаться в автобусе, если не хотела соблюдать их правила. И возложение цветов к их ногам ничем не отличалось от раболепства, ожидаемого от пришедших в места религиозного поклонения.

Возвращаясь к автобусу, я заметила, насколько девственно чист окружающий парк. На траве не было ни одного упавшего листа, идеальные ряды красных цветов украшали клумбы. Мисс Ким подошла и взяла меня под руку.

– Что делали здесь эти женщины? – спросила я.

– Все женщины работают добровольно, из уважения к своей стране.

Я взглянула на круглый красный значок на лацкане мисс Ким, на котором было изображено добродушное лицо Ким Ир Сена. У Ли был значок, на котором были изображены оба Кима, так же как у и Пака и Сона. Мне было любопытно, почему на значках не изображается нынешний правитель – Ким Чен Ын, но решила, что пока слишком рано допрашивать наших гидов. Я не была уверена, из дружелюбия ли или просто чтобы не дать мне замешкаться, но мисс Ким повела меня вслед за остальными в сторону автобуса. Воспользовавшись случаем, я спросила, могу ли я раздобыть такой значок для себя. Она оскорбилась, но всего на одно мгновение, а затем ее лицо снова приобрело бесстрастный вид.

– Они не для иностранцев. Когда мы вступаем в Молодежную Лигу, нам вручают значок.

– Вы когда-нибудь снимали его?

– Нет. Это наш дорогой отец, я очень горда носить его постоянно. Он великий, великий человек, который так много делает для нас.

Мне показалось странным, что мисс Ким продолжала говорить о нем в настоящем времени, но я не стала придавать этому большого значения и села на свое место в предвкушении ужина и горячего душа перед сном. Мисс Ким сидела перед нами в наушниках, в них играла заглавная песня из фильма «Титаник». Мы приехали в гостиницу «Янгакто», которая оказалась башней, расположенной на собственном острове, из ее окон открывался панорамный вид на Пхеньян, причем окна можно открыть настежь даже на сороковом этаже, что меня несколько напугало. Непривлекательная на вид, с неоновой подсветкой на фасаде – и упакованная под завязку иностранными туристическими группами, – гостиница предлагала гостям бассейн, боулинг и караоке в подвале. Но после ужина из жареного риса с яйцами, свининой и маринованными огурцами мы чувствовали себя слишком уставшими и отправились в номер, оставив остальную часть группы в баре. В лифте Джем указал на панель, где между кнопками с цифрами «4» и «6» не оказалось цифры 5. Пятый этаж действительно отсутствовал. Таинственный пятый этаж «Янгакто» был сродни сумеречной зоне. Он определенно существовал, но был недоступен для обычных смертных. Однажды какой-то американский блогер пробрался туда по лестнице для персонала и разместил фотографии пустого помещения, увешанного стандартными пропагандистскими плакатами, и офиса с тем, что, по его словам, было советским записывающим оборудованием, которое, как я позже узнала, записывало немногим больше, чем четыре видеокамеры в холле и одна на парковке. Мы прочитали об этом всю доступную в интернете информацию, и теперь, когда сами оказались без присмотра в лифте, интереса у нас этот факт уже не вызвал. Даже если бы наш номер прослушивался, никто не услышал бы ничего более обличающего, чем храп Джема и мои жалобы на холод и усталость; большого желания вынюхивать что-то в неположенных местах у меня не возникло.

В номере стоял запах как в шкафах у моей бабушки. Весь он был покрыт ровным слоем пыли, но здесь было тепло, а на полу был ковер. Две односпальные кровати, разделенные тяжелым радиоприемником, из-за которого мы не смогли сдвинуть их вместе и шептаться на близком расстоянии. По телевизору можно было посмотреть телеканалы Al Jazeera и BBC Dateline в дополнение к государственному новостному каналу, на котором обнаружилась внушающая страх женщина среднего возраста, одетая в чима джогори – национальный костюм из юбки и рубашки. Она неподвижно сидела за своим столом и громогласно вещала о последних действиях и достижениях Ким Чен Ына, словно оперная певица. Видео, на которых он был запечатлен в универмаге или едущим в автобусе, за которым бегут плачущие люди, демонстрировались без звука. Зрелище было увлекательное, но я не могла представить себе 24-часовой формат наблюдения за английской королевой, которая занимается верховой ездой, нарезает ленточки или прогуливается по Цветочной выставке в Челси.

Мы прибрали к рукам зубные щетки, расчески и мыло из нашей ванной в качестве сувениров – или чтобы продать их на eBay, Джем включил кран с горячей водой и осмотрел телефонную трубку на предмет наличия там электронных жучков. Он снял со стены фен, который дул не сильнее, чем слабый летний ветерок. Несмотря на то что мы морально готовились к худшему, все было в рабочем состоянии. Прежде чем опустить шторы, мы распахнули окно и встали у него, прижавшись друг к другу; порыв ледяного воздуха застал нас врасплох. С двадцатого этажа мы смотрели на воды реки Тэдонган в темноте. Вид из окна вызвал странные чувства. Два моста переливались зеленой и синей неоновой подсветкой, ее отблески отражались в воде, Монумент идей Чучхе пылал красным пламенем в ночи, но остальная часть города пребывала во мраке. В высотном доме неподалеку светилось несколько окон, но без уличных фонарей, дорожного движения и рекламных щитов казалось, что город просто выключили. Дрожа от холода, мы закрыли окно, опустили шторы и улеглись спать.

Когда часы пробили шесть часов, в динамиках пхеньянской железнодорожной станции раздались нестройные завывания. Эта мелодия, если ее можно так назвать, играла каждый час и продолжалась более пяти минут, а я смотрела на изображение двух Кимов, расплывшихся в улыбке под часами. На горизонте забрезжил рассвет, предвещающий новый солнечный день, и мое сердце подпрыгнуло от радости. Я не могла дождаться возвращения в поезд, и солнце на небе было именно тем, что требовалось для приятного времяпровождения у окна по пути в Хянсан. Это была ближайшая станция, откуда можно было добраться до горы Мёхянсан, примерно в четырех часах к северо-востоку от Пхеньяна, довольно мало туристов выбирало этот маршрут. Пересчитав нас по головам, Сара отметила, что Петр снова исчез из поля зрения; вскоре его заметили на другой стороне улицы, снующим с фотоаппаратом. Пака отправили забрать его, в то время как остальные члены группы собрали вещи и пошли искать поезд.

Станция была такой же пустой, как не используемый ангар аэропорта. Скрип обуви раздавался эхом вокруг, потому что, кроме нас, здесь не было ни одной живой души. Я ожидала услышать привычные звуки – захлопывающиеся двери, шум двигателей, крики лоточников и объявления по громкоговорителю, но ничего этого не было, и я чувствовала себя обманутой. Всего было трое или, может быть, четверо железнодорожных путей, но первая платформа по размерам могла сравниться с футбольным полем, однако только один поезд стоял в самом дальнем ее конце. Поезд с дизельным корейским двигателем и вагонами от винтажного швейцарского поезда 1970-х годов был забронирован специально для нас. Нам было запрещено путешествовать на местных поездах с гражданами страны, поэтому на ближайшие девять дней это был наш дом. Я с большим удовольствием наблюдала, как остальные члены группы суетятся вокруг, занимают места, осматривают туалеты и ощупывают мягкие одеяла в купе. Все это напоминало рождественское утро и только укрепляло мое убеждение в том, что в поездах всегда будет особое очарование, способное смягчить даже самого капризного путешественника: лучи солнца, согревающие щеку во время чтения у окна, убаюкивающий мерный стук колес, восторг от улыбок или приветственных взмахов рукой людей за окнами поезда. Гиды заняли первое купе и уже начали подтрунивать над мисс Ким, которая переоделась в домашние тапочки и меховой жилет. Я проскользнула в их купе и села напротив нее, вооружившись блокнотом с подобием улыбки на лице в надежде, что хотя бы женская солидарность поможет ей хоть немного раскрыться и стать более откровенной, но все было тщетно. Выкурив по несколько сигарет «Мальборо Голд», Ли и Пак переоделись в махровые тапочки и стали разыскивать что-то в сумочке Сары. Мистер Сонг безмолвно сидел в уголке.

Швейцарские вагоны скользили по рельсам практически бесшумно, движение почти не ощущалось, я и не заметила, как мы тронулись, пока в окно ярко не засветило солнце, тогда я вышла в коридор, чтобы лучше рассмотреть город. Город сиял под синевой необычно ясного неба, которое не было затянуто дымом фабрик и выхлопным газами. Больше не было видно серости и запустения. Башни Пхеньяна выглядели воплощением слащавого совершенства, напоминая башни в Диснейленде из-за розового и мятного цветов. Вдоль путей кружевом расстелились фиолетовые цветы. Виктор присоединился ко мне у окна, и в этот момент нашим глазам открылось зловещее, но уже знакомое по картинкам зрелище. Вздымаясь на сотни метров ввысь, гостиница Рюгён была почти в четыре раза выше любого другого строения в городе и в пять раз шире. Строительство 105-этажного здания, прозванного «Гостиницей судьбы», началось в 1987 году, но прекратилось во время распада Советского Союза, который опустошил экономику Северной Кореи. Работы по экстерьеру из стекла с тех пор завершились, но никто и понятия не имеет, откроется ли гостиница когда-либо для посетителей. Здание напоминало космический корабль, который может взлететь в любую минуту.

– Чудовищно, – сказал Виктор, когда мы проезжали мимо «Рюгёна» и поезд начал набирать темп. – Но должен признать, меня завораживает скорость, с которой меняется эта страна.

– Вы уже бывали здесь?

– Это четвертый раз, – ответил Виктор, глядя прямо перед собой; ветер начал шевелить его зализанные назад волосы. Виктор был из Ванкувера, когда-то, в конце шестидесятых, он наверняка выглядел как темноволосый вариант Роберта Редфорда[46]. Без лишней скромности он сообщил мне, что состоялся в бизнесе и сколотил состояние, а теперь отдался своей любви к путешествиям.

– Почему вы здесь в четвертый раз? В чем причина такого интереса?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Причины те же, что и у вас. Любопытство. Интрига. Желание лицезреть, как на твоих глазах творится история. И, конечно, это… – Виктор жестом указал на окно. – Ничто не сравнится с путешествиями на поезде. Это способ увидеть настоящую красоту. Можно летать, можно ездить за рулем, но нигде не увидишь город изнутри так, как стоя у окна поезда. А вы любите путешествовать на поездах?

– Я люблю. Поэтому мы и выбрали этот тур.

– Это необычно, знаете ли.

– Что именно?

– Что девушке нравится такой способ путешествий. Я думаю, похвально, что вы решились на эту поездку.

Мои ноздри задергались от возмущения, но я промолчала. Справедливости ради, группа действительно в основном состояла из одиноких белых мужчин, которым захотелось приключений.

– Последний раз я был здесь пару лет назад и, когда прочитал об этом маршруте, не смог устоять перед шансом выбраться из Пхеньяна и увидеть остальную часть страны, – сказал Виктор. Он бросил взгляд на купе гидов. – Они много от нас скрывают, как вы, наверное, уже поняли.

Правда заключалась в том, что я не понимала, а точнее, не смогла бы понять, насколько это соответствовало действительности. Я знала, что за красивой ширмой скрывалась уродливая реальность, но не было способа оценить, насколько ужасно все было на самом деле. Люди были вежливыми, хотя и очень сдержанными, а инфраструктура находилась в лучшем состоянии, чем во многих городах, где мы уже побывали. Более того, я не хотела допрашивать гидов с пристрастием в первые дни, опасаясь попасть под подозрение или заставить их чувствовать себя неловко. И Пак, и Ли провели свои подростковые годы за границей, и это вселило в меня веру в то, что если они вернулись жить в Северную Корею и продолжают распространять мифы об этой стране, то хотя бы в полной мере осознают всю ситуацию и отдают себе отчет о положении вещей в своей стране и отношении к ней в остальном мире. Я также задавалась вопросом, почему их семьи решили вернуться на родину, но выяснилось, что, когда дипломатические семьи командируются в другие страны, один ребенок часто остается в стране, что гарантирует их возвращение обратно.

Виктор порылся в своей сумке, достал упаковку из двенадцати шоколадных батончиков и разломил один из них полам, чтобы поделиться.

– Я упаковал с собой еду на десять дней. В мою прошлую поездку еда была ужасной, едва съедобной, поэтому я взял свою – консервированного тунца… много орехов. Но я не смогу описать, насколько в этот раз все оказалось по-другому. Я хочу сказать, что еда сейчас отличная. А тогда многие отравились! Вот почему я продолжаю возвращаться сюда. Мне нравится наблюдать прогресс. Здесь все будет совсем по-другому через десять-пятнадцать лет. Думаю, мы не узнаем эту страну. Я очень надеюсь, что все станет лучше в первую очередь для людей.

– Вы не чувствуете вину из-за своих многократных визитов?

– Нет, а почему должен? У США есть ядерное оружие, как и у вас, ребята. Америка совершила одни из самых серьезных нарушений прав человека на этой земле и продолжает делать это каждый день. В Саудовской Аравии бьют граждан кнутом и обращаются со своими женщинами как с грязью, но никто не налагает на них санкций. А что же они делают? Великобритания и США дают им самолеты и боеприпасы для убийства мирных жителей в Йемене.

Сара бесшумно подошла к нам в своих домашних тапочках:

– Все в порядке?

– Все хорошо, спасибо. Мне нравятся виды, – сказала я.

– Это точно, они потрясающие, не правда ли? Так приятно выехать из города.

Я кивнула на купе, где Пак и Ли возились с айпадом Сары и периодически истерически смеялись, а мисс Ким молча взирала в окно.

– Мы видели, как они копались в вашей сумке, – сказала я.

Сара рассмеялась.

– Они просто не различают понятия «мой» и «твой» и идею личных вещей.

– Социалисты, – пробормотал Виктор.

– Гиды регулярно лазят в моей сумке в поисках снеков или айпада, я не против. Я даже нахожу это забавным. Я помню, как однажды вернулась в купе и увидела Ли и Пака, которые достали косметичку, при этом Пак держал в руке компактное зеркало и наносил BB крем. – Она посмотрела на них, и лицо ее выражало искреннюю к ним привязанность. – Пожалуй, единственное, что меня раздражает, – это когда они называют людей жирными, особенно с учетом того, что понимают, что на западе это считается грубым. Однажды у меня произошла неприятная история с Ли: он сказал мне, насколько я растолстела с нашей последней поездки. Но есть отличный способ насолить им в ответ – сказать, что у них прекрасный загар, на что они обычно очень обижаются.

Как и во всех азиатских странах, более темная кожа подразумевает принадлежность к более низкому классу, а именно работу на солнце, в то время как благородный молочно-белый цвет лица указывает на более высокий социальный статус, что объясняло склонность мисс Ким к отбеливанию своих селфи – даже несмотря на то, что она, очевидно, принадлежала к «элитной» семье.

Виктор вернулся в свое купе, а Сара проверяла, все ли в порядке у остальной части группы, подарив мне несколько минут одиночества и спокойствия. Поезд покинул город и ехал по сельской местности, где нас окружили кукурузные поля – на них повсюду лежали собранные в вязанки початки цвета жженого золота. На ясно-голубом небе зависло одинокое облачко, мои голые руки стали греться под лучами солнца, а я впитывала в себя тишину. Последние дни были довольно хаотичными, и мой разум был переполнен впечатлениями и информацией. Северная Корея, которая ассоциировалась с танками, ракетами и Кимами, осталась позади: волы вспахивали поля; под ярким солнцем жарились коттеджи с крышами цвета перца чили; чудесные дети сидели во дворах, перебирая кукурузу. Их родители приостановили свою работу и с каменными лицами наблюдали за нашим поездом. Буйволы шумно пыхтели и, согнувшись, везли за собой деревянные тележки, набитые людьми, а велосипедисты останавливались, чтобы посмотреть нам вслед. Мы же тем временем прибыли на крошечную станцию. Пак молниеносно появился у нашей двери.

– Не делайте никаких фотографий на станциях. Это запрещено, – предупреждал он, заходя в каждое купе по очереди.

Разочарованная, я положила телефон в карман и склонилась к окну, наблюдая за тем, как жилистый мужчина с палкой в руках пытался перевести через железнодорожные пути стаю уток, неистово хлопающих крыльями и крякающих.

– НЕ ФОТОГРАФИРОВАТЬ! – услышали мы крик с платформы. Нам еще не разрешили сойти на землю, а Пак спрыгнул на платформу, чтобы купить сигарет, но теперь кричал на Петра, который наклонился из окна и фотографировал группу солдат с сумками. Несмотря на широко распространенное мнение о том, что армия Северной Кореи состоит из безрассудных воинов, ожидающих приказов о запуске новой боеголовки, солдаты часто являются не более чем бесплатной рабочей силой. Они принимают участие в большом количестве строительных проектов, и в государственных СМИ их обычно называют «солдаты-строители». Ли тоже пошел за сигаретами и разговорился с Паком, и в этот момент я заметила, насколько выше и шире они были в сравнении не только с солдатами, но и со всеми людьми, которых мы видели за этот приезд. Рост Пака превышал 180 сантиметров, да и Ли не отставал, в то время как рост остальных людей в среднем был не более 150 сантиметров. Проведя подростковые годы за границей, они, очевидно, избежали последствий голода 90-х годов, которые становились очевидными, только когда они и те, кому довелось его пережить, становились рядом друг с другом.

Томми постучал в дверь, помахал рукой и открыл ее до того, как я успела запротестовать.

– Чертовы русские, – с ухмылкой произнес он, снимая ветровку. Ник, Джефф и Анна, жена Томми, друг за другом зашли за ним, и я поняла, что мы лишились блаженной тишины. Когда поезд начал движение, Джефф встал рядом со мной у окна. Бывший журналист, занимающийся исследованием Северной Кореи в Сеуле, Джефф иногда приезжал сюда, чтобы оставаться в курсе дел. У него была огромная бутылка соджу – рисового ликера, которым он с радостью делился, так как забирать бутылку с собой в Южную Корею было запрещено. Нацепив солнцезащитные очки в пластиковой оправе, он улыбнулся солнцу, а оно лучезарно подмигнуло ему в ответ. Поезд ехал мимо деревни, и я наблюдала за женщинами, несущими в руках вязанки с овощами и детей на своих спинах. Они источали здоровье и силу, равно как и их потомство. Их одежда была чистой и опрятной. На основании увиденного нельзя было сказать о тотальной бедности, и я поделилась этой мыслью с Джеффом. Он сдвинул очки наверх, прежде чем, оглянувшись на остальных, очень тихо произнес: – Возможно, это так, но, как и со всем остальным в этой стране, нельзя делать однозначные выводы. В городах и деревнях Северной Кореи существует многоуровневая социальная система. Если вы из семьи, к которой благоволят власти, – продолжил он, – то получите привилегию жить в Пхеньяне или где-то в другом хорошем месте, в то время как людям низкого уровня приходится жить в менее благоустроенных районах. Люди с привилегиями получают доступ к лучшим железным дорогам, инфраструктуре, образованию и всему остальному. Вот так Трудовая партия проявляет свое покровительство. Например, здесь есть собственные частные железные дороги для высокопоставленных лиц. – Его голос опустился до шепота. – Мы также знаем от перебежчиков, что небольшие железнодорожные ветки пришли в полную негодность. Мы не увидим ничего из этого на нашем маршруте, поэтому можно сделать вывод, что нам был предоставлен доступ к одобренным к просмотру территориям, чье экономическое преимущество заключается в том, что они находятся на основной железнодорожной артерии.

В этот момент Сара заглянула в купе и объявила, что мы вот-вот прибудем в Хянсан.

От Хянсана мы несколько минут ехали до Мёхянсана, национального парка, который простирался вокруг реки Чончон. Водопады скользили, словно шелк, вниз по гранитным скалам, прежде чем слиться в едином потоке и впасть в реку, чьи воды с грохотом неслись по упавшим деревьям и валунам. Одеяло из хвойных деревьев покрывало склоны холмов – пейзаж выглядел настолько альпийским, что мне даже показалось, что я вот-вот увижу швейцарцев в национальной одежде. Спустившись в долину, мы долго шли и в конце концов оказались у пары серых зданий. Это была Международная выставка дружбы, на которой были представлены все подарки, которые иностранные деятели когда-либо подарили Кимам. Выглядела она как логово Джеймса Бонда. Вход был скрыт четырехтонной медной дверью, в центре которой находилась выступающая сфера. При более тщательном осмотре она оказалась моделью земного шара. Пронзительный скрип возвестил, что колеса пришли в движение, и модель Земли разделилась на две части, двери открылись, и перед нами появилась женщина в черной бархатной чима джогори, вышитой серебряными звездами.

После сдачи наших пальто, камер и телефонов мы последовали за гидом. Она бесшумно скользила по зданию, в котором не было окон; подол юбки при ходьбе волочился по полу. В главном зале была сокровищница, в которой хранились рога носорогов, мечи, вазы, щиты и копья, подаренные Кимам, в том числе золотой меч Муаммара Каддафи, мяч для регби от Wigan Warriors и баскетбольный мяч НБА, подписанный Майклом Джорданом, который Мадлен Олбрайт подарила Ким Чен Ыну во время визита в 2000 году. Я с облегчением поняла, что шкафчик для официальных подарков Великобритании выглядит как худший в мире благотворительный магазин: там были всего пара тарелок и одна выцветшая ваза. Мисс Ким шла рядом с нами, указывая на множество первых страниц международных газет с изображениями Кимов, лучшей из которых была «Нью-Йорк Таймс»: «Ким Чен Ын выступает в качестве Путеводной звезды парусного спорта XXI века».

– Во всем мире наш дорогой вождь был известен своим величием, – сказала она и вздрогнула от смущения. С 1960-х и до конца 1990-х годов Северная Корея регулярно размещала объявления в ведущих западных газетах, которые государственные СМИ представляли народу как статьи или новости. Родители мисс Ким выросли за границей, поэтому маловероятно, что она не имеет представления о режиме Кимов. Верит ли она в эту иллюзию? Или просто играет роль, которую должна играть? Элитные семьи стали первыми, кто воспользовался покровительством режима – впрочем, во всем мире все происходит аналогичным образом, – так что, возможно, в ее интересах было не выходить за дозволенные рамки и пожинать заслуженные плоды своей деятельности. Преодолев прилив разочарования, я обрадовалась окончанию экскурсии, когда мы наконец смогли выпить по чашечке чая, купить сувенирные марки и погулять по окрестностям, которые оказались гораздо более привлекательными, чем все, что нам демонстрировали в музее.

Джем задремал на пути в Хамхын, а я тем временем разместилась у окна. Я чувствовала себя утомленной и пресыщенной невозможностью и шагу ступить без встречи с Кимами, поэтому поезд стал единственным местом, где можно было расслабленно постоять у окна в одиночестве и понаблюдать за происходящим, не получая указаний о том, что именно тебе следует видеть и что при этом испытывать. Это был один из самых отдаленных регионов на восточном побережье и один из самых живописных. Вдали проступили песчаные горы, покрытые легкой дымкой. На переднем плане были разбросаны деревни белых каменных домов. Их крыши были облицованы изогнутыми красными плитами, напоминая рыбью чешую, или выложены поленьями. За каждым домом было хранилище капусты и картофеля, что дополняло общее зрелище пасторального процветания. Я вспомнила о своем предыдущем разговоре с Джеффом и задалась вопросом, как выглядит остальная часть страны. Из купе гидов послышался шум и крики, и покрасневшая мисс Ким выбежала из него, захлопнув за собой дверь. Она снова взяла меня под руку. Минуту спустя она спросила, где Джем, и я сказала ей, что он дремлет перед обедом.

– Мне нравится лицо твоего парня, – сказала она.

– О. Приятно, спасибо.

– Он напоминает мне моего бойфренда. У него такая же форма лица. Только у него еще большие глаза и мягкие губы, как у девушки.

Не уверенная, куда ведет этот разговор, я все-таки поддержала эту тему.

– Как часто вам удается с ним видеться при таком графике работы?

– Мы больше не видимся. Ему пришлось переехать в Париж после окончания университета, чтобы жить со своей семьей.

– Очень жаль. Когда он вернется?

– Я не знаю, но мы не расстались, так что я надеюсь однажды увидеть его снова.

– Вы можете ему позвонить или написать?

Мисс Ким сделала вид, что не услышала меня, и я поняла, что она, возможно, не может сделать ни того ни другого без перехвата корреспонденции.

– Вы познакомились в университете?

– Да, мы оба изучали английский. Я хотела заниматься музыкой, но мой отец сказал, что я буду изучать английский язык в Университете Ким Ир Сена.

– И как это было?

– Изучение английского?

– Нет, каково было учиться в Университете Ким Ир Сена.

– Я чувствовала огромную гордость. Я отдавалась учебе на 100 % каждый день в течение пяти лет.

– Чему вы научились?

– Мы узнали много хорошего обо всех странах, кроме США и Японии. Я хочу объехать как можно больше стран, но особенно хочу попасть в те, где есть чудеса света.

– Например?

– В Лондон, чтобы увидеть «Лондонский глаз»[47], в Париж ради Эйфелевой башни и еще к Спинксу.

– Спинксу?

– Который в Египте. А еще к водопадам Никарагуа. Еще мне понравилось изучать историю Второй мировой войны.

Учитывая то, что в КНДР преподавали искаженную версию, известную как Победоносная война за освобождение Родины, мне было любопытно узнать, что мисс Ким узнала о Второй мировой.

– Что вам понравилось больше всего?

Она смерила меня непонимающим взглядом.

– Я узнала, что фашизм – это очень плохо. Каждая страна должна жить так, как хочет. А большие страны всегда хотят, чтобы малые страны переняли их культуру. Это плохо.

Прежде чем я смогла задать следующий вопрос, она достала наушники и отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен. Пак и Ли сообщили, что обед готов, я направилась к вагону-ресторану и по пути встретила Сару. Пребывая в расстроенных чувствах, я передала ей суть разговора о переезде бойфренда мисс Ким в Париж.

– Странно.

– Что именно?

– Между Северной Кореей и Францией нет дипломатических отношений. Франция и Литва являются единственными странами ЕС, которые не признают Северную Корею.

– И?..

– Так что либо его семья переехала в другое место, либо он просто не хотел бросать ее и, вероятно, теперь встречается с кем-то другим. Бедняжка.

В последнем вагоне поезда три женщины трудились на кухне, где была одна газовая плита, шкаф с чашками, блюдцами, растворимым кофе и сухими сливками.

Они вынесли порции омлета с помидорами и луком в сливочном масле и поместили их на два деревянных стола с пластиковыми столешницами. За ними было тесно, пятнадцать человек вместились с трудом. Они разливали по бокалам качественное корейское пиво, выкладывали на тарелки жареные крылья, кимчи, мясные нарезки и рис, также на столе стояла большая тарелка с кровяной колбасой – фирменное блюдо, которое выглядело довольно неприятно, из-за чего к нему никто не притронулся. Во время приемов пищи все члены группы были вынуждены сидеть вместе, и разнообразие людей за нашим столом напомнило мне, почему я предпочитала не путешествовать с группами. Хотя в предыдущие два дня я большую часть времени провела в компании жены Томми, Анны, у которой были нескончаемые батончики Twix в сумочке; еще стала испытывать симпатию к Бостону Бобби, спокойному и мягкому человеку, ветерану холодной войны, в толстовке и кроссовках Red Sox. Он проводил почти все время, сидя с нами, прерываясь только на то, чтобы надеть клоунский красный нос и позабавить проходящих мимо школьников, или чтобы веселиться и безобразничать, бегая по коридору, размахивая рулонами туалетной бумаги. Боб вышел в отставку и теперь работал в составе приветственной команды во время игр Red Sox, а также самостоятельно посещал такие страны, как Иран, Индия и Монголия, в поисках приключений. Его жена Бренда была более чем счастлива оставаться дома во время этих поездок, ему же пока удавалось противостоять антиамериканским высказываниям и не принимать близко к сердцу пропагандистские плакаты, на которых американских солдат изображали «американскими империалистами», которым выклевывают глаза вороны. Я симпатизировала и восхищалась его стремлением посещать разные страны в одиночку.

– Как вы относитесь к тому, что здесь происходит? – спросила я. – Должно быть, не так легко воспринимать все это.

Он пожал плечами:

– Мне их жаль. Нельзя жить только ради мести. Посмотрите, что она делает с людьми, она уничтожает их. Ты всегда должен продолжать двигаться дальше, – Боб налил еще один бокал пива и вонзил вилку в кусок курицы – или в то, что, по нашим предположениям, было курицей. – Неумение прощать и забывать обиды приводит к торможению своего собственного духовного роста. Одержимость нами и Японией кажется такой мелкой и недальновидной. Представьте себе, если бы каждая страна держала обиды на другие страны, которые когда-либо вторгались в нее или колонизировали. Это ведь хуже некуда.

В этот момент с нашим поездом поравнялся товарняк, и мы оказались максимально близко к местным жителям: мне было видно кабину машиниста, где находились трое мужчин в серых комбинезонах; пятеро других сидели на перевозимом грузе. Когда мы стали приветственно махать им, они все помахали в ответ и начали смеяться. Это была первая положительная реакция. Их поезд ехал рядом с нами, мужчины в кабине машиниста показали нам одобрительный жест большим пальцем, солнечный свет проникал сквозь лобовое стекло, согревая их лица. Они находились на расстоянии вытянутой руки, и мы все вскочили и встали у окна, словно любопытные дети. Теперь кусок стекла олицетворял незримый, но непреодолимый барьер между нами. Постепенно они отдалились от нас и становились все дальше и дальше, пока мы не потеряли их из виду, и все снова заняли свои места. Воцарилась тишина. Алан, который с самого первого дня довольно редко что-то говорил, возвел взгляд к потолку и произнес:

– Если бы мы могли просто сесть и выпить с ними чашечку чая, это было бы прекрасно.

Я испытала невероятную грусть, пожалуй, впервые с начала нашего путешествия.

На фоне гостевого дома Majon в Хамхыне «Янгакто» напоминал роскошный Ritz. Проведя день на экскурсиях по фабрике удобрений, брутальному Большому театру и за обзором статуй Кимов, на ночлег мы расположились в месте, которое быстро становилось популярным среди северокорейских туристов – по крайней мере, у тех, у кого в наличии были документы, чтобы путешествовать. Пробираясь по гравию в лучах фонаря к своему коттеджу, я услышала шум волн на пляже внизу. Добравшись, мы быстро разгрузили свои сумки. Кто-то оставил пробку в сливе ванной, и та стояла наполненная водой. Я сразу слила воду, а затем открыла кран в раковине, чтобы помыть руки. Проточной воды в кране не было. В красной пластиковой бочке рядом был кипяток, тут же стояла кружка. Как выяснилось, ванну наполнили чуть раньше в тот же день, чтобы мы могли использовать эту воду. Предполагалось, что вода в бочке должна была оставаться теплой до следующего утра несмотря на то, что в ванной комнате было холоднее, чем в холодильнике, и пахло там прокисшим молоком. Я привыкла мыться в полуприседе, пока была в Индии, и научила Джема делать то же самое, но для остальной группы это превратилось в трудновыполнимую задачу. За завтраком Томми сказал, что просто залез внутрь бочки и использовал ее как вертикальную ванну, а Алан возмутился происходящим настолько, что взял кусок мыла и спустился вниз, чтобы искупаться в океане на рассвете. Если по этим условия можно было судить о жизни местных – хорошего было мало.

После завтрака мы вернулись в поезд, чтобы совершить двенадцатичасовое путешествие по северо-восточному побережью в отдаленный портовый город Чхонджин. Мимо нас проехало несколько пассажирских поездов, а также нам часто попадались пустые и брошенные на путях составы. Зеленые с желтой полосой посередине вагоны покрылись ржавчиной, но стекла остались нетронутыми, в отличие от заброшенных поездов в Англии, которые служили магнитом для граффитистов и вандалов. Я нашла Пака и спросила его, почему старые составы не забрали на металлолом, но он только пожал плечами и пошел курить в тамбур. Через полчаса мы проехали мимо еще одного вагона с красивыми занавесками в окнах. Они были приоткрыты, и можно было разглядеть белье после стирки, развешанное на веревке. Спустя мгновение девушка с мокрыми волосами высунула голову из одного из окон и посмотрела, как мимо проезжает наш поезд: заброшенные вагоны стали для кого-то домом. Это был прекрасный пример идеологии опоры на собственные силы, чучхе, разработанной Ким Ир Сеном. Пазл определенно складывался. Внутри было тепло, можно было укрыться от стихии, и для всей семьи нашлись спальные места в виде полок в купе.

Поезд в Чхонджин двигался вдоль береговой линии, исчезая в горных туннелях и вновь появляясь рядом с каменистыми пляжами, где дети в теплых куртках ярких цветов играли в догонялки на берегу. Когда мы проезжали через местные железнодорожные станции, к своему удивлению, не заметили сладкого запаха мусора, который часто гниет между путями. Несмотря на поводы для критики, этот режим имел и причины для гордости. Города выглядели так, будто их вычищали и мыли каждую ночь. Нам часто встречались пожилые женщины с метлами и совками, что говорило о том, что даже горстка осыпавшихся листьев исчезала из поля зрения в одно мгновение.

Петр продолжал фотографировать на вокзалах, и через несколько часов в пути нас вызвали к себе Сара и Пак. Кто-то на маршруте доложил об этом, и сейчас за нами пристально наблюдали. Мы злились на Петра, а также на Сатоши, которые с первого дня пытались сфотографировать все, что видят, и пообщаться с детьми на улице. В группе стали проявляться первые признаки напряжения. Никто не хотел рисковать и втягивать в неприятности Сару и Пака, которые, в случае чего, неизбежно понесут более тяжкое наказание.

Чхонджин представлял из себя бетонные джунгли. Когда-то здесь была небольшая рыбацкая деревня, а теперь этот город стал центром торговли благодаря своей близости к Японии и Китаю. Хотя одежда на местных жителях резко контрастировала с увиденной нами в Пхеньяне, по общим ощущениям, мы попали обратно в 1988 год. Женщины в черных расклешенных брюках, расшитых бомберах и черных туфлях на платформе, с большими пряжками, волосы по плечо с химзавивкой или начесами, залитой лаком челкой, в стиле Джанет Джексон в лучшие годы. На девушках были ультрасовременные кроссовки с блестками, но особенно мне запомнилась пара сапог яркого мандаринового цвета с радужными полосами по бокам. Они носили модные сумки. За исключением одного «Лексуса» и разбитого старого «Вольво», машин на дороге не было, только трамваи и люди в солнечных очках, проезжающие мимо на велосипедах и болтающие по мобильным телефонам.

Во время короткой прогулки по центру города я смогла заглянуть в окна магазина и обнаружила, что стандартные для всех балконов красные цветы не настоящие, а сделаны из шелка. За шторами мне удалось разглядеть две фотографии Кимов в рамках на каждой стене и бутылки с коньяком Hennessy и Courvoisier. Учитывая антияпонскую пропаганду, было странно, что у женщин здесь были сумки Mizuno, а у мужчин – велосипеды Honda. Ли шел рядом, поэтому я решила спросить его о японских брендах.

– На Западе так много неверной информации о нас, и я не понимаю, в чем причина, – ответил он. – Мы пользуемся продукцией Mitsubishi, Sony, других японских и американских брендов. Это всего лишь предметы, созданные другими людьми.

– Но разве они не считаются вашими врагами?

– Враг – слишком громкое слово. Они скорее враждебно настроенные страны, но на самом деле все в порядке. Мы читаем западные СМИ. В нашей туркомпании выдают экземпляры «Нью-Йорк Таймс», мы смотрим новости BBC, новости американского канала ABC. То, что одобряется правительством, мы можем смотреть и читать. Поэтому мы хотим, чтобы люди приезжали сюда и видели все своими глазами. Потому что только увидев сам, ты можешь поверить. По-настоящему можно верить только своим глазам.

Однако в тот день нас развлекали зрелищным пропагандистским шоу. В детском саду Steelworks, где была восхитительная игровая комната для детей со столь привычными для четырехлеток игрушками – танки, подводные лодки с торпедами и целая вереница истребителей, – проходило часовое выступление, в ходе которого мне довелось увидеть одни из самых сложных танцевальных движений и связок за всю свою жизнь. Дети, которые ростом едва доходили мне до пояса, были одеты в костюмы, достойные олимпийских соревнований по танцам на льду, губы накрашены ярко-красной помадой, они кружили в пируэтах по комнате – все было тщательно отрепетировано, все движения отточены.

– Это карлики, я вам точно говорю, карлики, – зашептал мне Бостон Бобби во время выступления. – Даже 16-летние подростки не всегда имеют такую координацию и выверенные движения, как у этих малышей.

– Можно запросто себе представить, что родители из Ноттинг-Хилла с радостью бы отправили сюда обучаться своих детей, – сказал Ник, когда шоу закончилось, а дети поклонились и улыбнулись, стиснув зубы.

На обратном пути к поезду мы сделали обязательную остановку у городских статуй Кимов и побродили вокруг, как вдруг среди гидов началась какая-то суматоха. Ли и Пак вели бурную дискуссию с мистером Сонгом, который стоял, опустив голову. Пока он фотографировал Петра, стоящего перед статуями, он случайно обрезал голову одного из Кимов в кадре. В панике он попытался удалить фотографию, чтобы избежать неприятностей, но удалил все фотографии Петра из поездки. В душе у меня была толика злорадства – постоянное фотографирование местных жителей равняло их с животными в зоопарке, – но очень сопереживала мистеру Сонгу, которого отныне стали называть не иначе как Великий Удалитель.

Спросонья нащупав наручные часы, я перевернулась на бок и покосилась в окно, задаваясь вопросом, почему мы остановились. Я облокотилась на руку и стала прислушиваться. Воздух был кислым от застоявшегося запаха Marlboro Reds, поэтому я зарылась носом в шарф, ожидая толчков и тряски, характерных для смены локомотива, или успокаивающего мерного топота сапог охранников.

Ничего.

