Патриция Корнуэлл

Мясная муха

Доктору Луи Каталди, судебному следователю восточного округа Батон-Руж.

Человеку чести, борцу за правду и справедливость.

Мир становится лучше оттого, что ты есть.

И они вместе будут лежать во прахе, и червь покроет их.

Книга Иова 21:26

1

Доктор Кей Скарпетта подносит крошечный стеклянный пузырек с раствором ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть заспиртованную личинку. Судя по всему, она знает, на какой стадии метаморфоза находилась эта похожая на зернышко личинка, прежде чем ее поместили в пузырек и закрыли черной пробкой. Она могла бы превратиться в Calliphora vicina, трупную муху, которая откладывала бы яйца в мертвые человеческие тела или в страшные зловонные раны живых людей.

— Большое спасибо, — говорит Скарпетта, обводя взглядом четырнадцать полицейских и криминалистов — выпускников две тысячи третьего года Американской Академии судебной экспертизы. Ее взгляд останавливается на невинном лице Ник Робияр.

— Я не знаю, кто достал это для меня, и мы не будем обсуждать за столом, откуда, но…

Все в недоумении.

— Я впервые получаю в качестве подарка личинку.

Никто не сознается в содеянном, но Скарпетта уверена в одном — полицейский способен блефовать и при необходимости уличать во лжи.

Заметив ухмылку на лице Ник Робияр еще до появления пузырька, Скарпетта начала кое-что подозревать.

Пламя свечи играет на стекле крошечного сосуда, который Скарпетта держит кончиками пальцев. Ее ногти аккуратно подстрижены, изящная рука неподвижна, в ней чувствуется сила, накопленная за годы работы с трупами, с отмершими тканями и костями.

К несчастью для Ник, одноклассники не смеются, и она чувствует себя неуютно. После десяти месяцев работы с теми, кого, по идее, следует считать друзьями, она все еще остается простушкой Ник из Закари, штат Луизиана, городка с двенадцатью тысячами жителей, где до недавнего времени об убийствах даже не слышали. За много лет там не случилось ни одного, и это считалось вполне естественным.

Большинству одноклассников Ник до такой степени наскучило расследование убийств, что они придумали характеристики: настоящие убийства, судебно-наказуемые проступки, городские чистки. Ник не давала никаких характеристик. Убийство есть убийство. За свою восьмилетнюю карьеру она расследовала только два серьезных дела, и оба оказались бытовыми преступлениями. Ник было ужасно не по себе, когда в первый день занятий руководитель расспрашивал каждого полицейского о среднем количестве убийств, расследуемых его отделом. Ник тогда ответила: «Ни одного». Потом он спросил о численности персонала в отделе. «Тридцать пять», — сказала Ник. Или «меньше чем народу в восьмом классе», по выражению одного из ее новых одноклассников. То, что Ник оказалась в Академии, стало самой большой удачей в ее жизни, но с самого начала она прекратила попытки приспособиться, согласилась, что в соответствии с мировоззрением полицейских остается по ту сторону баррикад.

Ник с сожалением осознает, что ее проказа с личинкой что-то нарушила (она еще не знает, что). Несомненно, она не должна была дарить это, всерьез или в шутку, легендарному судмедэксперту, доктору Кей Скарпетте, женщине, которой Ник всегда восхищалась. Ее лицо вспыхивает, пока она следит за Скарпеттой, не в силах разгадать ее реакцию. Ник слишком напугана и смущена последствиями своего поступка.

— Итак, я назову ее Мэгги, хотя мы еще не можем определить пол, — решает Скарпетта. Тонкая оправа очков отражает пляшущие языки света. — Думаю, хорошее имя для личинки.

В комнате слышно потрескивание свечи, пламя внутри стеклянного колпака дрожит от прохладного дыхания вентилятора. Скарпетта поднимает пузырек.

— Кто мне скажет, на какой стадии метаморфоза находилась Мэгги до того, как кто-то, — она изучает сидящих за столом, снова задерживаясь на лице Ник, — не положил ее в баночку с этанолом? Кстати, я подозреваю, что Мэгги задохнулась и утонула. Личинкам нужен воздух, как и нам.

— Какой придурок утопил личинку? — не выдерживает один из полицейских.

— Ага, представь, нанюхался алкоголя…

— Ты о чем, Джоуи? Ты его весь вечер вдыхаешь.

Слышны раскаты темного, зловещего смеха, словно приближается шторм, и Ник не знает, как от него увернуться. Она откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, и пытается казаться безразличной. Неожиданно в памяти всплывает одно из штормовых предупреждений отца: Ник, дорогая, когда сверкает молния, не стой одна, не думай, что тебя защитят деревья. Постарайся найти какой-нибудь ров или углубление в земле и лежи там.

Сейчас ей некуда спрятаться, только в молчание.

— Эй, Док, мы уже сдали последний тест.

— Кто принес на вечеринку домашнюю работу?

— Да уж, мы не на службе.

— Не на службе? Понятно, — размышляет вслух Скарпетта. — Значит, если вдруг найдут останки пропавшего человека, а вы окажетесь не на службе, то никто из вас и пальцем не пошевелит. Вы это хотели сказать?

— Я подожду, пока у меня виски не кончится, — говорит один из полицейских. Его лысая голова сверкает, словно полированная.

— Это идея, — отвечает она.

Теперь смеются все, кроме Ник.

— Это может случиться, — Скарпетта ставит пузырек около бокала с вином. — В любой момент нас могут вызвать. Это может стать самым ужасным вызовом за всю нашу карьеру, а мы… захмелевшие от нескольких бокалов вина, выпитых в нерабочее время, можем быть больны, или ругаться в это время со своими любимыми, друзьями, детьми.

Она отодвигает недоеденного тунца и облокачивается на край стола, покрытого клетчатой скатертью.

— Но расследования не могут ждать, — добавляет она.

— Но ведь есть же такие, которые могут и подождать? — спрашивает детектив из Чикаго. Одноклассники называют его Моряком из-за татуировки в виде якоря на левом предплечье.

— Например, кости в колодце или в подвале. Или труп под бетонной плитой. Они же никуда не денутся.

— Мертвые нетерпеливы, — говорит Скарпетта.

2

Ночь на излучине реки напоминает Джею Талли креольский джаз-бэнд, где на басах играют лягушки-быки, древесные лягушки — на истошно вопящих электрогитарах, а цикады и сверчки энергично и пронзительно пиликают на скрипках и скрежещут на стиральных досках.

Он направляет луч фонарика в темноту, на уродливо изогнутый старый кипарис, в черной воде вспыхивают и исчезают глаза аллигатора. Свет дрожит от тихого зловещего комариного звона. «Тайный приют» медленно скользит по воде, мотор выключен. Джей сидит за штурвалом и лениво наблюдает за женщиной в трюме. Когда он покупал себе катер несколько лет назад, «Тайный приют» восхитил его. Трюм под палубой достаточно вместителен, можно перевозить более ста двадцати фунтов льда и рыбы. Или женщину с красивой фигурой, как ему нравилось.

Ее расширенные от ужаса глаза блестят в темноте. При дневном свете они голубые, прекрасного глубокого цвета. Она болезненно зажмуривается, когда Джей направляет фонарь ей в глаза, освещая красивое лицо, проводит лучом по ее телу, до кончиков ярко накрашенных ногтей. Она блондинка, возможно, ей около сорока, но выглядит моложе, маленькая, с хорошими формами. Трюм, отделанный стеклопластиком, забросан оранжевыми подушками, грязными и почти черными от засохшей крови. Джей был внимателен, даже мил, связывая ей запястья и лодыжки так, чтобы не нарушить кровообращение. Он предупредил, что веревка не повредит ее нежную кожу, если она будет сидеть спокойно.

— Все равно нет смысла дергаться, — говорит он мягким баритоном, так хорошо подходящим к его красивой внешности. — Я даже не собираюсь затыкать тебе рот. Кричать тоже нет смысла, верно?

Она кивает, и это вызывает у него смех, ведь она кивает, отвечая «да», хотя на самом деле, конечно, хочет сказать «нет». Но он прекрасно знает, как нестандартно люди думают и ведут себя, когда напутаны. «Бояться», «страх» — слова, которые совершенно не подходят к данной ситуации. Это всегда его поражало. Джей полагал, что когда Самуэль Джонсон трудился над бесчисленными изданиями своих словарей, он понятия не имел, что чувствует человек, когда впереди его ждет лишь ужас и смерть. Это ожидание заставляет трепетать от страха каждую жилку, каждую клеточку тела, для такого не подходит слово «ужас», это что-то большее. Но даже Джей, хотя и знал много языков, не мог выразить словами, что чувствуют его жертвы.

Объятия ужаса.

Нет, не то.

Он изучает женщину. Она ягненок. Все люди делятся на два типа: волки и ягнята.

Желание Джея подобрать подходящее название тому, что чувствуют его ягнята, превратилось в навязчивую идею. Гормон эпинефрин — адреналин — как-то странно влияет на нормального человека, превращая его в низшее существо, у которого логики и самоконтроля не больше, чем у примитивной лягушки. И еще мгновенная психологическая реакция, ее могут вызвать определенные воспоминания из жизни жертвы или богатое воображение. В книгах, фильмах и новостях столько ужасов, что жертва способна легко представить, какой кошмар ее ждет.

Да, жертвы могут представить все, но не могут произнести слово. Точное слово. Оно опять ускользнуло от Джея сегодня.

Он садится на пол лодки и вслушивается в частое прерывистое дыхание своего ягненка. Ее трясет, и ужас, словно лава (за неимением лучшего определения), проникает в каждую молекулу ее тела, в душе царит невыносимая пустота. Он спускается в трюм и дотрагивается до ее руки. Она холодная как лед. Он прижимает пальцы к ее горлу, находит сонную артерию и считает пульс по светящейся секундной стрелке наручных часов.

— Сто восемьдесят, — говорит он. — Смотри, чтобы сердце не остановилось. А то был у меня случай…

Она неотрывно смотрит на него, ее верхняя губа дрожит.

— Я серьезно. Смотри, чтобы у тебя не остановилось сердце.

Он не шутит. Это приказ:

— Сделай глубокий вдох.

Она вздыхает, ее тело содрогается.

— Лучше?

— Да. Пожалуйста…

— И почему все маленькие ягнята так вежливы, черт их подери?

Ее грязная бордовая рубашка уже давно порвалась, он распахивает лохмотья, обнажая полную грудь. Она дрожит, ее бледная кожа мерцает в тусклом свете. Он спускается от округлых форм ее груди к ребрам, ниже, к впалому животу, к расстегнутой ширинке джинсов.

— Простите, — шепчет она. По ее испачканному лицу катятся слезы.

— Ну вот, опять, — он возвращается к штурвалу. — Неужели ты на самом деле думаешь, что твое «простите» способно изменить мои планы? — Ее вежливость только усиливает его ярость. — Ты понимаешь, что для меня значит вежливость?

Он ждет ответа.

Она пытается облизнуть губы, но во рту у нее пересохло. Ее пульс отчетливо бьется на шее, словно крошечная птичка в клетке.

— Нет, — выдыхает она.

— Это слабость.

Лягушачий оркестр зазвучал снова. Джей изучает наготу пленницы, ее бледная кожа поблескивает от крема против насекомых — его скромная человеческая услуга, оказанная из нелюбви к маленьким красным точкам, последствиям комариных укусов. Вокруг нее роятся комары, но ни один не садится. Он поднимается со стула и дает ей глоток воды. Как женщина она его совсем не интересует. Вот уже три дня, как он привез ее сюда. Он хотел уединения, хотел говорить с ней и любоваться ее наготой, надеясь, что ее тело станет телом Кей Скарпетты. И сейчас он вне себя, потому что это не Скарпетта, потому что Скарпетта не была бы вежливой, потому что Скарпетта не знает, что такое слабость. В глубине души он понимает, что совершает ошибку, потому что Скарпетта — волк, а он ловит только ягнят, и не может подобрать слово, то самое слово.

И он не сможет найти его с помощью этого ягненка, как не смог с теми, другими.

— Мне надоело. Я спрашиваю еще раз. У тебя есть последний шанс. Скажи мне, что это за слово.

Она сглатывает и пытается говорить, но язык прилипает к нёбу. Звук ее голоса напоминает ему испорченный механизм.

— Я не понимаю. Простите…

— На хрен вежливость, слышишь меня? Сколько раз повторять?!

Пульс яростно бьется на ее сонной артерии, глаза снова наполняются слезами.

— Назови мне слово. Скажи, что ты чувствуешь. Только не говори, что тебе страшно. Ты же, черт возьми, учительница. Словарный запас у тебя должен быть больше пяти слов.

— Я чувствую… чувствую смирение, — рыдает она.

— Что?

— Ты не отпустишь меня. Теперь я это знаю.

3

Тонкое остроумие Скарпетты напоминает Ник зарницу. Это не громкий треск и ослепительная вспышка обычной молнии, а тихое, умиротворенное сияние, которое, по словам матери Ник, означает, что тебя фотографирует Бог.

Он снимает все, что ты делаешь, Ник, ты должна вести себя хорошо, потому что в Судный День Он покажет эти снимки всем.

Ник не верила в эту чепуху со старших классов, но ее молчаливая спутница, как она привыкла думать о совести, наверное, никогда не перестанет предупреждать, что когда-нибудь ее грехи разоблачат ее. А Ник считала, что грехов у нее хватает.

— Следователь Робияр?

Ник вздрагивает от звука собственного имени. Голос Скарпетты возвращает ее в уютную полутемную комнату, где сидят полицейские.

— Скажите нам, что бы вы сделали, если бы в два часа ночи зазвонил телефон и вас, пропустившую пару стаканчиков накануне, вызвали на место преступления, где произошло серьезное убийство, — спрашивает Скарпетта. — Позвольте заметить, что никто из нас не хотел бы остаться в стороне, когда речь идет о действительно серьезном преступлении. Возможно, мы не хотим в этом сознаваться, но это так.

— Я не пью много, — отвечает Ник. Она слышит возгласы однокурсников и тотчас начинает жалеть о своих словах.

— Господи, где ты выросла, девочка, в воскресной школе?

— Я хотела сказать, что я правда не могу, у меня пятилетний сын.

Ник замолкает и чувствует, что сейчас расплачется. Как давно она его не видела!

За столом повисает неловкая пауза.

— Слушай, Ник, — говорит Моряк, — у тебя с собой его фото? Его зовут Бадди, — обращается он к Скарпетте. — Вы должны увидеть его. Потрясающий мелкий бандит верхом на пони…

У Ник нет ни малейшего желания показывать всем маленькую фотографию сына, почти стертую оттого, что она часто вытаскивает ее из бумажника и часами рассматривает. Лучше бы Моряк сменил тему или просто не заметил бы ее молчания.

— У кого из вас есть дети? — спрашивает Скарпетта.

Поднимается около десятка рук.

— Это одно из слабых мест нашей профессии, — замечает она. — Возможно, самое страшное в нашей работе — или в нашем призвании — то, что она делает с нашими близкими, как бы мы не старались их защитить.

Никаких зарниц, только бархатная темнота, странная и прохладная на ощупь, — думает Ник, наблюдая за Скарпеттой.

Она добрая. За непробиваемой стеной бесстрашия и сурового авторитета она добрая и понимающая.

— В нашей работе родственные отношения могут только навредить. Очень часто так и происходит.

Скарпетта продолжает поучать, ей легче сказать то, что она думает, чем попробовать проанализировать чьи-либо чувства. Что чувствует сама Скарпетта, всегда оставалось загадкой.

— Док, а у вас есть дети? — Реба, криминалист из Сан-Франциско, наливает себе новую порцию виски с содовой. У нее заплетается язык, и она уже не контролирует себя.

— У меня есть племянница, — после некоторых колебаний говорит Скарпетта.

— Ах да! Теперь припоминаю. Люси. Ее часто показывают в новостях, то есть показывали…

Пьяная идиотка, — возмущается про себя Ник.

— Да. Люси моя племянница, — отвечает Скарпетта.

— ФБР. Компьютерный гений, — не унимается Реба. — Так, потом что? Дайте-ка подумать… Что-то про вождение вертолетов и какое-то алкогольное Бюро…

Бюро по контролю за алкоголем, табачными изделиями и огнестрельным оружием, пьяная дура. — В душе у Ник бушует шторм.

— Уж не знаю. Там был пожар что ли, и кто-то погиб? Так чем она теперь занимается? — она осушает бокал с виски и глазами ищет официантку.

— Это было давно.

Скарпетта не отвечает на вопросы, и Ник слышит в ее голосе усталость и грусть, болезненную, неизменную, как остатки кипарисов в заводях Южной Луизианы.

— Разве это не странно? Я совсем забыла, что она ваша племянница. Теперь она стала кем-то… Или… надеялась стать, — снова заговаривает Реба, отбрасывая коротко стриженую челку со лба. — Опять попала в переделку, да?

Чертова шлюха, заткнись.

Молния рассекает черную пелену ночи, на секунду Ник замечает бледный свет нового дня на горизонте. Так рассказывал отец: Видишь, Ник, — говорил он, когда они следили в окно за яростными штормами, и молния вдруг вспыхивала зигзагом пламени, вонзаясь в темноту. — Вот оно, завтра, видишь? Ты должна смотреть внимательней, Ник. Этот яркий белый свет и есть завтра. Смотри, как быстро оно приходит. Так же быстро приходит успокоение.

— Ты бы возвращалась в отель, Реба, — сдержанно произносит Ник. Таким же твердым голосом она разговаривает с Бадди, когда тот злится. — На сегодня тебе хватит виски.

— Простите, мисс Любимица, — Реба еле ворочает языком, находясь почти в бессознательном состоянии.

Ник чувствует на себе взгляд Скарпетты и почти жалеет, что не может подать ей знак, чтобы извиниться за возмутительное замечание Ребы.

Образ Люси, как привидение, заполняет комнату, и Ник чувствует ревность и зависть, о которых никогда не подозревала, ведь воспоминание о Люси вызвало столько эмоций в душе Скарпетты, хотя та старалась этого не показывать. Ник чувствует себя никем по сравнению с суперплемянницей Скарпетты, чьи таланты полицейского и глубина миропонимания недостижимы для Ник. Ее сердце сжимается, внутри все холодеет. То же самое испытывала она, когда мать осторожно поправляла сбившуюся повязку на сломанной руке Ник.

Это хорошо, что тебе больно, детка. Если ты чувствуешь боль, значит, твоя ручка жива и скоро поправится. Ты же хочешь, чтобы она скорей поправилась?

Да, мама. Прости меня за то, что я сделала.

Что за глупость, Ники! Ты же не нарочно ушиблась.

Но я не послушала папу. Я побежала в лес и споткнулась…

Мы все поступаем неправильно, когда напуганы, милая. Может, и хорошо, что ты упала, ты была ближе к земле, когда сверкали эти ужасные молнии.

4

Детские воспоминания Ник о жизни на юге континента неизбежно связаны со штормами.

Кажется, что небеса посылали неистовые бури каждую неделю, взрываясь разъяренным громом, словно пытались оглушить или испепелить всех живых существ на планете. Едва раздавался первый раскат грома, и первые вспышки молний озаряли горизонт, отец говорил, насколько это опасно, а светловолосая красавица-мать стояла в дверях и махала Ник, чтобы она поскорее возвращалась в теплый уютный дом, в ее нежные объятия.

Отец всегда выключал свет, и они втроем сидели в темноте, пересказывая библейские истории или соревнуясь в чтении по памяти четверостиший и псалмов. За точное исполнение полагался четвертак, но отец давал монетку только после того, как заканчивалась буря, потому что монеты металлические, а металл привлекает молнию.

Не возжелай.

Радости Ник не было предела, когда она узнала, что один из преподавателей в Академии — доктор Кей Скарпетта, которая в последние две недели обучения будет читать лекции по расследованию обстоятельств смерти. Ник считала дни. Ей казалось, что все эти недели до начала лекций Скарпетты никогда не кончатся. Потом доктор приехала сюда, в Ноксвиль, и к величайшему замешательству Ник, первая их встреча произошла в женском туалете. Ник как раз спустила воду и выходила из кабинки, на ходу застегивая темные форменные штаны.

Доктор мыла руки, и Ник вспомнила, как впервые увидела ее фотографию и удивилась, что Скарпетта вовсе не походила на темноволосую испанку, какой Ник ее представляла. Это случилось около восьми лет назад, тогда она знала только имя Скарпетты и не предполагала, что та окажется голубоглазой блондинкой, чьи предки происходили из Северной Италии, ближе к австрийской границе, и обладали арийской внешностью.

— Здравствуй. Я доктор Скарпетта, — просто сказала она, словно и не заметила связи между сливающейся водой в бачке и Ник. — Позволь, угадаю… Ты, наверное, Николь Робияр.

Ник вспыхнула и не могла вымолвить ни слова.

— Как…

Прежде чем она успела сформулировать вопрос, Скарпетта объяснила:

— Я запросила копии заявлений всех студентов, включая фотографии.

— Да? — Не то, чтобы Ник поразило, что ей понадобились заявления студентов, она просто не могла понять — неужели Скарпетта действительно их просматривала. — Полагаю, теперь вы знаете и номер моей страховки, — решила пошутить Ник.

— Этого я не помню, — серьезно сказала Скарпетта, вытирая руки о бумажное полотенце. — Но я знаю достаточно.

5

— На второй ступени развития, — отвечает Ник на почти забытый вопрос о личинке по имени Мэгги.

Полицейские за столом переглядываются. У Ник удивительная способность раздражать коллег, чем она, в общем-то, и занимается последние два с половиной месяца. Иногда она напоминает Скарпетте Люси, которая провела первые двадцать лет своей жизни, упрекая людей в проступках, которых те не совершали, и выставляя напоказ свои таланты.

— Очень хорошо, Ник, — хвалит Скарпетта.

— Кто спрашивал нашу умницу? — когда Реба не клюет носом над столом, она становится невыносимой.

— Думаю, Ник мало выпила сегодня, у нее трясутся руки и повсюду мерещатся ползающие личинки, — говорит бритоголовый детектив.

По его взгляду можно понять, что Ник ему нравится, несмотря на ее репутацию в группе.

— А ты, наверное, считаешь, что ступень развития — это второй лестничный пролет в твоем подъезде.

Ник хочет пошутить, но настроение у нее на нуле:

— Видели эту маленькую личинку, что я подарила доктору Скарпетте?

— Ага! Наконец-то созналась.

— Это вторая стадия развития, — Ник уже не может остановиться. — Она уже полиняла один раз после вылупления.

— Да ладно, с чего ты взяла? Сама видела, как крошка Мэгги линяет? — не унимается бритоголовый.

— Ник снимает угол в Хранилище и ночует там со своими маленькими ползучими друзьями, — произносит кто-то.

— По необходимости — ночевала бы.

Никто не спорит. Всем известны отважные вылазки Ник в Университетский центр штата Теннеси, занимающийся исследованием трупов. Там изучают процесс разложения мертвого человеческого тела и устанавливают не только время наступления смерти, но и различные изменения, с ней связанные. Ходит шутка, что Ник настолько часто посещает это заведение, словно это дом престарелых, и она навещает родственников.

— Спорим, Ник там каждой личинке и жучку-паучку имя дала?

Все продолжают отпускать шуточки и остроты, пока Реба с громким звяканьем не роняет на пол вилку.

— Только не когда я ем отбивную! — громко заявляет она.

— Шпинат добавляет великолепный зеленый оттенок, дорогая.

— Жалко, у тебя нет риса…

— Эй, еще не так уж поздно! Официант! Принесите этой даме тарелку риса с подливкой.

— Как вы думаете, что это у Мэгги за две крошечных точки, похожие на глаза?

Скарпетта снова подносит пузырек ближе к свету, надеясь успокоить своих студентов, пока их не выставили из ресторана.

— Глаза, — говорит бритоголовый детектив. — Это ведь глаза, да?

Реба начинает ерзать на стуле.

— Нет, это не глаза, — отвечает Скарпетта. — Ну! Я уже вам подсказала пару минут назад!

— А по-моему, глаза. Маленькие черные бусины, похожие на глаза Макиллы.

За прошедшие два с половиной месяца сержант Мэгил из Хьюстона превратился в «Макиллу-Гориллу» из-за своего волосатого мускулистого тела.

— Но-но! — возражает он. — Можете спросить мою подружку, у меня что, глаза как у личинки? Когда она смотрит в мои глаза, — он выразительно моргает, — то падает в обморок.

— Вот я и говорю, Макилла. Если бы я посмотрел в твои глаза, тоже отбросил бы коньки.

— Нет, это наверняка глаза, чем еще личинка увидит, куда ползти?

— Это отверстия для дыхания, а не глаза, — отвечает Ник. — Эти черные бусинки — что-то вроде крошечных трубочек для воздуха, чтобы личинка могла дышать.

— Дыхательные трубочки?

— Минуточку. Доктор Скарпетта, передайте-ка мне пузырек, я хочу посмотреть, может, Мэгги еще носит маску и ласты?

Худощавый следователь из Мичигана держится за стул, чтобы не свалится от смеха:

— В следующий раз надо найти личинку повзрослее, чтобы поближе рассмотреть эти трубки…

Приступы гомерического хохота разносятся по комнате. Макилла почти съезжает со стула на пол.

— Черт, я сейчас лопну от смеха! — рыдает он.

— Трубочки для дыхания!

Скарпетта не участвует в общем веселье, молча сидит в стороне. Она уже не контролирует ситуацию.

— Эй, Ник, не знал, что ты была в отряде «морских котиков»!

Это продолжается до тех пор, пока менеджер ресторана не появляется в дверях, показывая тем самым, что они мешают другим.

— Ладно, девочки и мальчики, — беспокойно произносит Скарпетта. — Довольно.

Веселье прекращается так же неожиданно, как началось, запас шуток про личинку истощается. К тому же Скарпетте преподнесли другие подарки: шариковую ручку, «которой можно писать и в дождь и в снег, она не перестанет работать, даже если ее случайно уронить в тело трупа при вскрытии»; карманный фонарик «для исследования труднодоступных мест» и темно-синюю бейсболку, украшенную золотистой тесьмой, которой позавидовал бы и генерал.

— За здоровье Генерала Скарпетты!

Все выпивают, наблюдая за реакцией доктора и снова отпуская неуместные шуточки. Макилла наполняет стакан Скарпетты из четырехлитрового картонного бочонка с вином, для удобства снабженного маленьким краником. Дешевое «шардонне» наверняка сделано из некачественных сортов винограда, выращенного на низких склонах, думает Скарпетта, там ужасное водоснабжение. Если повезет, у этого вина выдержка хотя бы месяца четыре. Завтра ей точно будет плохо.

6

На следующее утро, чтобы пройти таможенный контроль в Нью-Йоркском аэропорту Кеннеди, Люси Фаринелли снимает огромные наручные часы марки Брайтлинг с нержавеющим покрытием, вынимает из карманов монеты и складывает все это на поднос.