Несколько минут я лежала, глядя на Джема, мирно посапывающего под одеялом, искренне желая, чтобы он проснулся, но надежда моя быстро угасла, и, судя по всему, в соседних купе тоже все спали. Роальд Даль[48] называл это «ведьминым часом» – особый момент посреди ночи, когда каждый ребенок и каждый взрослый находится в глубоком, глубоком сне, и все темные сущности выходят из своего укрытия и правят бал. Я укуталась в ворох одеял из искусственного меха и, переместившись к окну, заглянула за занавеску, которая была сырой от холода. За окном меня ожидала только беспросветная темень. Мы остановились посреди бескрайней пустоты. В поле зрения не было ни фонарных столбов, ни домов или других поездов; в темноте не видно было никаких огоньков, равно как и других признаков жизни. Мы остановились даже не у платформы.

До сих пор я воспринимала любые аспекты нашего путешествия как должное, но теперь я почувствовала, как где-то внутри растет паника. О нас опять доложили? Петр фотографировал, высунувшись из окна? Или, может быть, я всему виной? Обычно мне удавалось улизнуть, чтобы сделать заметки в тайне от всех, но я знала, что за нами постоянно следили, и, видимо, теперь меня арестуют власти. Они заставят меня написать извинение и прочитать его на пресс-конференции или вынесут приговор в виде пятнадцати лет каторжных работ. То, чего я боялась, наконец произошло. Паранойя потихоньку заполняла меня изнутри, и я была уверена, что уже никогда не смогу покинуть эту страну. Дрожа, я сползла обратно на полку и легла, свернувшись в клубок, и тут поезд плавно тронулся, и луч белого света прорезал занавес. Я увидела, что мы подъезжаем к станции. И там, бок о бок, высоко на стене здания вокзала, два хорошо освещенных лица Ким Ир Сена и Ким Чен Ына, сияли улыбками, взирая на меня. Они олицетворяли радость: отеческую добродушную радость при взоре на родную землю. Не останавливаясь, поезд начал набирать темп, и вскоре Кимы остались позади. Это была всего лишь временная остановка за пределами станции. Успокоившись, я легла, достала телефон и начала смотреть видео детей во время шоу в детском саду, а поезд тем временем мчался по побережью в портовый город Вонсан.

В динамиках трескуче играла старомодная музыка. Был ранний вечер, и мы собрались на краю главной площади в Вонсане, чтобы посмотреть, как более тысячи корейских студентов принимают участие в массовом танце в рамках подготовки к предстоящим празднованиям семидесятой годовщины. Женщины были одеты в красочные чима джогори, а мужчины – в белые рубашки и красные галстуки. Танец очень напоминал шотландский; взяв друг друга за руки и делая танцевальные шаги до-си-до по кругу, они, казалось, наслаждались собой и происходящим, а гиды аплодировали и радостно поддерживали их. Мистер Сонг потянул нас в круг одного за другим, сказав, что мы можем присоединиться к танцу. Никому из нас не хотелось прерывать их, и мы неловко переминались рядом с кругом, выжидая, кто решиться вклиниться первым. Ощущения напоминали страх первого дня в новой школе. Джефф отважился присоединиться, как вдруг мистер Сонг появился из ниоткуда, схватил меня за руку и засунул ее в ладонь высокого человека, который отпустил свою партнершу и начал вести меня в танце, не моргнув глазом. Я слишком смущалась, чтобы смотреть по сторонам, но потом заметила, что Джем танцует с девушкой, которой пришлось уступить место мне. Она старалась, чтобы его движения хотя бы отдаленно напоминали танец, смеялась и терпеливо направляла его. Это то, чего я так ждала всю неделю. Сейчас, держась за руки и кружась в танце, мы стали единой неразрывной цепью из молодых людей, которые просто весело проводят время. Между мной и высоким северокорейцем с теплыми руками была только музыка и энергетика. По телу пошли мурашки, и я почувствовала, как слезы проступили на глазах. Это были не слезы грусти, сочувствия или жалости, скорее прилив ностальгии: мне вспомнилось, что, когда мы были маленькими и не обремененными предрассудками, мы играли со всеми, не заботясь о том, кто они и откуда.

Музыка прекратилась, и аудитория разразилась аплодисментами, мы поклонились, поблагодарили наших партнеров и отошли в сторону, ликуя. Пока остальные члены группы присоединялись к следующему танцу, я подошла к Нику, который пребывал в восторге от зрелища. Он склонился ко мне и произнес:

– Знаете, здесь нет ничего – кроме жестокого угнетения, конечно, – что не напоминало бы европейское общество лет сто лет назад, когда все уважали глав государств и во время торжеств выходили на городскую площадь, чтобы потанцевать. Если все это сейчас было пропагандой, то это определенно триумф. Я проникся.

– Правда? – спросила я.

– О, конечно. Я бы рекомендовал всем приехать и увидеть все своими глазами, чтобы составить свое личное мнение. Я видел вещи похуже, чем здесь, в Глазго и на севере Англии. Даже в бедных кварталах здесь чисто и опрятно, есть очень аккуратные и симпатичные дома. Никто не страдает ожирением, все выглядят здоровыми, и далеко не все здесь по-советски серое. В этой стране есть действительно много хорошего, и я думаю, что люди должны приезжать, чтобы увидеть это лично.

Впервые с тех пор, как мы прибыли в Северную Корею, нам позволили вернуться в отель без сопровождения, а показалось, что нам только что дали разрешение на то, чтобы раздеться догола и сделать сальто назад. Шум толпы напомнил мне о возвращении домой после летнего фестиваля в Гайд-парке, хотя на улице и не валялись пустые банки Strongbow, под деревьями не лежали люди, напившиеся в хлам, а в сточных канавах не было остатков козьего карри и деревянных вилок. Пожилые женщины подметали листья в свете фонарей, и, хотя на улице было темно, совсем еще маленькие дети шли домой в одиночку, потому что здесь было безопасно делать это без взрослых. В наблюдениях Ника многое было похоже на правду.

На следующее утро я сидела в автобусе и ждала, пока остальные выйдут из отеля. Пара мужчин околачивались рядом, курили и разговаривали с нашим водителем, а в это время человек на велосипеде, проезжая мимо них, затормозил на мгновение, засунул руку в куртку и вытащил фотоаппарат. Молниеносно он передал его одному из мужчин, который сунул его в карман, не сказав ни слова, и продолжил курить как ни в чем ни бывало. Все произошло с такой скоростью, что я даже подумала, что мне это показалось. Либо я только что стала свидетелем секретной операции, либо паранойя завладела моим разумом. Я решила поговорить с Джеффом, как только увижу его.

Когда мы сели в поезд в последний раз, меня одолела грусть из-за того, что наша поездка подходит к концу. Поездка из Вонсана в Пхеньян должна занять чуть более восьми часов, и у нас останется всего один день в столице, прежде чем мы отправимся обратно в Пекин. И в то же время я испытывала облегчение. Эти девять дней тянулись очень долго, и мне уже поднадоело быть вежливой и бдительной. Даже Боб подавлен, на коленях у него лежал коричневый конверт с семейными фотографиями, пересматривая которые, он поднимал свой дух. Последние пару дней он пытался дозвониться жене, но все безуспешно. Он передал фотографии мне и Джему и указал на своих внуков и Бренду, улыбающуюся даму со светлыми вьющимися волосами.

– О, я их так люблю, – сказал Боб. – Она такая хорошая женщина. У нас была пятьдесят пятая годовщина свадьбы несколько дней назад, но мы отпразднуем ее вместе, когда я вернусь домой.

Меня тронуло то, как сильно Боб скучал по своей семье, и я надеялась, что спустя пятьдесят пять лет буду такой же и разлука с родными даже на десять дней будет даваться мне с трудом.

В осенних лучах света провинция Кангвон пульсировала жизненной энергией и разноцветием. Петляя по дну каньона, поезд мчался близ реки, чьи воды текли вдоль изгибов зеленых берегов. Каньон охватило пламя пожелтевших крон кленовых деревьев, долина словно накрылась шалью из золота и багрянца, а небо сегодня было особенно голубым. Ли сидел в своем купе, просматривая записи о мероприятиях, запланированных на следующий день, я заглянула к нему, чтобы спросить, что мы увидим в мавзолее. Помимо забальзамированных тел Кимов, в мавзолее размещались вагоны частных поездов, на которых ездил каждый из лидеров, а в случае Ким Чен Ира – и тот вагон, где он предположительно умер. Официальная история заключалась в том, что он находился в сельской местности, осматривал там плотину и скончался от сердечного приступа, загнав себя работой до смерти. Его тело было найдено в вагоне поезда. Тем не менее эта история довольно скоро стала оспариваться Воном Сейхуном, бывшим на тот момент директором Национальной разведывательной службы в Сеуле, который заявил, что поезд Кима пребывал в неподвижном состоянии в Пхеньяне во время его смерти, и привел в качестве доказательства фотографии спутникового наблюдения США. Как и большинство историй, эту также было невозможно подтвердить или опровергнуть. Ли рассказал, насколько важны железные дороги для становления идентичности страны и как ими гордятся, прежде чем исчезнуть в тамбуре, чтобы выкурить очередную сигарету. Джефф, который слушал этот разговор из коридора, сидел со своей бутылкой соджу, которая уже подходила к концу. Он удостоверился, что рядом никого нет, а затем закрыл дверь.

– То, что сказал Ли, недалеко от истины, но северокорейские железные дороги в основном являются продуктом японского милитаризма во время Второй мировой войны. Они не обязательно являются коммунистическим или сталинским творением. Когда Корея была единой колонией при японском правлении, Япония построила многие из нынешних веток в рамках своей экспансии по всей Азии.

– Они вкладывались в свои железные дороги, – сказала я, думая о сэре Харольде Этчерли.

– Японцы любили инфраструктуру и железные дороги. У них даже был военный штаб в Корее в том же месте, где сейчас находится главная военная база США в Южной Корее, в значительной степени из-за близлежащей крупной железной дороги. Оттуда они могли быстро распределить своих солдат по всей Корее, которая сейчас разделена на Северную и Южную. Задолго до разделения Кореи велось много сражений между Россией, Китаем и Японией именно за железнодорожные магистрали.

– У меня вопрос: почему мисс Ким говорит о Ким Ир Сене в настоящем времени? И почему Ким Чен Ын не изображается на значках? Учитывая, что нынешний лидер является диктатором, я несколько удивлена, что он не настаивает на ношении значка со своим лицом.

– Ким Ир Сен по-прежнему правит. Из могилы. В Северной Корее режим правления – некрократия, если уж на то пошло.

Я никогда не слышала этого слова раньше.

– А что касается Ким Чен Ына… скажем так, он еще не дослужился до значка.

Чем больше я узнавала о династии Ким и ее отношениях с народом, тем больше происходящее обретало смысл. Северным корейцам с детства внушалась определенная легенда, и они вырастали, считая ее правдой, потому что получали крайне мало альтернативной информации. В целом все это напоминало скорее одну из религий, с единственным отличием, что данная конфессия признавала превосходство живого, дышащего человека, а не абстрактного невидимого существа. Кимы старались, чтобы их считали загадкой, поэтому редко выступали публично, не имели официального места жительства и появлялись по всей стране без предупреждения. Ким Чен Ын впервые выступил на публике 15 апреля 2012 года, в сотый день рождения своего деда, завершив двадцатилетний период молчания со стороны семьи. Северные корейцы не слышали ни одного лидера с тех пор, как Ким Чен Ир прокричал: «Слава героической Корейской народной армии» – на площади Ким Ир Сена в 1992 году. Ким Чен Ыну было уже далеко за двадцать, когда в стране что-то узнали о нем, и то только после того, как американский баскетболист Деннис Родман отправился в Пхеньян, чтобы снять документальный фильм, в котором также была раскрыта тайна того, что у лидера также есть и дочь, о которой его собственный народ до сих пор не знал.

Но все постепенно меняется. Перебежчики в Южную Корею рассказывают, что все меньше и меньше людей поддается агитации государственной пропагандистской машины, а северокорейцы все больше осознают происходящее вокруг и доверяют иностранным СМИ, которые начали попадать в страну на USB-флешках и DVD-дисках. И тут я поняла, что мне не показалось, как велосипедист передал фотоаппарат человеку, стоящему рядом с нашим автобусом. Карты памяти и USB-накопители легко спрятать, их не так легко найти при обыске. В городах на границах с Китаем и Южной Кореей можно принимать иностранные радио– и телевизионные сигналы, и это позволяет северокорейцам настроиться на другую реальность. Южнокорейские мыльные оперы и фильмы показали им другой мир, заставили хотеть большего. Это не означает, что все хотят перебраться за границу; людям просто хочется чуть более высокого уровня жизни и чуть больше развлечений. Одним из признаков изменений в стране стало то, что за подобные стремления к лучшей жизни сейчас скорее выпишут штраф, чем арестуют. Шансов на восстание по-прежнему почти нет, так как деньги и власть принадлежат верхним эшелонам общества, которые будут сохранять статус-кво, пока это работает в их пользу.

Джем подсел к окошку рядом с нами, чтобы в последний раз полюбоваться на сельскую местность. Виктор пришел с банкой фисташковых орехов и сел напротив нас, глядя на склоны холмов и раскладывая скорлупки у себя на колене.

– Как думаете, вы еще вернетесь сюда? – спросила я.

– Не в ближайшие нескольких лет, но обязательно вернусь. А вы?

Я взглянула на Джема.

– Я бы хотела вернуться через десять лет и посмотреть на перемены, которые произойдут за это время, но не думаю, что подобное желание возникнет в ближайшее время. Но я и не могу сказать, что испытала отвращение к чему-либо из того, что видела.

Виктор сел и помахал передо мной ладонью.

– Это все иллюзия. Не поддавайтесь массовому помешательству. Самые враждебные классы общества из Чхонджина никогда не смогут уехать оттуда и приехать в Пхеньян. Разрыв между ними и Пхеньяном велик. Знаете ли вы, что в стране процветает черный рынок, который позволяет местному населению выжить? – сказал он. – У каждого есть государственная работа, но почти у каждого есть и другое занятие на стороне.

– Я думала, что частная торговля здесь незаконна.

– Конечно, так и есть. На первый взгляд. – Виктор взглянул на обогреватель в стене, из которого слышны были голоса из купе гидов, а значит, это работало и в обратную сторону, затем наклонился ко мне. – Но после массового голода люди поняли, что им самим нужно заботиться о себе, потому что государство этого не сделает. Да и не сможет. Это не совсем чучхе в оригинальной задумке Ким Ир Сена, но реальный расчет только на собственные силы. Все эти сигареты и косметика, которые мы привозим сюда в качестве подарков для гидов? А чаевые в евро? Они могут продать все это и жить припеваючи почти пару месяцев. – Он ткнул в меня фисташкой. – Не будьте наивными. Вовлечены все, от верхов до низов. Как и вы, и я, люди здесь просто хотят хорошо жить. Большинство из них уже знают, что Южная Корея – это не бедное государство, хотя им утверждали обратное. Когда-то это было правдой, в шестидесятые годы, но теперь все хотят откусить от общего пирога. Чтобы вы знали, сейчас официальный обменный курс составляет около 130 вон за доллар США, на черном рынке он составляет около 8200 вон.

Вечером мы прибыли в Пхеньян. Я практически прижалась к окну, но не могла ничего различить сквозь стекло. Выключая свет в купе, я взглянула в черноту: в нескольких окнах на первых этажах странно выглядевшего здания горел свет. Вопреки западному идеалу пентхаусов, которые являются символом богатства и роскоши, в Северной Корее элита жила на первом этаже. Из-за дефицита электроэнергии и, соответственно, отсутствия возможности поехать на лифте добраться до верхнего этажа стало проблемой. Во тьме не светились автомобильные фары, уличные фонари и рекламные щиты – город был практически невидим. Совершенно не создавалось впечатление, что ты прибываешь в крупный транспортный узел. Но когда мы собрали свои вещи и высадились из поезда, я вдруг поняла, что на станции полно народа. Одновременно с нами прибыли еще два поезда, и люди покидали вагоны, которые находились в плачевном состоянии, внутри было тусклое освещение. В полутьме платформы я смогла различить только кучу картонных коробок, бумажных пакетов и детей, привязанных к спинам взрослых, пока гиды направляли нас сквозь толпу к выходу. Вцепившись в руку Джема, я пробиралась вперед, и скоро мы оказались в автобусе, который должен был привезти нас обратно в уже привычный «Янгакто».

– Мужчины, пожалуйста, все наденьте галстуки и убедитесь, что рубашки заправлены, – сказал Ли. Сам он был в шикарном черном костюме и отполированной обуви. Мы были на пути к мавзолею, и забывший взять с собой галстук, Джем изучал варианты, предложенные ему Виктором, который предусмотрительно взял с собой несколько штук. Анна была одета в платье и туфли на каблуках, в моем же рюкзаке не было ни того, ни другого, поэтому я застегнула флисовую олимпийку и завязала шнурки на несколько бантов – это был максимум, на который я была готова пойти ради Кимов.

В мавзолее все выглядели так, как будто пришли на торжественный прием: люди стояли, разглаживая складки на юбках и приглаживая волосы. Нас построили в шеренги по четыре человека и проинструктировали, что нельзя разговаривать и следует поклоняться ногам каждого вождя, затем пройти немного влево и снова поклониться, а затем поклониться в противоположную сторону перед выходом из зала. Поклоняться голове было запрещено. После того, как нам показалось, что мы прошли многие километры дорожек, золотых коридоров и трофейных комнат, мы попали в тоннель, после которого нас резко окатило потоком воздуха, по-видимому, чтобы очистить грязь с нашей одежды, прежде чем мы войдем в первый зал. Подсвечиваемый кроваво-красным сиянием и увешанный бархатными шторами, бальный зал без окон выглядел как съемочная декорация для фильма Стенли Кубрика. В его центре находился стеклянный гроб с Великим Вождем. Гроб был огорожен со всех сторон, за ним пристально следили вооруженные охранники в белых перчатках, внутри лежало тело Ким Ир Сена, одетого в черный костюм и накрытого красным одеялом. Он выглядел словно восковая фигура. Несколько северокорейских гостей плакали позади нас, и я не могла понять, были ли это подлинные слезы или нечто показное. После поклона в ноги у меня свело в желудке, и я заметила, что Боб не кланялся, а едва кивнул. По дороге к выходу он качал головой и пробормотал:

– Все дело в них, а не в людях. Я гость в этой стране, но я не хочу пресмыкаться. Это показуха, и это уже слишком.

Ким Чен Ир покоился на другом этаже, но у меня немедленно случилось дежавю, так как здесь все было спроектировано, чтобы зеркально отразить первый зал, за исключением того, что тело, лежавшее в середине зала, было одето в фирменный цвет хаки, выглядело опухшим и серым и совсем не напоминало крепкого человека с гривой черных волос. По соседству размещался частный вагон Ким Чен Ира, который состоял из кабинета с двумя кремовыми кожаными диванами, рядом с которыми стояла пара его маленьких черных туфель с каблуками – они напоминали туфли для кубинских танцев. На его столе стоял открытый MacBook, а под столом был массажер для ног.

Вскоре меня остановил охранник и заставил опустить руки по швам. В этот момент я решила, что с меня достаточно, и направилась к выходу.

Наш особенный день на этом еще не закончился. Сегодня праздновалась семидесятая годовщина Трудовой партии Кореи, и большая часть представителей мировой прессы остановилась в «Янгакто», чтобы осветить торжества, которые проходили на стадионе в центре города. Иностранцам запрещено было находиться там, где мог присутствовать Ким Чен Ын, поэтому большую часть дня мы потратили, блуждая в толпе и наблюдая, как самолеты и бомбардировщики прорезают небо над стадионом. Это была пилотажная группа, аналогичная британским «Красным стрелам»; самолеты оставляли за собой синий и красный дым, и в итоге на небе появилось число 70, сложенное из их следов. Молодежная Лига была одета в белые рубашки и красные бейсбольные кепки, а в руках у них было нечто напоминающее церемониальные барабанные палочки. Женщины были одеты в национальные наряды чогори[49], они несли в руках чирлидерские помпоны, напоминающие гигантские шары сахарной ваты, и собирались на тротуарах в ожидании, пока от стадиона стартует парад. Зрители парада собирались кучками, чтобы вместе спасаться от сильного ветра, и ждали наступления сумерек, когда на горизонте послышался рев первых танков. Солдаты выглядывали из их люков, танки с грохотом проносились мимо, фары пылали, освещая толпы людей, которые радостно кричали, стоя на обочине дороги. Вдоль них развевались красные флаги, Монумент идей Чучхе освещал все происходящее. Когда на землю опустилась ночь, облака стали напоминать фиолетовые синяки, которые исполосовали небо, – фон бы идеально подошел для съемок фильма «Апокалипсис сегодня».

Затем поехали джипы, битком набитые солдатами, которые приветственно махали зрителям руками, потом грузовики с орудиями и ракетами размером с дома. Что касается артиллерии – северокорейцы определенно знали в ней толк. Когда мимо проехала очередная ракета на мощном военном автомобиле, Джем и я посмотрели друг на друга широко распахнутыми от удивления глазами. Ничего из ранее увиденного не могло с ней сравниться. Мы ощущали, что прямо здесь и сейчас пишется история нашей жизни и что однажды мы расскажем своим внукам об ощущениях, каково это – стоять и наблюдать за северокорейским военным парадом. Нас окружали клубы дыма, пошел дождь, мои носки быстро промокли, постепенно я перестала чувствовать руки и ноги. Пробираясь сквозь толпу, мы искали автобус. Мы прошли мимо сотен детей, собравшихся в середине дороги в ожидании момента, когда им разрешат присоединиться к параду. Их белые рубашки прилипли к телам, дождь струями стекал по волосам и лицам. Дети дрожали, но сохраняли идеальную выправку. Ужасаясь тому, что вынуждены были переносить бедные дети, я отвела взгляд в сторону. Они находились на улицах города уже более десяти часов, и невозможно было предположить, сколько еще им придется там оставаться. Приятно было осознавать, что мы скоро вернемся в «Янгакто», где нас ждет горячий ужин, душ и кровать.

Примерно в два часа утра мы с Джемом мирно спали, когда здание сотряслось от взрыва, из-за которого мы оба немедленно проснулись. Последние несколько дней ходили слухи о том, что Ким Чен Ын планировал испытать баллистическую ракету в ночь празднования, когда весь мир наблюдал за происходящим, и, как мы теперь убедились, так и произошло. Мы подскочили к окну, раздвинули шторы и увидели дым, медленно плывущий над рекой, и небо, разрисованное фейерверками. Фонтаны красного, зеленого и золотого взмывали над городом, а затем проливались ливнями электрического дождя.

Глава 9

Ночной поезд в Пекин

Не по своей вине мы въехали в Северную Корею без возвратных виз в Китай – и оказались единственными такими людьми из всей группы. Воспользовавшись своими однократными визами, чтобы приехать в Китай из Монголии в июле, мы использовали транзитную визу, чтобы попасть туда обратно из Ванкувера, и у нас не осталось другого выбора, кроме как подать заявку на повторную въездную визу в Пхеньяне в день прибытия и надеяться, что ее успеют оформить к моменту, когда нам нужно будет сесть на поезд в Пекин. Сейчас, когда мы стояли на платформе и наблюдали за тем, как остальные садятся в поезд, пришло время пожинать плоды этой легкомысленности. По совету Ли мы специально заполнили бланки малопонятным почерком, чтобы чиновники, устав расшифровывать каракули, одобрили заявки, особо не вглядываясь. Тогда этот трюк показался нам хитроумным, но теперь я беспокоилась, что он возымел обратный эффект. Конечно, северокорейцы не хотели бы, чтобы мы продолжили бесцельно отираться на их территории, наверняка им бы больше понравилось, если бы мы вернулись обратно за границу, но для этого китайское посольство должно было предоставить нам визы, и я надеялась, что многочисленные штампы в наших паспортах не вызовут подозрений. Нам пришлось сдать их на десять дней, но это меня как раз не напрягало, учитывая, что максимум, куда мы могли добраться без сопровождающего, – это до парковки в «Янгакто». Однако теперь я уже нервничала, что нас оставят здесь еще на несколько дней, а мне уже не терпелось поскорее покинуть КНДР.

Наблюдая за тем, как Ник машет нам из окна, я потихоньку теряла надежду на то, что этим мечтам суждено сбыться, и тут Ли появился вместе с Сарой и двумя нашими паспортами, протягивая их мне в руки. Я еще не успела надеть на спину рюкзак, а Джем уже был одной ногой на лестнице, ведущей к вагону, стремясь поскорее туда втиснуться. Я обернулась к мисс Ким, стоявшей неподалеку, чтобы попрощаться, и быстро обняла ее, пока она переминалась с ноги на ногу. Ее локоны похрустывали и пахли свежим слоем лака для волос, и я вдруг ощутила укол грусти от понимания, что мы никогда уже не увидим ни ее, ни кого-либо из проводников. Она сжала мою руку, и я заставила ее пообещать связаться со мной, если ей когда-нибудь удастся приехать в Лондон, зная, что это никогда не произойдет. Я вошла в поезд и вздохнула с облегчением. В своем СВ я увидела, что Сара заняла одно из верхних мест, а Ник разместился внизу, оставив другую сторону для меня и Джема.

Томми, Анна и Элис также решили доехать на ночном поезде обратно в Пекин, но, поскольку американским туристам не разрешалось въезжать на поездах в Северную Корею и выезжать из нее, нам пришлось попрощаться с Джеффом и Бобом. Это правило казалось мне странным, так как американские преподаватели Пхеньянского университета науки и техники часто пользовались поездами, и официального запрета на въезд для американских туристов не было: им просто не разрешали путешествовать на местных поездах. Томми и Анна были в СВ по соседству, а Элис предстояло провести несколько часов в купе с шумными северокорейцами в двух вагонах от нас; выходить ей нужно было рано утром, в Даньдуне. Поездка на рейсе Пхеньян – Пекин предоставляла туристам единственную возможность для свободного общения с северокорейцами, однако языковой барьер безжалостно вставал на этом пути.

После того как нам пришлось провести последние несколько месяцев в купе с незнакомцами, мы испытывали огромное удовольствие от возможности путешествовать с друзьями. Несмотря на то что наши компаньоны в большинстве своем оказывались добродушными и приятными, всегда следовало помнить о личных границах и уважать их, а также соблюдать особый этикет поезда: не мешать есть, не прерывать чужие разговоры и, конечно, ненароком не пнуть кого-то во время спуска с верхней полки посреди ночи для похода в туалет. По ощущениям это напоминало совместные ночевки с друзьями из детства: мы раскладывали на полу одеяла, доставали пакеты со сладостями и сидели, скрестив ноги, ожидая отбытия поезда, чтобы приступить к сеансу глубокого расслабления. Ник появился у нашей двери.

– Можно я оставлю свои вещи здесь? Я найду свое сидячее место, как только тронемся.

– Сидячее место? – переспросила я.

– Да… место в сидячем вагоне.

– Вот твое место, Ник. – Я указала на полку, где стояла его сумка. – Днем это будет твое место, рядом с тобой будет сидеть Сара, а ночью она заберется на верхнюю полку, а ты устроишься поспать на нижней.

Ник выглядел озадаченным.

– Ты имеешь в виду – это то самое место? Здесь точно нет других сидячих вагонов?

– Точно. Это был дорогой чартерный поезд, поэтому у всех были хорошие сиденья и отдельные полки для сна. Но есть вагон-ресторан, – добавила я, надеясь, что это его обрадует.

– Пфф. – Ник сел и шлепнул рукой о колено. – Мне придется выпить, как только мы тронемся.

На часах было всего десять часов утра.

Когда мы начали отъезжать от платформы, сопровождающие сели на корточки и помахали нам на прощание. За исключением выходных по случаю празднования дней рождения Кимов и годовщин тех или иных событий, которые здесь часто отмечались, отпусков у них не было, так что они должны были вернуться к работе уже на следующее утро, как только прибудет очередная туристическая группа. Мимо проплыла гостиница Рюгён, я со смешанными чувствами наблюдала за тем, как Пхеньян растворяется позади. Виктор был прав: это была именно моя эгоистичная потребность быть здесь, необходимость вписать себя в историю, пока она еще продолжает писаться. Но то, что мы видели, не было сравнимо с падением Берлинской стены или протестами на площади Тахрир. Те события обладали законченностью, которая, в свою очередь, положила новое начало, но никто из нас не мог предсказать или даже предположить, какое будущее ждет впереди северокорейцев.

Накануне вечером мы ходили в ресторан, специализирующийся на утке барбекю, на наш прощальный ужин и, кажется, насквозь пропитались традиционной водкой соджу. После трапезы Ли встал, чтобы выступить с речью, которую мне удалось записать:

«Мы хотим стать членом мирового общества. В КНДР живет много людей. Мы не любим санкции, не любим враждебную политику против нашей страны. Мы ни в чем не виноваты. Поэтому, когда вы вернетесь, расскажите о нашей стране правду. Что делали, что видели. Пусть люди приезжают в нашу страну. Нас здесь 20 миллионов человек, мы ни в чем не виноваты. Между тем, что пишут в западных СМИ, и реальностью – огромная пропасть, поэтому, пожалуйста, объясните это другим. И несмотря на то, что вам часто запрещали здесь фотографировать, я думаю, вы и так достаточно увидели и почувствовали, чтобы обрести свое мнение относительно того, какова жизнь в КНДР. Мы постепенно развиваемся, в своем собственном стиле и в своем темпе».

Он закончил речь, опрокинул рюмку с соджу, а затем взмахнул ей в воздухе. Глаза Алисы наполнились слезами – подавляемые в течение десяти дней эмоции наконец вырвались наружу.

Когда я перечитала его слова, то задалась вопросом, можно ли им верить на 100 %. В голове прозвучал голос Виктора: «Не поддавайтесь массовому помешательству». Была ли эта речь частью хорошо срежиссированного представления? Или соджу развязала ему язык? В одном можно было не сомневаться: за исключением нескольких корреспондентов, западные средства массовой информации действительно распространяли ужасный стереотип о северокорейском народе, лишая его человечности. Но сколько из того, что Ли хотел, чтобы мы передали другим, было «правдой»? До того, как режим падет, никто не может утверждать, что достоверно знает, что на самом деле происходит. Закрывая записную книжку, я взглянула в окно, мимо проплывали сельские пейзажи. Из-за состояния путей, которые пришли в упадок, поезд практически полз, но это позволяло в полной мере насладиться неспешным размеренным путешествием. Завидным спокойствием обладали раскинувшиеся вдоль путей деревеньки, состоявшие из крытых соломой домиков: вот пара волов привязаны к деревьям, редис сохнет на солнце, вот женщины работают на своих участках. Через несколько часов мы вернемся в суровый, укутанный смогом Пекин, до отказа забитый машинами и сердитыми людьми, и я задавалась вопросом, где людям действительно лучше живется. Мое знание – или, по крайней мере, полученная информация о том, что большая часть страны живет в крайней нищете, – противоречило тому, что мы видели сейчас, и я уже не понимала, во что верить, отчаянно желая не быть обведенной вокруг пальца.

Ник и Джем отправились на поиски вагона-ресторана, а Сара, у которой разыгрались кашель и насморк, читала, лежа на своей полке. Осмелев благодаря отсутствию сопровождающих, я спросила ее, что она извлекла из речи Ли после ужина.

– Обычно они говорят заключительное слово в конце поездки, но он никогда не говорил ничего подобного раньше, – ответила она. – Я была ошеломлена. Это было нечто особенное.

– Как ты думаешь, насколько они верят официальной версии властей? Ли ведь жил за границей, так что было бы странно, если бы он не знал, что происходит.

– На самом деле догадаться, что они знают, трудно. Вы можете получить какую-то информацию из их языка тела и общего отношения к посещению памятников и тому подобному. Я работала с сопровождающим, который сознательно испачкал обувь перед тем, как мы пошли в мавзолей, и носил ее в таком виде в качестве демонстративного неповиновения. Он никогда не восхвалял Кимов так, как это делали другие, и это был его способ тихого протеста против них. За годы знакомства с ним из его рассказов я поняла, что он возмущен происходящим и испытывает постоянную фрустрацию. Он испытал чувство свободы, пока рос за границей, и, как мне показалось, так и не приспособился к жизни в Северной Корее.

– Неужели они откровенно говорят то, что думают?

Сара покачала головой:

– Нет. Это просто не в их интересах. В том смысле, что некоторые из них читают новости BBC и различные другие источники, которые не подвергаются цензуре, и даже глазом не моргнут, потому что просто в это не верят, или, может, потому что ничего не могут сказать против… В одном из моих туров был гид, у которого была маленькая фотография Барбары Демик в бумажнике. Естественно, это не могло меня не удивить, и я спросила, почему он ее носит с собой, на что он ответил, что это для того, чтобы никогда не забывать, как выглядит ее лицо.

Иммиграционные власти и таможенники всегда оказывают на меня странное действие, заставляя задуматься, нет ли в моей косметичке килограмма героина, пока вглядываются то в фотографию в паспорте десятилетней давности, то в мое лицо, а я тем временем пытаюсь сохранять хладнокровие. Ранним вечером мы добрались до Синыйджу, и по мере того, как звук сапог и голосов приближался к нашему СВ, я начала потеть от беспокойства и тревоги. Пограничник приказал нам передать наши телефоны и камеры, он записал марки и модели каждого из них. Через несколько минут прибыл второй пограничник с настолько острыми скулами, что казалось, что о них можно порезаться, и жестом приказал передать все айфоны. В течение предыдущих десяти дней у нас не было доступа к Wi-Fi, 4G или любой мобильной сети, поэтому я не смогла отправить фотографии, которые, как я подозревала, сейчас будут удалены. Считая себя гением, я отправила фотографии, которые хотела сохранить, в папку «недавно удаленные», и была крайне удивлена, когда пограничник начал осмотр именно с нее. При себе у меня также был рулончик корейских вон, завернутый в грязные носки в рюкзаке, иностранцам нельзя было иметь эту валюту, не говоря уже о вывозе из страны, однако нам удалось обменять их в универмаге на пачку пользующихся спросом евро. Пограничник покосился, встретившись со мной взглядом, пока тщательно пролистывал фотографии, удаляя все, что посчитал неуместным. Вернув мне мой телефон, он едва уделил внимание айфону Джема, прежде чем перейти к осмотру фотографий на камере Ника, после чего приказал ему удалить подборку фотографий, на которые попали местные жители. Разочарованная тем, что самые интересные кадры потеряны, я, надувшись от обиды, села у окна и стала ждать проверки паспортов. Прошло больше часа, пока все пограничные процедуры были пройдены, и мы отправились дальше, а мои грязные носки остались нетронутыми.

Вместе мы собрались у окна, чтобы поглазеть на две страны, расположенные вдоль реки Ялу, и наблюдали, как солнце разбрасывает свои усталые лучи по воде, вокруг силуэтов рыболовных судов. Когда мы пересекли мост в Китай, наше отделение вдруг на мгновение осветилось солнечным светом, словно возвращая возможность радоваться жизни. В конце моста мой телефон завибрировал на столе, первые сообщения начали приходить, когда мы официально въехали на территорию Китая. Ник просиял.

– Теперь, когда мы наконец уехали оттуда, я чувствую одновременно эйфорию и легкую истерику, – сказал он, потирая бедра. Удивительно, что мы чувствуем себя настолько освобожденными не в какой-то другой стране, а именно в Китае. Все относительно, не так ли, стоит только об этом задуматься. Ну, кто готов поужинать?

В вагоне-ресторане было дымно и жарко, он был битком набит северокорейцами, китайцами и кучей туристов, которые изучающе разглядывали друг друга из-за бутылок местного пива. Сара спала, а Ник присоединился к Томми и Анне, поэтому Джем и я, случайным образом выбрав стол, оказались за ним по соседству с Эдом из Юты и Яцеком из Польши. Мне было очень любопытно, не является ли Эд мормоном-миссионером, я позволила Джему начать обычный для всех путешественников разговор о том о сем, а сама тем временем его анализировала и делала предположения. Загорелый, словно старушка из Бенидорма, бородатый и носивший пару слегка потрепанных кожаных браслетов, Эд, судя по всему, уже давно находился вдали от дома. За свое путешествие он явно посетил не только Северную Корею. На вид ему было под пятьдесят, что вызвало мое подозрение, а не один ли он из особой категории: в целом не было ничего плохого или странного в профессиональных отпускниках средних лет, которые часто специально находили контракты на шесть месяцев, зарабатывали приличное количество денег, а затем улетали на отдых до конца года. Но в целом все они были друг на друга похожи. Я столкнулась с несколькими такими во время путешествий по Юго-Восточной Азии и по Европе: они всегда путешествовали в одиночку, но обычно прибивались к группам людей по крайней мере на десять лет моложе себя, над которыми могли взять шефство, искусно сворачивая косяки на пляже. В заднем кармане у них всегда лежал изношенный томик Камю, они знали толк в том, где заказать лучший пад тай в Ко Пхангане, и, конечно, успели побывать на волосок от смерти, оказавшись в пасти питона, крокодила или кабана. Такие мужчины уже, как правило, познали смысл жизни, несмотря на то что спустили большую ее часть в унитаз, и представляли из себя не более чем странных малых, сидящих на галечном пляже в Биаррице с группой восемнадцатилеток и коробкой пива Desperados. Их сверстники, обычно уже были женаты и имели детей, водили «Лексусы» и отдыхали в Коста-Рике.

Я улыбнулась сама себе, осознав, что теперь стала экспертом по оценке попутчиков. Должно быть, я только что прошла обряд инициации. Возвращаясь к разговору, я спросила Эда, куда он направится дальше.

– Вьетнам, Лаос, может быть, Камбоджа.

– Мы не были в Лаосе, но прокатились на «Экспрессе Воссоединения» по побережью Вьетнама, а затем проехали через Камбоджу, – сказала я.

– Да, но с Лаосом ничего не сравнится, – сказал Эд, растягивая «о». – Я провел там три месяца в прошлом году и тоже ездил на том самом вьетнамском поезде.

– Было очень весело, но это было, пожалуй, одно из худших купе, в которых нам доводилось ездить.

– Худшее? Вам стоит прокатиться по танзамской железной дороге в Замбию. Или в Кигому, или в Анголу. Чувак, Азия не сравнится с Африкой. Сход с рельсов там просто гарантирован.