Куртка, кроссовки и ремень вместе с сумкой отправляются на сканирование багажа, но сотрудники службы безопасности не находят в вещах Люси ничего подозрительного. Служащие Британских авиалиний, одетые все как один, в строгие синие костюмы и темные жакеты, весьма дружелюбны, но полиция в аэропорту начеку. Хотя рамка металлоискателя не подает сигнала, когда Люси проходит через нее в спортивных носках и джинсах без ремня, ее повторно сканируют ручным прибором. И тут ее бюстгальтер заставляет его противно запищать.

— Поднимите руки, — говорит ей коренастая женщина-полицейский.

Люси улыбается и вытягивает в стороны руки. Женщина обыскивает ее, начиная от подмышек, — пояс, бедра и ноги, — делает она это весьма профессионально. Другие пассажиры беспрепятственно проходят мимо, с любопытством разглядывая Люси. Особенно она привлекает внимание мужчин, симпатичная девушка с расставленными ногами и вытянутыми в стороны руками. Но Люси наплевать. Она через столько прошла, что тратить нервы на излишнюю скромность было бы глупо. Может, расстегнуть рубашку и показать, что это ее нижнее белье, а не какая не батарейка или тем более не взрывчатка?

— Это мой лифчик, — небрежно замечает она женщине-полицейскому, та вздрагивает от звука ее голоса. Они нервничают больше, чем думала Люси. — Черт, все время забываю вытащить вставки, сменить его на спортивный или вообще не носить. Мне правда очень неудобно, что доставила вам столько хлопот, офицер Вашингтон, — она прочитала имя на бэдже. — Спасибо вам за хорошую работу. Что за время! Я понимаю, боевая готовность на случай теракта.

Люси оставляет озадаченного офицера, забирает с подноса свои часы и монеты и легко подхватывает остальные вещи. Сидя на холодном полу, в стороне от проходящих пассажиров, она надевает кроссовки, даже не трудясь их зашнуровать. Готовая быть приветливой и дружелюбной с любым офицером полиции или служащим аэропорта, Люси достает из заднего кармана билет и паспорт, зарегистрированные на одно из ее вымышленных имен.

Она невозмутимо проходит по десятому терминалу, шнурки кроссовок болтаются, и садится в «Конкорд», рейс 01. Бортпроводница улыбается Люси, проверяя билет.

— Место 1С, — она указывает на первый ряд, сиденье с высокой спинкой возле прохода, словно Люси никогда не летала на «Конкордах».

Последний раз это было под другим вымышленным именем, тогда она носила очки и зеленые линзы, волосы ее были выкрашены легко смываемой сине-фиолетовой краской, чтобы соответствовать фотографии на паспорте. Она была музыкантом. Хотя никто в принципе не мог знать несуществующую техно-группу «Желтый Ад», многие сказали: «Да, я о ней что-то слышал! Крутая группа!»

Люси рассчитывает на неумение людей замечать, на их страх показаться несведущими, на то, что они легко принимают ложь за правду. Она рассчитывает на своих врагов, которые замечают все, что происходит вокруг, и, глядя на них, она тоже замечает все, что происходит вокруг нее. Например, когда на паспортном контроле офицер долго возился с ее документами, Люси не удивилась, она прекрасно понимала, почему службы безопасности стоят на ушах. Примерно в ста восьмидесяти двух странах в Интернете появилась информация о том, что Интерпол разыскивает некоего Рокко Каджиано, обвиняемого в убийстве. Заполучить Рокко хотели сразу две страны — Италия и Франция. Рокко и знать не знал, что он в розыске. Он не догадывается, что Люси послала сведения в Центральное бюро Интерпола в Вашингтоне, где информацию перепроверили, прежде чем она добралась по Интернету до штаба Интерпола в Лионе. Именно там информацию о розыске напечатали и разослали правоохранительным органам многих стран. Все это заняло лишь несколько часов.

Рокко не знаком с Люси, но знает, кто она. Она, в свою очередь, тоже очень хорошо знает его, хотя они никогда не встречались. Сейчас, когда Люси пристегивает ремни и воздух взрывается шумом моторов, она не может дождаться встречи с Рокко Каджиано. К тому времени как она приземлится в Восточной Европе, гнев, подогревающий ожидание, сменится нервным волнением.

7

— Надеюсь вам не так плохо, как мне, — говорит Ник.

Они сидят в гостиной роскошного номера Скарпетты в «Мариотте» и ждут заказанный завтрак. Девять часов утра, Ник уже дважды осведомилась о здоровье Скарпетты, до сих пор не веря, что все это происходит с ней. Польщенная приглашением, Ник все-таки не может понять, почему выбор пал на нее.

Почему я? — крутится у нее в голове. — Может, она меня жалеет?

— Бывало и лучше, — улыбается Скарпетта.

— Все Моряк со своим вином. Но это еще ничего, он приносил и похуже.

— Уж не знаю, что может быть хуже, — вздыхает Скарпетта. В дверь стучат. — Если только яд. Извини меня.

Она встает с дивана. Привезли завтрак. Скарпетта подписывает чек и не скупясь дает официанту чаевые.

— В номер Моряка, 106, кажется, можно ходить, как на водопой, — говорит Ник. — В любое время приходишь со своей выпивкой и сливаешь ее в ванную. Около восьми он притаскивает в комнату двадцатифунтовые мешочки со льдом. Слава богу, что он на первом. Я была там однажды.

— Один раз за два с половиной месяца? — Скарпетта внимательно смотрит на нее.

Когда Ник вернется в Луизиану, ее ждут расследования, возможно, самых страшных убийств в ее жизни. Пока она не обмолвилась о них ни словом, и Скарпетта беспокоится за нее.

— Когда я училась на медицинском факультете в университете Джонса Хопкинса, — рассказывает Скарпетта, разливая кофе, — у нас в классе было всего три женщины. Если где-нибудь и стояла ванная с пивом, могу тебя заверить, мне никогда не говорили. Что тебе положить?

— Побольше сливок и сахар. Что же вы мне прислуживаете, а я без дела сижу? — Она вскакивает со стула.

— Садись, садись, — Скарпетта передает Ник кофе. — Вот круассаны и сэндвичи. Не стесняйся.

— Но когда вы учились в медицинской школе, то не были…

Ник хотела сказать простушкой, но удержалась.

— Майами — это же не богом забытая Луизиана. Все ребята в моем классе из больших городов.

Ник задерживает взгляд на чашке доктора. Руки Скарпетты абсолютно спокойны, когда она подносит чашку ко рту. Она пьет черный кофе и даже не притрагивается к еде.

— Когда шеф сказал мне, что отделу предложили полностью оплаченное место в Академии и что я поеду, вы не представляете, что я почувствовала, — продолжает Ник, переживая, что слишком много говорит о себе. — Я, правда, не могла в это поверить, и мне пришлось через многое пройти, прежде чем я смогла покинуть дом почти на три месяца. Потом я приехала сюда, в Ноксвиль, и здесь мне очень повезло с соседкой по комнате, Ребой. Не могу сказать, что было весело, и сейчас я ужасно себя чувствую: сижу тут и жалуюсь… — Ник явно нервничает, ставит чашку на стол и снова хватает ее. — Особенно вам.

— Почему — особенно мне?

— Сказать по правде, я надеялась вас впечатлить.

— Тебе это удалось.

— Вы не производите впечатление человека, которому нравится нытье, — Ник смотрит на Скарпетту. — Хоть люди и к вам не всегда хорошо относятся.

— Что ты имеешь в виду? — смеется Скарпетта.

— Я неточно выразилась. Люди завистливы. У вас были свои войны. Я хотела сказать, что вы не жалуетесь.

— Скажи это Розе, — весело замечает Скарпетта.

Ник задумывается. Она точно знает, кто такая Роза, но никак не может вспомнить.

— Мой секретарь, — объясняет Скарпетта, отпивая кофе.

Повисает неловкая пауза.

— Что же случилось с остальными двумя? — спрашивает Ник.

Скарпетта недоуменно смотрит на нее.

— С теми двумя женщинами из вашего класса?

— Одна ушла. Другая, по-моему, вышла замуж и бросила медицину.

— Интересно, что они сейчас чувствуют? Может, сожаление.

— Им, наверное, тоже интересно, что чувствую я, — отвечает Скарпетта. — Тоже, видимо, думают, что сожаление.

— Сожаление? Вы? — удивляется Ник.

— Иногда чем-то приходится жертвовать. Трудно принять того, кто отличается от других, такова человеческая природа. Обычно ты этого не понимаешь, пока не добиваешься всего, чего хочешь в жизни. А когда это происходит, очень часто в награду получаешь ненависть, а не восхищение.

— Я не думаю, что я необычная и что меня ненавидят. Возможно, меня иногда несправедливо критикуют, но я не сбегу из-за этого обратно домой, — быстро отвечает Ник. — Если я из маленького участка, это не значит, что я тупая, — настроение у нее поднимается, она горячо продолжает: — Я им не какой-нибудь болотный лангуст…

— Кто-то в классе называл тебя лангустом?

— Господи, да никто из них и лангуста-то никогда не ел. Они, наверное, думают, что это какая-нибудь рыба, ползающая по дну, или что-то в этом роде.

— Понятно.

— Я знаю, что вы имеете в виду. Думаю, что знаю, — говорит Ник. — В Закари всего двое патрульных — и те женщины. И один следователь — я! И дело вовсе не в том, что наш шеф не любит представительниц слабого пола. У нас даже мэр — женщина. Но чаще всего, когда я нахожусь в столовой, готовлю кофе или, например, ем, я там единственная женщина. По правде сказать, я об этом не задумывалась. Но стала думать об этом здесь, в Академии. Я понимаю, что, наверное, слишком яростно пытаюсь доказать, что никакая не деревенщина, и это всех раздражает. Ну ладно, я знаю, вам пора идти, а то пропустите самолет. Наверное, вам еще вещи собрать надо.

— Не так быстро, — отвечает Скарпетта, — мы еще не договорили.

Напряжение Ник исчезает, и когда она начинает говорить, голос ее звучит более уверенно:

— Знаете, самые приятные слова, сказанные мне за эти два с половиной месяца, произнесла Реба. Она сказала, я чем-то похожа на вас. Конечно, она была пьяна тогда. Надеюсь, вы не считаете это оскорблением.

— Единственный человек, кого бы ты могла этим оскорбить, это ты сама, — скромно отвечает Скарпетта. — Я немного старше тебя, если верить тому, что написано в твоем заявлении.

— В августе мне тридцать шесть. Удивительно, как вы все запоминаете.

— Это моя работа, знать о людях как можно больше. Очень важно уметь слушать. Многие только и занимаются тем, что строят предположения, слишком поглощены собой, чтобы слушать. А в морге, где я работаю, мои пациенты говорят очень тихо и не прощают, если я не услышу и не выясню о них все.

— Иногда я не слушаю Бадди, как следует, например, когда злюсь или просто слишком устала, — глаза Ник становятся грустными. — А я должна знать лучше всех, как это бывает, когда тебя не слушают, ведь Рики почти никогда меня не слушал. Это одна из причин, почему мы не поладили. Одна из многих.

Скарпетта догадывалась, что у Ник были проблемы с мужем.

Люди, у которых не ладятся отношения, несут в себе частичку одиночества и неудовлетворенности. В случае с Ник все признаки налицо, особенно злость, которую она считает, что прячет.

— Так плохо?

— Разошлись, теперь на грани развода, — Ник протягивает руку к чашке, но передумывает. — Хорошо, что мой отец живет неподалеку, в Батон-Руж, а то не знаю, куда бы я пристроила Бадди. Рики взял бы его, только чтобы расквитаться со мной.

— Расквитаться? За что? — спрашивает Скарпетта. У нее есть причины для этих вопросов.

— Долгая история. Это продолжается уже больше года. Как по наклонной, все хуже и хуже, но в принципе хорошо-то никогда и не было.

— Как долго уже исчезают женщины в твоем округе? — Скарпетта, наконец, переходит к делу. — Просто хотела узнать, как ты справляешься с этим. Не позволяй чувствам сломить тебя в самый неподходящий момент. Я заметила, что ты не взяла ни одного дела, пока я здесь находилась. Десять женщин за четырнадцать месяцев. Исчезли из своих домов, машин, с парковок, и все в районе Батон-Руж. Все предположительно мертвы. Я могу точно сказать, что мертвы. Я также могу сказать, что все они убиты одним и тем же человеком, и он хитер, очень хитер. Достаточно умен и опытен, чтобы войти в доверие, потом похитить, и, наконец, правильно распорядиться телом. Он убивал раньше и продолжит это делать. Последнее исчезновение произошло всего четыре дня назад, в Закари, итого — два случая в этом городе. Первый — несколько месяцев назад. Вот почему ты должна вернуться домой, Ник. Серийные убийства. Уже десять.

— Не десять. Только два в Закари. Я не состою в рабочей группе, — с негодованием отвечает Ник. — И не работаю с суперкопами. Им не нужна помощь от мелких полицейских из глубинки, вроде меня. По крайней мере, так считает прокурор штата.

— Какое отношение к этому имеет прокурор штата? — спрашивает Скарпетта. — Этими делами занимаются не федералы. Мало того, что Уэлдон Винн — настоящий эгоист и осел, он еще и глуп. Ничего не может быть хуже, чем тупой высокомерный человек у власти. Это заметные дела, о них говорят в новостях. Он хочет быть их частью и когда-нибудь стать федеральным судьей или сенатором.