Гарантия схода с рельсов вряд ли могла остановить матерого железнодорожного путешественника.

– Где вы побывали во Вьетнаме? – продолжил Эд.

– Проехали от Ханоя до Дананга. Провели пару дней в Хойане, потом вернулись в Дананг и сели на поезд до Сайгона. В нем было неплохо, хотя и не так комфортно, как в этом, – ответил Джем, пытаясь поймать фасолину палочками для еды на своей тарелке.

Эд ухмыльнулся:

– Вы ехали в СВ? Очень зря. Мне доставило особое удовольствие путешествовать в непосредственной близости с вьетнамцами.

Я собиралась сказать Эду, что вьетнамцы также путешествовали в СВ, когда не летали авиалиниями VietJet Air, но Джем бросил на меня взгляд через стол и слегка наступил на ногу, сигнализируя, что с него достаточно этого словесного противоборства и он бы предпочел лечь спать. Говорил ли Яцек по-английски или нет, было непонятно, поскольку он молчал весь ужин, но я подозревала, что это не более чем проявление хитрости, поэтому пожелала им обоим спокойной ночи. У Ника порозовели щеки – он, очевидно, выполнил свое обещание начать пить как можно раньше, поэтому мы оставили его с остальными и вернулись в свое купе.

Сара выглядела не очень здоровой, у нее покраснели глаза и, судя по всему, был жар, но она выглядела гораздо более расслабленной, чем раньше, ведь теперь в ее ведении меньше людей и она направлялась к дому и своей собственной кровати. Как выяснилось, несколькими днями ранее другая группа под управлением Сары отправилась на поиски пятого этажа в «Янгакто», была поймана и вынуждена писать извинения. Почистив зубы и умывшись, мы проскользнули под одеяла и начали болтать с Сарой о жизни в Пекине, о том, как часто она встречалась со своей семьей в Англии, устала ли она от поездок в Северную Корею и обратно. Слово за слово, и вот мы уже дошли до того, как она бросила учебу и переехала в Австралию. Она уже наполовину рассказала эту историю, когда вернулись остальные, а вместе с ними в купе ворвался устойчивый запах чесночного масла и пива. Томми присел на полку Джема.

– Мне было около девятнадцати, – продолжила Сара, – я жила в Канберре с парнем, которому было за сорок. Мы жили в маленькой квартире-студии, и он вел себя очень грубо по отношению ко мне.

– Как именно? – спросила я.

– Ну тогда я думала, что, возможно, он занимается продажей наркотиков, а потом однажды он ушел и продал наш матрас.

– Что? – пришел в ужас Ник.

– Да, это был кошмар. А потом, когда я вернулась из поездки в Перт, я поняла, что заразилась чесоткой, и он вышвырнул меня на улицу, сказав, что он чертовски боится этой болезни. Мне пришлось провести ночь в саду. У меня не было денег, поэтому он заплатил за билет на автобус до фермы в Виктории, где я занималась подрезкой виноградников. На ферме было полно китайских нелегальных иммигрантов, которые жили в заднем саду в двух домиках-фургонах, и мне пришлось оставаться там, пока я не скопила достаточно денег, чтобы двигаться дальше. Ситуация, конечно, не самая лучшая, но все они были милы по отношению ко мне, а еще помогли мне вылечиться от чесотки.

Томми слушал со слегка приоткрытым ртом:

– Так ты провела год после окончания университета?

Когда остальные улеглись, Ник приоткрыл занавеску и посмотрел в окно.

– Выпил пару банок пива, а, Ник? – спросила я, увидев, что он обернул простыню вокруг головы.

– Не пил я никакого пива! А вот полторы бутылки вина было.

Ник начал шумно вдыхать носом воздух, и я поняла, что он, должно быть, заразился гриппом от Сары. В принципе, достаточно было одной ночи, проведенной вместе в этой чашке Петри, чтобы заразиться всем, но других вариантов у нас не было. Ник взял банку с жаропонижающим и начал бороться с детской крышкой. Джем не выдержал, выхватил ее, открыл и выдал ему пару таблеток. Вскоре тот затих, и Джем выключил свет. В ту ночь мы ворочались и долго не могли уснуть под аккомпанемент из сухого и влажного кашля и храпа, а проснулись уже в Пекине – нос не дышал, в горле першило, желудок скручивало.

Наутро, когда мы проснулись, нас ожидал совсем другой Пекин. На фоне чистого голубого неба был виден горизонт с небоскребами, которые выглядели как произведения искусства, – и на удивление его до сих пор не заволокло тяжелым смогом. Солнце словно царь Мидас озолотило своими лучами магазины, одежду, деревья, автомобили и людей, все цвета стали ярче и глубже, город постепенно накрывало фантастическим потоком света. В тот день был один из государственных праздников, а неделей ранее правительство просто приказало приостановить работу заводов и постановило, что автомобилями можно пользоваться только через день, чтобы уменьшить уровень загрязнения воздуха из-за дорожного движения. Мы были удивлены тем, что уровень загрязнения можно регулировать столь простыми способами, но из-за болезни оказались под домашним арестом и не могли насладиться этим совершенно новым Пекином.

Мой друг Адриан и его жена Ханна, родом из Уимблдона, последние десять лет проживали в Пекине. Она работала в британском посольстве, а он оставил карьеру журналиста, чтобы начать работу в компании, которая сопровождала нас в Северную Корею. Наши пути ненадолго пересеклись в «Янгакто», где он и его группа заканчивали свое путешествие, а наше еще только начиналось, и теперь, когда мы все вернулись в Пекин, Ханна и Адриан радушно распахнули перед нами двери своей гостевой спальни и готовы были оказывать гостеприимство до полного нашего выздоровления. Простуды и болезни также были частью приключений, неудачным стечением обстоятельств, когда требовалось немного больше, чем просто хорошие книги, терпение и пакетики с лекарством для восстановления организма. Но мы считали подарком судьбы, что в этом состоянии находились в гостях в комфортном доме, а не в движущемся поезде или очередной лачуге с плохим телевизором и всяческим отсутствием удобств. Перед отъездом на работу Адриан показал, где чай, стиральная машина и дал пароль от Wi-Fi, а затем сказал, что Айи придет к обеду.

– Айи? – спросила я.

– Айи, наша домработница.

– А, хорошо. Нам нужно будет ее впустить или у нее есть ключ?

– У нее есть ключ, так что вы, вероятно, встретите ее уже в доме.

– Как зовут Айи? – спросила я, вспомнив, что звучит это слово почти как «айя» – слово на хинди, обозначающее няню или горничную.

На мгновение он нахмурился.

– Понятия не имею. Она просто… Айи. Ayi – китайское слово, которое переводится как тетя или тетушка. Она хорошая, но иногда ломает вещи, а потом не признается в этом. А если мы спрашиваем о них, говорит, что у нас слишком много вещей.

– Как вы ее нашли?

– Мы не искали. Она вроде как досталась нам вместе с квартирой. У меня даже нет ее номера. Может быть, есть у Ханны. На самом деле мы никогда не видели ее документов или чего-то подобного, поэтому, если в один прекрасный день она решит нас обчистить, то все, что я смогу сказать полиции, – что нас обворовала Айи.

Айи оказалась худощавой леди с коротко остриженными волосами, которой, казалось, не было никакого дела до двух незнакомцев, блуждающих по дому в пижаме. Она вежливо отказалась от моего предложения выпить чаю, помыла посуду, начистила до блеска ванные комнаты и в середине рабочего дня сделала перерыв, чтобы выпить чашечку чая и съесть сдобную булочку, которую она выудила из синего полиэтиленового пакета. Культура инстинктивного доверия к трудолюбивым пожилым людям была тем, к чему я привыкла за время пребывания в Индии, и оттого мне было приятно видеть то же самое здесь, в Китае. Я не смогла бы с легкостью отдать ключи от дома кому-то в Лондоне, не зная ни имени, ни откуда человек родом. Айи возилась по хозяйству, а я засунула в машинку кучу нашего белья, и пока та стирала, мы разложили карту на полу, чтобы посмотреть, что осталось на нашем маршруте. Из Пекина мы планировали сесть на поезд до Шанхая, затем проехать по всей стране до Синина, откуда нам предстояло отправиться по цинхайской железной дороге в Лхасу. Это должно было стать одним из ярких и запоминающихся моментов нашей поездки. При мысли о поездке в Тибет по самой высокой железной дороге палец, которым я проводила по карте вдоль нашего маршрута, даже начало покалывать.

Я поставила чайник, а Джем начал проверять расписания для дальнейшего путешествия из Лхасы, и тут мое сердце ушло в пятки. Стиральная машина усердно крутила нашу одежду, а вместе с ней и свернутую в рулон пачку северокорейских вон, которую я забыла вытащить из своих носков. Практически в слезах я выключила машину и заглянула внутрь; одежда была мокрая и в пене. Это была божья кара, насланная Ким Ир Сеном за то, что я писала свои путевые заметки. С утешительной чашкой чая в руках я снова села и стала изучать официальные очертания нынешних границ Тибета, которые Китай с такой жестокостью смещал в последние шестьдесят пять лет, что от региона осталась только малая часть былого размера. Это была еще одна булавка на карте, которая вызывала во мне особый всплеск эмоций и чувств. Я беседовала с тибетцами, бежавшими в Индию, участвовала в митинге в поддержку Тибета возле китайского посольства в Лондоне и хорошо знала о бедственном положении тибетских монахов и монахинь – некоторые из них даже сжигали себя заживо в знак протеста против китайской власти. Однако я также слышала выступления далай-ламы, а именно то, как он призывал иностранцев посетить Тибет и рассказать о своем опыте по возвращении. Его благословение уменьшило ощущение вины, пока я бронировала место для пребывания в Лхасе. Так же, как в случае с Северной Кореей, мы должны были получить визы в Китае и не могли отправиться туда без авторизованного гида, но это была небольшая цена за возможность исследовать крышу мира.

Складывая карту, я услышала, как Айи закрыла дверь за собой, уйдя так же тихо, как и пришла. На кухонном столе лежала небольшая куча книг и ручек, которые она аккуратно сложила, а также носок, который она подобрала на лестничной площадке, – внутри которого был рулон из банкнот. Развернув его, я вскрикнула, увидев сияющее лицо Ким Ир Сена на заветной банкноте в 5000 вон, и обрадовалась такой удаче. В этот самый момент мой телефон известил меня о второй хорошей новости этого дня: Марк прибыл в Пекин.

Глава 10

Города-призраки и Великая Китайская стена

Пребывание в дороге освобождает от забот повседневной жизни. Лицезрение бедности и тягот людей в пути заставляет осознать, насколько незначительны в сравнении проблемы в развитых странах, и избавляет от страданий и жалости к себе. И все же, пока я не встретила Джема, во время путешествий меня часто переполняло чувство одиночества, и я погружалась в пучины депрессии, не сравнимой с теми, которые иногда настигали меня в обычной жизни. Внезапно осознав, насколько далеко от меня находятся близкие и родные, я впадала в отчаяние, наблюдая за закатами в одиночку, и, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, сидела в шумных кафе, убежденная, что все вокруг смеются над моим одиночеством. Конечно, подобные состояния никогда не затягивались надолго, но особенно ощущалось одиночество в гостиничных номерах, когда ночь и день сливались в единое целое, а мысли становились тягостными и текучими, и ничто, кроме маленького чуда, не могло спасти мою душу. Пять лет назад Марк стал таким маленьким чудом.

Я только что села в Lifeline Express, санитарный поезд, управляемый неправительственной организацией в Мадхья-Прадеш в Индии. Он пять недель находился на стоянке в городе под названием Умария, забытом богом местечке – поезда из больших городов приезжали сюда всего два раза в неделю, и пассажиры, которые вместе со мной ехали из Катни, смеялись мне вслед, когда я покидала поезд и увлеченно тащила чемодан по железнодорожным путям. Незадолго до тех событий мне пришлось сбежать от своего компаньона по путешествию – из-за постоянных ссор и склок, – и я была подавлена, расстроена и отчаянно нуждалась в ком-то, с кем можно поговорить. Понимая, что лучшим лекарством от моих бед стало бы сосредоточение на новом компаньоне, которому также необходимо общение, я вошла в поезд, где должна была написать статью о хирургах-добровольцах, которые оперировали местных жителей, страдающих от волчьей пасти, деформаций, вызванных полиомиелитом, катаракты и осложнений после ЛОР-заболеваний. Последнее, что я ожидала увидеть на борту в свое первое утро, – это фотографа из английского города Хакни. Марк вырос в Шотландии, в семье матери-валлийки и отца-сикха, прежде чем переехать в Лондон, чтобы стать железнодорожным инженером. Но через 10 лет он бросил карьеру, чтобы стать фотографом. Как и я, Марк появился в Умарии, чтобы задокументировать работу на борту поезда, и был столь же рад найти журналиста, который мог добавить нужные слова к его фотографиям. Мы хорошо поработали вместе и продолжили сотрудничество и по возвращении в Лондон, поддерживая крепкие дружеские отношения, настолько крепкие, что Марк и его камера согласились присоединиться ко мне и Джему в последние шесть недель нашей поездки.

Марк прилетел в Пекин полным энтузиазма и рвения, а в итоге встретил нас, раскисших, усталых и пассивных. Пока мы восстанавливали силы, он не тратил время зря: бродил у хутунов[50], фотографируя местных жителей, и познакомился поближе со своим соседом по квартире, Фишем, а потом пригласил нас поужинать лапшой и предложил посвятить день восхождению на Великую Китайскую стену.

«Да ладно, ребята, нельзя приехать в Пекин и не посмотреть на Великую Китайскую стену».

Я рассасывала во рту имодиум и наблюдала за ним с завистью. Его глаза сияли в ожидании приключений, а нога слегка дрожала, видимо, от бурлящей энергии человека, чья культура пульсирует в его венах. Мы, наверное, выглядели подобным образом пять месяцев назад. Но к этому моменту, когда уже шесть дней у меня не прекращалась диарея и ежедневный гардероб я подбирала, исходя из того, что еще не выглядело слишком грязным, я в итоге решила, что потрачу свое время в Пекине на покупку кардиганов в Заре, на игнор со стороны таксистов, а также на самое приятное – массаж спины. Все три занятия были уникальными, по ним можно было судить о подходе китайцев к делу, и в результате я бы расширила свое понимание местного восприятия моды, расизма и мазохизма.

Рвение Марка напомнило мне о моих родителях во время семейных праздников. Мой отец стучал в дверь номера в отеле в 8 утра в субботу, а мать звонила по прикроватному телефону не меньше трех раз, чтобы сообщить нам, что они спускаются на завтрак. Наконец мы с братом выходили на свежий воздух в 9.55 утра, в то же время, когда заканчивался завтрак, а затем планировали пойти за едой. К огорчению моего отца, за завтрак в номере пришлось доплатить. В тот день мы отправились на осмотр города около полудня, и все дулись от обиды друг на друга. Отец двинулся вперед, к собору Святой Софии, или Акрополю, или к Диснейленду. Наш день завершился в комфортном купе, и за столько времени нам удалось впитать в себя культурные традиции. Поэтому, стараясь не поддаваться подростковой апатии в свои 30+ и волнуясь о предстоящей поездке на другом поезде, я согласилась на все, что предложил Марк, и мы отправились к Бадалинскому участку Великой стены.

В поезде пахло попкорном – горячий, радиоактивно-желтый попкорн разносился человеком в джинсах и с сумкой наперевес. Он появился вскоре после того, как поезд отбыл, с приоткрытой пачкой, из которой доносился солоноватый, масляный аромат. К нему подошла девочка с косичками, которой он тут же предложил отсыпать горсть, но она вручила ему банкноту, взяла пачку, и он побрел обратно туда, откуда появился. Девочка обнимала пачку и смотрела в окно, механически жуя попкорн, засовывая его в рот по одной штучке.

– Она что, только что купила у него попкорн? – спросил Джем.

– Я не знаю, но, судя по всему, да.

– Пахнет восхитительно, я тоже съел бы немного, – сказал Марк, обращаясь к нам со своего места по другую сторону прохода.

Мужчина появился снова, держа в руках еще одну пачку. Мне стало любопытно, поэтому я обошла его и отправилась посмотреть, не прячет ли он свои запасы в соседнем вагоне или, может, у него с собой портативная микроволновая печь, но не увидела ничего, кроме пассажиров со смартфонами в руках, которые смотрели в окно на скоростную автомагистраль, идущую параллельно путям. Я вернулась на свое место. Пока меня не было, какие-то студенты купили вторую пачку и разделили ее между собой. Через минуту он вернулся с третьей пачкой, которая была настолько горячей, что ему периодически приходилось отдергивать пальцы, чтобы не обжечься. Я была убеждена, что где-то в вагоне должен быть волшебный дверной проем, ведущий в Нарнию, полную попкорна, и купила третью пачку, устраиваясь поудобнее. Попкорн скрипел на зубах, как масляные кусочки пенопласта. Через пять минут мужчина пришел уже с двумя булькающими мисками лапши.

Рейс S2 до Бадалина за час с лишним довез нас до округа Янцин, примерно в восьмидесяти километрах к северо-западу от Пекина. Участок стены в Бадалине является самым доступным участком и по совместительству самым популярным. Собщается, что ежедневно его посещают более 70 000 посетителей, и, видимо, все они собрались здесь именно сейчас, в четыре часа дня во вторник, – огромная толпа теснилась у подъема на стену. Стоял холод, и мои глаза начали слезиться, когда мы начали взбираться по тротуарной плитке, ведущей к стене. Порывы ветра сносили меня на ходу, и ледяной воздух иголками пронзал барабанные перепонки, но после небольшой остановки, во время которой я, поторговавшись, купила поддельный шарф Burberry, мне стало комфортнее, и я побежала трусцой, чтобы догнать Марка и Джема. Утром я и не подозревала, что днем мы окажемся здесь, поэтому на ногах у меня были балетки, а Джем был в шлепанцах и носках, словно гейша, с сумкой, набитой блокнотами и билетами, которые мы собирались отправить почтой домой. Да уж, мы едва ли напоминали подготовленных и хорошо экипированных альпинистов. Когда мы дошли до уклона стены, мои туфли начали соскальзывать, а меня стали посещать мысли о том, чтобы сдаться, особенно когда я увидела, что нас ждет впереди: стена, словно хвост дракона, извивалась между вершинами.

Великая стена оказалась столь же великолепной, как я ее себе и представляла: лучи вечернего солнца, проходя через смог, меняли цвет, в результате долина оказалась окутанной вуалью персикового света, смягчающей силуэты окружающих гор. Деревья хвойных пород сгрудились на склонах, между ними вкрапления красных и желто-коричневых крон лиственных деревьев, длинные тени пешеходов проплывали под нашими ногами, словно призраки прошлого. Через пару часов толпа поредела, облака заволокли небо, и стена погрузилась в тишину. Признав, что он путешествует отнюдь не с двумя спортсменами, Марк поднялся выше, оставив нас позади, а Джем отправился за билетами на последний рейс фуникулера, направлявшийся вниз, оставив меня одну. Я забрела в сторожевую башню и опустилась на корточки, чтобы посмотреть сквозь бойницу на единственный луч света, просочившийся через облака. С этого места стена выглядела словно каменные американские горки, петляющие над холмами и погружающиеся в долины. Сотни лет назад на этом посту стоял страж, который наблюдал за той же самой долиной. Торнадо из листьев закрутилось под порывом ветра в углу башни, и на короткое мгновение я представила, что я и есть этот страж. Наблюдал ли он за теми же хвойными деревьями, шуршащими ветвями на ветру? Видел ли, как камни розовеют в лучах солнечного света? Хотя в наличии были сотни и тысячи фотографий стены – на закате, на рассвете и засыпанной снегом, – мало кто мог устоять против желания самостоятельно потрогать ее камни, послушать стук дятлов в деревьях, почувствовать, каково это – оказаться на одном из величайших творений человечества. Путешествие сродни побегу, желанию отправиться куда подальше и открыть для себя различия, культурные и социальные, но сейчас мне начало казаться, что можно смотреть на них и с другой стороны. Я стала отождествлять себя с другими, и расстояния больше ничего не значили, идея различия людей постепенно теряла смысл. Я хотела узнать, кто стоял до меня на этом месте, и чувствовал ли он тот же пронизывающий холод кончиками пальцев, что чувствую сейчас я.

В последнее время в Китае становилось все сложнее найти нетронутый современной цивилизацией уголок, сохранивший свой первозданный вид. Даже эта часть стены после обрушения была реконструирована, чтобы выглядеть, по иронии судьбы, в точности так, как прежде. Здания на всей территории страны подверглись сносу только для того, чтобы их восстановили, разрушили и восстановили опять. Словно стареющая голливудская актриса, пристрастившаяся к пластической хирургии, страна, казалось, не знала о том, что бесконечные подтяжки лица, уколы и филлеры разрушают ее оригинальную, вневременную красоту, которая могла бы увядать с присущим ей былым изяществом. Окрик и приветственные взмахи руками Джема вернули меня в настоящее, и я вылезла из башни, чтобы подняться к фуникулеру, а листья все продолжали кружиться на ветру.

Южный железнодорожный вокзал Пекина напоминает спортивный стадион. Как и большая часть новейшей инфраструктуры города, вокзал был одним из ряда проектов, которые со скоростью света возвели к Олимпийским играм 2008 года. Потребовалось 40 000 рабочих и всего два с половиной года для завершения работ по строительству вокзала, который заменил вокзал Юндинмэнь, образчик архитектурной красоты, датировавшийся 1897 годом. Проходимость Южного вокзала – 300 000 человек в день, он занимает три этажа и был спроектирован таким образом, чтобы разделить потоки прибывающих и отбывающих пассажиров. Ему, конечно, не хватало атмосферы и интенсивности других вокзалов города: залитый солнцем и уставленный пальмами, вокзал также был оснащен стеклянной крышей, покрытой солнечными панелями, которые вырабатывали электричество. Это был первый из высокоскоростных железнодорожных вокзалов Китая – прототип для всех будущих высокоскоростных вокзалов, однако он больше напоминал аэропорт, где белые поезда-пули с носом в форме бутылочного горлышка выстроились на платформах и готовы были помчаться в путь, доставляя пассажиров по всей стране.

Было около полудня, мы приехали сюда, чтобы сесть на поезд G до Шанхая. Высокоскоростной поезд gaotie преодолевал расстояние в 1300 километров между Пекином и Шанхаем всего за шесть часов, ему отдавали свое предпочтение деловые путешественники и обеспеченные представители среднего класса, которые не хотели тратить время на ночной переезд или суету двухчасового перелета. С 7.00 до 21.30 отправлялось более сорока поездов в Шанхай, поэтому у нас не возникло проблем с бронированием трех мест, посадкой и отъездом точно по расписанию.

Эти поезда не имели ничего общего с моими представлениями о романтике железнодорожных путешествий. Большинство пассажиров ели из пакетов KFC, а затем спали лицом вниз на столиках или жевали семечки, складывая шелуху в гигиенические пакеты. Примерно через час в наш вагон пришел проводник с тележкой, полной мини-упаковок клубничного мороженого Haagen-Dazs и бутылками с холодным кофе Starbucks. Как и японские «Синкансэн», поезда G являются не более чем способом передвижения из одного пункта в другой. Конечно, само по себе это неплохо. Все меньше людей имели время и желание провести целый день непонятно как, разглядывая пейзажи сельской местности. Цифровой монитор над нашими головами показал, что мы ехали со скоростью 302 км/ч. Скорость этого поезда достигала 350 км/ч, но после аварии неподалеку от Вэньчжоу в 2011 году, в результате которой погибло около сорока человек, власти ограничили скорость его передвижения, хотя причиной столкновения была не она, а удар молнии, которая попала в один из двух столкнувшихся поездов. Китайское правительство пыталось подвергать цензуре сообщения о катастрофе, уделяя особое внимание положительным историям о донорах крови или местным героям, прибывшим первыми на место происшествия, настолько сильным был страх правительства выставить недавно построенную железную дорогу в плохом свете. За аварией последовало государственное расследование в министерстве железнодорожного транспорта, которое выявило многочисленные случаи коррупции и привело к вынесению приговоров о смертной казни для двух должностных лиц. Тем не менее в сентябре 2017 года некоторым поездам вновь разрешено было набирать максимальную скорость, их переименовали в Fuxing – что с китайского переводится как «возрождение или омоложение», – делая акцент на усовершенствованных системах мониторинга, которые автоматически останавливают поезда в случаях чрезвычайных ситуаций.

Всматриваясь в картину за окном в поисках вдохновения, я не увидела ничего, кроме бетонных кластеров пустых башенных блоков и неподвижных подъемных кранов, пролетающих мимо нашего поезда каждые несколько минут. Каркасные конструкции выглядели как безжизненные города из конструктора Лего, вырастающие посреди сельскохозяйственных угодий. Большинство из них остались недостроенными, верхние этажи задрапированы брезентом. Эти застройки, называемые китайскими «городами-призраками», впервые появились в Шэньчжэне в 1978 году, а распространились в течение последних пятнадцати лет после того, как правительство нацелилось увеличить ВВП и улучшить инфраструктуру в более отдаленных районах страны. В проекты входили спортивные стадионы, торговые центры, школы и ясли – все для того, чтобы завлечь сюда селян или горожан из переполненных мегаполисов в поисках более низкой арендной платы и лучшего качества жизни. Тем не менее большинство из них остались пустыми, покрываясь пылью и обретая дурную славу: иностранные СМИ смаковали очевидный провал этой задумки, довольно часто используя истории о городах-призраках среди прочих под общим названием «Причудливые истории о Китае для представителей Запада», но они не учли небольшой нюанс: большинство этих городов строились с целью заселения к 2020–2030 годам, так что, пожалуй, было опрометчиво объявлять о фиаско. Китайцы, в свою очередь, объясняют происходящее тем, что находятся на самом пике своего развития. В действительности термин «города-призраки» не был корректным. Слово «призрак» предполагает, что эти города когда-то процветали, до того, как их покинули все жители, но эти изначально пустые города никогда не переживали периода расцвета и просто находились в ожидании, пока люди не придут и не вдохнут в них жизнь.

Государственные чиновники утверждали, что некоторые города уже заселены, но данные о жителях выглядят не совсем достоверными; например, к ним отнесены строители и бывшие жители деревень, у которых не оставалось выбора, заселяться ли сюда, после того, как их сельские дома разрушили, чтобы освободить место для городов, причем недвижимость закупалась по низкой компенсационной стоимости. Однако в некоторые города уже потихоньку начали заселяться и другие жители, лед тронулся. Я надеялась, что в итоге задумка увенчается успехом, лишь бы удалось стереть ухмылку с лица западной прессы.

Хотя меня крайне расстраивало уничтожение архитектурного культурного наследия, превращение истории страны в руины, но все же отношение китайцев к строительству городов или железных дорог даже вызывало небольшую зависть: они продумывали проекты, рисовали планы и только затем приступали к возведению. Программа создания и развития сети высокоскоростных железных дорог начала свою историю в 2003 году, когда была проложена первая железная дорога протяженностью в 251 милю между Циньхуандао и Шэньяном для поездов, развивающих скорость до 250 км/ч, а всего за 14 лет в Китае было завершено строительство высокоскоростных путей общей протяженностью более 20 000 километров с возможностью развивать скорость в 350 км/ч. Для сравнения – это почти треть всей протяженности железных дорог Индии. В планах также было увеличение протяженности железных дорог для пассажирских перевозок до 30 000 километров к 2020 году. В то время как планы по строительству третьей взлетно-посадочной полосы в Хитроу по-прежнему оставались на уровне планов, а скоростная дорога HS2, скорее всего, будет достроена, когда никого из ныне живущих уже не будет, китайцы успели вернуть к жизни старый маршрут Великого шелкового пути и запустили еженедельные рейсы грузовых поездов из Пекина в Лондон.

Отворачиваясь от окна, я оглянулась в поисках того, с кем можно было бы поболтать. Джем читал автобиографию Андре Агасси, а Марк отошел, чтобы попытаться сфотографировать кресла-кровати в вагоне бизнес-класса. Но, видимо, путешествие на таком поезде не способствовало неспешным задушевным разговорам с незнакомцами ни о чем и обо всем. У всех были в ушах наушники, глаза закрыты. Я решила, что подсаживаться на свободные места и трогать пассажиров за руку, чтобы те обратили на меня внимание, было бы не слишком уместно. Еще можно было бы занять место в засаде в тамбуре в надежде поймать кого-то из них по пути в туалет, но это был столь же неподходящий вариант, как бить кого-то по голове и ожидать, что после этого вы непременно станете друзьями, а впрочем, если бы я воспользовалась этой задумкой, то по голове могли бы ударить меня, неожиданно застав меня за дверью туалета с блокнотом и ручкой. Кроме того, возможно, это путешествие было их единственной возможностью спокойно провести несколько часов; временем для родителей, чтобы наслаждаться тишиной и отсутствием детей; релаксацией перед утренними встречами, когда не отвлекают скорость и вечный шум города. Нарушать столь драгоценное личное пространство было бы так же преступно, как пытаться поговорить с кем-то в метро. Я чувствовала себя не в своей тарелке настолько, что готова была начать пинать ногами спинку сиденья перед собой. Чем быстрее проходила поездка, тем более взвинченной я себя чувствовала. Вот он – парадокс высокоскоростного путешествия. А вот перспектива провести пятьдесят шесть часов в поезде, напротив, даже не воспринималась мной как потенциальное неудобство. Но сейчас нам было необходимо прибыть в Шанхай в определенное время, так как я уже запланировала провести остаток дня, поедая дамплинги и просиживая штаны у телека.

Я отчаялась услышать новые интересные истории от попутчиков, так что откопала в сумке Kindle и начала просматривать подборку книг, которые оптимистично загрузила в него перед отъездом из Лондона. Я ненавидела свой Kindle, но не потому, что мне так сильно нравился запах бумаги, а потому, что мне всегда нравилось знать, на каком месте книги я сейчас нахожусь. Здесь же можно было узнать только количество процентов прочитанного, но в этом плане все было относительно: 20 % «451 градуса по Фаренгейту» сильно отличались от 20 % «Войны и мира», и не было возможности перелистать страницы или оставить закладку на месте, где ты остановился. Плюс ко всему, мой Kindle стал выглядеть как устаревшее, не очень симпатичное устройство, которое впору было запрятать поглубже в тумбочку у кровати, где-то между проигрывателем мини-дисков и парой старых чековых книжек. Так уж вышло, что я бросила читать «Войну и мир» еще на Трансмонгольской магистрали и в принципе не испытывала большого желания возвращаться к ее чтению до тех пор, пока когда-нибудь вынужденно не окажусь на лечении в больнице. Наряду с «Уловкой-22» и «Сатанинскими стихами», эта книга оказалась одной из тех, с которыми мне не суждено было вступить в позитивное взаимодействие. Я почти дочитала «Ужин» Германа Коха, когда батарея села, пробудив во мне новую волну ненависти к этому гаджету. И в этот момент я заметила, что пассажиры потягиваются, надевают снятую в начале обувь и заново перехватывают волосы резинками. На часах было около 19.00, всего спустя шесть часов поезд уже притормаживал у станции Хунцяо в Шанхае.

– Мне не нравится Шанхай, – Марк нырнул на мягкий диван в тамбуре и нахмурился, в то же время наслаждаясь комфортом и роскошью. – Он напоминает большой торговый центр. Целиком соткан из стекла и неона. Ненавижу подобное.

Я не придумала, что ответить, пока заказывала себе чайник жасминового чая, поэтому попыталась выглядеть понимающей. Джем и я, в отличие от Марка, влюбились в Шанхай за ночь. Сойдя с поезда на станции, Марк запрыгнул в первое же такси и направился в забронированную на Airbnb квартиру, а Джем и я взяли следующее такси, решив побаловать себя ночью в роскошном отеле PuLi в районе Цзинъань. После регистрации мы вышли на улицу в поисках лучшего xiaolongbao[51]города. Шанхайские дамплинги с насыщенным вкусом свинины дополнялись горячим бульоном и не были слеплены морщинистой айи из соседнего по переулку дома, а массово производились в тайваньской сети под названием Din Tai Fung в большом торговом центре из стекла и неона. Нам потребовалось какое-то время, чтобы найти это место. В торговом центре перед нами тут же появился продавец-консультант, чтобы узнать, что именно нас интересует, а затем начал показывать Джему фены, так как «off eng» (что означает «воздух») было созвучно названию универмага Fung.

Пресыщенные событиями дня, мы долго отмокали в ванной, из которой открывался вид на ярмарочную площадь неподалеку, а потом легли в кровать под прохладное белое одеяло, а город продолжал переливаться и сиять в ночной темноте. Тогда мы еще не знали, что на другом конце города случайный выбор такси подарил нашему другу диаметрально противоположное первое впечатление от Шанхая.

– Здесь не так уж и плохо, – сказала я. – Ты нормально добрался? Наш таксист не знал, как доехать до отеля, звонил своему англоговорящему другу и просил перевести нам слово «PuLi». Но в итоге все было нормально.

– Мой таксист попал в аварию.

– Что?!

– Да, авария случилась на шоссе после того, как мы выехали с вокзала.

– Почему ты не позвонил? – спросил Джем.

Марк пожал плечами:

– Не было смысла, со мной все в порядке, и я не думаю, что моя сим-карта здесь работает.

– Что произошло? – спросила я.

– Это было похоже на сцену из игры Grand Theft Auto. Он играл в шашки, летел с одной полосы на другую на скорости около 130 километров в час, а остальные машины двигались со скоростью 40. Напоминало погоню, но мы никого не преследовали, и никто не преследовал нас. Меня трудно испугать, но в его старой битой машине не было даже ремней безопасности. Неожиданно боком мы врезались в другую машину и отскочили от нее. Таксист остановился буквально в самом центре шоссе, прямо посреди разделительной полосы. Я думал, что водители подерутся между собой, но они даже не спорили, просто обменялись запасными частями, так что, судя по всему, подобные случаи здесь отнюдь не редкость. В Великобритании после аварии пассажиру полагается выйти из машины, и тут вдруг я понял, что все еще сижу на заднем сиденье, в темноте, и что в любую секунду кто-то может въехать моему такси в зад. В общем, я вышел, а мой водитель продолжал стоять и болтать еще около десяти минут. Он не остановил счетчик, ничего подобного, а потом просто вернулся, и мы продолжали ехать. Когда я добрался до своего забронированного Airbnb, я сообщил, что не буду платить за поездку после того, как мы врезались в другой автомобиль в пути, после чего завязалась большая ссора, из которой ни он, ни я почти ничего не поняли. Потом он поймал какого-то парня прямо на улице, чтобы тот переводил, и заставил его сказать мне, что он собирается позвонить в полицию. К этому моменту он впал в настоящее бешенство, и тут я подумал: «Это уже перебор и точно не стоит семи фунтов», – поэтому я просто заплатил ему, а затем отправился в свою тюремную камеру.

– Тюремную камеру?

– Моя комната выглядит в точности как маленькая тюремная камера в подвале. Хозяйка хорошая, но она сдает комнату без окон, будто бы предназначенную для обслуживающего персонала или типа того. И в ней ничего нет, кроме односпальной кровати и плеера. Она пыталась дать мне DVD, на что я ответил, что не хочу ничего смотреть, а вот от солнечного света не отказался бы.

– Жаль, что ты нам не позвонил или не пришел на ужин, – сказала я, разливая чай.

– Нет, все нормально, я вышел на улицу, чтобы сбежать из этой комнаты, мимо проезжали два норвежских студента на мопедах, я остановил их и спросил, где могу купить здесь еду. Они сказали, что едут на какую-то улочку, где много неплохих кафе и баров, поэтому я запрыгнул на мопед к одному из них, и мы двинулись в путь, а потом они сообщили, что это улица, где можно купить бургеры и пиццу, и там совсем нет китайцев, на что я ответил: «Чуваки, так это не то, что мне нужно! Я, наоборот, хочу поесть настоящей китайской еды, мы ведь в Шанхае». И один из них ответил: «А, так мы сами не знаем, где такую найти, поэтому едем в ирландский бар», – так что я попрощался с ними и какое-то время шел пешком. Я нашел милое маленькое местечко, но потом допустил ошибку, заказав, ну, знаешь, то аппетитное на вид блюдо из курицы в соевом соусе с кориандром, а оно оказалось холодным, и вдобавок мясо было практически сырым. Когда я попросил вернуть его на кухню, то был уверен, что официант думает: «Ох уж эти чертовы иностранцы». В общем, мне не нравится Шанхай.

Наш номер был больше, чем лондонская квартира, в нем была римская ванна, кровать, которая могла вместить четырех человек, и бесплатное пиво в холодильнике. Мне очень нравился Шанхай.

– Шанхай совсем не похож на Пекин, – продолжал Марк. – Пекин напомнил мне Глазго, индустриальный город, в котором днем и ночью идет работа. – Он сделал глоток чая. – В любом случае в целом мой вечер был не так уж плох. Где угодно можно почувствовать себя лучше, чем в моей тюремной камере, в которой депрессия настигает практически сразу.

Я хотела спросить Марка, не хочет ли он подойти к окну, из которого открывается прекрасный вид, но подозревала, что он может захотеть разбить свой фотоаппарат о мою голову. Вместо этого после того, как чаепитие было окончено, мы все вместе решили, что с нас достаточно стекла и неона, и отправились на окраину Шанхая, к древнему водному городу Чжуцзяцзяо.

Во время путешествий я пришла к выводу, что развитие и тенденции к модернизации создают прямую угрозу для многих путешественников, которые стремятся к аутентичным достопримечательностям и в итоге остаются недовольны, не соглашаясь с тем фактом, что посещаемые ими страны адаптируются к современной реальности и прогрессируют за счет их же стремления к экзотике. Я ни в коем случае не могла критиковать ненависть Марка по отношению к Шанхаю – которая несколько поутихла после того, как мы наполнили ему ванну, вручили банку пива и оставили его валяться в кристаллах соли, пока сами сходили поплавать в бассейне в спа-центре, – я лишь говорю об осознании тенденции в целом, которое пришло благодаря подслушиванию разговоров других людей. Конечно, большинство из нас не одолевает 8000 километров в пути ради того, чтобы зайти в местный Starbucks и KFC, но некоторым туристам казалось крайне странным, что китайцам тоже нравится фраппучино и острые крылышки. Хотя я с тем же успехом могла ездить на поездах с фермерами и даже с их скотом, все же предпочтение я отдавала новым поездам с мягкими матрасами. Мне нравилось ездить рядом с семьями, которые смотрят мыльные оперы на своих телефонах, и общаться со студентами на английском языке. Аутентичность Китая от этого нисколько не страдала – и в том и в другом случае можно было почерпнуть особенные, уникальные знания и услышать интересные истории от попутчиков. Но все же существовало постоянное стремление к самобытности – что бы это ни значило – и необходимость открыть для себя Китай из фильмов, где старики с усами как у сомов курили опиум в антикварных магазинах под аккомпанемент мандолин. Как и Марк, я в здравом уме не приехала бы в Шанхай, чтобы направиться прямиком в ирландский паб The Tipsy Fiddler, где можно выпить по пинте «Гиннесса» с Эриком и Андреасом из Осло, но при этом не считала осовременивание города преступлением. «Осовремененный» – слово, которое не нравится всем, кроме самих жителей этого города, для которых такая модернизация подразумевала новые рабочие места, процветание и большее душевное спокойствие. Конечно, мало кто рассказывал о ней по возвращении из поездки, но современная часть города являлась такой же ключевой составляющей, как и историческая, особенно с точки зрения осознания этапов эволюции самого города и его жителей.

Чжуцзяцзяо был построен на каналах, вытекающих из Янцзы. С одного берега на другой были переброшены деревянные мосты, под ними бесшумно скользили лодки, за которыми плыли ивовые прутья. Чжуцзяцзяо, чья история отсчитывается примерно с четырнадцатого века нашей эры, тогда служил торговым центром, но и по сей день здесь продавалась огромная масса различных безделушек – от палочек для еды с золотыми наконечниками до магнитов на холодильник с изображением покойного бен Ладена, от мохнаторуких крабов до вееров с цветочными узорами. Посетители быстро терялись в лабиринтах его переулков, где натыкались на женщин, продающих жареный тофу и дымящиеся горки барбекю из свинины – чар сиу, во время нарезки которого большим мясным ножом куски пропитанной медом свиной кожи отлетали на стены за прилавками. В зоомагазинах продавались пахнущие рыбой террапины – бугорчатые черепахи, ползающие друг по другу в ведрах, и хомяки, которые рылись в опилках, а в нескольких переулках отсюда ювелир разложил на продажу пресноводный жемчуг из ракушек; на нем еще даже не обсохла слизь. Внизу находилось место поклонения Майклу Джексону, где разместили две его фотографии 80-х годов, его серебряную перчатку в шелковой коробке и термос для кофе с надписью I Love MJ – все эти экспонаты охранялись двумя чучелами волков, взирающих на посетителей с оскаленными пастями. Пухлые собачки корги валялись на солнце, неспешно разгрызая обрывки свиных ушей, найденные в канаве, и периодически порыкивая на туристов. Пожилые женщины, одетые в конические соломенные шляпы и свободные укороченные брюки, передвигались мимо нас на велосипедах, на ручках которых, покачиваясь, висели продуктовые сумки. Чжуцзяцзяо был полной противоположностью технологичному центру Шанхая.

Несколько зигзагов по переулкам привели меня к тихой улице гостевых домов, увешанных клетками с разноцветными птицами, которые громко чирикали и били себя крыльями по бокам. Вглядываясь в пару открытых ставней, я увидела очень старого мужчину, одетого в бейсбольную кепку, за готовкой обеда. Он увидел, что я за ним подсматриваю, отложил миску с рисом и картофелем и с шарканьем подошел к окну. Кожа у него была тонкая, словно шелк, а во рту совсем не было зубов. Здесь по-прежнему сохранялись такие улицы, где вещи сушились на веревках во дворах и были припаркованы велосипеды, что придавало этому маленькому городку особую атмосферу. Если бы его сохранили исключительно как реликвию для туристов, этой атмосферы бы уже не было. И все же у меня возникло неловкое чувство, что все здесь устроено таким образом, чтобы вызывать непроизвольное чувство ностальгии. Город был популярен среди молодоженов, многие из которых позировали на его мостах и наслаждались этим островком древности в таком современном городе, как Шанхай. Я не удивилась бы, узнав, что каждый вечер после ухода последнего посетителя мосты демонтируются, из каналов сливается вода, а в диспетчерской отключают звук птиц, играющий с носителя.

После закупки блокнотов в бархатных обложках, палочек для еды и нарисованных вручную открыток мы сели в лодку и прокатились вдоль каналов города вместе с китайской парой средних лет. Стояла теплая погода, и макияж в белых тонах начал стекать по щекам и шее девушки. Обеспокоенная тем, что он тает на наших глазах, я с сочувствием смотрела, как она достала платок и начала промакивать им верхнюю губу. Обратив внимание, что я смотрю в ее сторону, она завела разговор и спросила, пробовали ли мы ферментированный тофу – фирменное блюдо, которое специфическим запахом напоминало тот, которым обладает грибок на ногах.

– Это блюдо очень популярно на юге. В провинции Гуандун его едят с луком и рисовым отваром.

– Это деликатес?

Она отрицательно помахала рукой и скривила губы:

– Вы слышали о «Трех Писках»?

– «Три Писка»? Нет, понятия не имею. Что это такое?

– Новорожденные мыши. Крошечные, совсем крошечные, – сказала она, складывая большой и указательный палец вместе.

Одна из моих бровей начала подниматься вверх:

– Они готовят новорожденных мышей?

Она засмеялась:

– Не готовят. Мыши живы. Первый писк раздается, когда вы берете их палочками для еды. Второй писк – когда окунаете в чили. Третий писк – когда кладете в рот.

В моем воображении разыгралось ужасающее зрелище, и меня слегка затошнило, но поразительным образом уже через мгновение я ощутила голод, и мы высадились на сушу, чтобы пообедать, а потом отправились обратно в город. Выходя из лодки, я спросила леди, существует ли у нее специальное название на китайском языке. Она повернулась и спросила у лодочника.

– Туристическая лодка, – ответил он.

«Турист» – плохое слово. С ним связаны абсолютно все клише – от ношения crocs и поясных сумок до групповых путешествий в автобусах. «Турист» – это общий ярлык, под который не хотят попадать «пешие путешественники с рюкзаками», «странники», «искатели приключений», «исследователи» и «бродяги», большинство из которых, как правило, мужчины. Но в конечном итоге, если вы посещаете какое-то место ради удовольствия и интереса, то вы турист. Меня лично не слишком беспокоило, что меня называют туристом. Как, видимо, не беспокоило и миллионы людей, наплыв которых происходил каждое лето в моем родном городе и к которым я испытывала естественное и инстинктивное чувство неприязни. Это чувство заложено в ДНК каждого лондонца, эти всплески ярости, – и почему-то удовольствия, – которые возникают, едва завидишь туриста, стоящего на левой стороне эскалатора, которого просто необходимо устранить со своего пути, произнеся «извините, вы не могли бы встать справа, пожалуйста». По своей сути проблема во всем мире заключалась не в присутствии туристов, а в том, каким образом они вели себя в своем новом окружении. Наматывание пластиковых пакетов на ступни из-за боязни подцепить что-то с пола в храмах, неуместные ласки в бассейнах отелей прямо перед детьми и обзывание местных жителей «аборигенами» не добавляют любви к туристам, а вот попытка вписаться и мирно наблюдать за происходящим со стороны стала бы отличной стратегией.

Теперь, когда мы стояли на платформе на станции Longyang Road, ожидая приближения маглева[52], я не испытывала ни капли стыда за то, что мы собирались отправиться в эту поездку, просто чтобы поставить галочку в списке своих туристических достижений. Со стороны, конечно, было довольно очевидно, что мы были единственными тремя пассажирами, которые направлялись в аэропорт без багажа. Поезд на магнитной подушке до международного аэропорта Шанхай Пудун был самым быстрым поездом в мире, и нам не терпелось прокатиться на нем, чтобы получить подлинное удовольствие от путешествия со скоростью 430 километров в час. Других оснований для этой поездки не было, в аэропорт нам было не нужно. Скорее всего, по этой же причине у американских горок «Спейс Маунтин» собиралась самая длинная очередь в Диснейленде. Колес у этого поезда не было, его приподнимали в воздух мощные магниты, оставляя зазор примерно в 8—12 мм между ними и направляющей поверхностью, что, в сущности, позволяло поезду лететь из-за отсутствия поверхностного трения. Когда поезд прибыл на станцию, я двинулась к дверям, обогнав на пути нескольких детей, чтобы успеть зайти первой и попытаться выяснить, на каком сиденье сильнее всего будет ощущаться скорость. Оглядевшись вокруг, я быстро уселась на сиденье по направлению движения у окна и стала ждать. Поезд тронулся и слегка наклонился, как самолет при взлете, после чего начал свое семиминутное путешествие по городу, во время которого меня практически прибило к сиденью из-за гигантской скорости. Из окна я успела разглядеть, что пути проходят прямо над автомагистралью, и испытала настоящий ужас, когда мы со свистом проезжали изгибы железной дороги; многоэтажки, мимо которых мы ехали, расплывались в большие серые пятна. Ни одно здание или автомобиль не оставались в поле зрения больше чем на секунду. Дама, сидящая напротив нас, бросила на нас взгляд поверх своего телефона, когда мы фотографировали монитор над головами, на котором отображалась набранная маглевом скорость. Когда мы достигли вокзала, она подождала нас у двери и улыбнулась.

– Многие китайские семьи в воскресенье днем делают то же самое, что и вы.

Мы сошли с поезда и стали бродить по платформе до тех пор, пока все наши попутчики не исчезли в терминалах аэропорта, прежде чем пересесть в другой вагон – чем привели в восторг проводника, который улыбнулся нам и помахал рукой. Вскоре мы вернулись в город, открыв для себя лучший способ того, как можно провести пятнадцать минут в Шанхае.

Марк был в ярости. Бросив рюкзак на пол, он оттянул рукав футболки, чтобы вытереть пот со своего красного, как букет алых роз на столике в нашем купе, лица.

– Нет, ребята, так не пойдет.

Мы прибыли на станцию всего за 10 минут до отбытия поезда в Синин, хотя предстояло еще забрать билеты, пройти досмотр на входе, найти нужную платформу и сесть в поезд. Мы находились в пути уже почти полгода и имели дело не с первым поездом, поэтому нисколько не переживали, потому что не видели в нынешней ситуации проблем, которых в итоге и не возникло. Впрочем, стоило признать, что я сильно запыхалась и очень хотела пить после того, как прибежала на платформу меньше чем за две минуты до отбытия, но главное было то, что мы вовремя оказались на борту и все же продолжили путь. Успевать на поезда в последний момент стало для нас настолько привычным дело, что я даже начала получать удовольствие от острых ощущений этой своеобразной погони. Но Марка этот марш-бросок отнюдь не впечатлил, и теперь он был пропитан потом и ненавистью. Потупившись, мы долго выслушивали все, что Марк о нас думает, пока он внезапно не остановился, чтобы осмотреть купе:

– Вау, а здесь очень даже неплохо.

До сих пор Марк успел проехаться только на двух китайских поездах – на том, что довез нас до Великой Китайской стены, и на поезде-пуле до Шанхая. Ему еще предстояло прокатиться на поездах дальнего следования с мягкими спальными местами, ковровым покрытием и красивыми золотыми занавесками. Каждому пассажиру здесь полагалась пара махровых тапочек. В поездах дальнего следования, на которых ему довелось поездить в Индии, стремились воссоздать нечто подобное, но пока там по-прежнему было по четыре полки, покрытые сажей и грязью полы и сломанные вентиляторы. Нынешний же поезд был просто роскошным в сравнении с ними. Позабыв о своей ярости, он озирался вокруг, трогал полки и занавески, крайне довольный обстановкой в купе. На часах было около 9 утра, и поезд должен был прибыть в Синин в 5 вечера на следующий день. Протяженность пути составляла около 2500 километров, что означало, что мы должны были проехать всю страну через Нанкин, Сиань и Ланьчжоу, прежде чем прибыть в Синин. Такие путешествия на поезде были мне по душе – своего рода кемпинг на колесах. В обычной жизни я ненавидела кемпинги и все, что с ними связано: отсутствие душа, отсутствие сна, необходимость справлять нужду в кустах, пауки в обуви, трава в чае. Но каким-то образом поезда сочетали в себе все лучшие черты кемпинга, где, сидя на своей полке, в пределах личной зоны комфорта и уюта, я могла переодеться в шерстяные носки, пить персиковый компот и горячий чай неспешными маленькими глотками и наблюдать за проплывающими или пролетающими – в зависимости от скорости поезда – пейзажами. Джем надел старые кальсоны своего отца, я – свои термолеггинсы, и Марк, увидев это, в конце концов тоже сдался и достал свои теплые вещи. Мы выглядели как третьесортная велосипедная команда.

Спустя час после отбытия четвертая полка была все еще не занята, придавая этому путешествию элемент загадочности. Кто присоединится к нам в пути – пока еще неизвестному главному герою этой пьесы предстояло занять свое место на сцене. Независимо от того, займут ли эту полку несколько персонажей или один-единственный сказочный герой, кто бы это ни был, он точно изменит дальнейший расклад нашего путешествия. Дверь открылась – и мы все разом посмотрели на вошедшую в купе проводницу в белых форменных перчатках. Она взяла наши билеты и засунула в кожаный чехол, после чего вручила нам три пластиковых карты, которые нужно было сохранять до прибытия в Синин.

За последние шесть месяцев я настолько привыкла к определенным звукам и видам из окна, что любая аномалия вызывала разрыв шаблона. Сейчас же, смотря в окно, я вдруг почувствовала, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Большинство поездов отправлялись из самого центра города, а затем катили по его периферии мимо торговых комплексов, бизнес-центров и многоэтажек, а город тем временем открывался слой за слоем; только ты ехал мимо усыпанных граффити бетонных стен и многоэтажных квартирных комплексов, как картина за окном сменялась малоэтажным загородным жильем и зеленью, после чего следующей на очереди выступала сельская местность, а потом километры и километры пустошей, а затем этот цикл происходил в обратном порядке, завершаясь приездом в другой город. Но вот уже более четырех часов мы двигались по одному и тому же бесконечному мегаполису, который служил спутником Шанхая. Стоило за окном появиться сельскому пейзажу, как его опять сменяли апарт-комплексы, торговые центры, а затем очередной город-призрак, автостоянка и опять квартиры. Согласно расписанию, мы должны были проехать через несколько отдельных городов: Куньшань, Сучжоу, Уси, Чанчжоу, Чжэньцзян и Нанкин, – но все они просто-напросто слились из-за абсолютно бессистемного проектирования и строительства, с которыми я никогда прежде не сталкивалась. Для тех, кому не по душе был современный и технологичный Шанхай, и тех, кто не мог позволить себе жилье в этом городе из-за баснословных цен, эти города стали идеальным вариантом для жизни. Им суждено было появиться, и они появились.

Я выловила персик из компота, задаваясь вопросом, появится ли вообще наш четвертый попутчик. Марк редактировал фотографии, а Джем читал про высотную болезнь, испытывая параноидальный страх, что нескольких часов, которые мы проведем в Синине, совсем не хватит для того, чтобы акклиматизироваться к высоте перед ночным поездом в Лхасу. Не было никаких сомнений в том, что четырех часов было недостаточно для акклиматизации, в идеале на это нужно было как минимум два дня, но расписание поездов и наше собственное расписание быстро привели к осознанию, что выбора у нас не было.

– Нам нужно пить как можно больше, чтобы предотвратить головные боли, – прочитал Джем с телефона. – И не забывай, что Юхан рассказала нам о сне.

После пребывания в PuLi мы также решили испробовать Airbnb и провели три ночи в доме приятной молодой женщины по имени Юхан, которая владела трехкомнатной квартирой на территории бывшей Шанхайской французской концессии. В одной из комнат она спала сама, другую сдавала паре, которая появлялась в местах общего пользования только во время перерывов между сексом, а третья комната использовалась для кратковременного пребывания гостей с Airbnb. Каждый раз, когда мы встречали Юхан, у нее были мокрые, только что вымытые волосы и новая пижама. Жаль, что комната не могла похвастаться такой же степенью чистоты, как ее хозяйка: на кровати лежал грязный пододеяльник Hello Kitty без самого одеяла внутри, на мусорной корзине – пара нестиранных брюк, а раковина настолько забита волосами, что я задумалась, что будет, если я попытаюсь их вытащить – вдруг вслед за ними появится предыдущий гость этой комнаты? Недавно Юхан посетила Тибет с группой друзей и показала нам просто кучу фотографий, которые на самом деле можно было сделать в любом месте земли, где есть в наличии ясное голубое небо. На каждой из них была запечатлена Юхан, или Юхан с только что нанесенным блеском для губ, или Юхан, показывающая знак V пальцами, а на заднем плане – монастырь. Перелистывая фотографии, Юхан предупредила нас об опасности высотной болезни: «Не ложитесь спать, если появились признаки высотной болезни, вы можете впасть в кому, и, возможно, никто не заметит, что вы умерли во сне»; а также об опасностях, связанных с блюдами из рыбы: «Я путешествовала с группой из двадцати врачей, и все они отравились. Единственным, кто не заболел, был человек, который не ел рыбу. Рыба под запретом». В качестве последнего предупреждения она наказала не торговаться с тибетцами. «У них у всех при себе есть ножи, которые им выдают еще в малом возрасте. И при случае они ими воспользуются».

В тот момент, когда я раздумывала, не отправиться ли на разведку и осмотреть поезд, дверь открылась и упитанный мужчина в очках взглянул на номер на пустой полке.

– Ах, вот мое место, – сказал он, глядя на нас троих с тенью улыбки на лице.

Мне стало его жаль. Какое бы волнение ни испытывала я сама при появлении нашего соседа, бедный человек явно опасался провести следующие 24 часа с тремя молодыми людьми, похожими на бомжей, на которых термобелье надето поверх одежды. Он распаковал вещи, спрятал сумку, а затем исчез в коридоре, чтобы сделать телефонный звонок, кивнув нам на выходе.

– Он кажется приятным, – сказал Марк. – И от него не воняет сигаретным дымом.

Наше купе находилось рядом с тамбуром, где в чаде и смоге проводили время все курильщики вагона, дым просачивался в купе через дверь каждый раз, когда кто-то проходил по коридору. Технически курение в вагонах не разрешалось, но никто не заботился о том, чтобы соблюдать правила, поэтому кислый запах дешевого табака висел в воздухе постоянно. Дверь снова открылась – мужчина вернулся и сел рядом со мной.

Джерри был школьным учителем на пенсии, который возвращался домой в Ланьчжоу после того, как провел неделю в гостях у сестры. Он взял мой блокнот и пробежал пальцем по списку поездов, присвистнув от удивления.

– Вы счастливчики, – сказал он. – Я бы с удовольствием попутешествовал как вы.

– Вы всегда путешествуете на поезде к своей сестре? – поинтересовалась я.

Джерри кивнул:

– Мне нравятся поезда, меня расслабляет мерный стук колес, и здесь мне хорошо спится. – Он указал из окна на краны и виадуки, усеянные инженерами в светоотражающих куртках. – Скоростной поезд из Ланьчжоу в Урумчи курсирует с прошлого года, сейчас они ударными темпами продолжают строительство в этом регионе. Около ста километров проходит по гористой местности, поэтому они завершат строительство к 2017 году, после чего все скоростные поезда будут связаны между собой единой сетью[53]. После этого путь из Шанхая в Синин будет занимать всего восемь часов.

– Этот маршрут? Всего восемь часов?

– Да. Поэтому, когда я буду навещать свою сестру, я обязательно буду пользоваться именно им. А на этом больше никогда не поеду.

– А кто вообще будет на нем ездить?

– Людям все равно нужны будут более дешевые варианты. Билет на скоростной поезд в будущем будет стоить дороже, чем билет на самолет. Но на примере Шанхайского региона, как вы сами можете убедиться, высокоскоростные поезда получили широкое распространение, из-за этого даже какие-то авиакомпании вынуждены уходить из бизнеса. – Джерри довольно сильно заикался, из-за чего я чувствовала себя виноватой, что пристаю к нему с разговорами, но найти говорящего на двух языках пассажира, который к тому же был не против поболтать, было такой редкостью, что я продолжала задавать все новые вопросы, полагая, что он сам прекратит разговор, когда сочтет нужным.

– Я думала, что это миф.

– На небольшие расстояния люди предпочитают ездить на скоростных поездах, потому что в противном случае придется ехать в аэропорт, а там ведь случаются задержки авиарейсов, плюс время в пути, время на регистрацию, зависимость от погодных условий, очереди на сдачу и забор багажа. Здесь, в Китае, все это быстро меняется. В Китае вообще все быстро меняется. Вот вы сейчас сидите на мягких полках. Когда я был молод, такие купе предназначались только для высокопоставленных чиновников, обычные люди не могли купить в них билет, им это не полагалось по статусу. Путешествовать можно было, но у людей не было денег. Билеты на поезд по сравнению с нынешними ценами стоили намного дешевле, но общество в целом было очень бедным.

– Все путешествовали в плацкарте?

– Плацкартных вагонов тоже не было. Только сидячие жесткие вагоны, – рассмеялся Джерри, шлепнув рукой о мягкую спальную полку под собой.

– Разве все это не похоже на то, что по сей день происходит в Северной Корее? – спросил Джем, свешиваясь с верхней полки.

– Китай был похож на Северную Корею тридцать лет назад в том смысле, что здесь тоже было ограничено передвижение. В то время мы восхищались Северной Кореей. Мы думали, что в Северной Корее гораздо более высокий уровень жизни – лучший в мире. Мы смотрели северокорейские фильмы, да и в то время дела в Китае и правда шли не очень хорошо. Сейчас Китай – совершенно другая страна. Тридцать лет назад у обычных людей не всегда была еда на столе, был ужасный голод. Мы самое счастливое поколение в истории.

– Почему вы так считаете?

– Когда я был маленьким, я и мечтать не мог о нынешней жизни. Нет, никогда. В то время это казалось безумием, «Культурная революция»[54] оказала большое давление на нас. Это было очень странно: каждое утро вся семья вставала, и первое, что мы должны были сделать, – это поговорить с председателем Мао и представить председателю Мао доклад о том, что сделано вчера и что я собираюсь сделать сегодня. Доклад звучал следующим образом: «Сегодня я буду следовать вашим указаниям и выполнять работу для вас», – и, конечно, все должны были держать свои двери открытыми, чтобы все соседи могли лицезреть этот показной номер. Это было безумное время.

– Чем в то время занимались ваши родители?

– Мой отец был государственным чиновником, а мать – директором школы.

– Люди были согласны с происходящим или делали это из страха?

– Мои родители жаловались, а мы, дети, были совсем маленькие. В то время промышленность не процветала, мы были близки к природе, нам не задавали много домашних заданий в школе, так что мы просто играли на улице от рассвета до заката. – Джерри улыбнулся. – Даже несмотря на то, что мы не были избалованы большим количеством еды, мы были счастливы. У нас было много приключений, а у родителей не было на нас времени. Мы просто играли повсюду – в горах, рядом с реками, в самых разных местах. Все это очень отличается от сегодняшней жизни. Сегодняшние дети постоянно учатся и получают все новые знания. То время – это конец шестидесятых и начало семидесятых.

– Когда все изменилось?

– После смерти председателя Мао мы подумали: «Ох, это же конец света».

– Люди были напуганы? – спросил Джем.

– Да, и еще как, мы не знали, что делать дальше. Жена Мао фактически оказалась у власти, но потом она и еще трое из верхнего эшелона власти были арестованы, и через пару лет у руля оказался Дэн Сяопин, а он начал реформы и перешел к политике открытости. Было положено начало «Тридцатилетнему чуду»[55]. Жизнь изменилась, все изменилось очень быстро и драматично. Первым делом он выдал фермерам разрешение иметь свои земли и производить свои собственные продукты питания, а до тех пор все считалось общим. Он просто вернул власть народу.

– Как все изменилось для вашей семьи?

– Во время «Культурной революции» моего отца преследовали, а после он снова вернулся к власти и стал вице-губернатором этой провинции, так что все начало положительно меняться, и жизнь стала лучше.

– Быстро ли люди приспособились?

– О, конечно. Вот и сейчас происходят улучшения, два года назад, до того, как Си Цзиньпин пришел к власти, в стране процветала коррупция. А люди жалуются, кто-то даже говорит: «Ах, мы скучаем по временам правления председателя Мао», – а мы спрашиваем: «Хотите вернуться обратно? Не нравится нынешняя жизнь? Не нужна машина, уютная квартира и высокий уровень жизни?» А они отвечают: «О нет, нет, мы хотим и этого. Сегодняшняя жизнь лучше той, что была во времена председателя Мао».

Поезд замедлил ход, проезжая мимо еще одного города-призрака, и я спросила Джерри, как он к ним относится.

– Трудно сказать. Даже если нам это и не по нраву, правительство все равно расчистит основу под строительство и построит то, что посчитает нужным. Большинство людей здесь, даже если владеют собственностью, не владеют землей. Землей владеет правительство, поэтому они разрушают все, что хотят и когда хотят, а народ не имеет права голоса.

– Разве люди не получают компенсации?

Джерри безучастно посмотрел на меня, и я решила переформулировать вопрос.

– Разве людям не дают денег за старый дом, а потом не дают новое место для жизни?

Джерри улыбнулся:

– Это было бы очень хорошо. Но это происходит не во всех случаях. Люди не имеют прав, они протестуют и пытаются получить деньги, но правительство игнорирует эти протесты. – Он жестом указал на окно. – Видите ли, сегодня ландшафт Китая похож на одну гигантскую строительную площадку. Каждый день они строят, строят, строят. Дома фермеров разрушены, все эти яблоневые сады, которые вы видите, – их уже скоро не будет. И это распространенная практика по всему Китаю.

На телефоне Джерри заиграла танцевальная мелодия в стиле техно, и он взглянул на экран:

– Это моя дочь, я должен ответить. Прошу прощения.

Я посмотрела на ступенчатый склон холма, который уже частично был сровнен с землей бульдозерами. Через десять лет на этом поезде можно будет увидеть совсем другой Китай, и я не была уверена, придется ли по душе это зрелище.

На следующий день Джерри вышел в Ланьчжоу, за несколько остановок до Синина, нашей конечной точки. Он позвонил в несколько отелей недалеко от станции и нашел для нас номер на несколько часов, чтобы мы могли принять душ и вздремнуть перед следующим этапом поездки в Лхасу, и, не предупредив нас, заранее оплатил счет. Удивительно, но подобные жесты доброй воли я получала только от попутчиков из поездов.

Когда Джерри махал нам на прощание, стоя на платформе, я уже знала, что мы никогда больше не увидимся вновь. Он ничего не был нам должен, но совершил добрый поступок, за который мы не сможем с ним расплатиться, просто потому что не будет такой возможности. Но Джерри вписал себя в историю нашего путешествия и останется там навсегда. Вычеркнуть его оттуда или просто-напросто забыть о нем мы уже не сможем. Для нас он не постареет и не сделает дурного – он стал статичным персонажем книги, и ничто этого не изменит. Просто Джерри, добрый учитель из Ланьчжоу.

На станции в Синине мы проследовали по указателям к подземной стоянке такси, где нас тут же окружило более сорока водителей, одетых в голубые блейзеры и галстуки. Все как один водили отполированные «Ниссаны», а также среди них был один наемный экипаж. Других клиентов на стоянке не было, и степень их ликования заставила меня задуматься, не были ли мы первыми людьми, которых они видели за всю неделю, а то и за весь год. Я даже задумалась, а не взять ли нам три отдельных такси, чтобы дать водителям работу. Тем не менее я восхитилась их уверенностью в том, что клиенты обязательно появятся, и понадеялась, что однажды от пассажиров не будет отбоя, такси не будут простаивать, а города-призраки наполнятся жизнью.

Позже в тот вечер мы вернулись на станцию, отдохнувшие и полные сил, готовые к путешествию в Лхасу. Нас сильно расстроил тот факт, что половина путешествия должна пройти в темноте, причем это не зависело от выбранного рейса, большая часть времени все равно пришлась бы на ночь, поэтому великолепием провинции Цинхай мне пришлось восхищаться исключительно при помощи своего воображения. Под жестким контролем Марка на этот раз мы прибыли на станцию за час до отбытия – она оказалась еще одним стеклянным пространством, в котором из-за пустоты гулко отдавалось эхо. Ни в одном из ресторанов быстрого питания не было очередей, поэтому мы закупились свежеприготовленной в воке жареной лапшой и булочками со свининой, которые были мягкими, словно облака, подготавливая почву для ночного переезда на поезде, который уже ждал на платформе. Мы рассовали сумки и развернули одеяла – добавили в купе комфорт в то время, когда поезд начал двигаться.

– Я не могу найти свои кроссовки. – Джем начал в панике оглядываться, хаотично расстегивая и застегивая молнии на отделениях.

– Где ты их видел в последний раз? – спросила я.

– На поезде в Синин.

– Ты, случайно, не оставил их в отеле?

Джем в третий раз открыл очередной пакет, как будто какое-то колдовство могло их создать из воздуха, но все было тщетно. Его лицо поникло.

– Кажется, я оставил их под сиденьем в нашем купе.

И Марк, и я посмотрели вниз на ноги Джема в шлепанцах с большим сочувствием. Конечно, шлепанцы не были лучшим выбором для тибетского климата.

– Что думаете, смогу я купить новые в Лхасе?

– Я не уверен, что мы отыщем магазин New Balance посреди Тибета, – ответил Марк.

Чтобы утешить себя, Джем развернул свой ужин. В этот момент в купе потянуло сигаретным дымом, и я вышла, чтобы найти его источник. Виновник находился в соседнем купе: он курил, лежа на своей полке, укрытый одеялами. Я приветственно подняла руку и жестом указала на дверь, и он махнул, давая понять, что я могу ее закрыть.

Вернувшись в уютный и безопасный мир нашего купе, я закрыла дверь на задвижку и увидела, что Марк и Джем уже переобулись в махровые тапочки и сейчас, разделив между собой булочки со свининой, решали, какой фильм посмотреть перед сном. С момента прибытия Марка я замечала изменения в Джеме. Пока я работала, он занимал себя делом, но я знала, что на нем сказались последние несколько недель, и чувствовала, что стойкость и терпение понесли урон. Но Марк, казалось, вдохнул в нас энергию, и мы вновь были к готовы к свершениям. Сдвинув шторы в одну сторону, я приложила руки лодочкой к окну: огни поезда освещали многоквартирные дома, мимо которых мы сейчас мчались. Казалось, что земля покрыта снегом, но, скорее всего, мое воображение просто выдавало желаемое за действительное. Четвертую полку не должен был занять новый пассажир, поэтому мы расстелили постели, включили фильм на ноутбуке и скользнули под одеяла. Свет был погашен, желудки полны – все способствовало крепкому здоровому сну. Вскоре я услышала мерное и глубокое дыхание. И Джем и Марк задремали, синий свет экрана освещал их спящие лица. Закрыв ноутбук, я поднялась на верхнюю полку, а поезд, слегка раскачиваясь, продолжил свой путь в темноте.

Глава 11

Вива Ла Лхаса-Вегас!

Я проснулась с ощущением, будто кто-то сидел на моей голове. Я попыталась встать, но мой череп был сдавлен невидимой силой. Некоторое время я лежала в темноте, слушая странное шипение откуда-то сверху. Я ожидала, что запах чистого кислорода будет сладковатым, но воздух, задуваемый в купе, был промозглым и пах сигаретами. Пытаясь разбудить Джема и Марка, я немного приподняла непрозрачную шторку, закрывавшую окно, так, чтобы пробившийся луч света смог вывести нас из комы, вызванной горной болезнью. Тибетское плато напоминало картину Ротко[56]: желтая полоса поднималась до середины окна, где отделялась от синей зигзагом горной гряды, припорошенной снегом. Желтая степь и синее небо простирались настолько далеко, что казалось, будто вдали, у горизонта, уже идет следующая неделя. От таких видов захватывало дух, как и от увеличивающейся высоты над уровнем моря: более 3800 метров. Воздух с трудом проникал в легкие, приводя меня в полуобморочное состояние. Марк сумел приподняться, чтобы запечатлеть виды за окном, в то время как Джем продолжал лежать, уткнувшись в подушку и проявляя признаки ранней стадии трупного окоченения. Один взгляд в зеркало подтвердил, что и я умерла этой ночью: мои губы потрескались, ногти посинели, а цвет кожи приобрел оттенок почти как у больного желтухой. Откопав в сумках шарфы, перчатки и гольфы, мы, в попытке согреться и утолить жажду, разделили на троих жасминовый чай из фляжки Марка и помятый во сне батончик сникерс из кармана Джема. Нашим попутчикам, едущим в коридоре на откидных сиденьях, было не сильно лучше. Один из них присосался к кислородной трубке, прикрыв слезящиеся глаза. Сочувствия к нему я не испытала: после города Голмуд, в котором вагоны герметизировались, он вовсю курил, несмотря на запрещающие таблички.

За две предыдущие недели я вроде бы привыкла к традиции китайцев бросать шелуху от семечек и плеваться прямо на пол, но примириться с курением я не смогла. Из всех использованных сигарет в мире каждая третья выкуривается в Китае, и от употребления табака каждые тридцать секунд умирает один человек. И я точно была следующей. Хотя бы по этой причине продолжение путешествия вторым классом больше не обсуждалось. В густом, синем от дыма воздухе прогуливались люди с золотыми зубами в майках и шлепанцах, демонстрируя близость к раку легких последней стадии. Первый класс, однако, обладал минимальным преимуществом, так как в нем курильщики обычно собирались в тамбуре. Впрочем, многие, как и наш сосед, тайком запирались в купе. Раньше я об этом не думала, но теперь до меня дошло, что, когда находишься в стране с высочайшим уровнем загрязнения воздуха и вдыхаешь кучу вредных веществ ежедневно, становится неважно, куришь ты или нет. Возможно, пачка дешевых сигарет «Панда» была бы даже полезнее.

Надев медицинскую маску, я, на пару с моими астматическими легкими, нашла место в коридоре, где можно было разглядывать дивный новый мир за окном. Взгляду открывались озера, мерцавшие, как расплавленный металл, небеса, поющие «Оды к радости», тибетские антилопы, волшебным образом появляющиеся и исчезающие из виду. С увеличением высоты начали появляться покрытые дредами из шерсти горные яки, вольно пощипывающие травку или же привязанные разноцветными лентами к палаткам кочевников. Но чем дальше мы забирались, тем их становилось все меньше, пока они наконец не исчезли, когда поезд забрался в доселе невиданные для этого транспорта высоты, где источенные льдом горные склоны приблизились к поезду вплотную. Самая высокогорная в мире дорога – Цинхай-Тибетская железнодорожная ветка, соединяющая Синин с Лхасой, открытая в 2006 году, считалась вершиной инженерного искусства на тот момент. Своей высшей точки она достигает на вершине перевала Танг-Ла, в 5072 метрах над уровнем моря, проходя на своем пути более 480 километров по сейсмоопасной местности в вечной мерзлоте. В регионе, где температуры колеблются от —30 зимой до +35 градусов Цельсия летом, инженерам пришлось установить системы циркуляции жидкого азота под насыпью, чтобы уберечь пути от разрушения и таяния льда, что стало прорывной на тот момент технологией. Сами же тибетцы с тревогой восприняли строительство этой дороги, считая ее признаком усиления влияния ханьцев – доминирующей в Китае равнинной нации – над тибетцами и продолжением экспансии и колонизации их родины. Это, впрочем, не касалось части населения, жившей поблизости от предполагаемых станций, обрадованной открывавшимися бизнес-возможностями. Также ветка угрожала природным заповедникам и некоторым видам редких животных, таких как снежный барс. По этому поводу на торжественном открытии Цинхай-Тибетской железной дороги высказался тогдашний председатель Цзян Цзэминь, заявивший: «Мы категорически не должны допустить сепаратистских настроений в регионе и отделения Тибета от Китая».

Несмотря на все попытки правительства ограничивать въезд в регион, журналисты всегда находили возможность просочиться в Лхасу и задокументировать все происходящее в Тибете: от цвета небес и звуков монашеских молитв до чаепитий с далай-ламой. Но с приходом нового, суетного времени, когда люди, а вместе с ними их наследие и истории, стали больше перемещаться и изменяться, Тибет снова стал плодородным источником для исследований. Мне же в этот момент хотелось продолжать исследования, лишь укрывшись одеялом и погрузившись в непродолжительный коматозный сон, который закончился прибытием в долину Лхасы, так что лучшие виды я пропустила. Мягкие, будто бархатные, очертания гор передвинулись на передний план, и разрозненные палаточные стойбища сменились рядами бетонных строений, на каждом из которых гибельным предзнаменованием колыхался государственный флаг Китайской Народной Республики. В то время как поезд приближался к тибетской столице, Марк стоял у окна, с удивлением наблюдая автосалоны «Бьюик» и мастерские «Митсубиси», проплывающие мимо, перед которыми в линию выстроились флагштоки с китайскими флагами. Пассажиры уже собирались в проходах со своими сумками, когда тень вокзала накрыла наш вагон. Мы осматривались по сторонам на перроне, а воздух осколками стекла врывался в наши легкие, ветер нашептывал свои мантры. Вокруг сновали вооруженные полицейские, как будто готовясь к атаке террористов. Военные охраняли входы и выходы, проверяя багаж и отправляя пассажиров на досмотр. Никто не улыбался, и я уже заведомо чувствовала себя в чем-то виноватой. Прежде чем передать нашу троицу в руки тибетского гида, стоявшего в конце перрона с приветственной табличкой, полицейские препроводили нас, как единственных иностранных туристов в отделение, где проставили печати на визах.