— Вы правы. Я знаю, что ждет меня дома, но все, что я могу сделать — это расследовать дело об исчезновениях в Закари, даже если уверена в том, что они имеют отношение к остальным восьми.

— Похищения сейчас происходят намного севернее Батон-Руж, — говорит Скарпетта. — Возможно, похититель считает, что этот район стал слишком рискованным.

— Единственная надежда на то, что Закари принадлежит к восточному округу Батон-Руж, тогда он вне юрисдикции окружной полиции. И всесильная рабочая группа не может мной командовать.

— Расскажи мне о делах.

— Так. Самое последнее. Все, что мне известно — что вообще кто-либо знает — оно произошло на второй день после Пасхи, то есть около четырех дней назад, — начинает Ник. — Гленда Марле, учительница, сорок лет. Она преподавала в школе, где я училась. Блондинка, голубые глаза, симпатичная, умная. Разведена. Детей нет. Вечером во вторник она пошла в придорожный бар и заказала там копченую свинину. У нее синяя «хонда-аккорд» девяносто четвертого года. Видели, как она ехала на юг по Мэйн-стрит. Затем она исчезает, ее брошенную машину находят на стоянке возле школы. Конечно, в рабочей группе полагают, что у нее было свидание с одним из студентов и дело никак не связано с другими, якобы, это имитация. Чушь!

— На стоянке возле школы, — задумчиво замечает Скарпетта. — Значит, он говорил с ней, выяснил все про нее, возможно, спросил, где она работает. Она ответила, затем они пересели в его машину. Или он подкрался к ней незаметно.

— Что наиболее вероятно?

— Я не знаю. Большинство серийных убийц подкарауливают своих жертв. Но они не придерживаются строгих правил, хотя многие знатоки хотели бы считать по-другому.

— Другая женщина, — продолжает Ник, — исчезла за день до моего приезда сюда. Иви Форд. Сорок два года, блондинка, голубые глаза, довольно привлекательная, работала кассиром в банке. Дети были в это время в колледже, муж в командировке в Джексоне, Миссисипи. Иви находилась одна в доме, когда кто-то позвонил в дверь. Снова никаких следов борьбы. Ничего. Исчезла бесследно.

— Не могла она исчезнуть бесследно, — говорит Скарпетта. Она прокручивает в голове все возможные сценарии, приходя к очевидному выводу: у жертвы нет причин бояться нападающего, пока не становится слишком поздно.

— За домом Иви Форд все еще наблюдают? — Скарпетта явно сомневается в последнем, ведь прошло столько времени.

— Ее семья живет в этом доме. Не представляю, как люди могут возвращаться туда, после того что произошло.

Ник хотела добавить, что она бы никогда не вернулась, но это ложь. Когда-то давно ей пришлось это сделать.

— А машину нашли? Я имею в виду дело Иви Форд. Осмотрели ее машину?

— Да, мы там… то есть, вы же знаете, я была здесь, — Ник недовольно морщится. — Но я получила подробный отчет и уверена, там хорошо поработали. Мои ребята сняли каждый отпечаток. Самые четкие проверили по базе данных ФБР. Никаких зацепок. Я думаю, это ничего не значит, кто бы ни похитил Гленду Марле, он не был в машине. Поэтому там не могло остаться его отпечатков. На дверных ручках тоже кое-что есть, но все отпечатки ее.

— А ключи, бумажник, например, какие-нибудь личные вещи?

— Ключи в замке зажигания, записную книжку и бумажник нашли на стоянке примерно в двадцати футах от машины.

— Деньги? — спрашивает Скарпетта.

Ник качает головой:

— Чековая книжка и кредитки на месте. Она не носила при себе много наличных. Все деньги из бумажника исчезли. Шесть долларов тридцать два цента там было точно, потому что в баре она заплатила десятку, и ей дали сдачу. Я попросила проверить, потому что пакета с едой в машине не оказалось. Чека, естественно, тоже. Мы поехали в этот бар и попросили найти ее чек.

— Получается, что похититель взял и еду?

Это странно. Больше похоже на ограбление, чем на серийное убийство.

— Есть данные, какую-нибудь из остальных восьми женщин ограбили? — спрашивает Скарпетта.

— Говорят, что бумажники всех восьми были пусты, брошены вблизи от места похищения.

— Отпечатки?

— Точно не знаю.

— Может, они смогли определить ДНК с отпечатков, если он оставил их на бумажнике?

— Я не знаю, что удалось сделать полиции Батон-Руж, они никому не говорят. Но ребята из моего отдела проверили, что могли, включая бумажник Иви Форд, и обнаружили ее ДНК и еще одну, которой нет в архивах ФБР. Вы же знаете, Луизиана только начала внедрять базы данных ДНК, поэтому остается еще много незарегистрированных образцов.

— Но у вас есть один неизвестный образец ДНК, — заинтересованно подытоживает Скарпетта. — Хотя он вполне может принадлежать кому угодно. Проверяли ее семью?

— ДНК не их.

Скарпетта кивает:

— Тогда нужно подумать, кому еще понадобился бумажник Иви Форд. Кому, если не похитителю?

— Я думаю об этом день и ночь.

— А самое последнее дело? Гленда Марле?

— У окружной полиции есть улики. Результаты экспертизы еще не готовы, несмотря на то, что дело спешное.

— При обыске машины использовали ультрафиолет?

— Да. Ни-че-го, — раздраженно отвечает Ник. — Ни места преступления, ни трупов, как в кошмарном сне. Если бы хоть удалось найти тело. У нас хороший судебный следователь. Вы о нем слышали? Доктор Сэм Ланье?

Скарпетта качает головой.

8

Окна кабинета судебного следователя восточного округа Батон-Руж выходят на Миссисипи, прямой линией уходящую вдаль. Рядом находится бывшее здание Конгресса, ставшее местом гибели коварного и бесстрашного Хью Лонга[1].

Стоя около окна своего кабинета на четвертом этаже правительственного здания, доктор Сэм Ланье задумчиво смотрит вниз, где Миссисипи несет свои серые воды мимо казино и военного эсминца Соединенных Штатов к старому мосту. Доктор Ланье — подтянутый мужчина шестидесяти лет, его седые волосы аккуратно расчесаны на пробор. В отличие от многих людей его положения, он старается не носить строгих костюмов, если не выступает в суде или не посещает политические собрания, где этого нельзя избежать.

Он бы мог состоять в политической партии, если бы не презирал политику и всех кто с ней связан. Противоречивый по природе, доктор Ланье носит одну и ту же одежду каждый день, даже если встречается с мэром: удобные ботинки, пригодные для любой погоды, темные свободные брюки, тенниску с вышитым значком судебного следователя Батон-Руж.

Привыкший все тщательно анализировать, он снова воскрешает в памяти строки письма, полученного вчера утром с рассылкой из Национальной Академии Юстиции. Он был ее членом вот уже много лет. Большой конверт с эмблемой Академии был запечатан. Доктор даже не догадался, что его вскрывали, пока не нашел внутри него еще один запечатанный конверт. Он был адресован ему, обратный адрес был написан от руки крупным почерком: Техас, Департамент юстиции, Полунская тюрьма. После долгих поисков в Интернете доктору удалось установить, что в этой тюрьме содержат приговоренных к смерти. В письме было следующее:

Здравствуйте, Monsieur Ланье

Конечно, Вы помните мадам Шарлотту Дард, которая так нелепо и неожиданно покинула этот мир 14 сентября 1995 года. Вы присутствовали при вскрытии, чему я, откровенно сказать, завидую, ведь мне ни разу не приходилось бывать на такого рода операциях. Очень скоро меня казнят, поэтому я могу открыть Вам некоторые секреты.

Тот, кто убил мадам Дард, очень умен.

Mais non[2]! Это был не я.

Интересующий Вас человек бежал в Палм-Дезерт вскоре после смерти мадам Дард. Но там его уже нет. Имя и местонахождение этого человека Вы должны узнать сами. Настоятельно рекомендую вам найти себе помощника. Я мог бы предложить кандидатуру великолепного детектива, Пита Марино. Мы с ним очень хорошо знакомы по моим приключениям в Ричмонде. Конечно, Вы о нем слышали.

Ваша фамилия, mon cher monsieur[3], указывает на ваше французское происхождение. Возможно, мы с Вами родственники.

A bientot[4],

Жан-Батист Шандонне

Доктор Ланье слышал о Жан-Батисте Шандонне. Он лишь не знал, кто такой Пит Марино, но вскоре он выяснил и это, послав несколько запросов по Интернету. Оказалось, что Марино действительно расследовал в Ричмонде убийства женщин, совершенные Жан-Батистом. Но больше всего доктора заинтересовал тот факт, что Марино известен своим сотрудничеством со знаменитым судмедэкспертом, доктором Кей Скарпеттой. Доктор Ланье всегда уважал Скарпетту, на него произвела сильное впечатление лекция, которую она читала на региональном собрании следователей. Большинство судебно-медицинских экспертов, особенно с таким статусом, как у Скарпетты, невысокого мнения о следователях, считают их всего лишь организаторами похорон, дорвавшимися до власти. Конечно, есть и такие.

Несколько лет назад Скарпетта попала в беду, она очень сильно пострадала, и доктор Ланье испытывал к ней искреннее сочувствие, потому что не проходило дня, чтобы опасность не подстерегала его самого.

Теперь какой-то печально известный серийный убийца думает, что доктору нужна помощь Марино. Что ж, возможно. А может, это ловушка. С момента выборов не прошло и полугода, и доктор Ланье с подозрением относится к любому отклонению от рутинной работы, а письмо Жан-Батиста Шандонне кажется ему очень подозрительным. Но он не может его игнорировать по одной простой причине: Жан-Батист Шандонне, если письмо действительно от него, знает что-то о Шарлотте Дард. Про ее дело давно забыли, да оно и не особо известно за пределами Батон-Руж. Причину ее смерти так и не установили, и доктор Ланье допускал мысль, что это может быть убийство.

Он всегда полагал, что самый простой способ нейтрализовать ядовитую тварь — первым напасть и свернуть ей шею раньше, чем она попытается укусить.

Точно так же он может проверить сведения и посмотреть, что выяснится. Сидя за рабочим столом, он набирает номер Марино и попадает на автоответчик. Кажется, детективу наплевать, кто пытается до него дозвониться. Если бы Марино ездил на «харлее», он бы наверняка не надевал шлем, — думает доктор. Автоответчик полицейского не сообщает, что Марино не может взять трубку, поскольку его нет или он сейчас разговаривает по смежной линии, порядочные люди оставляют именно такие сообщения. Здесь грубый мужской голос говорит: «Не звоните мне домой». И диктует другой номер, по которому можно попробовать его застать.

Доктор Ланье набирает предложенный номер. Мужской голос на другом конце провода похож на голос с автоответчика.

— Детектив Марино?

— Кто его спрашивает?

Он из Нью-Джерси и никому не доверяет, вероятно, ему вообще редко кто-то нравится.

Доктор Ланье представляется и взвешивает каждое слово, прежде чем произнести. Детектив Марино — человек непростой, с ним нужно держать ухо востро.

— Примерно восемь лет назад у нас умерла женщина при невыясненных обстоятельствах. Шарлотта Дард. Вы что-нибудь слышали о ней?

— Без понятия.

Доктор Ланье подробнее рассказывает детали дела.

— Нет. Позвольте спросить, какого черта я должен что-то знать о смерти от передозировки в Батон-Руж? — Марино не слишком приветлив.

— Я и себя о том же спрашиваю.

— Да ладно? С чего бы это? Звонит какой-то придурок и пытается меня подловить.

— Хотя многие часто отзываются обо мне нелестно, — отвечает доктор Ланье, — сейчас я не пытаюсь подловить вас.

Он спрашивает себя, стоит ли рассказывать Марино о письме. Но решает, что в этом нет необходимости. Он уже выяснил что хотел — Марино понятия не имеет о деле Шарлотты Дард и явно раздражен тем, что ему досаждает какой-то следователь.

— Один маленький вопрос и я больше не буду отнимать у вас время, — говорит доктор Ланье. — Вы уже давно работаете с доктором Кей Скарпеттой…

— Какое она имеет к этому отношение? — поведение Марино полностью меняется, теперь он откровенно враждебен.

— Как я понимаю, она консультирует по частным вопросам, — доктор Ланье прочел об этом в Интернете.

Марино молчит.

— Что вы о ней думаете? — Ланье специально провоцирует Марино.

— Вот что я вам скажу. Я достаточного о ней мнения, чтобы не говорить о ней с каким-то идиотом!

В трубке раздаются гудки.

Доктор Ланье не мог бы получить лучшего подтверждения своих догадок о характере Кей Скарпетты. Она будет здесь званым гостем.

9

Скарпетта ждет своей очереди у стойки портье отеля «Мариотт». У нее раскалывается голова, и нервная система ни на что не реагирует. На вино нужно было наклеить этикетку с черепом и костями, — думает она.

Ее состояние, ухудшающееся с каждой минутой, намного серьезнее, чем она призналась Ник. Это даже не похмелье (она и двух стаканов этого проклятого вина не выпила!). Скарпетта не может себе простить, что вообще посмотрела на эту дрянь в картонном бочонке.

Печальный опыт доказал, что когда Скарпетта попадает в такую неприятную историю, чем больше кофе она пьет, тем хуже ей становится. Но это не мешает ей заказывать в номер побольше кофе, «искать приключений на свою задницу вместо того, чтобы подумать головой», как говорит ее племянница Люси каждый раз, когда Скарпетта ошибочно полагается на свои чувства.

Наконец, она подходит к стойке. Администратор протягивает ей счет и маленький конверт:

— Только что принесли для вас, мадам.