Знаете, бывают у людей такие лица, наполненные доверием и приветливостью, нагретые добротой мыслей, исчерченные морщинками озорства и смеха, которые убеждают прохожих подойти поближе и от которых трудно отвести взгляд. Таким и был наш провожатый, Джампа, чьи глаза, лежащие между мягкими складками, были одновременно настороженными, но смеющимися, а улыбка, обнажающая выступающий зуб, создавала ямочки на щеках. На нем были кепка и кофта с капюшоном, при этом на вытянутых руках он нес три белых церемониальных тибетских шарфа, называемых хадак, которые он в знак приветствия возложил нам на плечи. Со словами: «Давайте отвезу вас в отель, и постарайтесь поддерживать водный баланс организма», – он вручил нам по бутылке с водой и пригласил нас в машину.

Джем сидел спереди, без конца болтая с Джампой, в то время как мы с Марком, онемев от изобилия магазинов Calvin Klein и Siemens, а также поддельных салонов Apple, расположились сзади. На каждом втором перекрестке можно было наблюдать портреты великого кормчего Мао и нынешнего президента Си Цзиньпиня, а на билборде, растянутом над двухполосной дорогой, красовалась броская надпись «Добро пожаловать в процветающий, гармоничный, законопослушный, цивилизованный, прекрасный, новый социалистический Тибет».

Поездка продолжалась в тишине и нежелании смотреть друг на друга. На одном из светофоров, собравшим вокруг себя пестрое сочетание такси, мотороллеров, новой «Ауди А3» и полностью тонированного Porsche Cayenne, мой взгляд поймал банкомат Bank of China, расположенный рядом с отделением китайской почты. Стоявшая у него женщина в кроссовках New Balance покупала напиток в вендинговом аппарате Coca-Cola, прижимая смартфон плечом к уху. У Джема точно не возникнет проблем, чтобы заменить свои старые кроссовки. Отретушированное лицо одной китаянки повторялось на рекламных плакатах снова и снова, демонстрируя состояние до и после операции по коррекции века, делающей глаза менее раскосыми и припухшими, как и было подписано ниже. Указатели над головой вели на Центральную Пекинскую и Восточную Пекинскую улицы. На подъезде к отелю мое внимание привлекла немолодая обитательница Тибета, носившая юбку до колен и разноцветный фартук, чье лицо, обветренное и покрасневшее от загара, казалось выточенным из дерева, а в ее волосы, разделенные на две косы, были вплетены пурпурные ленты. Здесь она выглядела совершенно неподходяще для окружающей обстановки.

Оказалось, очень трудно стряхнуть с себя и побороть высотную болезнь: посреди ночи я проснулась в номере с чувством, будто голову зажали в тиски. Пришлось обратиться за помощью в обслуживание номеров, и мне принесли стандартные для этих случаев бутылку воды и баллон кислорода. Утром Джампа прибыл с антидотом от болезни: коробочкой маленьких флаконов, наполненных бордовой жидкостью, оказавшейся настойкой из растения Rhodiola rosea (Родиола розовая). Сидя на кровати и смотря на нечто, напоминающее груду анализов крови, мы решали, кто первым готов это попробовать. После небольшого поиска в интернете мы выяснили, что эта трава использовалась для улучшения когнитивной функции и помогала от усталости, а с учетом того, что нам уже доводилось принимать отвары и лекарства гораздо хуже на вкус, мы ткнули соломинки и начали всасывать жидкость, напоминавшую чай с ароматом розы. Положив по горсти пузырьков в карманы, мы отправились на осмотр достопримечательностей, вдохновленные действием трав или, по крайней мере, столь необходимым эффектом плацебо.

Первым местом, куда мы решили отправиться, был дворец Потала – резиденция покинувшего страну в 1959 году далай-ламы. Расположенный на вершине Красной горы, дворец с видом на долину Лхаса был виден почти из любой точки города – одно из немногих напоминаний о том, где мы действительно находились. Подобно рядам упавших костяшек домино, две лестницы зигзагами огибали крепость с побеленными стенами и деревянными окнами. Эта часть дворца принадлежала правительству, а красно-желтый комплекс, возвышающийся позади, был оставлен монастырю. Расположенный в сердце тибетского буддизма, дворец служил местом паломничества для тибетцев, особенно кочевников, которых можно было увидеть павшими ниц на тротуаре. На руках у них было то, что напоминало старые прихватки, они вздымали руки в воздух, а затем падали на колени и тянулись к дворцу, делая метущие движения руками по земле. На большинстве паломников также были наколенники. Рассматривая дворец, я наконец расслабилась. Наконец-то я увидела то, что хотела. Это был настоящий Тибет. Конечно, за исключением китайского флага, который был воткнут сверху, будто крошечный средний палец.

Во время досмотра военными на входе во дворец я заметила ведро конфискованных зажигалок, что, несомненно, должно было помешать китайским экскурсионным группам курить рядом с дворцом, хотя циник во мне засомневался, а не для того ли это, чтобы избежать спонтанных актов самосожжения. В 2012 году два тибетца подожгли себя возле храма Джоханг в центре города, где монахи ранее принимали участие в антикитайских протестах, а китайское правительство приняло меры по обеспечению безопасности, чтобы это больше не повторилось, превратив Лхасу в объект, достойный пера Оруэлла, усыпанный камерами видеонаблюдения, перекрытыми дорогами и передвижными полицейскими участками. Даже во дворе дворца китайские охранники в оранжевых огнезащитных комбинезонах и тяжелых сапогах проталкивались сквозь толпы, хватая любого, кто слишком долго останавливался у святынь. Пока мы с черепашьей скоростью поднимались по лестнице, а рядом шли пожилые тибетцы с внуками на спинах, я спросила Джампу, почему охранники были в огнезащитных костюмах.

– Слишком много свечей, – сказал он, улыбаясь.

– Свечей? – Марк расхохотался. – Эти монахи зажигают свои свечи уже сотни лет и никогда не нуждались в китайских пожарных с огнетушителями.

То, что с нами был Джампа в качестве гида, само по себе было прекрасно, но в то же время вызывало проблемы, аналогичные тем, с которыми мы столкнулись в Северной Корее. Разница была в том, что Джампа знал ответы на наши вопросы, а мы знали, что он не может их озвучить. Ему нужна была эта работа, и нам не хотелось втягивать его в неприятности, но у нас было всего четыре дня, чтобы получить максимум информации.

Подъем по лестнице стал испытанием для Джема, чья высотная болезнь сковывала его нижнюю половину тела, а у меня проявлялась через дискомфорт в шее и голове. Марк же не испытывал особых проблем и энергично продвигался вперед, оглядываясь назад на нас с терпением собаки на поводке. Вспоминая «годы игры в регби», результатом которых стали «уж слишком мускулистые бедра», Джем с трудом переносил ноги со ступени на ступень и тяжело дышал. Я выудила ингалятор из сумки и дала ему, предложив сделать пару пшиков для облегчения дыхания. Он посмотрел на «Вентолин» с подозрением, а мы втроем остановились и ждали, решится ли он воспользоваться лекарством.

– Давай, чувак, попробуй, – призвал его Марк.

Джем нахмурился:

– Ты уверена, что это безопасно?

– Правда, все будет хорошо, – пообещала ему я, – хуже точно не будет.

В этом я ошиблась. После двух пшиков следующий час он провел не только не в состоянии ходить, но и мучаясь от учащенного сердцебиения и паники.

Когда мы оказались во дворце, Джампа отвел нас прямо в главный зал, где находился трон далай-ламы. В зале, где потолок подпирали красные колонны, украшенные резными павлинами, деревьями и розами, было полно шумных китайских туристов в анораках, столпившихся у трона. Они бросали в его сторону белые ритуальные шарфы хадаки. Сам трон был почти незаметен под шарфами, которые напоминали кучу белья для стирки, небрежно брошенного на стул. Нити дыма струились от палочек, и я отступила к стене, вдыхая расслабляющий запах и ожидая, пока рассосется толпа, чтобы можно было двигаться дальше. Два морщинистых монаха в традиционных одеждах сидели неподалеку и смотрели видео на золотом iPhone, при этом хихикали, как школьники, потом один из них увидел, что я наблюдаю, и стал расспрашивать Джампу обо мне. Тот жестом подозвал меня к монаху, который схватил меня за руки и начал что-то быстро говорить на тибетском. Джампа переводил: «Он охраняет зал далай-ламы с 1991 года и рад видеть вас здесь, потому что вы из Индии. Тибетцы благодарны Индии за то, что его Святейшество в безопасности».

Монах продолжал улыбаться и тараторить, что заставило меня захотеть обнять его и расплакаться у него на плече, и тут Марк и Джем подошли посмотреть, что у нас происходит.

– Я наполовину индиец, – сказал Марк. – Это тоже должно считаться.

– И я мог бы быть индийцем, – добавил Джем.

Увидев, что нас теперь больше, монах передал iPhone своему другу и подал сигнал, чтобы мы его подождали. Мы наблюдали, как он, пробираясь через наваленные шарфы, поднялся к трону далай-ламы и извлек три золотых шелковых шарфа с его сиденья. Он вернулся и повязал каждому из нас по шарфу. Его глаза, покрытые пеленой катаракты, блестели от слез, он говорил с нами, а затем снова сжимал наши руки. Джампа сказал: «Он очень тронут, что вы проделали такой долгий путь, чтобы увидеть Тибет. И хотел бы, чтобы вы привезли эти шарфы в свой дом в качестве благословения и напоминания о Его Святейшестве».

Я погладила шарф и поблагодарила монаха, прежде чем отойти; мои глаза тоже были на мокром месте. Следующие два часа мы бродили по дворцу, заглядывая в чайные комнаты, спальню далай-ламы и восхищаясь видом гробниц, где покоились мумифицированные останки предыдущих семи далай-лам. Джампа объяснил, что нынешний (14-й) далай-лама при поддержке ЮНЕСКО должен будет решить, будет ли он похоронен здесь. Хотя и маловероятно, что Китай допустит создание такого места паломничества. Копируя поведение других посетителей, я старалась не наступать на пороги каждый раз, когда мы входили в новую комнату или зал, пока Джампа не прошептал, что это китайское суеверие, а не тибетское, и я тут же перестала ему следовать. Даже самый маленький жест неповиновения казался мне стоящим.

– Как думаете, они часто дают такие шарфы туристам? – спросил Марк, когда мы покинули тронный зал, но в течение следующих двух часов мы ни разу не увидели никого больше в золотом шарфе, как у нас.

Из-за своего расположения и богатых природных ресурсов Тибет немало страдал, но в 1950 году все стало значительно хуже, когда Китай осуществил полномасштабное военное нападение на регион, заставив лидеров страны подписать договор, который привел к военной оккупации. В 1959 году крупное восстание против китайцев привело к тысячам тибетских смертей – инцидент, который правительство Китая отрицает – и заставило Тензина Гьяцо, далай-ламу, бежать из дворца Потала и искать убежище в Дхарамсале в Индии; более 80 000 тибетцев последовало за ним. «Культурная революция» развернулась в Китае в середине 1960-х годов, приведя к осквернению почти всех монастырей Тибета, разрушению библиотек и уничтожению картин. Ханьцы заполонили Тибет под предлогом развития региона, однако их основной целью была добыча местных ископаемых богатств – меди, золота и серебра, при этом никто не заботился о загрязнении природы и массовом опустошении и разрухе. Антиправительственные протесты и самосожжения монахов, монахинь и простых тибетцев привели к тому, что китайцы создали программу «патриотического воспитания», которая вынуждала всех тибетцев публично осуждать далай-ламу. Сегодня изображения далай-ламы запрещены по всей стране, и дома тибетцев регулярно подвергаются обыскам, обнаружение любого связанного с Его Святейшеством артефакта может привести к жестоким наказаниям.

Китайцы, однако, видят происходящее совсем под другим углом. Они утверждают, что Тибет никогда не был независимым государством и что на Западе сильно заблуждаются, романтизируя буддистскую культуру и сознательно игнорируя тот факт, что до 1959 года в Тибете царила феодальная система, при которой более 95 % населения находились во власти 5 % высших слоев общества, в которую входили коррумпированные ламы и богатые землевладельцы, которые жестоко избивали своих подданных, хотя доказательств этого утверждения мало. По данным китайского правительства, события 1959 года привели к мирному освобождению Тибета от его жестоких повелителей, и с тех пор Китай начал модернизировать отсталое общество, вливая миллиарды долларов в регион, развивая его инфраструктуру, отстраивая жилье, улучшая образование, способствуя туризму, что привело к повышению ВВП и резко возросшему уровню жизни местных тибетцев.

После быстрой остановки на обед Джампа повел нас в монастырь Дрепунг. Построенный на скалистом склоне холма и датируемый 1416 годом, он является одним из последних оплотов тибетского буддизма, где монахи продолжают вести традиционный образ жизни, молиться, заниматься хозяйством, обучать молодых монахов и существовать сами по себе. Когда-то в нем проживало более 10 000 монахов, но в настоящее время численность – всего около 500. Монахи готовились к ежегодному фестивалю Лхабаб Дучен, во время которого празднуется день сошествия Будды с небес обратно на землю. Во время подготовки повсюду обновляется слой краски, поэтому мы застали монахов за похлопыванием по стенам, дорожкам, деревьям, собственным волосам и халатам смесью краски и молока; лучи солнца отражались от сияющих белых поверхностей. Мимо прошел молодой монах, на вид ему было не больше 10 лет, на его найках болтались развязанные шнурки. Я улыбнулась ему, а он нахмурился в ответ, глядя на телефон в моей руке.

– Нет! – сердито бросил он, направившись прямиком к Джампе. После того как они перекинулись парой слов, монах вновь угрюмо посмотрел на меня и скрылся за деревянной дверью.

– Он хотел узнать, как сказать «не фотографируйте меня» на английском, – сказал Джампа. – Реинкарнация имеет важное значение в буддизме, и некоторые тибетцы считают, что, когда их фотографируют, таким образом забирается кусочек души, и он остается на земле после того, как они умирают.

Я, конечно, не винила монаха за этот всплеск раздражения. Внутри дворца Потала фотографировать было нельзя, но и здесь китайцы опять вооружились своими фотоаппаратами и селфи-палками. То и дело мы натыкались на очередного самовлюбленного туриста со смартфоном, который явно был уверен, что благодаря его лицу древний монастырь на заднем плане на фото будет выглядеть гораздо лучше. Я не понимала одержимости селфи. Люди считали их доказательством того, что ты и в самом деле побывал на месте с фотографии? Или это была вынужденная мера для страдающих амнезией, чтобы напоминать им, где они побывали в течение дня? Я редко фотографировала во время путешествия, за исключением снимков, которые были нужны мне в качестве помощи для написания книги, в основном это были дорожные знаки, информация о памятниках или фрагменты из местных газет и меню. Конечно, этим набором отпускных фотографий не получится похвастаться перед друзьями, но я предпочитала наслаждаться моментом здесь и сейчас. Последнее, чего я хотела, – лицезреть на фото по возвращении домой свое собственное лицо, сморщенное от ветра, с красным носом и несколькими сердитыми монахами на заднем плане.

Проведя нас через огромные деревянные двери, Джампа показывал нам святыни, стараясь не попадаться под ноги местным монахам. Я изо всех сил пыталась вести себя незаметно и никому не мешать. Тибетцы приносили с собой пластиковые контейнеры с маслом, которое они подливали в лампы, чтобы тысячи фитилей и свечей продолжали мерцать в темноте. Интерьеры дворца дарили чувство безопасности, представляя собой своеобразный кокон, где можно скрыться от суровой реальности. В неярком свете свечей я наблюдала за тем, как монахи занимались вырезанием скульптур из сливочного масла, аккуратными движениями срезая лишнее, и стружка валилась на пол, как сухие осенние листья. Один монах присел на корточки перед маленькой девочкой, чьи волосы были собраны в несколько хвостиков, и благословил ее, мазнув пеплом по кончику носа. Я увидела нескольких маленьких детей с подобным пятнышком на носу и задалась вопросом, что это за обряд. Несправедливость жестокого обращения и попыток уничтожения столь гармоничной культуры возмутила меня еще больше, пока мы шли через залы, в которых горели, потрескивая маслом, сотни ламп. Стены покрывали изображения эпизодов из эпических сказок о Будде и монахах. На них были храмы, лотосы и горы, нарисованные изогнутыми мягкими мазками, при этом использовались насыщенные красные, оранжевые, зеленые и синие оттенки. Осознание того, что от сотен монастырей, подобных этому, остались руины, и все ради того, чтобы освободить место для строительства недвижимости, было глубоко удручающим. Я в страхе задумалась о том, что в не столь отдаленном будущем может догореть последняя свеча, и рухнут и эти стены, не оставив ничего, кроме дыма и воспоминаний.

Джем стоял на краю стены, глядя на город.

– Что это за желтая пелена в небе? – спросил он Джампу.

– Заводы, – ответил он, держа руки в карманах. – Сейчас здесь много горнодобывающих компаний.

Марк перекинул камеру через плечо:

– Теперь здесь тоже Китай, так ведь? Вся страна – теперь тоже Китай. Тибет никогда уже не станет свободным. Понадобится полномасштабное военное вторжение при поддержке ООН, чтобы прекратить все происходящее. Это зашло слишком далеко. Теперь здесь Лхаса-Вегас.

Джампа улыбнулся, потупившись и пиная камешки в стену носком обуви. Китайская пара, с неизменной палкой селфи, приблизилась на опасное расстояние к Джему, и я подумала, что он вот-вот столкнет их со стены. В то время как иностранные туристы, такие как мы, должны были метафорически потанцевать с бубном, чтобы получить специальные разрешения на въезд, и могли путешествовать по стране только в течение ограниченного числа дней с сопровождающим – а журналистам въезд вообще был запрещен, – внутренний туризм Китая, похоже, достигал своего пика. Китайские туристы заполнили город, страстно желая увидеть этих причудливых маленьких человечков в яркой одежде и с красными щеками; зрелище, когда старый тибетец с четками в руках, съежившись от страха, пытается укрыться от группы с видеокамерами, не было редкостью. Тибетцев превратили в товар, а их дом сделали зоопарком для любопытных. Что еще более оскорбительно для местного населения – китайские мигранты в настоящее время управляют большинством магазинов, кафе и отелей, лишая тибетцев возможности зарабатывать себе на жизнь и найти какую-то выгоду от бума туризма. С Джампой нам очень повезло. Экскурсионным группам часто назначались китайские гиды, которые не имели представления об истории Тибета и выдумывали факты на ходу.

В год открытия Цинхай-Тибетской железной дороги Адриан, мой друг, живущий в Пекине, ездил в Тибет без разрешения и свободно передвигался по стране, а местные тибетцы помогли ему избежать досмотров. Ему удалось увидеть гораздо больше, чем один только Китайский квартал в Лхасе, но еще тогда он понял, что железнодорожное сообщение было нужно, чтобы послужить катализатором «ханификации» Тибета, такой термин он использовал. Прошло меньше девяти лет, и его предсказанию суждено было сбыться. У китайского правительства были планы по строительству еще одной железнодорожной ветки, высокоскоростной поезд должен связать Чэнду и Лхасу, и это сократило бы время в пути до пятнадцати часов. Уже не было никакой надежды на то, что Тибету удастся вырваться из цепких когтей Китая.

Камеры безопасности на улице щелкали и поворачивались, фиксируя, как шествует группа паломников, тряся молитвенными барабанами Мани – деревянными колесами, насаженными на штырь. Женщина, которая шла перед нами, была в красных кроссовках New Balance – таких же, какие Джем оставил в поезде. Марк прочел мои мысли.

– Всем приходится носить обувь. Что еще им надевать? Самодельные ботинки из дубленой кожи яка?

Я поняла, что, несмотря на собственный цвет кожи, у меня, кажется, начал развиваться комплекс «белого спасителя». Большинство монахов носили брендированные кроссовки и пользовались айфонами, но ведь и я носила и пользовалась. Что давало мне право, прогуливаясь в своих Adidas Superstars, сокрушаться, что они делают то же самое? Возможно, я была настолько же виновата, насколько и китайцы, желая, чтобы эти миниатюрные кукольные люди жили в прошлом, в каком-то колониальном стремлении сохранить самобытность, которой больше не существовало. Я бы и дальше размышляла об этом, но вдруг собака прыгнула с места, где спала, и набросилась на Марка, который склонился над парой ее подросших щенков. Ее зубы только слегка прокусили штаны из материала Gore-Tex, оставив на них крошечный след, но этого было достаточно, чтобы Марк провел остаток дня, убежденный, что заразился бешенством.

В это прекрасное утро молитвенные флаги неистово развевались на ветру, пока мы шли через главный рынок. Глянцевые окна мерцали среди светлых и шоколадных гор, возвышающихся над крышами домов. В центре площади находилась толпа торговцев, одетых в тюбетейки, костюмы в тонкую полоску и свитера под пиджаками, рядом с ними стояли корзины, наполненные тем, что выглядело как сушеные желтые перцы чили. Эти люди, потомки кашмирских мусульман, прибывших в XVII веке, в основном были мясниками, продававшими китайский гусеничный гриб – кордицепс – покупателям из Гуанчжоу. Джампа достал и сжал его между двумя пальцами и поднял вверх. Один его конец был коричневым стеблем, а на другом был гриб, который паразитировал на теле гусеницы. Они также известны под названием ярса гунбу, что переводится как «летняя трава, зимний червь». Гусеничные грибы собираются вручную кочевниками на самых плодородных высотах Тибетского нагорья и продаются по дешевке, чтобы быть перепроданными на китайском рынке по цене, превышающей стоимость их веса в золоте. Считается, что ярса гунбу помогает при всех видах заболеваний, начиная от сердечно-сосудистых и астмы и заканчивая ВИЧ и эректильной дисфункцией. Фунт отборных грибов может стоить до 30 000 фунтов стерлингов.

В силу ограниченных возможностей для трудоустройства этнических тибетцев эта прибыльная торговля привела к столкновению между жителями деревень, стремящихся максимально использовать свои ресурсы, а также между тибетцами и ханьскими браконьерами, которые, в свою очередь, желали избавиться от ненужных посредников. Процесс торгов включал ритуал как со стороны покупателя, который ворчал и ныл, насколько ужасны были образцы, так и со стороны продавца, который что-то кричал в ответ. Все это заканчивалось крайне ловким вручением денег. Это зрелище стало довольно забавным способом провести утро.

На остальной части рынка все было довольно стандартно: мясники продают нарезанное мясо яка фиолетового оттенка, развешанное на крюках, рядом лежит его голова, вызывающая жалость, покрытая мухами; зеленщики со свежими пучками; безработные мужчины в кожаных куртках; и ряд манекенов, похожих на Бригитту Нильсен, одному из которых пририсовали маленькую козью бородку. Обходя лужи грязной воды, я зашла за угол и наткнулась на прекрасный книжный магазин. Если где-то в новом городе мне и удавалось чувствовать себя как дома, то это в книжных магазинах. Конечно же, я не стала искать свою собственную книгу, ведь так не делает ни один писатель, а просто смотрела на обложки, как большой ребенок в магазине сладостей, задаваясь вопросом, какой мир для себя открыть. Магазин был освещен лампами с бумажными абажурами и мог похвастать огромным количеством путеводителей Lonely Planet, которые несколько молодых людей взяли с полок и читали, сидя у окна. По глупости я подошла к человеку за стойкой и спросила, есть ли у них экземпляр книги «Семь лет в Тибете» Генриха Харрера. Молодая женщина, находившаяся неподалеку, взглянула на нас и подошла.

– Этой книги здесь нет, – сказала она, поправляя свои огромные очки на носу. – Книга запрещена. Как бы это сказать… полиция, они не разрешают эту книгу. Они не одобряют.

Удивленная ее честностью, я поблагодарила ее и отошла. Я бродила по магазину около десяти минут, притворяясь, что смотрю на открытки, перед тем как подойти к женщине и спросить, не будет ли она против поговорить со мной несколько минут. Она согласилась пойти выпить в соседний бар, где подавали бельгийское пиво и спагетти. Двое студентов смотрели какое-то шоу на MacBook Air, когда мы уселись за столик, и женщина заказала чай со сливочным маслом бо-ча. «Люси» чувствовала себя безопаснее под псевдонимом, хотя она назвала мне свое тибетское имя и говорила, пожалуй, даже чересчур громко. Она родилась на севере Тибета двадцать пять лет назад и была наполовину тибетской и наполовину ханьской китаянкой, пояснив, что ее китайский дед приехал в 1959 году, чтобы «помочь тибетскому народу пойти в университеты». Я в лоб спросила ее о книжной цензуре.

– У них есть несколько книг на английском языке, но… как сказать… у них есть специальная компания, которая редактирует книги, они разрешают какие-то из них, а какие-то нет. Перед отъездом в другие страны они забирают книги, если им что-то непонятно или речь в книге идет о буддизме или далай-ламе.

– Вы верующая?

– Я буддистка, потому что я тибетка. Но только сердце может решить, верите вы или нет. Однако держать фотографии далай-ламы не разрешается. В домах у людей есть комната для молитв, там у нас есть фотография далай-ламы, но мы не можем показывать ее людям, особенно правительству. Я думаю, что старики до сих пор верят в далай-ламу, но сейчас большинство монахов очень молоды, поэтому правительство учит их не верить. – Она сделала глоток чая, на его поверхности блестели пятна сливочного масла.

– Как вы относитесь к монахам, которые сожгли себя в знак протеста, и ко всем полицейским в Лхасе? – спросила я.

– Последний такой случай был примерно в 2008-м, но большинство людей не знает, что тогда произошло. Известно, что правительство вывезло всех монахов в горы на месяц и не разрешило взять с собой еду. С 2008 года они везде поставили полицию, чтобы следить за всеми. Вначале люди говорили так: «Я живу здесь, я родился здесь, почему меня должны проверять?» Они проверяют документы на входе в храм. Вначале мы чувствовали себя очень некомфортно. Кажется, будто я плохой человек. Но я же не плохой человек, я это знаю, и через несколько лет все уже кажется нормальным. В целом в Лхасе очень безопасно жить. Особенно по ночам, если девушка идет по улицам в одиночку, – это очень безопасно.

Очки Люси снова соскользнули с носа, и она вернула их назад, заправляя волосы за уши.

– Вы испытываете трудности от того, что являетесь наполовину китаянкой?

– Сейчас все смешалось, все стало нормальным. У меня много друзей, которые наполовину китайцы и наполовину тибетцы. Тибетцы начинают учить китайский, когда они еще маленькие, в школе, поэтому никаких трудностей не возникает.

– А как вы относитесь к людям, приезжающим в Тибет, если вам самим не разрешают уезжать?

– Люди, которые приезжают в Тибет? Для нас это нормально. Тибетские люди любят иностранцев, они любят разговаривать с вами, потому что правительство старается не позволять нам выезжать. Молодые люди очень злятся за это. Сегодня я встречалась с другом, мальчиком, которому было всего девятнадцать, и, когда мы пили чай, он очень злился из-за этого. Пожилых людей это не волнует. Выезд из страны контролируется правительством. Они разрешают въезд небольшому количеству иностранцев, но сами мы не можем выехать. Самая важная причина в том, что они боятся, что люди уедут и последуют за далай-ламой. Но это не всегда было так. Дэн Сяопин позволял тибетцам уезжать.

– Думаете, далай-лама когда-нибудь вернется?

Люси покачала головой:

– Нет, никогда.

– А когда он умрет, кто станет следующим? Будет ли он выбран китайским правительством или нынешним далай-ламой?

– Если нынешним, то следующий далай-лама тоже не сможет приехать в Тибет. Если его выберут китайцы – такой проблемы не будет.

Далай-лама в 2011 году опубликовал заявление о том, что, если реинкарнация далай-ламы должна продолжаться и есть необходимость в признании 15-го далай-ламы, «не следует признавать или принимать кандидата, избранного в политических целях кем бы то ни было, в том числе кем-то из Китайской Народной Республики». Поэтому шансов на то, что новый далай-лама когда-нибудь приедет в Тибет, практически не было.

– Если вы не можете уехать, то откуда узнаёте о внешнем мире?

– У нас есть путеводители Lonely Planet, поэтому мы много их читаем. Некоторые люди приходят просто посмотреть и почитать их.

Вспомнив молодых людей в книжном магазине, я внезапно почувствовала грусть и тоску. Молодые люди приходили, чтобы прочитать путеводители Lonely Planet, узнать больше о странах, в которые они никогда не попадут. Но тут Люси сказала мне кое-что, что приободрило меня.

– Некоторым тибетцам можно выезжать, чтобы поступить в университет. Я изучала французский во Франции. Жила в Ницце. Мы можем обращаться в университеты других стран, и если у нас есть письмо о принятии, то мы показываем его властям и можем подать заявку на получение паспорта. У меня есть паспорт, как у студента, но, когда он закончится, я не смогу получить его снова.

– Чувствуете ли вы, что Тибет является частью Китая?

– Для нас Тибет является частью Китая. Для вас это очень сложно понять. Иностранцы думают, что Тибет – это страна. А Китай присвоил Тибет себе. Иностранцы думают, что это отдельная страна и нужно, чтобы она была свободна, поэтому власти и беспокоятся из-за иностранцев, которые приезжают сюда. Когда я была во Франции, все думали, что я не китаянка, а тибетка. Тибет – это часть Китая, мы считаем так. Я не знаю, почему иностранцы думают, что Тибет – это страна. Сейчас мы живем вполне мирно. Намного лучше, чем раньше. Моя бабушка рассказывала, что раньше все было действительно плохо. Теперь пожилые люди живут очень спокойно, очень хорошо.

Я не была уверена, насколько подробно Люси была посвящена в историю Тибета, и хотела спросить, что, по ее мнению, делало жизнь в Тибете такой плохой и почему потом настал столь турбулентный период, но казалось, что момент не очень подходящий, ведь она была ко мне очень добра, а вопрос мог вызвать враждебную реакцию.

– Что вы думаете о Движении за независимость Тибета?

– Я разговаривала с моим другом об этом. Мы считаем, что свободный Тибет – это не очень хорошо. Нам нужны вещи из других городов. Как и раньше в Тибете, люди не знают, как выращивать фрукты, поэтому их мы получаем из Чэнду. Теперь люди знают, как это выращивать. Кроме того, нужны некоторые навыки, такие как использование стиральных машин и тому подобное, а также интернет. В моей семье первую стиральную машину отец привез из Гуанчжоу. До этого у нас ее не было. Есть много хороших вещей.

Последний ответ Люси разочаровал меня. Наличие стиральной машины, умение выращивать фрукты и интернет не обязательно должно оплачиваться тысячами жизней.

Несмотря на настойчивые заверения Люси, что все они живут мирно, я изо всех сил пыталась привести свои мысли в порядок. Сестра Джампы бежала из Тибета в 1980-е годы, с тех пор он не видел ее и никогда не встречался со своими племянниками и племянницами. Он не мог свободно говорить, опасаясь репрессий, и не надеялся снова увидеть свою сестру, ведь ему, как и почти всем другим тибетцам, было запрещено покидать страну, а ей не разрешали вернуться. Уже через год, как только истечет срок действия ее студенческого паспорта, самой Люси больше не разрешат покинуть Тибет, как и никому другому из ее семьи. Это точно была не мирная жизнь. Это была жизнь со стокгольмским синдромом. После нашего разговора я стала одержима идеей покупки только тибетских изделий, чтобы наши деньги помогли только тибетцам и чтобы даже каждый момо[57] из мяса яка был вылеплен и начинен только тибетскими руками. В тот день мы настояли, чтобы Джампа отвез нас в один из своих любимых ресторанов на обед. Он удивился и довез нас до края города, припарковался в тихом переулке и подвел нас к парикмахерской, рядом с которой был неприметный дверной проем, занавешенный старой шторой, внутри девушка и ее мать разносили гостям горячие металлические тарелки с желтым карри с мясом яка, от которого мы моментально вспотели. Это была лучшая еда за всю нашу тибетскую поездку.

В последний вечер Джампа привел нас в дом одной тибетской пары, которая держала ресторан под названием «Тибетская семейная кухня» прямо в своей двухкомнатной квартире. Пара расписанных вручную покосившихся дорожных указателей привела нас к Дэн Цзе Лин Роуд, затем был крутой поворот в переулок, проход через двор, после чего мы поднялись вверх по лестнице, прошли мимо нескольких стариков без зубов и оказались на кухне, где нас и встретила семейная пара в телогрейках и джинсах: она готовила чай, а он добавлял зелень к блюду в раскаленном воке. Мы прибыли на кулинарный мастер-класс к Лумбуму и его жене Намдон, которые были родом из региона Амдо. Там они и работали в качестве англоязычных гидов около восьми лет, а затем в 2009 году переехали в Лхасу, где было больше возможностей для бизнеса. Но вскоре туризм перестал приносить доход, и они решили открыть ресторан у себя дома.

Пока они убирали стол после предыдущих клиентов, я заглянула во вторую комнату, где все стены были расписаны посланиями счастливых и довольных посетителей; и стоило мне начать вчитываться, как вдруг на столе что-то зашевелилось. Пухлая малышка протягивала ко мне ручку с места, где ее оставили спать, пока родители работают. Она начала плакать, поэтому я закутала ее в одеяла и принесла на кухню, где в это время мать качала на ногах свою старшую дочь Тенцин Яндон и умудрялась жарить мясо яка, шипевшее в языках пламени. Лумбум поставил передо мной чашку имбирного чая с молоком, а шестинедельная Тенцин Вампо опять заснула, из уголка рта потянулась слюна. Джем и Марк закатали рукава и начали нарезать зеленый лук и сельдерей, а Джампа замешивал муку для пельменей момо, которые предстояло фаршировать мясом яка и готовить на пару. На такой большой высоте над уровнем моря в скороварке не было необходимости, так как вода закипала при температуре около 70 °C.

Атмосфера была такой же, как в доме моих родителей в пятницу вечером: мужчины были заняты игрой в кости с Намдоном, Джампа раскатывал тесто, а Тенцинг Яндон играла на ноутбуке Acer, поставленном поверх рисоварки, и примеряла новую пару носков. Время от времени она проверяла свою спящую сестру и бросала на меня робкие взгляды из-за компьютера. Пара также обслуживала группу из десяти немецких туристов в соседнем зале и была вынуждена отказаться от другой группы. Иностранные туристы явно помогали их жизни. Я спросил Лумбума, каково его мнение по поводу споров из-за иностранного туризма, и описала ему некоторые комментарии, которые слышала от друзей, неодобрительно относившихся к моему визиту сюда.

– Нет, сюда нужно приехать, чтобы почувствовать, – сказал он. – На дворе двадцать первый век, нужно быть открытыми, нужно уметь общаться. Нельзя просто читать все, что пишут СМИ, и верить этому. Приезжаешь сюда и просто чувствуешь сердцем. Жизнь – это счастье, она не делает нас богатыми, но мы счастливы.

Все это напомнило мне слова других попутчиков.

– Да, это правда, что жизнь здесь прекрасна не для всех. Есть в ней и проблемы, и передряги. Но у нас есть отличная работа, – произнес Лумбум, – мы можем быть дома с детьми, и мы действительно хотим, чтобы люди приезжали сюда и узнавали о нашей культуре и о нашей жизни.

Он взял тарелку с момо и блюдо жареной лапши и исчез в соседней комнате.

Джем был в восторге от своих пельменей, которые, хотя внешне и не были эталоном красоты, оказались очень вкусными. Джампа раздал всем маленькие чаши испускающего пар риса, а затем стал разливать черпаком карри, в котором было много жира и острого перца. Сидеть за столом в кругу этой дружелюбной семьи было отличным способом завершить наше путешествие по Тибету. Грусть от неизбежного отъезда уже оседала комом у меня в желудке, и никакое количество хорошей еды не могло облегчить ее. Увидев Тибет во всей его откровенной безысходности, я испытывала тоску и задумалась о том, как все изменится здесь в следующем году и еще через год, по мере того, как самая его сущность и самобытность будут размываться и в итоге окончательно потеряются. Джем взял меня за руку под столом, и я увидела, что у него тоже глаза на мокром месте. Я грустно улыбнулась ему, Марк посмотрел на нас через стол.

– Так, перестаньте, или я тоже заплачу, – сказал он и взял последний момо с тарелки.

Мы возвращались в отель в тишине, от нашего дыхания исходил пар и разлетался в холодном ночном воздухе. Низко висящая луна следовала за нами до тех пор, пока мы не прошли мимо золотой крыши храма Джоканг, после чего отправилась на покой. Площадь была открыта для паломников, ударяющим по деревянным блокам и ползающим по земле. Мы же шли дальше, шум становился все слабее, затем мы повернули за угол, где нас встретила звенящая тишина.

Глава 12

Великий шелковый путь

– Um Gottes Willen! Da schlaft ja ein mann hier!

Женщина-немка в сережках-кольцах, с косой, перекинутой на правое плечо, проскочила мимо меня, пока я пыталась понять, что именно происходит. Она потащила обратно своего гида и вновь протиснулась мимо, показывая пальцем на купе, где с крайне смущенным видом сидел Марк. Он вытащил из ушей наушники.

– Почему она кричит?

– Она жалуется, что в ее купе спит какой-то человек.

– Это не ее купе, я занял его первым. Это мое купе.

– Keineswegs!

Я попыталась собрать по кусочкам все свои познания в немецком, в частности непаханое поле падежей, чтобы понять, в чем суть обвинений со стороны женщины, но в итоге вернулась к английскому, чтобы объяснить разъяренной фройляйн, что Марк не собирается делать ей ничего плохого.

– Разве? – фыркнула она, лицо раскраснелось от злости.

– Боже, да не льсти ты себе, милочка, – сказал Марк и собрал свои вещи. – И не беспокойся, я уж точно не останусь здесь в столь напряженной атмосфере.

Раздраженный тем, что ему придется тащить все свои сумки обратно к нам в купе, Марк забрался на одну из верхних полок и достал компьютер:

– Если кто-то придет, я притворюсь спящим, и этому человеку придется лечь с ней, или ей придется простоять в проходе все тридцать часов.