Скарпетта идет за носильщиком, который толкает тележку с ее сумками и тремя огромными чемоданами, забитыми слайдами. Скарпетта не хотела обрабатывать слайды с помощью новой компьютерной программы, которую терпеть не могла, поэтому все возила с собой. Она вообще считала, что совершенно не обязательно использовать компьютер или специальные устройства, чтобы показать фотографии человека, стрелявшего себе в голову, или обгоревшего ребенка. Показ слайдов и раздача наглядного материала сегодня эффективна так же, как в начале ее карьеры.

В конверте Скарпетта обнаружила факс от Розы, своего секретаря, которая, очевидно, звонила в тот момент, когда Скарпетта, превозмогая головную боль, спускалась в фойе. Роза писала, что некий доктор Ланье, судебный следователь восточного округа Батон-Руж, очень хочет с ней поговорить. Здесь же были его рабочий и мобильный телефоны. Скарпетта сразу подумала о Ник Робияр, об их разговоре всего час назад.

Из такси Скарпетта звонит доктору на работу. Он отвечает сам.

— Как вы узнали, кто мой секретарь и как ее найти? — сразу спрашивает она.

— Ваше бывшее Управление в Ричмонде любезно продиктовало мне ваш номер во Флориде. Кстати, у вас очень хороший секретарь.

— Понятно. — Такси медленно отъезжает от гостиницы. — Я сейчас в такси, еду в аэропорт, мы можем уладить все поскорей?

Ее резкость скорее вызвана раздражением из-за чрезмерной услужливости Управления, чем нежеланием разговаривать с доктором. Давать кому-то ее личный номер — вопиющая бестактность. Конечно, это случалось и раньше. Некоторые люди, работающие в главном офисе медицинской экспертизы, все еще преданы боссу. Остальные — предатели, перебегают на сторону того, у кого больше власти.

— Поскорей так поскорей, — говорит Ланье. — Я бы хотел попросить вас о помощи, доктор Скарпетта. Дело восьмилетней давности, обстоятельства которого остаются невыясненными. Умерла женщина, предположительно от передозировки наркотиков. Вы слышали когда-нибудь о Шарлотте Дард?

— Нет.

— Сегодня мне удалось кое-что узнать, не уверен, хорошо это или плохо, но я бы не хотел обсуждать по телефону.

— Это дело округа Батон-Руж? — Скарпетта открывает сумку в поисках ручки и блокнота.

— Еще одно дело округа, да.

— Ваше?

— Да, я вел расследование. Я бы хотел прислать вам отчеты, слайды и все остальное. Что-то мне подсказывает, что надо вернуться к этому делу, — он медлит. — И, как вы, наверное, уже догадались, много денег на возобновление расследования отдел не выделит…

— Никому из тех, кто мне звонит, не выделяют денег на консультации, — перебивает Скарпетта. — Мне тоже не выделяли, когда я работала в Виргинии.

Она просит его переслать ей дело и диктует адрес.

— Вы случайно не знаете следователя из Закари, Ник Робияр? — добавляет Скарпетта.

— Кажется, говорил с ней по телефону примерно месяц назад. Уверен, вы знаете, что тут у нас происходит.

— Не могу не знать. В новостях только об этом и говорят, — отвечает Скарпетта, пытаясь перекричать гул транспорта.

Она и словом не обмолвилась о том, что получила частную информацию о делах. Ее доверие к Ник тает, как только Скарпетта представляет, что та позвонила доктору Ланье и рассказала о ней. Почему она это сделала — неизвестно. Может, Ник подумала, что Скарпетта может помочь доктору, если ему вообще нужна помощь? Может, она ему и правда нужна для расследования этого дела? Может, он пытается наладить с ней контакт, потому что не хочет заниматься этими серийными убийствами в одиночку?

— Сколько медицинских экспертов работает у вас? — спрашивает Скарпетта.

— Один.

— Ник Робияр звонила вам по поводу меня? — У Скарпетты нет времени на тонкости.

— С чего бы ей это делать?

— Это не ответ.

— Да нет же, черт.

10

За пыльным окном без умолку дребезжит кондиционер, не справляясь с духотой апрельского полдня. Джей Талли сидит за выщербленным деревянным столом и складывает разрубленные куски мяса в окровавленное пластиковое ведро на полу.

Старый уродливый стол, как, впрочем, и все остальное в этой рыбацкой лачуге, больше похож на хлам, который люди оставляют на обочинах дорог для мусорщиков.

Там, где он сейчас сидит, особое место, он терпеливо привязывает размотавшуюся ленту к ножкам стола, чтобы тот не шатался. Ему неудобно рубить на шатком столе, но баланс, стабильность — слова незнакомые его маленькому извращенному мирку. Сероватый деревянный пол лачуги так покат, что если на кухне положить на пол яйцо, оно докатится до самого причала, где некоторые доски прогнили, другие покорежились и потрескались.

Отмахиваясь от комаров, он допивает пиво, сминает банку и швыряет ее в открытую дверь, наблюдая за тем, как она отплывает на двадцать футов от причала и тонет. Скука придает определенный интерес самым обычным повседневным занятиям, например, проверке ловушек для крабов, подвешенных в пресной воде. Неважно, что крабы не водятся в пресной воде, зато водятся лангусты, и сейчас самый сезон. И если они не съедят сразу всю наживку, то что-нибудь покрупнее обязательно попадет в ловушку.

В прошлом месяце, например, там оказалась огромная морская щука, весившая около ста фунтов. Она двигалась со скоростью ракеты, оставляя позади себя рассеченный след на воде. Джей спокойно сидел в лодке и теребил козырек своей бейсболки, наблюдая за ней. Он никогда не ест то, что попадает в верши, но здесь его выбор невелик. В этом проклятом, богом забытом месте, которое он вынужден называть домом, водятся только зубатки, окуни, черепахи и лягушки, которых он обычно ловит по ночам. Иногда питается консервами, привезенными с материка.

Он мастерски орудует мясным ножом, разрубая кости. Еще несколько кусков сырого мяса попадают в ведро. В такой жаре мясо быстро протухает.

— Угадай, о ком я сейчас думаю, — говорит он Бев Киффин, своей подружке.

— Заткнись. Ты говоришь это, чтобы подразнить меня.

— Да нет, та cherie[5], я говорю это, потому что помню, как трахал ее в Париже.

В ней вспыхивает ревность. Бев не может контролировать себя, когда он напоминает ей о Кей Скарпетте. Умной, красивой, так подходящей Джею. Бев никак не поймет, что бесполезно соревноваться с женщиной, о которой Джей постоянно думает. Особенно в таком месте, где она только и делает, что подкармливает аллигаторов и лангустов на пристани. Если бы она могла, то давно бы уже свернула Скарпетте шею. Бев мечтает о том, что когда-нибудь ей представится такая возможность. Тогда Джей больше не будет говорить об этой шлюхе. Он не будет полночи пялиться на темную реку, думая о ней.

— Почему тебе все время надо о ней говорить?

Бев подходит ближе и наблюдает, как пот струйками стекает по его прекрасно сложенному телу, за пояс обтягивающих джинсов. Она смотрит на его крепкие бедра. Ее ярость вырывается наружу:

— Это, черт возьми, несправедливо! Давай заканчивай и поработай кое-чем другим. Да положи ты этот мясной топор!

— Это резак, дорогая. Если бы ты не была такой тупой, то знала бы.

Его красивое загорелое лицо блестит от пота, глаза горят холодным огнем.

Она наклоняется и кладет полную руку на бугорок между его ног. Джей спокойно раздвигает ноги и откидывается на стуле, чтобы ей было удобнее расстегнуть ширинку. Она не носит лифчик, дешевая блузка полурасстегнута так, что видна полная грудь, которая не вызывает в нем никаких чувств, кроме тупого желания обладать. Он разрывает блузку, пуговицы отскакивают на пол, и начинает ласкать Бев так, как она этого хочет.

— Не останавливайся, — она стонет и притягивает к себе его голову.

— Хочешь еще, детка?

Джей берет в рот ее сосок, соленый вкус кожи вызывает в нем омерзение, и он грубо отталкивает ее ногой.

Глухой звук падающего тела, ее изумленный вскрик не в первый раз нарушают зловещую тишину рыбацкой лачуги.

11

Из царапины на левом колене Бев сочится кровь.

— Почему ты больше не хочешь меня, малыш? — говорит она, осматривая рану. — Раньше ты так сильно хотел меня, что я не могла от тебя отделаться.

Из носа у нее тоже течет кровь. Она отбрасывает назад короткие темные волосы, уже начинающие седеть, и запахивает порванную блузку, неожиданно устыдившись своей уродливой наготы.

— Я хочу, когда я хочу.

Он снова начинает орудовать ножом. Крошечные кусочки сырого мяса и костей вылетают из-под тонкого, блестящего лезвия, прилипают к заляпанному столу и потной груди Джея. В душном тяжелом воздухе висит приторно-кислый запах гниющего мяса, и мухи, лениво жужжа, выписывают зигзаги, словно жирные аэропланы. Они кишат в окровавленной корзине, их маленькие черные и зеленые тела сверкают на солнце, напоминая пролитый бензин.

Бев поднимается с пола. Она наблюдает, как Джей рубит мясо и сбрасывает куски в корзину, отпугивая мух, которые через секунду с оглушительным жужжанием бросаются обратно.

— И теперь мы должны есть здесь…

Она всегда так говорит, но они никогда не едят за этим столом, это собственность Джея, и Бев хватает ума его не трогать.

Он злобно отмахивается от комаров:

— Черт, ненавижу этих тварей! Когда ты, наконец, пойдешь в магазин? В следующий раз попробуй только вернуться всего с двумя баночками мази от комаров.

Бев исчезает за дверью туалета. По размерам он напоминает нос маленькой лодки, там даже нет бака для отходов. В полу проделана небольшая дырка, а внизу между сваями, поддерживающими дом, стоит ванная, которою Бев опорожняет раз в день. Ее преследует навязчивая идея, что однажды в туалете окажется аллигатор или морской уж. Она часто вскакивает и заглядывает в дырку, ее толстые ноги дрожат от страха и напряжения.

Когда они впервые встретились с Джеем, она уже была довольно толстой. Это произошло случайно, в Вильямсбурге, куда Джея привели дела его семьи. Ему нужно было жилье, а у нее имелся домик, в грязном, заросшем местечке, с заброшенными ржавыми трейлерами и мотелем, где жили проститутки и торговцы наркотиками. Когда Джей впервые появился на ее пороге, Бев взволновала его сила, он сразу ей понравился. Она пришла к нему, как до этого приходила ко многим мужчинам, за грубым неумелым сексом, единственным для нее способом удовлетворить одиночество и злость.

В ту ночь шел сильный дождь, Бев приготовила ему тарелку говяжьего супа с овощами и тост с сыром. Ее дети прятались, наблюдая, как мать обхаживает очередного незнакомца. В то время она не задумывалась о своих детях. Она старается не думать о них и сейчас, не спрашивать себя, как они живут. Они на попечении государства и без нее им гораздо лучше. Это кажется смешным, но Джей относился к ним лучше, чем она сама. Он был совсем другим, когда в ту ночь впервые повел ее в постель.

Три года назад Бев была привлекательнее, но здесь, от нерегулярного питания, плавленого сыра и полуфабрикатов, располнела. Она не может весь день отжиматься и делать приседания, как Джей, поэтому не получает физической нагрузки. За лачугой трава кишит мидиями, вместо земли там навоз, который простирается на мили. Поэтому ходить почти негде, только на причале. Только направляя лодку Джея в узкие протоки, Бев может сжечь несколько калорий.

Для его лодки хватило бы и обычного, маленького мотора, но Джей хотел иметь лишь мотор в двести лошадиных сил и с нержавеющим покрытием. Он любил рассекать речные просторы, держа курс на известные лишь ему места, или тихо проплывать под кипарисами, затаившись каждый раз, когда над головой пролетал вертолет или маленький самолет. Он ни в чем не помогает Бев, он слишком отличается от нее и всей этой мерзости, слишком тщеславен, чтобы запятнать себя, свою красоту. На материк он отправляется только чтобы добыть денег, а не бегать по поручениям, как Бев. А она, в свою очередь, может отважиться пойти на материк в любое время, потому что сейчас едва ли походит на свою фотографию в списках тех, кого разыскивает ФБР. Выцветшая от солнца кожа, припухшее лицо, короткая стрижка.

— Почему мы не можем закрыть дверь? — спрашивает Бев, выходя из маленькой грязной ванной.

Джей подходит к старому, шестидесятых годов, холодильнику, в некоторых местах покрытому ржавчиной, и достает себе еще пива.

— Я люблю, когда жарко, — он шагает по старому проваливающемуся паркету.

— Вся прохлада от кондиционера выходит, — как всегда, жалуется она. — И у нас почти кончился бензин для генератора.

— Тогда тебе придется пойти достать еще. Сколько раз тебе повторять, подними свою жирную задницу и пойди достань еще.

Джей смотрит на нее странным взглядом, как обычно, когда поглощен своей игрой. Его плоть напрягается в тесных джинсах, но очень скоро он удовлетворит свое желание, это произойдет лишь когда решит он. Запах его тела, смешанный с гниющим зловонием, окутывает ее, когда он выносит корзину на улицу, мухи роем несутся следом. Он начинает проверять ловушки для крабов, вытягивая их по одной за желтые нейлоновые веревочки. У него много вершей. Куски мяса, которые слишком велики для ловушек, он просто выбрасывает в воду, где их тут же подхватывают щуки, унося на самое дно. С черепами всегда большая проблема, потому что их можно опознать. Джей предпочитает истолочь их в пыль и смешать с белым порошком, который держит в пустых банках из-под краски. Пыль, получившаяся из мела и раздробленных костей, напоминает ему подземные ходы Парижа, на глубине двадцати пяти метров.

Устроившись на узкой постели возле стены, он кладет руки под голову.

Бев скидывает с себя разорванную блузку, дразня его, словно стриптизерша. Но Джей умеет ждать, он не реагирует, когда она касается его губ, дрожа от желания. Это может продолжаться очень долго, несмотря на ее мольбы, и когда он будет готов, только тогда, он укусит, но не сильно, чтобы не осталось следов, потому что он не хочет быть похожим на Жан-Батиста, своего брата.

Раньше Джей был так опрятен, его мягкая кожа благоухала. Но теперь, в бегах, он редко моется, только иногда опрокидывает на себя несколько ведер воды из реки. Бев не смеет жаловаться на жуткое зловоние у него изо рта и паха. Единственный раз, когда она заикнулась об этом, он сломал ей нос и заставил заниматься с ним любовью, получая удовольствие от ее крови и боли.

Когда Бев убирается в лачуге, она всегда пытается оттереть пятно около кровати, но кровь упряма. Отбеливатель, которым Бев старалась его вывести, превратил пятно в небольшую коричневатую кляксу, напоминающую ей сцену из фильма ужасов. Джей постоянно ворчит на нее из-за этой грязи, словно не имеет никакого отношения к возникновению кровавого пятна.

12

Жан-Батист Шандонне, словно роденовский Мыслитель, сидит на унитазе в своей камере, белые штаны спадают с волосатых колен.

Тюремщики, как всегда, издеваются над ним. Жан-Батист чувствует это, пристально глядя на запертую железную дверь своей камеры. Створки крошечного окошка в двери притягивают его, притягиваются железом в его крови. Животный магнетизм — это научный факт, о котором мало кто слышал в наши дни. Много веков назад теорию магнетизма отвергли, несмотря на доказательства ее эффективности. Проводились опыты, магнитами пытались лечить различные болезни, в том числе ранения и другие повреждения кожи. Результаты оказались феноменальными: организм начинал работать в нормальном режиме, и человек выздоравливал. Жан-Батист хорошо разбирается в теории доктора Месмера, чей метод лечения красноречиво изложен в его труде «Memoire sur la Decouverte du Magnetisme Animal»[6].

Оригинальную работу опубликовали на французском в 1779, она стала для Жан-Батиста настоящей библией. До того как у него конфисковали радио и все книги, он заучивал длинные отрывки из Месмера наизусть. Жан-Батист свято верит в то, что всемирный магнетизм влияет на природу, то есть приливы, отливы, так же, как и на людей.

«Я обладал обыкновенным знанием о магните: о его воздействии на железо, и способности нашего тела правильно распределять магнетические флюиды…» — писал Месмер. И Жан-Батист, сидя на унитазе цитирует: «Я лечил пациентов путем постоянного использования какого-либо железистого источника».

Источник железа, или железистый тоник, не интересует в наше время никого, кроме Жан-Батиста. Если бы он сумел найти подходящий источник железа, он бы излечился. До того как попал в тюрьму, он пробовал класть железные гвозди в питьевую воду, есть ржавчину, держать железные пластины под подушкой и под кроватью, носить гайки, болты, магниты в карманах штанов. Он пришел к выводу, что нужный ему источник — это железо в человеческой крови, но не мог достать нужное количество крови, когда был на воле, и, конечно, не мог сделать этого сейчас. Иногда он кусает себя и пьет свою кровь, но это ничего не дает, все равно, что пить собственную кровь, чтобы вылечиться от анемии.

Религиозные и научные институты осмеяли Франца Антона Месмера тогда, так же, как над Жан-Батистом издевались теперь. Те, кто верили в метод доктора, не стремились выражать свое одобрение на публике, особо ярые сторонники пользовались псевдонимами, чтобы за ними не закрепилась слава шарлатанов. Например, Философия животного магнетизма, опубликованная в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, была написана «Господином из Филадельфии», которым, по мнению многих, являлся Эдгар Аллан По. Эти книги позднее оказались в университетах, которые быстро исключили их из своих фондов. Это позволило Жан-Батисту собрать небольшую, но удивительную коллекцию буквально за гроши.

Мысль, что с его книгами что-то случилось, кажется ему невыносимой. Его сердце начинает яростно биться, он весь сжимается. Книги, которые он привез сюда из Франции, забрали у него в качестве наказания, когда распределительная комиссия тюрьмы понизила его с первого уровня на третий якобы за то, что он мастурбирует и нарушает режим питания. Жан-Батист много времени проводит на унитазе, а охранники называют это мастурбацией.

Когда-то давно он умудрился два раза за один день уронить подносы с едой, которые ему просунули в дверной проем. Еда оказалась на полу, и Жан-Батиста обвинили в преднамеренном нарушении режима. Его лишили всех вещей, в том числе книг. И теперь ему разрешен только час свободного времени в неделю. Но это не имеет значения. Он может писать письма. Охранников это удивляет.

— Черт, как он пишет эти письма? Он же слепой, — говорят они.

— Никто не знает наверняка, что этот ублюдок слепой. Такое ощущение, что иногда он слепой, а иногда — нет.

Камера Жан-Батиста достаточно просторна, он может сколько угодно отжиматься, приседать или прыгать. Количество посещений сократили, но это тоже не имеет значения. Кто может навестить его, кроме репортеров, этих ученых и психиатров, которые считают его новой формой вируса. Заключение Жан-Батиста, его унижения и неминуемая смерть очистят его душу.

Он постоянно ощущает себя во сне, и его ясновидение позволяет ему, слепому, видеть. У него есть слух, но он ему не нужен. Он может знать без знания, может пойти куда угодно без тела, которое было его наказанием с самого рождения. Жан-Батисту знакома только ненависть. До того как его поймала полиция при попытке убить женщину — патологоанатома из Виргинии — ненависть струилась из людей, из него, и он возвращал ее людям, этот замкнутый круг был бесконечен. Его жестокие нападения — неизбежность, и он не винит в них себя, его совесть спокойна.

После двух лет в тюрьме для смертников, Жан-Батист живет под постоянным влиянием магнетизма и больше не испытывает неприязни к живым существам. Но это вовсе не значит, что он больше не будет убивать. Если представится возможность, он снова начнет резать женщин на части, как раньше, но не из ненависти или похоти. Он продолжит уничтожать прекрасных женщин, потому что его высшим предназначением является завершить этот замкнутый круг, чистый и божественный. Его исступленный восторг испытают только избранные. Их боль и смерть будут прекрасны, и они будут вечно благодарны своему освободителю.

— Кто здесь? — говорит он в душную пустоту.

Он кидает рулон туалетной бумаги на пол, наблюдая, как перед ним расстилается белая дорога, которая освободит его от этих бетонных стен. Сегодня он, может быть, поедет в Кот-де-Бон[7], чтобы посетить свою любимую пещеру двенадцатого века во владениях мсье Камбре, и попробовать бургундского из бочек, которые сам выберет. И не надо будет церемонно пробовать вино на вкус, как это принято в краю этих бесценных сокровищ. Посмотрим, какое знаменитое бургундское вино на этот раз? Он задумчиво прикладывает указательный палец к своим изуродованным губам.

Его отец, мсье Шандонне, арендует виноградники в Кот-де-Бон. Он занимается производством вин и их экспортом. Жан-Батист хорошо разбирается в винах, несмотря на то, что ему не разрешали их пробовать, когда он жил в заключении в подвале, а позже вообще изгнан из родительского дома. Его привязанность к Кот-де-Бон — лишь фантазия, вызванная постоянными рассказами его красавца-брата о винах, чтобы лишний раз напомнить Жан-Батисту о его лишениях. Но Жан-Батисту не нужен язык, чтобы почувствовать вкус. Он знает дерзкий «Кло-де-Вужо» и мягкий нежный элегантный вкус красного вина «Кло-де-Муш». Тысяча девятьсот девяносто седьмой был прекрасным годом для «Кло-де-Муш», а у белого вина урожая тысяча девятьсот восьмидесятого — легкий, такой особенный привкус лесного ореха. А гармония «Эшезо»! Но больше всего он любит короля бургундских вин — «Шамбертен» в оригинальной бутылке. Из двухсот восьмидесяти бутылок этого вина, произведенных в девяносто девятом, мсье Шандонне оставил себе сто пятьдесят. Жан-Батисту не досталось ни капли. Но после одного из его убийств в Париже, он ограбил свою жертву и после отпраздновал вином «Шамбертен» девяносто восьмого. Это был вкус роз и минералов, так похожий на вкус ее крови. Что касается Бордо… «Премьер Крю», возможно, «Шато О'Брийон» урожая восемьдесят четвертого.

— Кто здесь? — спрашивает он.

— Заткнись и прекращай свои игры с туалетной бумагой. Подними.

Жан-Батисту не нужно зрение, чтобы увидеть злобный взгляд, пронзающий его из окошка камеры.

— Сверни все аккуратно, как было, и заканчивай заниматься своим маленьким дружком.

Окошко захлопывается, встревожив прохладный воздух. Жан-Батист должен вернуться в Кот-де-Бон, где нет злобных взглядов. Он должен найти следующую избранную и лишить ее зрения, погрузить ее в забвение, чтобы она никогда не вспомнила свое смятение при виде него. Только тогда ее сущность будет принадлежать ему. Долины и сочные гроздья винограда — его. Он может проникнуть в нее, словно в прохладную пещеру, пробираясь все глубже. Ее кровь — изысканное красное вино. Капли этого вина струятся по его рукам, его волосы становятся липкими, багровыми. Его зубы ноют от удовольствия!

— Кто здесь?

Ему редко отвечают.

Охранники тюрьмы для смертников, наблюдающие за Жан-Батистом вот уже два года, устали от этого сумасшедшего мутанта. Они с нетерпением ждут его казни. Ужасное волосатое животное с деформированным пенисом — отвратительное зрелище. Его лицо асимметрично, словно две половины еще во чреве матери сложили неправильно: один глаз ниже другого, слишком большое расстояние между мелкими заостренными зубами. До недавнего времени он брился каждый день. Теперь перестал. Это его право. За четыре месяца до смертной казни приговоренный может не бриться. Он может пойти на казнь с бородой и длинными волосами.

У других приговоренных нет таких волос, как у Жан-Батиста, покрывающих все тело, кроме слизистых оболочек, ладоней и стоп. Он не брился уже два месяца, и теперь его худое тело, лицо, шея, даже руки заросли густой шерстью длиной в три дюйма. Один из заключенных шутил, что жертвы Жан-Батиста умерли от страха прежде, чем он успел искусать их до смерти.

— Эй, зубастик!

Эти насмешки предназначены ему в устной форме, еще он получает что-то подобное в записках, или, как их называют, передачках. Их просовывают под дверь, из камеры в камеру, словно по цепочке, пока они не найдут того, кому предназначены. Он съедает эти записки, чувствуя каждое слово, написанное в них. Иногда он ест их по десятку в день.

— Хотелось бы увидеть его волосатую задницу на электрическом стуле, хорошо бы он поджарился, а, Фред? — подслушал он однажды разговор охранников.

— Паленой шерстью на всю тюрьму воняло бы.

— Все-таки жаль, что их не бреют наголо перед тем, как всадить иглу.

— Жаль, что их больше не поджаривают! Теперь это, черт возьми, слишком просто. Маленький укольчик — и спокойной ночки.

— Уж мы заморозим отраву как надо! Специально для этого гаденыша.

13

Жан-Батист холодеет при одной мысли об этом. Разговор охранников звучит в голове так явно, что он машинально прислушивается, но из-за двери не доносится ни звука. Замораживание препарата — маленький секрет тюремщиков, которые даже казнь пытаются превратить в развлечение. Яд хранится в запертом холодильнике и при транспортировке помещается в специальный контейнер со льдом. Жан-Батист подслушал разговор заключенных о том, что смертельное вещество слишком сильно охлаждают, почти до температуры замерзания. Тюремщики предвкушают, как ледяная ядовитая жидкость, способная моментально убить лошадь, вонзится в кровь заключенного. Они обычно бывают очень разочарованы, если тот не вопит на всю тюрьму.

— Этого, последнего, наверно, хорошо приморозило, — голоса заключенных звучно раздаются за стальными дверьми.

— Слышал, как он орал, когда ему вкололи эту дрянь?

— Звал маму.

— Многие шлюхи, которых я прикончил, звали маму. Последняя орала: «Мама! Мама! Мама!» — снова хвастается Зверь, как его называют остальные заключенные.

Он думает, что рассказывает что-то смешное.

— Вот урод, поверить не могу, что тебе подарили еще один месяц.

Зверь, в основном, и пересказывает все эти популярные среди заключенных истории о казнях. Однажды его уже отвозили в Хантсвиль, за сорок три мили от тюрьмы, где обычно происходит исполнение приговора. Он уже доедал обед, который должен был стать последним в его жизни, но неожиданно снова оказался в тюрьме. Губернатор, решивший дождаться анализа ДНК Зверя, продлил срок его заключения на месяц. Зверь отлично знает, что это пустая трата времени, но теперь, когда он вернулся, выжимает все что можно из последних дней на земле. Он вновь и вновь рассказывает о процедуре казни, которая, по идее, является секретом. Он знает имена тюремщиков, приводящих в исполнение приговор, и даже доктора, который давно должен был констатировать его смерть.