Покинув Лхасу еще до полудня, мы сели на свой семидесятый поезд и узнали, что Марку забронировали отдельное купе, что означало, что нам придется разделить свое с двумя другими пассажирами, которые подсядут на пути в Континентальный Китай. Как и на пути в Лхасу, обратно мы тоже ехали в основном в компании китайских пассажиров и еще, как теперь выяснилось, с немецкой экскурсионной группой. Группа тибетских монахов постепенно покинула поезд на первых нескольких остановках: они сходили на пустынные платформы и стояли там в своей бесформенной свободной одежде, щеки горели красным на холоде и ветру. Я испытала необъяснимое чувство вины и вновь отодвинула шторы, закрепив их на крючках по бокам, чтобы купе осветилось тибетским магическим светом в последний раз. Хотя неутомимой китайской машиной пропаганды продвигалась совсем другая идея, этот поезд ровным счетом ничего не делал, чтобы улучшить жизнь в Тибете, скорее наоборот, он помогал китайцам хань понемногу уничтожать самобытную культуру тибетцев и брать от них по максимуму. Апологеты, отстаивающие правомерность появления этого поезда, утверждают, что он не просто модернизировал, а произвел революционный переворот в жизни тибетцев. Они ничем не отличаются от тех, кто настаивал на том, что британцы подарили Индии железные дороги, игнорируя тот факт, что строительство этих дорог служило не столько жестом доброй воли, сколько стало возможностью управлять колонией более эффективно, позволило получить более удобный доступ к богатствам страны и набить карманы за счет денег налогоплательщиков, которые и оплатили это дорогостоящее мероприятие. Планируемое сооружение высокоскоростной железной дороги, которая, словно пуповина, свяжет Чэнду и Тибет, только ускорит процесс материального опустошения региона. И вот мы, сами того не ведая, просто оказавшись пассажирами этого поезда, становимся невольными соучастниками, помогая этому бизнесу оставаться на плаву, оправдывая его существование. Я надела наушники и стала вглядываться в оттенки темно-синего и бирюзового цвета, которые смешивались между собой на глади бескрайнего озера. Только изредка ее нарушали еле заметные волны, создаваемые легким бризом. Только блики солнечного света и вода – простой, но от этого не менее бесподобный вид. Прокручивая в голове разговор с Люси, я почувствовала некоторое облегчение, вспомнив, что она признала, что иностранцы становятся глазами и ушами для тибетцев, которые с жадностью поглощают информацию из путеводителей, чтобы узнать новое и получить ключ к тому, что находится вне их понимания. И, хотя у них вряд ли будет возможность покинуть пределы Тибета, рассказанные ими истории не сдержат ни горы, ни границы.

Джем опустился на корточки и развернул карту на своей полке, чтобы изучить наш дальнейший маршрут. После почти семи месяцев, проведенных в дороге, наше путешествие подходило к концу: начиная с настоящего момента мы держали путь обратно в Лондон. Хотя Марк и не имел шанса прокатиться по Трансмонгольской железной дороге, мы точно решили, что второй раз на том поезде не поедем. Мысль о том, чтобы провести еще 11 дней, питаясь чесноком и лапшой быстрого приготовления, была невыносимой сама по себе. Вместо этого мы решили проехать по Великому шелковому пути, подняться вверх к провинции Синьцзян на северо-западе Китая, затем пересечь границу в Казахстане и, промчавшись по территории России, направиться обратно в Европу. Наш первоначальный и более амбициозный план заключался в том, чтобы из Казахстана доехать до Узбекистана, Туркменистана и Ирана, откуда на «Трансазиатском экспрессе» можно добраться из Тегерана в Тебриз, а затем наперерез к Анкаре и Стамбулу, откуда не составило бы труда добраться до Восточной Европы. Но спустя несколько дней после того, как мы навели справки и раздобыли нужную информацию, мы поняли, что из-за череды произошедших террористических атак вдоль юго-восточной турецкой границы, такая возможность испарилась, причем на неопределенный срок.

В ту ночь мы оставили шторы открытыми, не желая упускать виды цинхайского неба. Откуда бы я ни уезжала, у меня всегда было ощущение, что при желании я смогу туда вернуться, но именно сейчас, когда мы пересекали нагорье в абсолютной, не нарушаемой ничем тишине, мы словно остались единственными зрителями в зале, где идет позднее шоу, и меня не покидало чувство, что это происходит в первый и последний раз. Было полнолуние, воды истоков реки Янцзы переливались серебром в холодном лунном свете на иссиня-черном фоне. Я засыпала с мыслью, что ночью в нашем купе обязательно должен появиться новый пассажир, и, проснувшись на следующее утро, обнаружила, что на нижней полке спит беременная китаянка. Я аккуратно спустилась сверху так, чтобы не разбудить ее, и выглянула в коридор, где на откидном кресле сидя спал муж нашей новой соседки. Пара села в поезд поздней ночью, и одна из участниц немецкой экскурсионной группы просто не пустила его в свое купе, закрыв дверь на замок изнутри. Перед тем как отправиться в вагон-ресторан на завтрак, мы похлопали беднягу по плечу, разбудив его, и сообщили, что он может занять свою полку, пока ее нет. За завтраком мы встретили немецких туристов, поедающих бутерброды с сыром. Каждый хруст сухого хлебца вызывал во мне непроизвольный спазм грусти; я наблюдала за ними и думала о том, что они отказываются от истинных радостей путешествий на поезде: ожидание неизвестного, проверка отношений на прочность, намеренный отказ от домашнего комфорта и поиск уюта в совершенно новых для себя обстоятельствах. Наша поездка сопровождалась постоянным соперничеством знакомого и незнакомого, мы все время были в состоянии полной готовности к внезапным событиям, которые могли произойти и зачастую происходили, и именно это и придавало ей живости и делало ее особенной. Пока я доедала свою рисовую кашу с маринованными огурчиками, до меня вдруг дошло, что эти фундаментальные основы отражали мои взаимоотношения с Джемом. Когда мы обручились, то пребывали в полной уверенности, что знаем друг о друге все, но за прошедшие семь месяцев в каждом из нас обнаружилось нечто новое, и все благодаря адаптации к новой окружающей нас обстановке и тем испытаниям, что нам довелось вместе перенести; конечно, некоторые из этих особенностей открываются только во время совместных путешествий.

Мы родом из Англии – небольшой и обособленной от других страны, поэтому неудивительно, что нам довольно сложно было оценить размер и масштаб такого гиганта, как Китай. Марк категорически отказывался покидать страну до того, как увидит Терракотовую армию, и поэтому настоял, чтобы мы поехали из Лхасы в Сиань вместо того, чтобы вернуться обратно в Синин, откуда можно было бы добраться до Турфана и Урумчи на северо-западе. Он убеждал нас в том, что было бы безумием проделать такой путь и не посмотреть на знаменитые скульптуры: «Это всего в двух остановках от Синина». Нам пришлось сделать огромный крюк, чтобы добраться до города, хотя на карте это расстояние можно было измерить парой пальцев руки, и в итоге мы провели на десять часов в пути больше – примерно столько же у нас занял путь на самолете до Лондона. Мы выезжали из Сианя в моросящий дождь, а через час, когда мы попали в большую пробку из такси и туристических автобусов, он уже начал превращаться в ливень, что вкупе подпортило мое настроение.

В 1974 году несколько крестьян бурили артезианскую скважину и внезапно обнаружили фрагменты скульптуры воина, тем самым совершив одно из самых знаменательных открытий в археологическом мире в современной истории. Скульптуры находились в разделенных между собой подземных коридорах, вымощенных камнем. Тонкая деревянная крыша над этой постройкой была засыпана грунтом. Всего в ходе последовавших за открытием археологических раскопок было обнаружено около 8000 глиняных воинов вместе с лошадьми, колесницами и оружием, а возраст находки оценивается в 2000 лет. Предполагается, что конструкция мавзолея была заказана Цинь Шихуанди, первым императором Китая, для его защиты в загробной жизни. С момента находки Терракотовой армии на этом месте велись активные археологические работы. Сегодня посмотреть на воинов можно в трех разных зданиях. Чтобы добраться до них, необходимо пройти по территории деревни, где продаются пластиковые реплики воинов, кружки, футболки и фартуки с их изображением, а вход в каждый магазинчик обязательно охраняют их скульптуры. Меня подобное изобилие не только не обрадовало, а скорее разочаровало, энтузиазм угасал на глазах и в итоге затух настолько, что смотреть на армию мне уже не хотелось.

Мы планировали оставить основной зал напоследок, таким образом мы надеялись получить максимум впечатлений, поэтому начали со второго и третьего, не зная, что нас ожидает. Оба зала были слабо освещены, их наполнял гул толпы, эхом разносились окрики потерявших друг друга в этом большом пространстве посетителей. Я взглянула вниз, ожидая, что испытаю неописуемый восторг при виде тысяч скульптур, однако увидела всего четыре глиняные лошади и несколько воинов без голов. Побродив по залу, я наткнулась на Джема, а затем на Марка, и оба они выглядели столь же удивленными, как и я. На пути в следующий зал нам встретились кучки глиняных конечностей и лиц, укрытых полиэтиленом с наклеенными на них стикерами. Мы дружно пришли к выводу, что самое интересное должно храниться в главном зале. Располагается он в огромном ангаре, на входе образовалась пробка из сотен людей в дождевиках, отряхивающих зонты, подталкивающих своих соседей по очереди в спину в надежде, что удастся попасть внутрь чуть быстрее; оно и понятно: в стране, где проживает 1,4 миллиарда людей, дорог каждый сантиметр. Китайцам удалось снискать себе дурную репутацию в качестве туристов по всему миру, в том числе это удалось и одному из четырех вице-премьеров страны – их поведение в зарубежных поездках зачастую оставляет желать лучшего, они вырезают свои имена на объектах исторического наследия, переходят дорогу на красный свет, крадут столовые приборы в самолетах. Однако, пока мы стояли в очереди, стало очевидно, что подобное происходит не только в чужих для них странах. Это их обычное поведение.

Более получаса мы провели среди наглых детишек и старушек, чья злобность была несоизмерима с их небольшим ростом, при этом стараясь не поднимать глаз, чтобы ненароком не увидеть воинов до наступления торжественного момента, когда нам удастся хорошенько их рассмотреть. Пока мы медленно приближались к раскопкам, я смотрела в пол, затем резко подняла голову, чтобы взглянуть на глиняные коридоры, а в итоге увидела, что толпы посетителей проходят через задний вход в ангар, а процесс контролирует один из сотрудников. Если что и можно было назвать впечатляющим, то только масштаб нашего разочарования. Полные праведного гнева, мы подошли к краю ограждений коридоров и все, что увидели в них, – небольшое количество сгрудившихся в одну кучу фигур воинов без голов, обернутых в полиэтиленовую пленку, и несколько пронумерованных пластиковых ящиков. Еще около тысячи воинов стояло к нам спиной. У меня не укладывалось в голове, что сейчас я наблюдаю одно из удивительнейших археологических открытий в мире, но при этом думаю, что было бы гораздо лучше остаться в этот день в кровати в своем гостиничном номере. Я успокаивала себя только тем, что лучше было приехать и разочароваться, чем не поехать и долгое время расстраиваться по этому поводу, представляя, что мы упустили что-то очень важное и крайне интересное. Скульптуры не были полностью раскопаны, наполовину их скрывала земля, и вполне возможно, что что-то еще до сих пор скрыто целиком, поэтому справедливости ради их можно было назвать величайшим полуоткрытием современности. Да и терракотовыми они не были, скорее это был полинявший персиковый цвет.

Меня тащила за собой толпа, и в это время я изо всех сил пыталась понять, что же вызывает у посетителей такой восторг. Для начала стоит отметить, что любоваться двухметровыми воинами приходилось сверху вниз, а не с высоты собственного роста, поэтому рассмотреть их лица, каждое из которых считается уникальным, не представлялось возможным. Все фотографии, что мне довелось видеть до приезда сюда, были сделаны непосредственно в самих коридорах, при этом все строительные конструкции с них были вырезаны, а воины казались гораздо более величественными, чем они были на самом деле.

– Представь себе, – сказал Марк, бережно прижимая к телу свой фотоаппарат, – две тысячи лет назад китайцы создавали Терракотовую армию и строили Великую стену, а мы были на гораздо более низкой ступени эволюции.

Сама находка армии императора Цинь волей-неволей вызывала восхищение, но куда более интригующей для меня была история о том, что случилось с группой крестьян, которые ее сделали. Власти страны немедленно заявили о принадлежности им этих земель, деревня была разрушена, ее жителям выплатили мизерные компенсации, да и те отобрали местные чиновники.

Четверых крестьян из этой группы наняли за скудное жалованье, чтобы те в сувенирном магазине подписывали книги туристам; причем считается, что минимум двое из них были самозванцами. Но окружавших меня людей эта история, казалось, нисколько не трогала. Они набирали книги, кружки, открытки, подставки для бокалов и игрушки, и каждый посетитель считал своим долгом сделать здесь селфи, показывая знак победы, английскую V, причем все эти сувениры в итоге были обречены быть засунутыми куда подальше и забытыми на следующий же день после прибытия домой.

Не имеет значения, насколько далек или опасен пункт вашего назначения, вам непременно доведется встретить человека, который не только уже бывал тут, но еще и женат на местной девушке, однажды был арестован полицией, отсидел срок в тюрьме и может показать усыпанное шрамами предплечье, чтобы доказать последнее. ЭйДжей был как раз таким парнем: Шантарам[58] Синьцзянской провинции.

Впервые мы увидели его сидящим за столиком в одиночестве, поедающим длинную домашнюю лапшу, когда остановились на ужин в придорожном кафе. Если быть точной, он ел одну длинную макаронину, обильно посыпанную кориандром. В большинстве своем туристы приезжали в Сиань ради того, чтобы увидеть императорский мавзолей, но стоит отметить, что сам город оказался крайне приятным местечком с приветливыми жителями, которые тихонько занимались самым разным мелким бизнесом: от продажи щенков на местном рынке до разлива пива Boddingtons в пабах. Днем Марк и Джем оставили меня заниматься своими делами в отеле, а сами отправились гулять и за ужином признались, что почти купили щенка бульдога, а остановило их то, что мы вряд ли смогли бы провезти его через казахскую границу и его пришлось бы оставить там, где он рисковал быть съеденным. Пока мы бурно обсуждали, можно ли поместить щенка в рюкзак, ЭйДжей вмешался в нашу беседу и поинтересовался, где мы собираемся остановиться в Синьцзяне.

– Там будет не так уж легко, – сообщил он, удерживая палочки для еды так, словно он тренировался с детства; мастерство, которое категорическим образом не давалось мне.

– В Урумчи?

– В Урумчи, Турфане…

– Что вы имеете в виду под «не так уж легко»? – спросил Джем.

– Вы иностранцы, вас будут останавливать на улице. Просить денег, взятки, пугать приводом в полицейское отделение. Вам нужно постоянно держать при себе небольшие суммы наличными, чтобы откупаться.

– Может, нам не стоит ехать в Синьцзян? – спросила я, параллельно кусая сочный дамплинг – бульон тут же потек по моему подбородку.

– Нет, просто я жил и работал там более пяти лет, и пару раз мне пришлось ночевать в тюремных камерах. Будьте готовы к тому, что вас будут останавливать и задавать самые разные вопросы, просто отвечайте «да» на все.

– Даже если они спросят, хочу ли я попасть в тюрьму? – спросил Джем, растирая замерзшие ладони.

ЭйДжей не обратил внимания на его вопрос.

– Не рекомендую пить и носить алкоголь с собой, но всегда стоит иметь при себе сигареты, потому что они служат отличной заменой местной валюте. Я обычно расплачивался наличными, но так уж тут принято. А еще твоя борода, – сказал ЭйДжей, указывая палочками на Марка, – она точно привлечет к тебе внимание.

– А что с ней не так? – спросил Марк, и рука его непроизвольно потянулась к лицу.

– Сейчас там действует политика против мужских бород, таким образом притесняют местное мусульманское меньшинство, уйгуров. Хотя происходит это не в открытую, власти уже запретили призывы к молитве, хиджабы и многое другое.

– Многие думают, что я из Израиля.

– Я из Израиля. – ЭйДжей доел лапшу, вытер салфеткой губы и бросил ее в опустевшую тарелку. – Вот это отличное место, а вы, ребята, берегите себя.

Втроем мы сидели за столом, ожидая, пока принесут нашу лапшу, которую в этот самый момент готовили на открытой кухне.

– Мон, неплохо было бы, чтобы тебя арестовали, – сказал Марк, – я мог бы сделать столько отличного фотоматериала с тобой в главной роли за решеткой.

– Или тебя, Марк. Из-за твоей бороды нас могут арестовать всех вместе.

– Я не хочу бриться, я люблю свою бороду!

– Мы все еще планируем туда ехать? – спросил Джем.

Я и до этого не горела особым желанием, но сейчас поняла, что настало время поделиться моими переживаниями по поводу поездки в Турфан и Урумчи.

– Я прочитала, что в прошлом году в Урумчи произошла террористическая атака, где использовали бомбы и холодное оружие.

– Где именно в Урумчи? – спросил Марк.

– Э-э… на… вокзале. Судя по всему, совершили ее уйгуры, они с ножами стояли у выходов после того, как их подельники взорвали бомбу.

– Это ужасно. Что мы будем делать? Каким маршрутом вернемся обратно?

– Можем подбросить монетку, – сказал Джем. – Решка – едем через опасные мусульманские страны, орел – рискуем быть зарезанными уйгурами.

В течение следующих двух дней Марк метался между горячим желанием сбрить свою бороду и столь же горячим нежеланием это делать, и в итоге решил, что, если нас остановят, арестуют, обворуют или даже ударят ножом в бок, маловероятно, что это произойдет по причине его повышенной волосатости в районе лица, а скорее потому, что трое обеспеченных иностранцев гуляют по улицам с дорогостоящими устройствами при себе. В поезде до Турфана мы молча сидели в своем купе, на занавесках в нем были нарисованы верблюды, и в целом царила довольно уютная атмосфера. Марк редактировал свои фотографии, Джем читал «Призрака Шелкового пути» Колина Туброна, а я печатала свои заметки, когда ни с того ни с сего в дверь просунулось круглое большое лицо. Отворив ее, женщина решительно зашла внутрь, указала на мой компьютер и стала что-то тараторить, при этом улыбаясь во все 32 зуба, а ямочки на ее щеках стали особенно четкими.

– Что она говорит? – спросил Марк, вынимая наушники из ушей.

– Не имею ни малейшего понятия, но, кажется, у нее хорошее настроение. Она монахиня?

Бросив взгляд на женщину, я обратила внимание на то, что сквозь коротко остриженные волосы проглядывает кожа, и на то, что под горчичного цвета мантией на ней надета бордовая роба, из чего я сделала вывод, что это настоящая тибетская монахиня. Она все еще болтала, потряхивая фляжкой с чаем одной рукой и активно жестикулируя другой, периодически срываясь на хохот, и, судя по всему, задавала мне один и тот же вопрос. Ударив себя по бедру и нервно хихикнув, она обернулась к Джему и Марку, рассчитывая получить помощь, и повторила свой вопрос еще несколько раз, пока я не уловила в нем слово «индианка».

– Да, индианка! – сказала я, тыча себя в грудь. – А он наполовину индиец, – добавила я, указывая на Марка.

Монахиня схватила меня за палец, ее переполнял восторг. Размахивая руками и что-то беспрерывно бормоча, она отодвинула подушку Марка и присела. Это открытие явно побудило ее к новой волне монолога.

– О чем, черт возьми, она болтает? – спросил сидевший рядом Марк, пытаясь прервать этот бесконечный поток.

Джем исчез в соседнем купе и вернулся со слегка раздраженного вида беременной молодой девушкой – в поездах нам встречалось огромное количество беременных женщин, и только сейчас до меня дошло, что связано это с запретом на авиаперелеты в последнем триместре.

– Она говорит по-английски, – сказал Джем, – и вызвалась помочь с переводом.

Аккуратно присев на краешек спальной полки, девушка прислушалась к разговору монахини, затем повернулась ко мне.

– Она хочет узнать, не из Индии ли вы.

– Да, я оттуда, – ответила я, решив, что не буду упоминать про то, что выросла в Англии, ведь, судя по всему, для этой женщины мое индийское происхождение важнее чего бы то ни было на этом свете. Во время перевода в какой-то момент девушка начала смеяться, а монахиня стала подпрыгивать на сиденье, вскидывать руки в воздух, а затем склонилась ко мне и взяла за руки.

– Она очень обрадована тем, что вы из Индии. Индия добра к далай-ламе. Вы первая индианка, которую она встретила. Она говорит, вы особенная.

– Мы только что вернулись из Тибета, – сказал Джем, показывая ей фото на телефоне.

Видимо, это стало последней каплей для монахини, она засмеялась заразительным смехом так, что даже потекли слезы. Марк открыл свой компьютер, чтобы показать ей остальные фотографии дворца Потала, а в это время она сидела, подсунув руки под себя, и хихикала, как ребенок, указывая пальцем на экран, когда ей что-то особенно нравилось.

– Меня восхищает то, насколько счастлива эта женщина, – сказал Марк. – Кажется, она счастлива на все 100 процентов.

Казалось, что с того момента, как она появилась в дверном проходе нашего купе, оно словно наполнилось теплотой и смехом. Мы не понимали ни слова из того, что она говорила, и беременная пассажирка разделяла наше непонимание, но с помощью жестов, мимики и прикосновений нам удалось достичь взаимопонимания. Монахиня достала свой iPhone 6 Plus и начала пролистывать фотографии в галерее, на них были запечатлены молодые монахи за физическими упражнениями и селфи более взрослых монахов рядом с монастырем Дрикунг Тил в Лхасе. Марк склонился к экрану, чтобы получше их рассмотреть.

– У нее есть WeChat! Ничего себе, тибетские монашки общаются друг с другом в WeChat.

WeChat – самый популярный мессенджер в Китае, мы трое пользовались им вместо WhatsApp с самого прибытия сюда. Монахиня взяла мой телефон и знаками дала понять, что просит добавить ее контакт в мессенджере. Я не знала, как найти ее аккаунт, так как он был написан на китайском, поэтому просто передала телефон ей, после чего она ловко открыла настройки и показала, что для этого достаточно считать qr-код, затем с улыбкой вернула мне телефон. Не прошло и минуты, как она кивком указала на мой телефон, где уже появилось уведомление о присланном от нее сообщении – эмодзи золотого Будды, который лучился светом. Ну если уж тибетская монашка учит меня правильно пользоваться айфоном, то теперь меня уже ничего не удивит.

Перед тем как сойти на следующей станции, монахиня жестами позвала нас проследовать за ней в ее купе. Там она начала судорожно копошиться в своих вещах, а затем достала оттуда три красные нити с золотыми амулетами. Она повязала каждому из нас по одной из нитей на запястье, а затем положила по черному зернышку в ладонь, показывая, что его следует проглотить. В обычной жизни я бы сильно засомневалась, стоит ли доверять незнакомцам и тем более есть неопознанные зерна из их рук, но во время путешествий на меня снисходят моменты необъяснимого слепого доверия, так что я без раздумий забросила его в рот и прожевала. На вкус оно оказалось сладким, и оставалось только надеяться, что это и есть секрет ее бесконечной радости и счастья. Обернувшись шалью, монахиня поспешила к выходу – мы как раз прибывали на станцию, на прощание она обняла меня. Джем наклонился, рассчитывая обнять ее следующим, на что она в шоке отпрянула, быстро и четко, как будто долго занималась боксом.

– Дружище, тебе нельзя обнимать монахинь! – воскликнул Марк. – Они давали обет, что не будут заниматься подобными вещами!

Нежно похлопав Джема по плечу, она, все еще широко улыбаясь, сошла с поезда, где на платформе ее уже ожидали другие монахини, и помахала нам в окно.

После тридцати или уже сорока четырех – сложно было понять, сколько прошло времени – еще пять часов в пути прошли незаметно, и мы прибыли в Турфан, город в пустыне, где нас встретил стойкий аромат специй, а все потому, что рядом с вокзалом находится огромный базар, где специализируются как раз на них. Стоило нам выйти на улицу, как нас тут же окружили таксисты в пиджаках поверх свитеров, чьи головы украшали яркие расшитые тюбетейки, плоские наверху, а не круглые и белые, какие мы видели до этого. Мы знали, что одно только наличие рюкзаков за спиной манит таксистов, словно блестящие вещи – ворон. Мы стали продвигаться подальше от вокзала, пока, изучив внимательнее карту в телефоне, я не поняла, что такси нам все же понадобится. Вокзал был расположен не в самом Турфане, а в пятидесяти километрах за городом, в местечке под названием Дахеян, поэтому я притормозила и, стараясь не выглядеть слишком уж заинтересованной, стала торговаться с водителем, который оказался настолько терпеливым, что следовал за нами с самого вокзала. Остальные уже давно оставили всяческие попытки нас уговорить. Водитель понял, что мы у него на крючке, уже с того момента, как я остановилась, так что он достал ключи и указал на автомобиль, припаркованный неподалеку.

У края дороги пекарь доставал из керамической печи свежеиспеченные лаваши с тмином, и аромат стоял такой, что пройти мимо было практически невозможно. Мне завернули в бумажные пакеты два купленных лаваша, и я забралась в машину, грея пальцы об их горячую свежесть. Пока Джем и Марк пытались загрузить наши вещи в багажник, забитый до отказа канистрами с бензином, рядом со мной на заднее сиденье внезапно уселся пухлый мужчина в вязаном жилете и сандалиях. Я смущенно взглянула на него.

– Друг, – сказал мне водитель.

– Погодите-ка, – сказал Марк, забираясь в машину, – что этот человек здесь делает?

– Друг. Турфан.

– Он твой друг? И ты бесплатно завезешь его вместе с нами в Турфан?

Пухлый мужчина вздохнул и почесал лицо, покрепче вцепившись в ручку над пассажирской дверью.

– Нам придется уместить как минимум эти два рюкзака у кого-нибудь в ногах, – сказал Джем, пытаясь их запихнуть.

Водитель поговорил по телефону с другом, который владел английским лучше, чем он сам, и передал мне трубку.

– Привет?

– Привет, вы ехать в Турфан? – спросил голос.

– Да, но нас трое. А места для вещей не осталось.

– Да, место.

– Нет, нет места!

– Вы платить маленькие деньги.

– За что?

– Платить 30 юаней.

– За что?

– Передайте телефон водитель.

Я отдала телефон обратно, разделила лаваш на три части и поделилась с Джемом и Марком; становилось понятно, что мы можем застрять тут надолго. Чтобы не выглядеть грубой – все-таки мы уже попытались выставить его из машины, – я предложила свой кусок пухлому попутчику, который уже довольно удобно разместился. Он кивнул и начал есть лаваш, периодически поглядывая на водителя, который все еще говорил по телефону. Марка, тоже жующего хлеб, было практически не видно за огромным чехлом для фотоаппарата, а Джем стоял у автомобиля, ожидая, что наш попутчик подвинется и освободит ему немного места. Более двадцати минут спустя Марк окончательно потерял терпение.

– Это немыслимо, – сказал он, – давайте выйдем и поищем другое такси.

Осознав, что он вот-вот потеряет своих клиентов, водитель вышел из машины и вытащил своего друга с заднего сиденья, тот жалобно вздохнул на выходе, вся его жилетка была усыпана хлебными крошками. Водитель вновь набрал номер своего переводчика и передал мне телефон.

– Да?

– Привет, еще 20 юаней, и вы ехать, вы трое.

– 20 юаней? За них он оставит своего друга здесь и не возьмет с собой?

– Скажи, что мы готовы их заплатить, – сказал Марк. – Но передай водителю, что мы и так уже достаточно разочарованы и просто не в настроении торговаться.

Пухлый мужчина, который за время пребывания в машине не сказал ни слова, сейчас направлялся к местной чайхане, и в это же время мы наконец тронулись с места, проехали по городу и теперь двигались по сельской местности.

– Будем считать это налогом на удобство, – сказал Марк. – Мы заплатили за то, чтобы крупный парень просто не ехал с нами на заднем сиденье.

После этого не самого приятного случая никто больше не пытался выудить из нас деньги за время пребывания в Турфане. Никто нас не останавливал, не арестовывал и не прикладывал нож к каким-либо частям тела. Мы гуляли по городу, объедались кебабами на гриле и осматривали мечети – и ни разу не слышали призывы к молитве. Мы решили, что, скорее всего, ЭйДжей просто оказался любителем нагонять страх. Первоначально бывшее племя номадов, которые правили в восьмом веке в Монголии, и говорящие на турецком уйгуры когда-то были одними из доминирующих этнических групп в Синьцзяне, где произошли массовые убийства и кровопролития во время гражданской войны в Китае. При поддержке СССР уйгурское население провозгласило регион независимым государством Восточный Туркестан в 1949 году, но уже спустя несколько месяцев потеряло власть, когда коммунисты вернули бразды правления в руки центрального правительства. Хотя Синьцзян и оставался «независимым регионом», контролировал его Пекин; его заполонили китайцы хань, отнимая работу у местного населения и постепенно меняя культуру и обычаи. После событий 2001 года, когда уйгуров обнаружили в лагерях «Аль-Каиды» и произошла серия терактов с использованием бомб и холодного оружия, власти приняли решение ограничить распространение мусульманских традиций, аргументируя это тем, что они сеют смуту и волнения. Однако группы борцов за права человека и аналитики китайской этнической политики обвинили Пекин в умышленном преувеличении количества терактов и объяснили подобные действия угнетением мусульманского населения: женщины должны были находиться без хиджабов на публике, возможности для трудоустройства уйгуров были сильно ограничены – было запрещено носить бороды, молодым людям не разрешалось посещать мечети, в школах уйгурский язык заменили на китайский, детям отныне не позволялось давать мусульманские имена, а за браки между китайцами и уйгурами выдавали субсидии, так как таким образом хотели избавиться от уйгурской культуры и обычаев. Многие критики сравнивали все это с затруднительным положением, в которое был поставлен Тибет, однако сложно угадать, где проходит тонкая грань между правдой и вымыслом. Почти каждый отчет о насильственных действиях, который публиковало государственное новостное агентство «Синуа» в социальной сети Weibo, практически немедленно удалялся. Местное население не горело желанием давать интервью журналистам, которым, в свою очередь, начали ограничивать въезд и даже пересечение территории региона.

Срок наших китайских виз уже почти подходил к концу, у нас оставалось буквально несколько дней на то, чтобы осмотреть этот город-оазис, посетить его базары и рынки, где лежали целые горы дынь, кураги и изюма, а в воздухе стоял насыщенный сладкий аромат только что разрезанных гранатов. Под одинокой лампой коптились тощие куры на вертелах, пожилые уйгурские мужчины предложили нам присесть рядом с их юными покупателями, которые тут же подвинулись, чтобы освободить нам место, продолжая распивать чай и болтать, – наше присутствие их нисколько не смутило. С помощью англоговорящего гида нам даже удалось пообщаться с молодежью: сначала они неохотно отвечали на наши вопросы, но чай и дамплинги с бараниной растопили лед недоверия. Наверное, нам помогло то, что выглядели мы как самые обычные, а скорее как несчастные и уставшие туристы, которые просто пришли на рынок за покупками и чтобы отведать лапши, а не как пронырливые журналисты, и в итоге нам удалось выудить из них несколько довольно удручающих историй, которые совпадали с западными предположениями о подавлении населения властями. Молодых уйгуров часто останавливает полиция с требованием передать на досмотр мобильные телефоны, а над мечетями установлены камеры наружного наблюдения, которые контролируют, не входят ли они туда помолиться. У многих уйгурских мужчин имеются тонкие усы, но вот бороды иметь не позволяется, а женщинам разрешено покрывать головы только тонкими шелковыми шарфами, а не традиционными хиджабами, за ношение которых полагалось наказание.

Как-то днем, когда мы ехали по пустыне Такла-Макан, чтобы увидеть Огненные горы, и несколько часов пробирались по впечатляющим песчаным дюнам красного цвета, вокруг не было ни души. Со стороны этот регион воспринимался как крайне экзотический и загадочный, малопосещаемый туристами и даже пугающий, хотя когда-то он служил эпицентром цивилизации, распространяя свое влияние и на восток, и на запад. Это северное окончание Великого шелкового пути стало прародителем современной еды, искусства и инфраструктуры – начиная от местной выпечки треугольной формы с сочным мясом – самсы – до кяризов – подземных гидротехнических систем, построенных вручную более 2000 лет назад без использования какого-либо оснащения, которые по сей день снабжали виноградники Турфана водой. За последние семь месяцев я начала поистине восхищаться британским разнообразием и тем фактом, что в нашей стране многочисленные культуры и вероисповедания соседствовали и пребывали в относительной гармонии и единении. За исключением Нью-Йорка, во многих мегаполисах мира доминировали местные этнические большинства, что неизменно заставляло ощущать себя не совсем в своей тарелке. Но здесь, в Турфане, мы абсолютно свободно чувствовали себя рядом с местным населением – с узкими глазами с радужкой орехового, зеленого и даже голубого цвета и светлыми или темными волосами, торчащими из-под тюбетеек.

В тот самый момент, когда я начала воспринимать Турфан своим вторым домом, нам уже нужно было уезжать. Разочарованные скорым отъездом, мы ехали по пустыне к новенькому вокзалу с высокоскоростными поездами. Словно мираж, этот вокзал возвышался посреди пустыни; год назад его построили большие оптимисты, поскольку рассчитан он был на тысячи путешественников или, возможно, на желающих обосноваться в Турфане, которые должны были обеспечить ему отличную проходимость. Начало реализации этих амбициозных планов уже было положено. Сияющий поезд-пуля ожидал нас на платформе – они отправляются 15 раз в день и пользуются большой популярностью, – и уже через час мы прибыли в Урумчи.

В отличие от самолетов, которые довозят своих пассажиров до аэропортов, откуда еще предстоит добираться до города, прибытие на поезде означает, что ты сразу оказываешься в центре событий. С того самого момента, как мы сошли с поезда, у меня было дурное предчувствие. Здесь не было слышно характерного радостного гула встречающих, и тишину здания вокзала нарушал только звук шагов. Люди передвигались с осторожностью, опустив голову и взгляды в пол. Ни один человек ни проронил ни слова, пока мы шли к выходу, где нас ожидало неожиданное зрелище – люди в военной форме и танки прямо перед вокзалом. Здание окружали баррикады и вооруженные полицейские – все это создавало ощущение, что в стране произошел государственный переворот. Пищали металлодетекторы, красные проблесковые маячки тревожно мигали по всему периметру привокзальной территории. Да, это было несравнимо с Турфаном, который теперь казался нам настоящим райским садом.

– Может быть, что-то произошло незадолго до нашего прибытия? – поинтересовался Джем, когда мы встали в очередь на посадку в такси.

– Возможно, но нет особого желания остаться здесь, чтобы узнать, что именно, – ответила я.

В полной тишине мы ехали по городу, тут и там встречая военную технику, батальоны полиции особого назначения; на фонарных столбах повсюду висели камеры.

– Все выглядит довольно зловещим и пугающим, – сказал Марк, выглядывая в окно и наводя фотоаппарат на стоящий на дороге танк. Из люка выглядывал военный с пулеметом в руках. Так же, как было в Тибете, по улицам ехали открытые грузовики с целыми взводами военных, оставляя за собой клубы черного дыма, выбрасываемого дизельными двигателями. Местные полицейские с металлическими прутами в руках кружили вокруг мечетей, а пешеходы старались обойти их стороной и не попадаться на глаза. Путь, который должен был занять меньше 20 минут, в итоге занял больше часа, поскольку наше такси то и дело натыкалось на баррикады и перекрытия дорог, приходилось искать пути объезда из-за неожиданно возникающих, искусственно созданных военными и полицией тупиков. Покорно принимающий эту, очевидно, недавно возникшую, но уже постоянную ситуацию водитель наконец доставил нас к отелю.

Хотя мы решили, что запугать нас не удастся, желание спрятаться у себя в номерах пересиливало все остальное, и все, на что нам удалось уговорить друг друга, – это прогулки в радиусе полутора километров от отеля в течение следующих нескольких дней. Нас угнетало повсеместное присутствие полиции, поэтому мы старались укрыться от них в близлежащих ресторанчиках. Среди них нам особенно приглянулся один – с теплой верандой и открытой кухней, который держала уйгурская семья. Вскоре мы стали узнавать постоянных посетителей, которые приходили поесть лапшу с жареной бараниной, посмотреть мыльные оперы на развешанных по стенам телевизорах; они приветственно целовали друг друга в щеки и подолгу распивали чай. Хозяин каждое утро оставлял для нас один и тот же столик и приносил комплимент от заведения – бульон из мозгов и хлеб. Его детям, которые в основном развлекали себя раскрасками, иногда доверяли принести клиентам маленькие порции кебаба. Снаружи на деревьях были развешаны овечьи туши. Температура стояла минусовая, поэтому за неимением холодильников мороз вполне справлялся с сохранением мяса, из которого братья хозяина готовили сдобренные тмином кебабы на углях. Они растирали замерзшие пальцы в митенках[59] и знаками показывали, когда готовую еду можно было забирать.

– Предполагалось, что нам стоит опасаться этих людей? – спросил Марк, наматывая лапшу на палочки. – Но ведь они такие милые.

– Единственное, что пугает меня, – это танки и пулеметы, – сказал Джем, разворачиваясь, чтобы постучать по стеклу, давая понять, что можно нести еще одну порцию.

Здесь, в Турфане и в поездах, где мы их встречали, уйгуры проявили себя как добродушные, спокойные и приветливые люди. Сложилось впечатление, что они не просили о многом – только о том, чтобы им просто позволили жить на этой земле, следовать заветам своей веры и зарабатывать на пропитание. То же можно было сказать и о китайцах хань. Через два дома отсюда находился сычуаньский ресторан, где подают хот-пот, и персонал в нем – в основном молодые люди – был столь же дружелюбен, как и во всех других местах, куда мы заходили. Наверное, банально было бы задаваться вопросом, почему два народа не могут ужиться между собой, но мне вспомнились слова сэра Харольда Этчерли о том, что в каждой группе людей и в каждой стране обязательно есть и плохие, и хорошие, и не принадлежащие ни к какой категории люди. Но назвать всех уйгуров притесняемым этническим меньшинством, пожалуй, было бы неправильно. Да, какое-то их количество стало экстремистами, что привело к большой трагедии, из-за которой пострадал весь этот народ. Столь широкое повсюду присутствие военных стало для нас свидетельством того, что власти готовы на все, лишь бы не дать уйгурскому сообществу существовать в мире и согласии, пока они не примут стиль жизни китайцев хань.