— Если я когда-нибудь выйду, хочу записать на видео убийство каждой шлюхи! — опять начинает Зверь.

— Жаль, эта идея не пришла мне раньше. Черт, я бы все отдал, чтобы посмотреть сейчас такую запись. Если бы психиатры и эти козлы из ФБР увидели такое, у них был бы повод поволноваться за своих жен и детишек.

Жан-Батист никогда не снимал свои убийства. Не было времени и он, глупец, никогда об этом не задумывался. Он постоянно упрекает себя за это. Редко случается, что он так неосмотрителен.

Espèce de sale gorille…

Тупая обезьяна.

Жан-Батист закрывает ладонями уши.

— Кто здесь?

Если бы только он записал свое кровавое искусство или хотя бы сделал фотографии. Ах, это желание, страстное желание! Он никогда не сможет насытиться их смертью. Эта мысль заводит его напрягшуюся плоть. Он не знает, как положить конец своим страданиям. Он был рожден с желанием, которое никогда не утолить. Его тело дрожит от напряжения, Жан-Батист сидит на унитазе, пот струится по его лицу.

14

— Ты что там делаешь?

Охранник барабанит в дверь. Жан-Батиста вновь пронзает насмешливый взгляд темных глаз.

— Снова занят со своим дружком? Ну ничего, очень скоро тебе уже будет не до него.

Жан-Батист слышит удаляющиеся по коридору тяжелые шаги, другие заключенные начинают выкрикивать разные гадости. Помимо Жан-Батиста еще двести сорок пять человек ждут своей участи, пока адвокаты подают апелляции, пытаясь убедить суд округа или Верховный суд США в необходимости изменить приговор, или сделать анализы ДНК, чтобы хоть немного его отсрочить. Жан-Батист знает, что он сделал, он признал себя виновным, несмотря на спектакль, устроенный на суде адвокатом, Рокко Каджиано, которого наняла семья Жан-Батиста.

Защита Рокко Каджиано была плохо продумана и плохо сыграна, ну что ж, он следовал указаниям, так же как и Жан-Батист, с той лишь разницей, что Жан-Батист — великолепный актер. Его семья давно решила, что их отвратительному, позорящему имя сыну лучше умереть.

Неужели тебе хочется сидеть в камере смертников десять лет? — удивлялись они. — Неужели ты хочешь, чтобы тебя приняли обратно в общество, которое всегда будет считать тебя монстром?

Сначала Жан-Батист не мог смириться с тем, что его семья желает ему смерти. Теперь он принимает это. Все-таки в этом есть смысл. С чего бы его семье беспокоиться, что он умрет, если они вряд ли замечали, что он жил? У него нет выбора. Это очевидно. Если бы он не признал себя виновным, отец проследил бы, чтобы его убили во время процесса.

Тюрьма — такое опасное место, — мягко говорил по телефону отец. — Помнишь что случилось с каннибалом Джефри Дамером? Его до смерти забили шваброй… или это была метла?

Слова отца морально уничтожили Жан-Батиста, не осталось никакой надежды. Тогда он решил положиться на свой ум и по пути в Хьюстон принялся тщательно обдумывать сложившуюся ситуацию. Он прекрасно помнит табличку «Добро пожаловать в Хамбл» и гостиницу с маленьким кафе под названием «Лунка». Странное название для кафе, подумал тогда Жан-Батист, ведь там никто не играл в гольф. Вокруг одни сухие листья, голые деревья и нескончаемая полоса телефонных столбов, низкорослых сосен, магазинчиков, одноэтажных зданий и недостроенных домов. Процессия полицейских машин свернула на север, унося Жан-Батиста в неизвестность.

Он послушно сидел на заднем сиденье белого «форда», скованный цепями, словно великий маг, которому предстоит освободиться. Потом они свернули на пустынную дорогу, заросшую по обочинам кустарником, который далее превращался в густой лес. И, наконец, когда они достигли Полунской тюрьмы техасского Департамента юстиции, Жан-Батист увидел солнце, выглянувшее из-за серых туч, и принял это за добрый знак.

Теперь он терпеливо ждет. Он представляет, как по его воле начинается метеоритный дождь, или огромные армии идут ему на подмогу. Как просто! Люди дураки! Они придумывают такие глупые правила! Тюремщики могут забрать у него радио, могут истолочь его еду и сделать из нее несъедобное месиво, но никто не сможет остановить его магнетизм, никто не отберет его право писать и получать письма. Если он напишет на конверте «Адвокату» или «Прессе», то никто в тюрьме не имеет право вскрывать конверт. Жан-Батист посылает письма Рокко Каджиано, когда захочет. Он и сам то и дело получает письма. Это такое удовольствие, особенно он обрадовался недавно, когда мадам Скарпетта написала, что не может его забыть. Она была так близка к долгожданному освобождению, но как глупо получилось! Она лишила себя этого удовольствия. Как благородно с его стороны было желание освободить ее чудесное тело от души. Ее смерть была бы восхитительна. Теперь она поняла свою ошибку и хочет его увидеть.

Увидимся.

У Жан-Батиста достаточно сведений, чтобы уничтожить предприятие папочки.

Если это то, что ей нужно, почему бы и нет? Когда она придет, он найдет способ освободить ее, он осчастливит ее тем, чего она так жаждет. Восторг. Восторг!

Он рвет ее письмо на кусочки и съедает каждое слово, написанное ею, тщательно пережевывая, так, что начинают болеть челюсти.

Жан-Батист слезает с унитаза, даже не спустив воду. Натягивает штаны.

— Кто здесь?

Большие буквы КС (камера смертников) выведены черным на белом свитере Жан-Батиста. Это инициалы доктора. Еще один знак. Сейчас он принадлежит ей, но она его навсегда. Его одежда промокла от пота и воняет. Он постоянно потеет и пахнет, как грязное животное. Улыбка появляется на его безобразном лице при мысли о том, казненном несколько недель назад. Старик Пит, убивший полицейского в Атланте. Долгие годы Пит безнаказанно убивал проституток, оставляя их тела на парковках или прямо на дороге. Он нарушил закон только тогда, когда тринадцать раз ударил ножом полицейского.

Ходят слухи, что Пит умер ровно через две минуты и пятьдесят шесть секунд после того, как струя смертельной смеси, словно пуля, ворвалась ему под кожу. Три врача посменно приводят приговор в исполнение: врач-педиатр, хирург и женщина, несколько лет назад открывшая семейное дело в городе Лафкин. Это Жан-Батист узнал из писем своего адвоката и от тех заключенных, кому удалось вернуться из Хантсвилл живым. Эта женщина — самый суровый исполнитель приговора из всех троих. Она приходит со своей черной сумкой, делает свою работу и уходит, высокомерная, молчаливая, безразличная ко всему.

Жан-Батист часто представляет ее себе, невидимую в маленькой тайной комнатке, ждущую сигнала умертвить его связанное тело. Он не боится смерти своего тела, так как разум — это его душа, он бессмертен. Жан-Батист — электричество, жидкость. Он может отделить свой разум от тела. Он — частица Бога. Жан-Батист лежит на кровати и вздыхает, уставившись в потолок. Эта камера не может помешать его странствиям. Чаще всего он переносится в Париж, невидимкой пролетает по городу. Звуки приобретают новую окраску, до сих пор неуловимую для Жан-Батиста. Только недавно он побывал в Париже, как раз после легкого дождя: шорох шин по мокрому асфальту, гул машин вдалеке — все это напоминало какой-то утробный звук. На сиденьях припаркованных мотоциклов блестели, словно бриллианты, капельки дождя, Жан-Батиста окутала волна цветочного запаха, когда мимо прошла женщина с лилиями.

Какой он стал внимательный! Каждый раз, посещая самый красивый город на земле, Париж, он замечает очередное старое здание, заключенное в строительные леса, и рабочих, счищающих с него вековую пыль. Много лет понадобилось, чтобы отреставрировать серый облик Собора Парижской Богоматери. Жан-Батист определяет время по тому, как продвигается работа. Он никогда не остается в Париже дольше, чем на несколько дней, каждую ночь он отправляется на Лионский вокзал, потом на набережную Рапе, посмотреть на медицинский институт, где производили вскрытие нескольких его избранных. Он видит тела женщин, вспоминает их имена. Он ждет, когда проплывет гудя последний кораблик Бато-Муш, когда утихнет рябь на воде, ждет, чтобы догола раздеться на набережной Бурбон.

Всю свою жизнь, погружаясь в холодную Сену, он надеялся, что ее темные воды смоют с него проклятие нечеловека.

Оборотень.

Но его ночные купания не могли вылечить гипертрихоз, очень редкий врожденный дефект, из-за которого завитки детских волос покрыли все тело, делая его отвратительную внешность еще ужаснее. Жан-Батист погружается в реку. Он плывет мимо набережной Орлеан, мимо набережной Бетюн, к восточной части острова Сен-Луи. Здесь, на набережной Анжу, в четырехэтажном здании семнадцатого века, расположен hotel particulier[8], где в чрезмерной роскоши живут его знаменитые родители. Когда люстры мерцают серебряным светом — они дома, но обычно это невозможно угадать, потому что окна гостиной, где они принимают гостей или пьют коктейль перед сном, выходят во внутренний двор.

Во время таких путешествий Жан-Батист может заходить в любую комнату. Он делает что хочет. Прошлой ночью, когда он снова был на острове Сен-Луи, он видел мать, которая еще больше потолстела. На подбородке у нее прибавилось складок, и маленькие глазки-бусинки терялись на пухлом лице. Она завернулась в черный шелковый халат, на ногах у нее были тапочки из той же ткани, не переставая, она курила крепкие французские сигареты, разговаривая с его отцом. А месье Шандонне одновременно смотрел по телевизору новости, разговаривал по телефону и проглядывал бумаги.

Точно так же, как Жан-Батист может слышать без ушей, его отец умеет не слышать того, чего не хочет. Неудивительно, что он ищет удовольствие и покой в объятиях многочисленных молодых любовниц, но остается с мадам Шандонне. Так должно быть. Еще в детстве Жан-Батисту сказали, что его болезнь наследственная, но сам он уверен — причина в алкоголизме матери. Она даже не пыталась меньше пить, когда была беременна им и его братом-близнецом, который называет себя Джеем Талли. Он родился всего три минуты спустя после Жан-Батиста, и явился просто эталоном красоты. Словно маленький Аполлон, он был прекрасно сложен. Его золотистые волосы сияли на солнце, казалось, что его сотворил сам Господь. Он ослепляет всех своей красотой. Жан-Батист находит единственное утешение в том, что внешность Джея Талли, настоящее имя которого Жан-Поль Шандонне, обманчива. В этом случае, он еще хуже Жан-Батиста.

Несколько минут, разделяющие рождение братьев-близнецов — ровно столько ему понадобится, чтобы умереть седьмого мая. Несколько минут — примерно столько жили его избранные. Стены, забрызганные их кровью, напоминали Жан-Батисту картину одного абстракциониста, которую он очень хотел купить, но у него не было денег, да и вешать ее некуда.

— Кто здесь! — кричит он.

15

Река Чарльз отражает первую весеннюю зелень деревьев, высаженных на Бостонской набережной. Прогуливаясь под этим зеленым сводом, Бентон Уэсли лениво наблюдает за соревнованиями. По спокойной глади воды, словно по воздуху, летят байдарки, стремительно приближая своих молодых мускулистых гребцов к финишу. Слышны только громкие всплески от погружаемых в воду весел. Бентон может подолгу молча наблюдать за такими соревнованиями, тем более сегодня великолепный день, на небе ни облачка, и воздух прогрелся до двадцати двух градусов. Бентон привык к одиночеству и тишине. Общение утомляет его, посреди разговора он может внезапно замолчать и больше не произнести ни слова. Некоторых это пугает, других — раздражает. Чаще всего ему просто нечего сказать, словно он какой-нибудь отшельник, отрешенный от этого мира. Как-то раз он даже умудрился обидеть словоохотливого Макса, всегда шумного и веселого. Макс работает в кафе, где Бентон иногда покупает коктейль или сухарики. Недоразумение случилось при первом же разговоре.

— Доллар, — пробормотал тогда Бентон, кивнув головой.

Макс по происхождению немец, поэтому часто неправильно толкует английскую речь, и к тому же очень обидчив. Он подумал, что этот умник в темных очках и костюме, который висит на нем, как на вешалке, считает всех иностранцев обманщиками и требует сдачу с пяти долларов. Другими словами хочет сказать, что трудолюбивый Макс — вор.

На самом деле Бентон имел в виду, что сухарики и крекеры в этом кафе обычно упаковывают в бумажные пакетики, а не в коробки, и стоят они доллар, а не двадцать пять центов. В таких пакетах внутри есть игрушка-сюрприз, а на дешевой бумаге, из которой они сделаны, печатают какие-нибудь незатейливые игры, очень легкие. Прошло время, когда его детские пальчики пробирались через попкорн в глазури и орешки в поисках такого сокровища. Ему доставались пластиковые свистки, сборные фигурки, а однажды он нашел на дне пакета волшебное колечко. Это был самый чудесный сюрприз. Маленький Бентон носил кольцо на указательном пальце, притворяясь, что оно помогает узнать, о чем думают люди, что они собираются делать, и какого монстра он победит в своей следующей секретной миссии.