– Вы чья-то подружка?

– Прошу прощения?

– Вы принадлежите одному из этих мужчин?

Оглядывая поочередно Марка и Джема и параллельно обдумывая теоретическую возможность своей принадлежности кому бы то ни было, будто я надувная кукла или рабыня, я указала на Джема: «Вот мой жених».

Отпускать саркастичные комментарии пограничникам не входило в мои планы и уж тем более не на Достыкской границе между Синьцзяном и Казахстаном, нашем единственном возможном маршруте для того, чтобы добраться домой. После девяти часов, проведенных в поезде, курсирующем всего раз в неделю, и предстоящих еще двадцати я не собиралась рисковать. Нельзя было, чтобы нас развернули и отправили обратно – и все во имя феминизма. Запустив вместе с собой поток морозного воздуха, в купе заглянули два пограничника в длинных серых пальто и меховых шапках, их плечи были густо усыпаны снежинками. Протягивая руки за нашими паспортами, они оглядели нас, а затем пригласили свою англоговорящую коллегу, которая прощупала и протыкала специальным инструментом наши рюкзаки, а затем попросила Марка открыть один из них. Он аккуратно достал свои фотоаппараты, пленку и свернутые в шарики носки, а потом сбросил остальное содержимое прямо на пол – в это время один из пограничников кивнул и отправился в следующее купе.

– Этого делать было необязательно, но спасибо, – сказала женщина, копаясь в небольшой куче из брюк и нестиранных футболок. Достав коричневый сверток из одного из карманов, она протянула его Марку.

– Откройте.

Неохотно Марк распаковал сверток и достал вырезанную вручную фигурку Будды, которую он купил у пожилой женщины, сидевшей на обочине дороги.

– Можете передать ее мне?

Марк отдал фигурку и нахмурился, когда женщина передала ее своей коллеге, которая принялась ее тщательно рассматривать.

– Возможна, она ненастоящая.

– Что вы имеете в виду?

– Мы не хотим, чтобы подделки вывозились из страны. Иногда тибетцы продают подделки, а это противозаконно.

– Пожалуйста, не изымайте ее. Это просто штуковина, которую я везу бабушке в качестве сувенира. Она настоящая и такая маленькая. Пожалуйста.

Пока я наблюдала за этой сценой, сердце мое ушло в пятки. Посреди купе на полу лежала красная матерчатая сумка, в которой было невероятной красоты вырезанное вручную блюдо. Джампа водил нас в тибетский магазинчик, в котором продавались сувениры ручной работы – в частности деревянные миски и сервировочные блюда, аналогичные тем, которыми в своих домах пользовались номады. Раскрашенное витиеватыми цветочными узорами лакированное блюдо было настолько огромным, что мне пришлось носить его двумя руками с того самого момента, как мы покинули Тибет, и вот теперь его тоже конфискуют. Избегая взглядов Джема, я широко улыбнулась пограничнице, которая закончила досматривать вещи Марка и в конце концов вернула тому пресловутую фигурку. Ощупывая боковую сторону моего рюкзака, она запустила руку в карман и достала оттуда крошечную бутылочку с золотой крышкой. Она подняла ее и стала рассматривать.

– Что это такое?

Я совсем забыла о святой воде из Лурда, которая пробыла в моем рюкзаке почти семь месяцев, целая и невредимая.

– Это сувенир, – ответила я, протянув руку за бутылочкой и убирая ее в карман.

Она перешла к основному отделению моего рюкзака и, заглянув внутрь, быстро отпрянула, учуяв мускусный запах, исходивший оттуда.

– Что самое ужасное в вашей работе? – спросил Джем, когда женщина указала на его сумку.

– Я не думаю, что заговаривание зубов нам как-то поможет, – еле слышно пробурчал Марк.

– Как-то раз я запустила руку в использованный подгузник без перчаток, – рассмеялась она.

– Хотя, может, и поможет… – Марк удивленно поднял брови.

– Вы пара? – спросил Джем, выискивая свою одежду.

– Нет, мы не пара, – ответил мужчина, которого, как выяснилось, звали Цянь. – Мы встречаемся.

– Я знал! – воскликнул Джем, сделав случайное, но верное предположение, и сложил руки на груди.

– Можно называть себя парой, даже если вы не женаты, – сказал Марк.

– А, хорошо, – сказал Цянь, трогая Линь за руку. – А любовниками?

– Хм, ну да, учитывая, что это так и есть, но вообще так представляться не принято.

– А вы еще не женаты? – спросил он Марка, прислонившись к двери.

– Я? Нет, еще не женат. А вот эти двое собираются пожениться.

– Нет? То есть у вас нет близкого сердцу человека?

– Пока нет, – сказал Марк и поближе прижал к себе свою сумку.

– Но вы очень симпатичный, – заявил Цянь.

– А теперь полюбуйся, кто кому заговаривает зубы, – прошептал мне Джем, которого обрадовал такой неожиданный поворот.

– А это что? – спросила Линь, доставая сверток, обернутый в фольгу.

– А, а это моя защитная маска, – сказал Джем, который успел забыть, что мы украли ее в отеле в Москве.

– Пожалуйста, разверните сверток.

– Ой, нет! Я хранил ее в таком виде почти пять месяцев и собирался привезти с собой в Лондон.

– Джем, со стороны это выглядит, как будто ты везешь наркотики, – сказал Марк, не сдерживая смех.

Все четверо склонились, чтобы получше рассмотреть, как Джем раскрывает и достает маску. Мне было крайне любопытно наконец увидеть, как она выглядит. Джем приложил маску к лицу. Удовлетворенные, Цянь и Линь, казалось, забыли об остальных наших вещах и отправились в следующее купе, а мы наконец смогли вздохнуть с облегчением – тибетское блюдо по-прежнему находилось на полу прямо в центре купе.

Прогуливаясь по коридору, я заглядывала в каждое купе и наблюдала за тем, как женщины наносят подводку для глаз, снимают с волос бигуди и наносят на лицо и руки крем. Я уже и не помнила, когда красилась в последний раз, с собой у меня был только консилер в баночке размером с десятицентовую монету и тюбик с вазелином для губ, которым, судя по всему, пользовалась не только я, так как регулярно замечала подозрительно блестящие губы то у Джема, то у Марка. На протяжении семи месяцев я поочередно носила пять футболок, и сейчас все они выглядели довольно плачевно. Но до настоящего момента я ни разу не задумывалась об этом. Перед тем как уехать из Ванкувера, мы закупились термобельем, так как знали, что в Казахстане нас ожидают минусовые температуры, и сейчас, глядя на наледь с наружной стороны окна, я содрогнулась – то ли от холода, то ли от предвкушения того, что ждет нас впереди. Потрогав холодное стекло, я наблюдала за тем, как остается позади Китай, а мы все ближе к границе с Казахстаном и наконец потихоньку движемся в сторону дома.

Глава 13

Азамат и Маржан

Снаружи валил снег, создавая из нашего поезда белый кокон. Мягкий, как вата, он хлопьями падал на стекло, из-за чего вид из окна походил на красивую рождественскую открытку. Сквозь метель проглядывали горы Тянь-Шаня – их серые вершины, покрытые льдом и окутанные проплывающими облаками. Огибая горы, поезд стремительно пронесся по высохшим лугам по направлению к фронту грозовых туч, набирающему силу на горизонте. После пересечения границы мы остановились в небольшом привокзальном кафе, чтобы позавтракать лапшой с бараниной и помидорами, а также выпить по кружке чифира – это был подарок от трех казахстанских чиновников, к моменту одаривания уже довольно пьяных. Первая чашка обычного, а не уже привычного нам зеленого чая, которую я выпила за долгое время, ознаменовала начало нашего пути с Востока на Запад. Подарив мне еще и пакет грейпфрутового сока, чиновники стали показывать нам фотографии казахского боксера, выступающего в среднем весе, – Геннадия Головкина. Один из них вытащил шариковую ручку и написал «Triple G»[60] на моей руке, а затем предложил сфотографироваться с ними, чтобы мы могли выложить эту фотографию в своем «английском Фейсбуке». Наше первое знакомство с жителями Казахстана стало оптимистичным предвестником того, что ждет нас впереди. Как и все любители выпить, ребята неустанно извинялись за свое состояние, а на прощание сжали нас в крепких объятиях и проводили к вокзалу, где нас уже ожидал поезд с замененным на новый двигателем. Привокзальная площадь выглядела очень необычно; сам вокзал больше напоминал чей-то старый особняк с железнодорожными путями, проложенными прямо в саду за домом.

Теперь, когда мы пробирались по непроходимой местности по направлению к Алматы, я наблюдала за тем, как пространство вокруг поезда по ощущениям становилось все масштабнее с каждым часом. Снег здесь уже растаял, лучи солнца, словно сценические прожекторы, освещали землю. Голубые лагуны переливались, окруженные ярко-желтыми песчаными берегами, казалось, что мы вдруг оказались на морском побережье. Пока не стемнело и солнце, постепенно уменьшаясь до размера бисера, совсем не скрылось из вида, я сидела в самом теплом уголке купе, наслаждаясь его почти домашним уютом. Мои биологические часы после огромного количества времени, проведенного в поездах, наконец-то приспособились, и теперь я могла оценивать, как далеко мы добрались за двадцать, тридцать часов – или даже за пять дней. Теперь я могла измерить расстояние, которое мы преодолели, и даже заранее могла предугадать, как мое тело отреагирует на очередной отрезок пути. В общей сложности это заняло чуть менее семи месяцев, но после длительной адаптации я наконец обрела гармонию и спокойствие, и теперь нахождение в поезде доставляло только позитивные ощущения, и время перестало существовать.

В суровом предрассветном холоде мы прибыли на вокзал города Алматы, где по платформе с грохотом тащили и перевозили огромное количество коробок и ящиков. Шумно скрипели подошвы об усыпанную снегом землю, тут и там слышны были зычные мужские голоса, на улице стоял мороз, поэтому во время разговоров изо рта шел пар. Мы последовали по стопам казахов, которые, игнорируя наличие специального пешеходного мостика, стали пересекать железнодорожные пути, чтобы быстрее попасть на другую сторону, со спящими детьми на руках, и прошли мимо впечатляющего своим величием вокзала, а потом внезапно остались в полном одиночестве, когда они расцеловали встречающих друзей и членов семьи и расселись по такси или просто исчезли в темноте неосвещенных улиц, явно зная, что делают и куда направляются. Было раннее утро, около четырех часов, и, предполагая, что мы не будем дожидаться, пока рассветет, здесь на вокзале, я забронировала отель в нескольких улицах от него. Бредя вниз, прямо по середине дороги, никто из нас не произнес ни слова, казалось, мы были выбиты из колеи и обескуражены удивительной тишиной вокруг. Каждое покашливание или шуршание в ней оказывалось оглушительным, а мне хотелось, чтобы даже наши шаги стали беззвучными, и мы слились с темнотой. Неисправная лампа дневного света мерцала над дверью отеля, мы вошли внутрь, чтобы обнаружить, что там еще темнее, чем снаружи. Подойдя к стойке регистрации, мы позвонили в серебряный колокольчик, уныло объявивший о нашем прибытии. Поднявшись прямо с пола за стойкой, администратор зевнул, протер глаза, вручая нам ключ, и отправил нас прямо в номер, не проверив паспорта и не зарегистрировав нас официально. Побродив по коридорам, мы все-таки нашли дверь, освещаемую фонарем, сбросили свои сумки и заползли прямо на спальное место, состоявшее из трех сдвинутых кроватей.

– А что вы думали? Что Алматы – это маленькая деревня? – Азамат рассмеялся, вытирая усы, на которые попала пена. – Думали, что здесь как в фильме «Борат» – люди ходят с козами и тележками?

Я сидела в Costa Coffee и пила латте со студенткой кафедры экологии по имени Маржан. Я нашла ее в Instagram после того, как изучила форумы для студентов, желающих попрактиковать английский язык. Маржан и я преодолевали трудности перевода, фоном играла песня Кэти Перри, и в этот момент Азамат просунул голову среди горшков с цветами и обратился ко мне на идеальном английском.

Объявив, что изучал лингвистику в Саутгемптонском университете, он спросил, может ли он присоединиться к нам. Не без облегчения я жестом пригласила его за стол, так и не узнав ничего интересного от Маржан, кроме того, что она изучает экологию и хотела бы попрактиковаться в английском языке, и к этому моменту мы обе просто молча улыбались, как будто оказались на неудачном свидании. Азамат в это время пил кофе с молодой женщиной с зелеными глазами и убранными в гладкий хвост черными волосами; бросив ее без колебаний, он схватил кожаную куртку со спинки стула и подошел к нам. Тридцать секунд – ровно столько мне потребовалось, чтобы понять, что отнюдь не возможность пообщаться на английском, а скорее розовые пухлые губы Маржан и ее красивые глаза притянули его как магнит. Азамат был учителем на испытательном сроке в средней школе, который провел несколько лет в Хэмпшире и Лондоне, но вернулся в Алматы, чтобы закончить обучение и начать работать. Густые брови, идеальные зубы и сияющие глаза, обращенные на всех вновь пришедших, – у Азамата было такое лицо, по которому можно было мгновенно понять, каким сорванцом он был в детстве и с какой легкостью он выкручивался из передряг, просто широко улыбаясь.

– Нет, – солгала я, – я не представляла Алматы деревней, но все же не ожидала, что Costa Coffee здесь соседствует с KFC и Hardee’s.

– Обычно казахи пьют чай, настоящий черный чай со сливками или молоком и сахаром, как в Англии, но в последнее время кофейни стали особенно модными. Знаете, в нашей культуре полагается знать, как правильно приготовить чай. Когда вы впервые вступаете в брак, семья будущего супруга должна попробовать приготовленный вами чай, чтобы понять, насколько хорошо вы с этим справляетесь, и только после этого вам на свадьбу подарят деньги.

В этом плане казахи напоминали английские северные народности.

– Раз уж вы сами о нем вспомнили, скажите, как вы относитесь к Саше Барону Коэну, – спросила я осторожно, переживая, как бы не оскорбить своих собеседников.

– Он отличный комик, – сказал Азамат, придвинувшись к Маржан. – Большинство наших людей, к сожалению, не поняли, что метафорически он на самом деле издевается над американцами, а не над нами. Он мне нравится, прикольный парень, и я уверен, что благодаря нему люди вроде вас решили посетить нашу страну, не так ли?

Азамат ткнул пальцем мне в плечо и рассмеялся, а Маржан выглядела несколько смущенной. Чувствуя себя виноватой в том, что она абсолютно не понимала, о чем именно мы говорим, я попросила Азамата перевести это для нее, что он и сделал с превеликим удовольствием, став для нее рыцарем в сияющих доспехах, а я приветственно помахала Марку и Джему, которые только что прибыли с прогулки по базару неподалеку.

– На каком языке вы говорите? – спросила я.

– Мы говорим на казахском, но также используем некоторые русские слова. Мы, как это называют лингвисты, переключаем коды.

– Дети до сих пор изучают русский язык в школе?

– Да. В школах преподают оба языка. Мы получили независимость от Советского Союза только в 1991 году, и ситуация менялась очень медленно, но мы постепенно возвращаемся к своей идентичности. Некоторые русские думают, что мы пытаемся дискриминировать их язык, но это не так – мы просто пытаемся вернуть стране свой собственный. Например, у нас мало каналов на казахском языке, может быть, 30 %, – и это рано или поздно изменится. Некоторые семьи говорят только на русском языке, но большинство казахов используют оба языка, я бы сказал, что их около 90 %. И с первого класса детям здесь преподают английский язык. Наше правительство провело реформу школьного образования, теперь школьники изучают по несколько языков. Большинство людей не были к этому готовы, они считают, что это перегружает детей, но президент Назарбаев предложил перейти на преподавание на английском языке в десятом и одиннадцатом классах и считает, что в университете все предметы должны преподаваться только на нем.

– А вы сами как считаете?

– После обучения в Великобритании я думаю, что это необходимая мера, если мы хотим догнать остальной мир, в том числе в плане науки, ведь все исследования публикуются только на английском языке.

– Удается ли в итоге мирно сосуществовать казахам и русским?

– Да, мы дружелюбно к ним настроены, они наши соседи, но мы не хотим, чтобы они нас контролировали. Конечно, много преимуществ было в нахождении в составе Советского Союза, но русские и по сей день утверждают, что, пока Казахстан был частью Советского Союза, только благодаря их помощи нам удалось построить большую часть инфраструктуры. Я не согласен, потому что они использовали наши ресурсы: 90 % наших ресурсов ушли в Москву. В первую очередь – нефть, но еще у нас есть золото, серебро, уголь, мы действительно богатая страна.

Алматы точно не показался мне маленькой деревней. Не то чтобы я до этого думала, что это так, но я знала об этой стране крайне мало, за исключением рассказов о ней из уст лондонского комика со странной любовью к ужасным усам и необычным купальникам, и этих знаний явно не хватало для того, чтобы составилось верное представление. Выйдя из нашего расположенного далеко от центра города отеля, мы уже более часа шли по четырехполосным проспектам и, по моим ощущениям, попали в настоящий кошмарный сон бруталистской архитектуры. Мы проходили мимо безэмоциональных русских в джинсах-варенках и на шпильках, мимо казахов в мехах, и трудно было даже предположить, что они думают при виде нас. Их нельзя было назвать ни дружелюбными, ни наоборот, за исключением пьяницы, который попытался ударить Марка, а потом гнался за мной по дороге, пока я не спряталась в оружейном магазине за прилавком с пистолетами. Мы держались подальше от лесов и летящих на бешеной скорости машин и решили сделать крюк через университет и сады рядом с ним – это было одно из немногих зданий в городе, которое выглядело по-настоящему красиво и величественно. В остальном с точки зрения архитектуры город застрял где-то на уровне 1970-х годов.

В течение следующей недели я сделала вывод, что постсоветская действительность давала не совсем верное представление о молодежной культуре, которая оказалась прогрессивной и энергичной: бренды Superdry и Converse и ночные клубы, – Азамат и Маржан быстро познакомили нас со всеми модными трендами. Они сводили нас на студенческую вечеринку, а на следующий день развлекали поеданием чизбургеров и катанием на коньках на катке Медеу[61]. По дороге туда во время поездки на автобусе мы неожиданно обнаружили альтернативную сторону города, своеобразный ответ Алматы Беверли-Хиллз, где бульвары буквально кишмя кишат дизайнерскими модными магазинами, особняками и торговыми центрами, сияющими, как Мекка. На обратном пути в город мы решили согреться в баре-ресторане Bellagio, который напоминал пещеру со сказочными огоньками, – один только его вид уже согрел мои обмороженные кончики пальцев. Азамат и Маржан нервно переминались с ноги на ногу у ворот, охранник в шапочке и черной куртке вышел из своей будки и пробрался к нам по снегу.

– Куда идете? Чего надо? – грубо спросил он.

– Я хочу выпить, – сказал Марк.

– Вам сюда нельзя.

– Почему?

– У вас нет денег.

– Может, пойдем отсюда, – предложил Азамат.

– Нет, ни за что, – сказал Марк, постепенно впадая в состояние бешенства. – Кто вы такой, чтобы утверждать, что у меня нет денег? У меня куча денег, – сказал он, наверное, в этот момент отчаянно желая, чтобы на нем было не походное снаряжение, а более модная одежда.

– Я думаю, это потому, что он только что видел, как мы сошли с автобуса, – вмешался Джем.

Во время этого приступа показной храбрости у меня было ощущение, что мы изо всех сил пытаемся пробраться в самый дорогой ресторан Казахстана. Особенно учитывая тот факт, что с нами были Маржан и Азамат, я понимала, что отступать уже поздно, и ломала мозг, пытаясь вспомнить PIN-код от нашей кредитной карты для экстренных нужд. Бар оказался похож на гостиную Остина Пауэрса с открытыми каминами и замшевыми угловыми диванами в стиле шале на лыжном курорте. В шуме, создаваемом беспрестанным журчанием и бульканьем кальянов, Азамат огляделся по сторонам и присвистнул при виде женщин, бесцельно слоняющихся по залу в белых меховых сапогах и солнцезащитных очках в розовых оправах, периодически выдувающих клубы дыма, мужья их были одеты один в один как Тони Монтана из «Лица со шрамом». Представители золотой молодежи с зализанными назад волосами курили сигары и щелкали пальцами, когда им что-то требовалось от персонала. Попивая кофе по-ирландски, Джем и я притворялись, что не придаем большого значения тому, как Азамат продолжает «переводить» для Маржан, не отрываясь глядя на ее блестящие волосы и периодически ухмыляясь нам, пока она смущенно краснела и утыкалась в чашку со своим мятным чаем. Обрадованный возможности открыть для себя новые варианты односолодовых виски, Марк вскоре успокоился; а когда принесли счет, он был еще более обрадован, узнав, что в Bellagio дешевле, чем в Wetherspoons[62].

В дневное время вокзал Алматы уже не показался нам пугающим огромным пространством, каким мы его увидели в первую встречу. Огромное здание, сияющее бликами зимнего солнца, было заполнено пассажирами, снующими по коридорам, а также непонятными личностями, которые встречаются почти на каждом вокзале в мире: они никуда не направляются, никого не провожают и не встречают, просто бродят туда-сюда и служат неотъемлемой частью ландшафта железнодорожного вокзала. Наш поезд в Астану ожидал нас на самой дальней платформе, с крыши вокзала на землю задом наперед тенью падала надпись «КАЗАХСТАН» на кириллице. Пока мы ждали Маржан и Азамата, которые должны были прийти попрощаться, мне начало казаться, что мы очутились в эпицентре эвакуации военного времени: семьи бегали по платформам, везли тележки с большим количеством коробок, перевязанных веревками; плачущие матери прижимали сыновей к груди, а женщины поднимали подолы юбок и держали детей подле себя, пробираясь по дорожкам и делая повторные вылазки за ящиками с фруктами и остальными сумками.

Когда стрелки на часах стали близиться к указанному времени отправления, мы отчаялись дождаться эту парочку и пересекли пути, направляясь к нашему поезду, у которого был ярко-синий двигатель и большая красная советская звезда на носу. Поднявшись по лесенке в вагон, я испытала уже знакомое мне чувство печали из-за преждевременного отъезда, сравнимое с тем, которое испытывает ребенок, которого тащат домой с вечеринки по поводу дня рождения друга слишком рано: все-таки было бы неплохо, если бы мы смогли попрощаться с ребятами. На протяжении всего нашего путешествия нам постоянно встречались замечательные и очень заботливые люди. Как будто нанизывая новые жемчужины на леску, мы собирали бесценное ожерелье из друзей, которое растянулось по всему миру. Пройдя по вагону и открывая по пути окна в коридоре, Марк решил сфотографировать человека, стоящего в дверном проеме поезда через пути от нас, а Джем в это время раскладывал наши сумки. Удушающее тепло уже вырывалось из вентиляционных отверстий в купе вместе с облаками пыли, поэтому я побрела к тамбуру, чтобы глотнуть свежего воздуха. В этот самый момент Азамат скачками запрыгнул по лестнице в вагон в огромном меховом пальто и приземлился на обе ноги, победно вздымая кулаки вверх.

– У меня получилось! – закричал он. Джем и Марк радостно заключили его в объятия. – Я не собирался дать вам уехать, не попрощавшись.

Наша веселая и жизнерадостная проводница прикрикнула на него, и в этот момент он обернулся и ответил на казахском языке: «Все нормально, эти трое – знаменитости».

– Где Маржан? – взволнованно спросила я, услышав, что уже загрохотал двигатель.

– Она на пути сюда, – сказал он. – Я только что говорил с ней.

– Значит, у тебя есть ее номер? – весело заключил Марк. – Ты должен пригласить ее на свидание.

– Вот твои советы мне точно не пригодятся. Тебе тридцать шесть, и ты до сих пор холостой.

– Тридцать семь.

Потеряв терпение, наша проводница потащила Азамата к двери за воротник, и в это самое время Маржан подбежала к вагону, щеки ее порозовели. Лестницу уже подняли, и поезд начал двигаться, а она побежала рядом, протягивая свою мягкую, холодную ладошку. Я наклонилась к ней, и ей удалось поцеловать меня в щеку, тут же повеяло сладким ароматом клубники – ее блеска для губ. Наши пальцы расцепились, когда поезд набрал скорость, и мы втроем стояли в дверном проеме, наблюдая за тем, как парочка изо всех сил машет нам на прощание, пока поезд не начал заворачивать и они не пропали из поля зрения. Если романтика путешествий на поезде и осталась жива, то только благодаря таким моментам.

Мы должны были провести меньше суток в столице Казахстана, поэтому решили побаловать себя и провести время, нежась в спа-центре отеля, чтобы таким образом подготовиться к 58-часовому путешествию в Москву. Прошлой ночью шел снег, что было само по себе не так уж примечательно, учитывая тот факт, что Астана треть года проводит, будучи покрытой снегом и льдом, но последние осадки удивили даже местных, для которых ежедневный снегопад был такой же нормой, как моросящий дождь для нас, британцев. Мы шли по колено в сугробах и не могли нормально дышать из-за минусовой температуры. В отличие от влажного холода, от которого у меня ломит суставы, сухой был более терпимым, но еще приятнее его делало ясное небо и яркое солнце. Мы вышли на прогулку и довольно скоро поняли, что в Астане практически нет тротуаров, а те дорожки, которые предназначены для пешеходов, сейчас были скрыты где-то глубоко под снегом. Пройдя не более двадцати метров от парковки отеля, мы решили, что увидели в этом городе достаточно, и поспешили обратно внутрь, заодно приметив сосульки длиной в полметра, свисающие как кинжалы, прямо над дверным проемом.

Мотивации для прогулок у нас больше не было, зато было множество факторов, которые способны были удержать нас в отеле, который напоминал обветшавший аристократический особняк, где к нам относились как королевским особам, ведь мы в нем были единственными гостями. Обрадованный тем, что наконец есть чем заняться, персонал устроил нам торжественный банкет вместо традиционного ланча: мы втроем уселись за круглый стол на восемь человек в центре банкетного зала, а несколько официантов стояли по краям, наблюдая за нами, сохраняя безмолвие. Нам подали свежеиспеченный хлеб, лапшу, большое количество мяса, нарезанного крупными кусками, и бесчисленное множество чашек чая. Казахская диета своей калорийностью явно была рассчитана на холодное время года – жирное мясо и густые супы явно были предназначены для спасения организма от холода. После того как мы съели по тарелке сладкой на вкус конины и ягнячьих сердечек в соусе по-бургундски, мы решили, что настало время пропотеть в местной бане. Проплутав по сети подвальных коридоров, мы поднялись по спиральным лестницам, а после, отчаявшись отыскать баню самостоятельно, обратились к администратору за помощью.

– Где у вас здесь баня? – поинтересовался Марк у молодой женщины, сидящей за столом, которая пыталась нанести подводку на глаза при помощи камеры на своем айфоне и размазала ее так, что теперь походила на грустного клоуна.

– Бани нет.

– Бани нет? Тогда где сауна?

– Сауны тоже нет.

– Но как? На вашем сайте говорится, что у вас есть и сауна, и парная, – сказала я, чувствуя, что не готова отступать.

– Да.

– Так они есть или нет?

– Нет.

– То есть вы просто разместили эту информацию на своем сайте, чтобы она там была, – сказал Марк.

Сейчас женщина выглядела не только грустной, но и виноватой.

– Единственная причина, по которой я забронировала этот отель, – это потому что на вашем сайте говорилось, что у вас есть парная и сауна, – сказала я.

– Мы можем вернуть свои деньги? – спросил Джем.

– Да.

Я была удивлена ее покорности, наблюдая за тем, как она открыла ящик стола, отсчитала несколько тысяч тенге и положила купюры перед нами на стол.

– Для нас это бесполезная валюта, я могу сохранить ее только в качестве сувенира, – сказал Марк, складывая деньги в бумажник. Он вновь посмотрел на женщину. – Я предполагаю, что у вас нет ни джакузи, ни тренажерного зала? Нет, а, ну я так и подумал.

В этот момент я получила сообщение от Азамата.

– Азамат пишет, что дал мой номер своему другу по имени Асем, который планирует прийти днем и отправиться с нами гулять.

– Отлично, я в восторге от этого парня, – сказал Джем.

– Асем? Это парень? – спросил Марк.

– Понятия не имею, – ответила я, и в этот момент пришло еще одно сообщение от Азамата. «Асем – это моя девушка», гласило сообщение, в конце которого был подмигивающий смайлик.

– Хитрец, – сказал Джем.

Мы едва успели надеть куртки и шапки, когда Асем подъехала на своем седане Mercedes C–Class.

– Каков хитрец, – сказал Марк, когда мы, щурясь от слепящих бликов солнца на снегу, скользнули в тепло автомо– биля.

Горизонт Астаны выглядел так, будто кто-то собрал вместе содержимое гигантской чертежной готовальни. Переместив сюда столицу из Алматы в 1997 году, президент Назарбаев направлял развитие города так, чтобы продемонстрировать постсоветскую независимость и экономическую мощь страны. Современная архитектура отличается красотой и в какой-то мере безумием, при этом город расположен в степи, в которой он и разросся всего за два десятилетия. Среди гигантских золотых небоскребов выделяется Дворец мира и согласия, 62-метровая пирамида с витражным верхом, работы архитектора Нормана Фостера, а также его последнее творение – торгово-развлекательный центр «Хан Шатыр», полупрозрачное строение высотой в 150 метров, которое выглядит как тающая льдина. Астана, покрытая снегом и льдом, чем-то напоминала футуристическое видение Дубая в случае, если бы там произошло разительное изменение климата.

Асем сама признала, что заняться в одном из самых холодных городов мира было особенно нечем, концепция большинства мероприятий здесь строилась на том, чтобы использовать холод и мороз себе на пользу или, напротив, чтобы укрыться в помещениях и согреться. Она с друзьями ходила кататься на коньках или по магазинам, также они проводили время в бесчисленных общественных банях, куда большая часть города мигрировала в зимнее время, оставаясь там до весны. По ее рекомендации сейчас мы ехали в «Керемет», одну из крупнейших общественных бань Астаны.

– О, сегодня еще не так холодно, – сказала она, глядя на приборную панель.

– Сейчас минус четырнадцать, – резонно ответила я.

– Ну да, не холодно. Обычно у нас ниже минус двадцати.

– Чем можно заняться в такой холод? – спросил Джем.

– Жить здесь не то чтобы очень интересно, – ответила она. – А вот для приезжих есть многое, что стоит увидеть и попробовать, например крытая беговая дорожка, боулинг и оперный театр, но для меня все это скучно. Я собираюсь ехать учиться в Дублин.

– Почему в Дублин? – спросил Марк, наклоняясь к ней с заднего сиденья.

– У меня много друзей, которые туда уехали, и им там довольно весело.

– Это школьные или университетские друзья?

– Университетские, – ответила Асем. Глянув в зеркало заднего вида и обогнав BMW, она ловко объезжала заледеневшие участки дороги. – Большинство моих друзей учится в аспирантуре, а кто-то присоединился к запрещенным террористическим организациям.

– Э-э-э-э… постой-ка, что-что?!

– М-м, – сказала она, обернувшись к нам, и невозмутимо добавила: – Там хорошо платят.

– В банках вот тоже платят неплохо, – парировал Джем.

– Постой, твои друзья реально примкнули к террористам? – спросила я, оттянув ремень безопасности, чтобы продышаться, и повернулась к Асем.

– Ну они не совсем мои друзья, но да, некоторые из парней, с которыми я училась. Им очень хорошо платят, и теперь они могут отложить больше денег за месяц, чем смогли бы заработать за год на обычной работе здесь, поэтому они едут туда и отправляют деньги своим семьям. Мы приехали, – радостно возвестила она, отстегивая ремень.

Асем вышла из машины, а мы по-прежнему сидели, ошеломленные ее словами, сказанными столь непринужденно. Она произнесла это так, словно ее знакомые отправились пожить год-другой в Таиланде после окончания университета.

– Представьте себе, что вам стало скучно, и вы подумали: «Так, а не стать ли мне террористом?» – сказал Марк, качая головой в тот момент, когда мы заходили в баню.

Асем настояла на том, чтобы добросить нас до вокзала, и мы оказались в ее автомобиле, где громко играла хип-хоп музыка, примерно в 9 утра. Мы вовсю настраивались на очередную часть своего путешествия. Отрезок длиной в 3000 километров по территории Казахстана и России был недостающим звеном в цепи, которая должна была вернуть нас в исходную точку отправления. Из Москвы всего на пяти поездах мы доберемся домой в Лондон. Выходя из машины, нам пришлось пробираться сквозь метель, уши обдувал обжигающий холодом ветер. Приглушенный гудок поезда прозвучал так, словно тот был где-то очень далеко, настолько сильной была пурга. Казалось, будто еще вчера нам только предстояло совершить путешествие всей жизни по железным дорогам мира и впереди нас ждали только новые открытия и полная неизвестность, а теперь ему уже подходил конец. Ну почти.

Глава 14

Путь домой

Никто не разговаривал. В течение первых нескольких часов Джем читал в вагоне-ресторане, Марк, прильнув к окну, наблюдал за низко нависшими облаками, словно отвергнутый любовник из песни 80-х. Подперев голову руками, я лежала на своей полке, наблюдая за тем, как красивые казахские ландшафты сменяются бесконечными степями с довольно убогими домишками. Проржавевшие листовые кровли, разбитые участки окон закрыты кусками оргстекла. Здесь уже ничего не напоминало о блеске Астаны, обветшалые фермерские хозяйства и покинутые дома проносились мимо окон, пока мы пробирались все дальше на северо-запад, останавливаясь на пару минут на станциях и полустанках советской эпохи, представлявшие собой просто окрашенные в пастельные тона коробки из бетона. Эти виды отражали наш общий настрой: у всех было ощущение, что сейчас вечер воскресенья, а завтра предстоит идти в школу. Джем и я направлялись обратно в Лондон, а Марку нужно было встретиться с друзьями в Москве, так что нам оставалось провести вместе еще два дня. В детстве у меня был календарь с героями Peanuts, на котором был нарисован Чарли Браун со Снупи на плечах, а снизу была подпись: «Неважно, куда ты едешь, главное – с кем». Тогда я не слишком задумывалась о ее смысле. Я никогда особенно не придавала большого значения цитатам знаменитых людей: обычно их пускали в ход не слишком эмоционально стабильные люди, но конкретно эта мысль была проста и правдива. Не так легко проводить вместе время целыми неделями в замкнутом пространстве размером с обувную коробку, буквально друг на друге, справляясь с голодом, усталостью, невозможностью нормально принять душ. Но мы выжили, нам помогло справиться голландское gezellig, благодаря нему нам удалось стать настоящей семьей, объединенной общим путешествием.

Придвинувшись к окну, я увидела там целую гору одеял и консервных банок сквозь дверной проем полуразрушенного сарая, где нашел приют бездомный. У дома теплился небольшой костер, а он сам сидел и делал самокрутку. Мы уже ехали дальше, а я смотрела ему вслед, на его низко склоненную голову, и думала о том, кто он такой, откуда приехал, почему оказался здесь. Именно поэтому меня влекло к поездам: всего на несколько секунд ты становишься свидетелем событий чьей-то жизни. Бродяга крутит самокрутку, мама прижимает к сердцу своего малыша, банкир отдыхает в свой обеденный перерыв. В этот момент они просто живут своей жизнью, не зная, что кто-то прямо сейчас, в этот момент, за ними наблюдает. В повседневной жизни обособленность – это неотъемлемая часть существования в большом городе, но она приводит к тому, что мы не видим и не замечаем друг друга. Иногда мы бросаем взгляд на другого человека, но тут же его отводим, лишь отметив про себя прическу или развязанный шнурок, но не смотрим и не слышим другого по-настоящему: эмпатия имеет тенденцию к полному исчезновению. За время нашего путешествия я настолько привыкла к своей роли зрителя в первом ряду, который без билета попал на театральное шоу, где в качестве сюжетов используются человеческие жизни, что сейчас с трудом представляла себе чувство изоляции, которое появится, когда закончится этот период нашей жизни под стук колес.

Распахнув дверь, в проеме появилась проводница с двумя стаканами пакетированного чая, веревочки с этикетками свисали по краям. Персонал в этом поезде был по большей части русский и на удивление очень приветливый и дружелюбный. Интересно, что золотых коронок на всех у них было больше, чем в клипе любого именитого рэпера. На борту было не так много пассажиров, и, как было с Оксаной в Трансмонгольском поезде, к нам проявляли практически материнскую заботу: приносили чай, печенье и дополнительные одеяла – несмотря на то, что температура в купе и так была по-тропически высокой. Наравне с казахами мы следовали модным тенденциям в поездах и носили вьетнамки и олимпийки. В купе всегда было очень жарко, поэтому мы не упускали шанса выйти наружу на остановках, чтобы успеть охладиться на ледяном ветру и не умереть от теплового удара. Глоток чая приподнял мое настроение, я выглянула в окно, где вечерний свет уже смягчил угловатость пейзажа, контуры голых черных деревьев выделялись на теплом персиковом фоне.

Я развернула карту и прошлась глазами по маршруту, который Джем рисовал на ней с того момента, как мы покинули Лондон: он начинался с запутанного клубка линий в Европе, дугой проходил по России, Монголии и Китаю, затем спускался вниз к Вьетнаму и заканчивался в Таиланде. Далее линия извивалась по территории Японии, образовывала форму плуга в Северной Америке. Из Северной Кореи она протянулась вверх и обратно в Китай, образуя петлю вокруг Тибета, прежде чем направиться на северо-запад, а затем к Центральной Азии. Я достала ручку и начертила последний участок нашего путешествия, остановившись на поселке Тобол, где мы находились сейчас, в пяти часах езды от казахско-российской границы. До настоящего момента я в полной мере не понимала, какой большой путь мы проделали: пересаживаться с одного поезда на другой стало привычкой, и я воспринимала каждый новый день как данность. Я держала в руке стакан с чаем, стараясь не пролить его на карту, и подсчитывала количество стран, чьи территории мы пересекли, оглядывая тонкие голубые капилляры рек, подпитывающие моря и океаны. Железнодорожные артерии на карте взбирались на горные вершины, проходили вдоль водоемов и перерезали границы между странами. Они почти не прерывались, пронизывая и связывая между собой тысячи маленьких и больших городов, объединяя страны, вдыхая жизнь в самые отдаленные уголки планеты. Хотя у меня уже вошло в привычку засыпать в одной стране и просыпаться в другой, квинтэссенция путешествий на поездах заключалась именно в том, что, пока ты находишься в них, чувствуешь себя на не принадлежащей никому территории – там, где нет единого языка, валюты и границ. Неприметные для тех, кто снаружи, эти оазисы на время путешествия становятся заповедными зонами для своих пассажиров.

Уезжая из Лондона, я хотела узнать о том, как воспринимают поездки по железной дороге люди по всему миру, чтобы раз и навсегда убедиться в правоте или опровергнуть мнение скептиков, считающих сумасшествием путешествия в поездах на дальние расстояния. Былая романтика умерла, утверждают они, ее убили поезда-пули и сверхскоростные железные дороги нового поколения. Подобные выводы скоропалительны, ведь если романтика прошлых веков и почила с миром, она реинкарнировалась в современном обличии и никогда не умрет для тех, кто хочет поделиться историями, советом, вкусной (и зачастую аутентичной) едой и провести время с другими, пусть и незнакомыми людьми. После своего путешествия по Индии я вернулась домой ее преданным поклонником, и мне казалось, что ни в одной стране я не встречу такой же живости и духа, как там, поэтому, отправляясь в нынешнее путешествие, я не знала, что ищу, и тем более – что мне удастся найти. А в итоге я сделала совершенно неожиданное открытие: для кого-то поезда – не более чем (удобное) средство передвижения, но для многих других это символ силы, орудие военных действий и даже политический инструмент. Это спасение для тех, кто не может позволить себе дорогостоящие авиабилеты, а для тех, кто каждый день часами добирается до работы, – неотъемлемая часть жизни. На поезде можно вырваться из рутины и обыденности и спастись от одиночества. Это связь с прошлым и в то же время – портал в будущее. А для меня самой поезда навсегда останутся окном, открытым, чтобы впустить в себя души стран и людей.

После пересечения казахской границы поезд двигался практически параллельно Транссибирской магистрали. Двое суток мы ехали по отдаленным от крупных городов регионам, я сидела у окна, наблюдая за тем, как на каждой остановке на покрытые льдом платформы пассажиры выскакивали курить прямо в тонких тряпичных тапочках. Виды из окна открывались не самые радужные, километр за километром – только голые деревья, бескрайние снежные поля и просто пустота. Постепенно стали появляться грунтовые дороги со следами автомобильных шин, сквозь леса проглядывали домики. В небо вздымались клубы дыма из труб, золотые купола церквей переливались в лучах солнца, напоминая маяки во мгле. Одинокие фермерские хозяйства сначала сменили поселки, затем небольшие города, а следом мы оказались в угрюмых и мрачных подмосковных районах. И вот уже в окне показался Казанский вокзал, внешне напоминающий многослойный красивый свадебный торт. Словно выжимая из себя последние силы, поезд подъехал к крытой платформе, издавая еле слышное шипение, и остановился. Марк выглянул в окно.

«Пятьдесят восемь часов. Мы это сделали! Но мне срочно нужно выпить».

Москва – один из немногих городов в мире, который выглядит более красивым в снежном одеянии, прикрывающим его брутальность и в то же время оставляющим открытыми шпили и купола, которые доминируют на городском горизонте. Мы переместились в бар на крыше с видом на Кремль и, сжимая в руках бокалы с коктейлем «Московский мул», пожалели о том, что не надели перчатки. Будто небесные светила, сверкали купола храма Василия Блаженного сквозь крупные хлопья снега, который все валил с неба и похрустывал у нас под ногами. На террасе витал неуловимый сладкий аромат сигар, и я, стараясь вдыхать морозный воздух как можно глубже, хотела, чтобы этот вечер не заканчивался. Шесть месяцев назад я стояла на этой же крыше, предвосхищая приключения, которые ждали нас впереди. Тогда для меня, неподготовленного человека, такие страны, как Монголия, Китай и Тибет, казались мистическими, максимально непохожими на мою родину. А сейчас я с легкостью могла прокрутить в голове всю нашу поездку. Словно в замедленном видео, прокрученном задом наперед, я видела то, как мы едем, а мимо проносятся деревья, фермы, озера, горы, реки, степи, лошади, поселки, деревни, города, станции, полустанки и мегаполисы. Мне казалось, что я слышу охотников в лесах, чувствую аромат вяленого омуля и вновь ощущаю сибирскую жару. Земля оказалась гораздо меньше в размерах, нежели я ее представляла, и нет на ней недостижимых направлений. Впервые с начала поездки я ощутила, что пришло время вернуться домой, и мысль эта не показалась мне странной или абсурдной. А довезти туда нас мог только один поезд…

Глава 15

Восточный экспресс Венеция – Симплон

– Можно я задам глупый вопрос?

– Да, конечно.

– Не желаете ли выпить бокал просекко?

Стюард, поддерживая бутылку за выемку в донышке рукой в элегантной белой перчатке, заполнил хрустальный бокал шампанским и аккуратно передал его мне.

– Меня зовут Патриций, и я буду вашим стюардом на время поездки в Восточном экспрессе Венеция – Симплон. Если вам что-либо понадобится – сразу же обращайтесь ко мне.

Я поблагодарила Патриция и отправилась обратно в наше купе, где Джем проводил время за его осмотром – он поглаживал панели из красного дерева, периодически постукивая по нему костяшками.

– Я вижу отражение своего лица, – сказал он, наклонившись и обнажив зубы в улыбке.

– Начищены до зеркального блеска, – сказал Патриций, заглядывая в наше купе из-за двери. – А еще секрет заключается в том, что они покрыты 15 слоями лака. Хотя сейчас так уже никто не делает. – Он приподнял бровь при виде моего пустого бокала. – Я никому не расскажу, но и вы – ни слова, – прошептал он и заполнил мой бокал вновь. Перед уходом я тронула его за локоть.

– Где здесь туалет?

Патриций рукой указал в нужном направлении.

– Первая дверь направо. Туалеты здесь совершенно очаровательные, оборудованы по первому слову техники. Словом, божественные.

Как выяснилось, спустя 80 путешествий на поезде по всему миру мне еще предстояло узнать, что туалет можно назвать «божественным» или «очаровательным». Большинство из них были «отвратительны» или «не предназначены к использованию». Если в туалете был исправен дверной замок – это уже была роскошь, ну а если там вдобавок была и туалетная бумага – то это был своеобразный all inclusive. О мыле и говорить не приходилось. Я была заинтригована туалетами, так очаровавшими Патриция, поэтому быстро проскользнула мимо других пассажиров, которые фотографировались в проходе, зашла внутрь, закрыла дверь на тяжелый бронзовый замок и осмотрелась – в глаза бросилась фурнитура и стены красного дерева. Конечно, божественным его можно было назвать с натяжкой, но он уж точно был лучше любого из тех, что встретился на нашем пути, по правде сказать – он был лучше многих купе, в которых нам доводилось спать. Я помыла руки мылом, которое обладало изысканным ароматом с базовыми нотами тикового дерева и верхними нотами жемчуга и бархата и которое даже по тактильным ощущениям было дорогим, и даже решила, что его производят специально для этого поезда. Несвойственным для себя жестом я отерла руки о штанины и открыла дверь локтем, чтобы вновь их не испачкать, а задумчивый Патриций как раз проходил по коридору.

После расставания с Марком я и Джем сели на утренний поезд до Варшавы, а оттуда отправились в Берлин. Из Берлина с пересадкой в Мюнхене мы добрались до Венеции и провели три дня, бесцельно блуждая по городу, поедая спагетти «алле вонголе»[63] в огромных объемах и каждый раз с трудом находя свой отель. Венеция, казалось, была спроектирована для того, чтобы туристы в ней терялись. Город был сыт ими по горло: каналы были забиты до отказа круизными лайнерами, а на улицах всегда роились экскурсионные группы. И если их попытки выбраться из очередного тупика с картой в руках были терпимы, то их шумное присутствие в ресторанах, в которых коренные жители пытались спокойно провести время, – уже не так. В то утро мы проехали по Гранд-каналу на водном такси и прибыли на вокзал Санта-Лючия, где на платформе номер 4 нас уже ожидал наш сине-золотой красавец в окружении заурядных и скучных серых экспрессов. Восточный экспресс Венеция – Симплон так сиял свежей полировкой, что проходящие мимо люди непроизвольно оглядывались. Детали из 60 видов различного дерева украшали его с колес до крыши – он выглядел настолько сказочно, насколько я и рассчитывала. Я пристально вглядывалась в двигатель и представила его в атмосфере 20-х годов: из трубы клубится белый дым, в то время как дамы в белых палантинах с дорогими кожаными чемоданами восходят на борт поезда. Мои мечты немедленно рассеялись, когда мой рюкзак боком повалился на землю. Пока я изучала наш маршрут вечером ранее, наткнулась на такую строчку: независимо от типа мероприятия, на борту поезда нельзя находиться в вычурных нарядах. Для нас подобного риска не существовало, с учетом того, что наш гардероб уже в целом не напоминал одежду, а скорее просто гору тряпья. Тем не менее мы решили еще немного поблуждать по Венеции и отведать еще спагетти «алле вонголе», а заодно заглянуть в бутики, чтобы прикупить новой одежды. Сервис на борту был настолько бесподобен, что пассажирам не требовалось брать с собой ничего, кроме разве что просекко. Нас сразу освободили от багажа и проводили до купе.

Вопреки всеобщему мнению, никакого «оригинального» Восточного экспресса не было. Его запустили в 1883 году, это были регулярные пассажирские перевозки, а не поезд как таковой – подобных поездов было несколько. Нынешний Восточный экспресс стал детищем американского бизнесмена по имени Джеймс Шервуд, который, вдохновленный ностальгией по роскошным путешествиям на поезде, купил два вагона 20-х годов и инкрустированные деревянные панели на аукционе «Сотбис» в 70-х годах. В течение следующих нескольких лет он приобрел 25 вагонов – количество, достаточное для создания целого поезда, затем перевез коллекцию в Бремен и Остенде, где винтажным вагонам вернули их первозданный великолепный вид – работа была настолько тщательно проделана, что без внимания не остался ни один миллиметр. Напоминающий музей на колесах, этот поезд был настолько безупречно воссоздан, что я нервничала и боялась что-либо трогать, чтобы не сломать, а я не сомневалась, что починить это смогут только волшебные феи. Скинув обувь, я растянулась на диванчике, Джем сел рядом, положил мои ноги себе на колени и укрыл нас одеялом. Втирая в кожу рук бальзам из подарочного дорожного комплекта Восточного экспресса, я рассматривала абажуры в стиле ар-деко и лилию в вазе на столике. Появилось ощущение, что прошедшие семь месяцев стали основой для того, чтобы этот момент стал особенно запоминающимся: солнечный свет заливал купе, бокал с просекко переливался бликами по одну мою руку, а по другую сидел, сияя от счастья, мой жених.

Ровно в 11.05 поезд плавно тронулся, а я лежала, наблюдая за тем, как мерцает за окном вода в венецианских каналах. Наконец-то я могла расслабиться и наслаждаться умиротворением, зная, что никто не зайдет в наше купе. Никто уже не попросит меня подвинуться или переставить вещи. Никто не будет ломиться в дверь, чтобы проверить билет. Никто не будет светить фонариком в лицо и искать контрабандные грузы. Никто не будет курить или пытаться полапать за талию в коридоре. Никто не будет громко говорить по телефону под ухом, скидывать шелуху на ковер и сморкаться в 4 утра. Здесь не было ровным счетом никого, кроме нас двоих.

И тут в дверь постучали.

– Недолго продлилось наше спокойствие, – сказал Джем, скидывая одеяло и открывая дверь, за которой оказался Паоло.

– Доброе утро, сэр, я пришел предложить вам ланч.

– О, вы как раз тот, кого я хотел увидеть! Заходите.

– Что такое куриная устрица? – спросил Джем, читая вслух меню.

– Ни малейшего понятия. Покажи.

– Смотри, вот здесь написано: куриная устрица и лазанья с фуа-гра c бадьяном и фенхелем.

– Жаль, звучало неплохо ровно до фенхеля. На вкус он как лакрица.

Мы сидели в одном из вагонов-ресторанов с названием L’Oriental и проезжали Доломитовые Альпы в ожидании заказанных закусок. Этот вагон изначально был построен компанией Pullman в 1927 году в Бирмингеме: его лакированные стены и пудрово-розовый декор идеально подходили для приема пищи, из кухни сквозь крутящуюся дверь доносилось бряцание железной посуды. На кухне трудилось всего три повара, они просыпались в 5 утра и делали заготовки и выпечку на день. Чтобы предупредить возможность пожаров, они готовили без масла, в меню не было ничего жареного. В окна бил солнечный свет, бахрома на абажуре лампы немного подрагивала, когда мы проезжали по горам, фарфор слегка дребезжал. Придерживая бокал, я оглядела вагон-ресторан и обедающих пассажиров: среди них были семьи, которые отмечали годовщины и дни рождения, за одним столом сидели менеджеры хедж-фонда в солнечных очках, а их жены расположились за отдельным столом. Распахнулась дверь, и появился официант с заказанными блюдами, заодно забрав бокалы со стола, словно волшебник.

– Это фуа-гра? – спросил меня Джем, разрезая коричневатый кусочек мяса.

– Вряд ли. Фуа-гра должен быть в слоях лазаньи.

– По вкусу напоминает куриное бедро.

– А! Я знаю, что это. Это тот самый сочный кусочек курицы, ну тот, из нижней части!

– Никогда не знал, что они называются «устрицы». Скорее напоминает гребешки.

В высокой кухне всегда оставался элемент некоей загадочности, традиционно встречались термины или ингредиенты, о происхождении или внешнем виде которых оставалось только догадываться. Хиспи? Даши? Квенелль? Но стоило признать, что некоторые шеф-повары в этой игре уходили еще дальше и дополняли блюда составляющими, по ощущениям, из помойного ведра. Сырная корочка, поджаренный козелец, клубни картофеля – подобные описания уж точно не могли порадовать. Изучая меню этого ресторана, я с радостью узнала, что к моей рыбе полагался гарнир в виде пюре из фиолетового картофеля.

После десерта мы направились в свое купе и по пути остановились прочитать интересные факты о поезде на табличке, размещенной над входом в каждый вагон. Как выяснилось, Роберт Баден-Пауэлл[64] ездил на Восточном экспрессе во время работы британским разведчиком, Грэм Грин[65] вдохновился им для написания «Стамбульского экспресса». Я привлекла внимание Джема к другой табличке с впечатляющей статистикой – на борту поезда каждый год происходило около 30 предложений руки и сердца.

– Смотри, люди делают предложения в Восточном экспрессе.

– Да, тридцать не самых оригинальных мужчин без всякой фантазии. По крайней мере, хотя бы ты можешь гордо рассказывать, как обручилась у мусорного бака рядом со станцией метро!

Восточный экспресс Венеция – Симплон выезжал из Италии, в пути проезжая по территориям Австрии, Швейцарии и Франции и совершая несколько остановок. Условия движения в разных странах несколько отличались, поэтому перед пересечением границы необходимо было вносить кое-какие изменения. В Вероне был добавлен еще один двигатель, чтобы помочь поезду преодолеть перевал Бреннер, затем он был демонтирован для путешествия в город Инсбрук, во время демонтажа у нас появилась масса времени для того, чтобы насладиться альпийской прохладой и рассмотреть поезд со всех сторон. В то время как Джем отправился на прогулку, я осталась в баре в поезде и слушала, как пианист исполняет Moon River, притворяясь, что читаю «Убийство в Восточном экспрессе» Агаты Кристи – книгу, которую я последний раз пыталась прочитать, еще будучи восьмилетней девочкой. Выглядывая из-за страниц, я наблюдала за тем, как другие пассажиры потягивают джин и едят на фоне чарующих альпийских пейзажей. Сервис был настолько высококлассным, что большинство присутствующих не сводили глаз с великолепного рояля и бронзовых труб, полулежа на мягких диванчиках и пристально вглядываясь в стены, сраженные романтикой путешествия на этом магическом поезде.

В тот вечер я нарядилась в розовое платье в стиле 50-х, в волосах у меня был подходящий по цвету бутон, я сидела в вагоне-ресторане Etoile du Nord и, прислонившись к стеклу, восхищалась красотой австрийских Альп. В темноте снег на вершинах казался практически голубым, а в долинах словно золотые шары сияли домики в стиле шале. В отражении я видела, как мужчины в костюмах и галстуках склоняются к шеям своих спутниц c красивыми укладками в вечерних перчатках до локтя. В том, что поезд настоящий, я не сомневалась, но эта картина была нереальной, даже сказочной. Вагон-ресторан будто превратился в театральную сцену на один вечер, и мы все были звездами этой постановки. И правда, кто не мечтал бы поужинать трюфелями и шампанским, заснуть в Цюрихе и проснуться в Париже? Этот поезд представлял собой не просто средство передвижения. Мы оказались в голографически воспроизведенном мире былой эпохи. Хотя все это было неважно. Реальность была относительна. Для всех нас это был сбывшийся сон, и это все, что имело значение.

После ужина мы не захотели оставаться в компании пассажиров вагона-ресторана и решили уединиться в своем купе, где Патриций уже подготовил для нас спальные места, застелив их бельем из дамасской ткани. Джем забрался на покрывало и снял галстук, затем жестом пригласил меня прилечь рядом, и мы лежали вместе и слушали ритмичный стук колес.

– Тебе не кажется, что поездка по железной дороге Север – Юг во Вьетнаме была уже тысячу лет назад? – спросил он.

– Может, тебе так и кажется, но мне сложно забыть то, как пришлось 17 часов сидеть c ногами на чьем-то ящике.

– А я бы повторил, несмотря ни на что.

– Серьезно?

– Ну практически все. Не уверен, что с радостью бы вернулся в Северную Корею. – Джем повернулся, чтобы взглянуть на меня. – Мы же никогда не будем такими, как они, правда?

– Какими – такими?

– Как все пенсионеры, которые встретились нам на пути, которые терпеть не могут друг друга и даже не могут находиться в одном купе. Представь себе: всю жизнь мечтать о совместных путешествиях, чтобы в итоге осознать, что стали друг другу чужими. Или того хуже – остаться в одиночестве. Мой отец умер до того, как они с мамой смогли позволить себе подобные поездки. Я не хочу ждать подходящего времени, чтобы путешествовать.

Я придвинулась к окну и выглянула наружу как раз в тот момент, когда мы подъезжали к Цюрихскому озеру. Джему пришлось выйти из своей зоны комфорта, чтобы составить мне компанию в этом приключении, при мысли о котором даже у опытных путешественников волосы встали бы дыбом. Он терпеливо сносил все невзгоды в течение семи месяцев, в том числе отравления, опоясывающий лишай, многочисленные бессонные ночи, отложив свою карьеру в долгий ящик, – и все ради того, чтобы поддержать меня. Без него эта поездка была бы совсем другой, и я была уверена, что мы никогда не станем такими, как те пенсионеры.

– Мы и не будем ждать, – сказала я. – И спасибо тебе за то, что поехал со мной.

Казалось, никто не спал, по крайней мере, никто, кроме нас. Мы уже привыкли засыпать в поездах и, едва коснувшись подушек, провалились в глубокий и сладкий сон в последний раз. Проснулись мы уже в Париже, ощущая запах свежего кофе и круассанов. У нас было несколько часов на прогулку вокруг вокзала, а затем мы отправились завтракать, когда поезд был на половине пути к Евротоннелю. Джем просматривал мои записи, пока я вгрызалась в лобстера в чесночном масле.

– Семьдесят девять.

– Что?

– Семьдесят девять. Всего мы проехали на 79 поездах.

– Это совсем не смешно. Не подначивай меня.

– Я и не подначиваю, посмотри сама, – Джем развернул мой блокнот ко мне. – Я посчитал все поездки дважды. Пересчитай, если не веришь.

Пока Джем обмакивал кусок хлеба в соус на моей тарелке, я просматривала список поездов, заодно проигрывая в голове все события.

– Ты пропустила один порядковый номер: после 42 у тебя сразу идет 44.

Джем был прав, я нумеровала список второпях, возможно, в одном из поездов и пропустила номер 43, таким образом, наш общий список насчитывал 79 поездов. Мои ладони похолодели. Я планировала это путешествие с хирургической точностью, а в конце концов нас подвели не опоздания или задержки и даже не поломка в пути, а собственный рукописный список. Быстро выпив просекко, я резко отодвинула стул и помчалась обратно в купе.

– Не расстраивайся, – сказал Джем, присевший рядом. – Такую ошибку мог совершить каждый.

– Ты бы мог?

– Не кори себя. Я тоже не заметил. Кроме того – какая разница?

– Да-да, конечно: «Вокруг света на 79 поездах» – звучит просто прекрасно.

– Может быть, мы можем вернуться обратно и проехать на еще одном поезде?

– Это будет уже не то.

В дверь постучали, на пороге появился Патриций с выражением сожаления на лице.

– Прошу прощения, что беспокою, но мне нужно сообщить вам, что мы прибываем на станцию в Кале примерно через 20 минут.

– Спасибо, Патриций, – сказал Джем.

Мое сердце было разбито, я сидела у окна, и дождь только добавлял грустных нот к моему расстройству, ручьи воды мелодично стекали по стеклу. Я смотрела в свой блокнот и в который раз пересчитывала количество поездов, надеясь, что мы все-таки ошиблись. Джем закончил паковать вещи, когда Патриций вернулся снова.

– Мадам, могу ли я забрать ваши сумки? Мы направим их для вас на вокзал Виктория в Лондоне.

– А мы не можем оставить их при себе?

– Нет, мадам, багаж повезут автотранспортом, в пульмановский поезд мы его не переносим.

– Пульмановский поезд?

– Да, мадам. В Кале вас транспортируют до терминала в Кокеле, откуда вы проедете участок пути через Евротоннель. В Кокеле будет пересадка на пульмановский Belmond British. Он похож на этот поезд как две капли воды.

– Будет еще один поезд? Я думала, что мы доедем на этом поезде до самого Лондона.

– Нет, мадам, вам придется осуществить еще одну поездку.

Джем сжал меня в объятиях, а я не верила своему счастью.

– Мне кажется совершенно идеальным стечением обстоятельств то, что наш последний поезд – старый добрый британский пульман.

Еще одним популяризатором пульмановских поездов в наше время стал Джеймс Шервуд, который умудрялся раздобыть их в самых неожиданных местах. Один вагон он приобрел у мастера из Итонского колледжа, два – у коллекционера, долгое время жившего в одном из них, в Эштоне, багажный вагон он обнаружил на севере Англии – тот служил мобильной голубятней. Вагоны перевезли в специально оборудованную мастерскую в Ланкашире, где их отреставрировали и добавили современных деталей: установили электрическое отопление, заменили антикварное стекло на ударопрочное, но в целом внешне они сохраняли идеально воспроизведенный первозданный вид.

Раздвинув тяжелые плюшевые шторы в пульмановском вагоне-ресторане, я откусила от своего сэндвича с копченым лососем и стала любоваться на проносящиеся мимо виды графства Кент. Ничего особенно примечательного в этих видах не было: нереально узкие улочки, деревянные конструкции и сухие листья, покрытые инеем. Но все это было знакомо. Мне не требовалось физически оказаться на этом поле – я и так знала, что оно заболочено, как и не нужно было вдыхать морозный воздух снаружи, чтобы узнать, что он слабо пахнет кострами. Маленькими глотками потягивая чай, я откинулась на бархатное кресло и взглянула в свои записи. На столе тренькнул мой телефон. Я разблокировала его и увидела сообщение от тибетской монахини, которая только что прислала еще одну фотографию улыбающегося Будды. При всех своих минусах социальные сети трансформировали стиль наших путешествий. В былые времена я могла практически не общаться с обретенными в поездках друзьями, изредка интересуясь о том, как у них дела, а теперь оставалась на связи со всеми, с кем познакомилась: с Азаматом из Алматы, с Люси из Тибета, Сюэ из Наньнина, Бобом из Бостона и Карен из Виннипега.

По мере приближения к Лондону становилось все темнее, последние проблески света исчезали на горизонте. Мимо проносились поля, станции, террасы с домами за железнодорожными путями. Поезд приближался к городу с южной стороны, и сейчас мы проезжали Брайтон, Стоквелл и Клэпхэм, фонари на мосту Челси бросали золотые отблески на воду Темзы. Вскоре признаки того, что мы прибываем, были уже повсюду: граффити на стенах, шпалы, сходящиеся в одну линию, – вокзал Виктория уже близко. Со свистом и скрежетом поезд медленно остановился. Выйдя на платформу, я почувствовала, как мой город впитывается в меня снова: голуби, пролетающие над вокзальными перекрытиями, громыхание двигателей, громкий и характерный свист поездов. Регулярно путешествующие пассажиры толпятся у экранов с информацией, кто-то направляется в метро, по пути скидывая газеты в пластиковые мусорные баки. Выйдя из здания вокзала, мы направились к черному такси, чьи фары в темноте освещали дорогу янтарным светом. Все эти семь месяцев и 72 000 километров в пути – что составляет почти двойной размер окружности земного шара – этот город, наш дом, всегда оставался нашим пунктом назначения, он тянул нас обратно, и теперь это стало понятно как никогда. Дом был нашим началом и окончанием, а весь остальной мир лежал где-то между.

Благодарность

Перед тем как отправиться в путь, я часто вглядывалась в карту, утыканную булавками, соединенными нитями пряжи, и исписанную моими каракулями, и думала, понимаю ли, во что ввязываюсь. Но вскоре мои страхи улеглись, настолько сильна была вера, поддержка и энтузиазм окружавших меня людей, которые подбадривали меня с того момента, как я приняла решение, и до того, как книга отправилась в печать. Я благодарю моего прекраснейшего агента Дэвида Гудвина, чья живость и сила духа превратили весь процесс от начала и до конца в абсолютную радость, спасибо тебе, что не поднял меня на смех, когда я заскочила на чашку чая и рассказала о своей идее совершить кругосветное путешествие на поезде. Стать частью семьи издательства Bloomsbury стало большим удовольствием для меня: мою книгу приняли и полюбили, она с самого начала попала в очень заботливые руки, в частности – в руки моего редактора Майкла Фишвика, который разделяет мою страсть к грамматически верно оформленным обособленным обстоятельствам и без чьего участия в книге было бы гораздо больше описаний мерзких подробностей и грязных туалетов.

Я с опозданием, но обещаю пригласить на ланч профессора Рассела Гулборна, Люка Донегана, Шона Паскуале и К.Л. Кеттл за их неоценимую помощь в редактуре текста и благодарю Эдриена Д’Энрико просто потому, что не сказала спасибо в прошлый раз. Во время путешествия нашими радушными хозяевами становились: Кэтрин Ламбропулос в Каннах, Адам Бэнзин в Торонто, Сара Ричардс в Ванкувере, Мелиса и Ананд Прис в Лос-Анджелесе, Мэтт Маларки в Вашингтоне, Арун, Рози, Шон, Майя и Сэм Найду в Сиэтле, Джейми Фуллертон, Эдриан Сэндифорд и Ханна Оусседик Сэндифорд в Пекине – огромная вам благодарность. Также я в долгу перед Азаматом Абдуллаевым, Родом Битти, Жаном-Мишелем Филиппи, Томоко Маэкава, Хидэо Накамурой, профессором Ульриком Рёслером, Вэйдом Шепардом, Юки Танакой, Тошико Ямасаки и Тетсуши Йонезавой за помощь в исследованиях и прояснении деталей и за их искренние истории. Отдельное спасибо я хочу сказать Нику Боннеру и Саймону Коккерелу из Koryo Tours за помощь в прибытии и – что более важно – отбытии из Северной Кореи, а также Саре Дэвис и Джеффри Кейну за сопровождение и экскурсии на протяжении 10 дней.

Я была глубоко опечалена новостью, что сэр Харольд Этчерли скончался, пока я дописывала книгу. Его рассказы, его сила и бесконечно прекрасное чувство юмора помогли мне описать наше путешествие самым невероятным для себя образом, и я искренне благодарна ему и леди Салли Этчерли за уделенное мне время и за восторг, с которым они восприняли книгу.

Немного об авторе

Мониша Раджеш – британская журналистка, чьи статьи, посвященные кругосветному путешествию, появились в Time, New York Times, Guardian и Sunday Telegraph. Ее первая книга – «Вокруг Индии на 80 поездах» (2012) – была названа Independent одной из лучших книг об этой стране. Мониша родилась в Норфолке, затем долгое время жила в Йоркшире, а также небольшой период времени в Мадрасе; сейчас она проживает в Лондоне с мужем и дочерью.

Иллюстрации

Русские женщины продают рыбу oмуль на платформе в Перми

Посадка на первый из восьмидесяти поездов

Мониша пытается взглядом заставить сломанный поезд тронуться

Остатки железной дороги смерти в Мемориальном музее «Перевала адского пламени», Канчанабури, Таиланд

Проводник машет уходящему поезду на станции Нам Ток, Таиланд

Велоцираптор на стойке регистрации отеля Henn na, Huis Ten Bosch, Япония

Тецуси Йонедзава в Хиросиме, Япония

Тосико Ямасаки на железно дорожном вокзале Нагасаки, Япония

Процесс написания заметок в Sunset Limited по дороге в Лос-Анджелес

Вид с The Canadian, направлявшегося в Джаспер

Ракеты, истребители и танки на детской площадке Steelworks, Северная Корея

Ребенок играет на пианино в детском саду Steelworks, Чхонджин, Северная Корея

Железнодорожный вокзал Пхеньяна прекрасным солнечным утром

Пассажиров спешно сажают в вагон метро Пхеньяна

Один из многочисленных городов-призраков Китая

© Marc Sethi

Великая Китайская стена в Бадалине

© Marc Sethi

Мониша наслаждается видом по дороге к Лхасе, Тибет

Джем и Мониша страдают от последствий горной болезни

© Marc Sethi © Marc Sethi

Военные грузовики с вооруженными солдатами патрулируют улицы Лхасы

Китайский флаг развевается на ветру при въезде в Лхасу

© Marc Sethi © Marc Sethi

Кочевники едят бананы у Дворца Потала в Лхасе

Марк, Мониша и Джем у входа во Дворец Потала

Тибетская кочевница заглядывает в китайский магази

© Marc Sethi

Пассажир ночного поезда ест лапшу

Тибетская монахиня показывает Джему и Монише видео на своем iPhone

© Marc Sethi © Marc Sethi

Поезда останавливаются в Турфане, провинция Синьцзян, Китай

На улицах Турфана пекут лепешки мягкого тминового хлеба

© Marc Sethi © Marc Sethi

Маржан и Азамат провожают наш поезд на станции Алматы, Казахстан

Грузовики с вооруженной полицией припаркованы для наблюдения в Центральном Урумчи, провинция Синьцзян, Китай

© Marc Sethi © Marc Sethi

Поезд въезжает из Казахстана в Китай. Собирается гроза

© Marc Sethi

Нарядились к ужину в вагоне-ресторане

Восточный экспресс Венеция – Симплон останавливается в Инсбруке, Австрия

Примечания

1

Trains à Grande Vitesse – «скоростные поезда» (фр.).

2

Бурфи – десерт из уваренного сгущенного молока в индийской кухне.

3

Бирияни – традиционное блюдо индийской кухни на основе риса с добавлением овощей, мяса или рыбы и различных специй.

4

Ландромат – стиральная машина в прачечной самообслуживания.

5

На момент написания книги Великобритания еще была в составе Евросоюза. Она вышла оттуда 31 января 2020 года.

6

Эндемики – виды растений и животных, встречающиеся в небольшой географической области.

7

Камбрия – графство на северо-западе Англии.

8

Экспат – сотрудник, работающий за границей.

9

Хот-пот – блюдо и традиция китайской провинции Сычуань. Его суть в том, чтобы забрасывать разнообразные сырые ингредиенты в бульон, общаться с друзьями в ожидании их приготовления и принимать пищу небольшими порциями.

10

Клуб «Ангелы ада» – один из крупнейших мотоклубов с филиалами по всему миру.

11

Cao lu – традиционное вьетнамское блюдо, обычно состоящее из свинины, зелени и рисовой лапши.

12

Тук-туком называют моторикшу – крытый трехколесный мотоцикл.

13

Kra pao – классическое блюдо Таиланда из жареного базилика, курицы, рыбного соуса и перца чили.

14

Батават, или Баттерворт, – город в Малайзии.

15

Массаман-карри – тайское блюдо средней остроты.

16

Имеется в виду фотоаппарат фирмы Pentax.

17

Наси-горенг – блюдо индонезийской кухни из смеси жаренного с мясом и овощами риса.

18

Сатэй – тайское блюдо, представляющее собой мясо со специями на палочке.

19

Хироден – хиросимский трамвай.

20

Камфорное дерево – название, объединяющее разные тропические деревья.

21

Матча (маття) – японский зеленый порошковый чай.

22

Умами – пятый вкус, широко распространенный в Китае, Японии и других странах Дальнего Востока. В России часто описывается как «мясной вкус».

23

Thunderbird Express – «Буревестник Экспресс» (англ.).

24

Аригато годзаимас – большое спасибо (яп.).

25

Тэппанъяки – способ приготовления пищи, при котором повар готовит рядом с гостями и сразу предоставляет им блюда.

26

Скина – изначально река в Британской Колумбии. В данном случае – название поезда.

27

Дама Эдна Эвередж – комический персонаж, придуманный и исполненный австралийским комиком Барри Хамфрисом.

28

Остров Мертвеца – остров к югу от Стэнли-парка в Ванкувере.

29

Murder означает «убийство». Такое название отсылает к большому количеству преступлений со смертельным исходом.

30

Сильвестр Сталлоне был одним из инвесторов первого ресторана «Планета Голливуд» вместе с Брюсом Уиллисом и Деми Мур.

31

Robert De Niro’s waiting – «Роберт Де Ниро ждет» (англ.).

32

Трайбека – модный район Нью-Йорка.

33

Имеется в виду Роберт Де Ниро, исполнивший эту роль.

34

Вероятно, сейчас эти слова потеряли свою силу, поскольку в 2019 году вышел фильм «Ирландец» с его участием, заслуживший 10 номинаций на «Оскар».

35

Пенн-Стейшн – другое название Пенсильванского вокзала.

36

Мэдисон-Сквер-Гарден – спортивный комплекс в Нью-Йорке, где проводятся международные соревнования.

37

Сурбитон – район Лондона.

38

Джин Луиза Финч – героиня романов Харпер Ли «Убить пересмешника» и «Пойди, поставь сторожа».

39

Саймон и Гарфанкел – музыкальный дуэт 1960-х гг., в чьем творчестве произошло смешение госпела, рока и фолка.

40

Джошуа-Три – национальный парк в юго-восточной Калифорнии.

41

Тропа Санта-Фе – важный торговый и военный маршрут XIX века.

42

«Янгакто» – гостиница, второй по высоте небоскреб в Пхеньяне, Северная Корея.

43

Брифинг – встреча, целью которой является донесение какой-либо информации до слушателей.

44

Хендаут – раздаточный материал, содержащий информативные тезисы.

45

В оригинале название книги – «Nothing to envy», что можно перевести как «Нет поводов для зависти».

46

Роберт Редфорд – американский актер, кинорежиссер, продюсер и бизнесмен.

47

«Лондонский глаз» – крупнейшее в Европе колесо обозрения.

48

Роальд Даль – британский писатель, автор романов, сказок и новелл.

49

Чогори – верхняя часть корейского национального костюма, напоминает блузку или жакет.

50

Хутун – тип средневековой китайской застройки.

51

Xiaolongbao – «сяолунбао» (кит.), пельмени на пару.

52

Маглев – поезд на магнитной подушке, движимый силой электромагнитного поля.

53

Дата на момент написания книги (прим. ред).

54

«Культурная революция» – серия политических кампаний, проводимая председателем Мао Цзэдуном в 1966–1976 годах. Этот процесс заключался в том, чтобы избавиться от старых идей, привычек, культуры и обычаев.

55

«Тридцатилетнее чудо» – быстрый экономический рост в стране, вызванный чередой политических реформ, направленных на открытость внешнему миру.

56

Марк Ротко – американский художник, представитель импрессионизма и один из создателей живописи цветового поля.

57

Момо – блюдо из теста с начинкой, напоминает манты и пельмени.

58

«Шантарам» отсылает к одноименной книге Грегори Дэвида Робертса, где это слово в переводе с языка Маратхи означает «миролюбивый человек».

59

Митенки – перчатки без пальцев.

60

Triple G, или GGG, отсылает к полному имени боксера – Головкин Геннадий Геннадьевич.

61

Медеу – высокогорный спортивный комплекс, расположенный на высоте 1691 метр над уровнем моря.

62

Weatherspoons – сеть баров в Великобритании и Ирландии.

63

Спагетти «алле вонголе» – итальянское спагетти с моллюсками.

64

Роберт Баден-Пауэлл – британский военачальник, основатель скаутского и гайдовского движений, также писатель и художник.

65

Грэм Грин – английский писатель, во время Второй мировой войны – сотрудник британской разведки.

Content

Мониша Раджеш
Вокруг мира на 80 поездах. 72 000 километров новых открытий

Глава 1 14:31 в Париж

Глава 2 Мир тесен

Глава 3 От Хутунов до Ханоя

Глава 4 Железная дорога смерти

Глава 5 Атомные бомбы и поезда-пули

Глава 6 Мест нет

Глава 7 Да здравствует великий Вождь Юго-Запада

Глава 8 Семейство Кимов

Глава 9 Ночной поезд в Пекин

Глава 10 Города-призраки и Великая Китайская стена

Глава 11 Вива Ла Лхаса-Вегас!

Глава 12 Великий шелковый путь

Глава 13 Азамат и Маржан

Глава 14 Путь домой

Глава 15 Восточный экспресс Венеция – Симплон

Благодарность

Немного об авторе

Иллюстрации

Примечания