По иронии судьбы он и сейчас носит такое «волшебное кольцо», только теперь это золотой перстень с эмблемой ФБР. Бентону нет равных в разгадывании мыслей, намерений и поступков людей, которых общественность называет монстрами. Он родился с этим даром, способностью понимать и предчувствовать их действия. Его добычей были неуловимые нарушители закона, чьи жестокие преступления повергали в ужас офицеров полиции, которые приезжали в Виргинию, в Академию ФБР, даже из-за границы, чтобы посоветоваться с ним. Бентон Уэсли в строгом костюме, с внушительным золотым кольцом на пальце, знаменитый начальник штаба.

Говорили, что в показаниях, в леденящих душу фотографиях, Бентон мог увидеть что-то, чего никто не замечал. Словно требовалось найти какой-то волшебный приз, вырвать его из темноты, из холодного пространства, где единственными звуками были зловещие голоса, шуршание бумаги, приглушенные выстрелы где-то вдалеке. Миром Бентона во время его службы в ФБР являлось старое бомбоубежище Эдгара Гувера, душный бункер под землей, где соединялись трубы, ведущие из туалетов Академии. Очень часто они протекали, и маленькие капли стекали по бетонным стенам бомбоубежища, падали на протертый ковер.

Сейчас Бентону пятьдесят, он давно пришел к горькому выводу, что к составлению психологического портрета преступника психология не имеет никакого отношения, сейчас больше ценятся теории столетней давности, непрофессиональные и примитивные.

Академия ФБР превратилась в рекламу, в надувательство, это еще одна уловка, чтобы вытянуть побольше денег у государства. Его бесит эта пафосность, он не может смириться с тем, что люди не понимают, чем он занимается, не придают этому никакого значения. Его работа стала избитым клише Голливуда, основанным на устаревшей науке о поведении человека, на небылицах и дедуктивных предположениях. Сегодняшняя теория по выявлению преступников не индуктивна. Она обманчива так же, как физиогномика и антропометрия, как древняя нелепая вера в то, что убийца похож на неандертальца, и его можно определить по размеру черепа и длине рук. Для Бентона прийти к выводу, что дело его жизни превратили в шутку — все равно, что для священника перестать верить в Бога.

Неважно, что говорят, неважно, что показывает статистика и эпидемиологические данные, что утверждают мудрые специалисты. Единственная постоянная величина — это изменение. Сегодня люди совершают гораздо больше преступлений, грабежей, изнасилований, похищений, терактов, обычных бесчестных, эгоистических поступков по отношению к любому живому существу. Эта мысль не оставляет Бентона в покое, а времени на размышления у него много. Макс наверняка считает Бентона, имени которого он даже не знает, каким-нибудь профессором в Гарварде или Технологическом институте, эдаким снобом-интеллектуалом, начисто лишенным чувства юмора. Ему не уловить остроумия и иронии Бентона, которыми тот славился, когда был знаменит, теперь эти времена прошли безвозвратно.

Макс больше с ним не разговаривает, только берет деньги и демонстративно отсчитывает сдачу, прежде чем отдать ее этому «Scheiße Arsch»[9] вместе с сырной пиццей, содовой или крекерами.

Он всегда ищет повода о нем поговорить.

— Опять купил свои крекеры, — сказал однажды Макс Носмо Кингу, молодому человеку, развозившему еду. Своим оригинальным именем тот обязан матери, которая увидела, как двери в роддом разделили надпись «No Smoking»[10].

— Он там, — Макс махнул сигаретой на столик под сводом старых дубов, — ест крекеры и таращится на этого воздушного змея, — он вытянул руку, указывая на красного изорванного воздушного змея, зацепившегося за ветки. — Как будто это новый природный феномен или знак свыше. Может, НЛО?

Носмо Кинг остановился с бутылками минеральной воды в руках и, щурясь от солнца, посмотрел в указанном направлении.

— Помню, как это меня раздражало в детстве, — сказал он. — Только купишь себе нового воздушного змея, как через пять минут тот уже болтается на телефонных проводах или на дереве. И так всегда. Вроде все идет хорошо, а потом подует ветер и все к чертям.

Призраки прошлого не отпускают Бентона, куда бы он ни пошел, что бы ни делал. Он живет в своем замкнутом одиноком мирке, который угнетает и подавляет его до такой степени, что иногда ему становится на все наплевать, у него пропадает аппетит, и он только и делает, что спит. Бентон нуждается в солнце и боится зимы. Поэтому сегодня он благодарит Бога за то, что день выдался таким солнечным и ясным. На небо невозможно смотреть без солнцезащитных очков, которые уже давно стали неотъемлемой частью его самого.

Бентон отворачивается от молодых спортсменов и с горечью думает, что, отмерив полжизни, испытывает только равнодушие, бессилие и сожаление вместо смелости и жажды победы, как когда-то.

Я умер, — говорит он себе каждое утро, бреясь. — Мне все равно, я умер.

Меня зовут Том. Том Хэвиленд. Том Спек Хэвиленд. Я родом из Гринвича, Коннектикут. Родился двадцатого февраля 1955, родители родом из Салема, Массачусетс. Психолог, на пенсии, устал от выслушивания вечных проблем людей, номер социального страхования бла-бла-бла, не женат, гей, ВИЧ-инфицирован, люблю глазеть на мускулистых мальчиков в спортзале, дальше никогда не захожу, не начинаю разговор, не назначаю свидания. Никогда, никогда, никогда.

Все это ложь.

Бентон Уэсли вот уже шесть лет живет в изгнании с этой ложью.

Он садится на скамейку, кладет руки на колени, переплетя тонкие пальцы. Его сердце начинает нервно колотиться от страха и волнения. После стольких лет погони за справедливостью он получил в награду изгнание, вынужденную необходимость принять то, что не существует ни его, ни тех, кого он когда-то знал. Иногда он почти не помнит, кем был в прошлом, так как постоянно живет в своих мыслях, разнообразя жизнь лишь чтением философских и религиозных книг, истории и поэзии. Иногда он ходит в парк кормить голубей, или куда-нибудь еще, где с легкостью становится частью безликой толпы местных жителей и туристов.

Больше он не шьет одежду на заказ, бреет наголо свои густые седые волосы, носит аккуратно подстриженные усы и бороду, но его фигура и манера держать себя сводят на нет попытки выглядеть неряшливо и старше своих лет. У него загорелое гладкое лицо, офицерская выправка. Он хорошо сложен, в хорошей спортивной форме, сквозь загорелую кожу четко просвечивает голубой узор вен. Бентона знают во многих спортивных клубах здесь, в округе. Когда дело касается его физического состояния, он безжалостен к себе, ведь боль напоминает, что он еще жив. Бентон не позволяет себе ходить в одни и те же места постоянно, например, в одни и те же спортклубы, магазины, или рестораны, это может быть опасно.

Заметив краем глаза приближающуюся тучную фигуру Пита Марино, он оборачивается, умело сдерживая волнение и радость, которые испытывает при виде своего давнего друга и бывшего коллеги. Они не виделись с тех пор, как Бентон якобы умер, в соответствии с планом программы по защите свидетелей. Она была разработана специально для него, и ее секрет вместе хранили лондонская городская полиция, Вашингтон и Интерпол.

Марино усаживается возле Бентона, сперва проведя рукой по скамейке. Он достает пачку «Лаки Страйк» и после нескольких неудачных попыток прикурить наконец затягивается. Бентон замечает, что руки Пита дрожат. Они молча сидят на скамейке, наблюдая, как от причала отчаливает лодка.

— Был здесь когда-нибудь в концертном зале? — в голосе Марино слышится волнение, хотя он пытается его скрыть, покашливая и нервно затягиваясь.

— Слышал какую-то группу четвертого июля, — спокойно отвечает Бентон. — Я живу недалеко, оттуда все слышно. Как дела?

— Но сам ты не ходил, — Марино пытается говорить естественно, как в старые времена. — Могу тебя понять. Я бы, наверное, тоже не пошел. Толпа безмозглых фанатов. Вообще не люблю толпы. Прямо как в магазинах. Дошло до того, что я даже по магазинам не могу пройтись, — он выпускает облако дыма, сигарета дрожит в его толстых пальцах. — По крайней мере, ты не живешь там, где музыки вообще не слышно, приятель. Могло быть и хуже. Я всегда говорю, могло быть и хуже.

Худое симпатичное лицо Бентона не выдает мысли и чувства. Его руки спокойны. Он контролирует свои эмоции. Он никому не приятель, никогда им не был, его охватывает горькая печаль и гнев. Марино назвал его приятелем, потому что не знает, как еще его назвать.

— Я прошу тебя не называть меня приятелем, — сдержанно произносит Бентон.

— Конечно. Мне, черт возьми, все равно, — пожимает плечами Марино, глубоко уязвленный замечанием Бентона.

Для такого большого и жесткого полицейского, Марино слишком чувствителен и принимает все слишком близко к сердцу. Его привычка считать откровенное замечание оскорблением в свой адрес утомляет тех, кто его знает, и пугает незнакомых. Темперамент Марино — как пороховая бочка, его гнев не знает границ, когда он раздражен. Единственная причина, почему его до сих пор не убили во время одной из подобных вспышек в том, что его сила и способность к выживанию подкреплены богатым опытом и удачей. Но удача не бывает благосклонна всегда. Внимательно рассматривая Марино, Бентон почувствовал то же беспокойство за его будущее. Его убьют либо в перестрелке, либо в драке.

— Томом я тебя называть уж точно не буду, — продолжает Марино. — Разговаривать с тобой и называть тебя Томом… Черта с два.

— Не волнуйся, я привык.

Лицо Марино заметно напряжено.

— Как идут твои дела с тех пор, как мы не виделись? — Бентон опускает глаза, разглядывая свои пальцы. — Хотя, наверное, ответ очевиден, — улыбается он.

По лысеющей голове Марино струится пот, его темно-синяя ветровка, впитывающая солнечный свет как губка, уже вся мокрая, и он испытывает непреодолимое желание ее снять. Марино выпрямляется, чувствуя под огромной левой рукой кобуру пистолета сорокового калибра, и выпускает облако дыма, надеясь, что оно не попадет на Бентона. Дым плывет прямо ему в лицо.

— Спасибо.

— Не за что. Я не могу называть тебя Томом.

Марино наблюдает за молодой девушкой пробегающей мимо в коротких шортах и спортивном топе, от бега ее грудь трясется. Он никак не может привыкнуть к женщинам, бегающим в топах. Для ветерана-детектива, расследующего бытовые убийства и повидавшего многих обнаженных женщин (большинство при вскрытии), ему странно видеть в общественном месте фривольно одетую девушку. Без труда можно представить, как она выглядит обнаженной, буквально до размера ее сосков.

— Если бы моя дочь бегала вот так, я бы ее убил, — бормочет Марино, глядя ей вслед.

— Слава богу, у тебя нет дочери, Пит, — замечает Бентон.

— Да уж, черт. Особенно если бы она была похожа на меня. Наверное, закончила бы каким-нибудь профессиональным борцом-лесбиянкой.

— Не уверен. Говорят, ты был ничего.

Бентон видел давние фотографии Марино в полицейской форме, когда тот еще служил в Нью-Йорке. Он был широкоплечим, симпатичным парнем, настоящим жеребцом, пока не махнул на себя рукой, потерял форму, бросил следить за собой, словно возненавидел свое тело и мечтал от него избавиться.

Бентон поднимается со скамьи, и они бредут к мосту.

— О, — виновато улыбается Марино, — совсем забыл, ты же у нас гей. Наверное, мне надо поосторожнее со всякими там борцами-лесбиянками, а? Только попробуй взять меня за руку, и я снесу тебе башку.

Марино всегда страдал гомофобией, но на этой стадии жизни чувствовал себя особенно подавленно. Его убеждение, что геи — извращенцы, а лесбиянок можно вылечить сексом с мужчиной раньше было непоколебимо, а теперь превратилось в сомнение. Он не знает, как относиться к людям, предпочитающим однополую любовь. И от этого его циничные неуклюжие замечания приобретают стальной отзвук. Он больше ни в чем не уверен, немногое может принять, закрыв глаза. По крайней мере, когда он свято верил в свое убеждение, у него не возникало вопросов. Раньше он жил по «Евангелию от Марино», но за последние годы превратился в агностика, в компас без магнитной стрелки. Его убеждения рушились, как карточный домик.

— Ну так как это — знать, что все люди думают… ну ты понимаешь, — спрашивает Марино. — Надеюсь, никто не пытался тебя побить или еще что-нибудь?

— Мне все равно, что кто-то обо мне думает, — тихо произносит Бентон, внимательно наблюдая за проходящими мимо людьми, за машинами, мчащимися под мостом, словно кто-нибудь может их подслушивать. — Когда ты последний раз ездил на рыбалку?

16

Они идут по тротуару в тени сакур, кленов и голубых сосен, высаженных вдоль дороги. Настроение Марино ухудшается.

Когда у него плохое настроение, особенно поздно вечером, после нескольких стаканов пива, он чувствует горькую обиду на Бентона Уэсли, почти презирает за то, что он испортил жизнь стольким людям. Окажись Бентон действительно мертв, было бы проще. Каждый раз Марино убеждает себя, что пора перестать мучить себя по этому поводу, но как оправиться от потери, которой на самом деле не было, и как продолжать жить с этим секретом?

Поэтому когда Марино сидит один в своей неряшливой гостиной, когда он пьян, в его душе бушует негодование, он проклинает Бентона, яростно швыряя в стену бутылки из-под пива.

— Посмотри, что ты с ней сделал! — кричит он в пустоту. — Посмотри, что ты с ней сделал, сукин ты сын!

Доктор Кей Скарпетта призраком появляется между ними. Она одна из самых блестящих и удивительных женщин, которых Марино когда-либо встречал. Когда умер Бентон, у нее словно вырвали сердце. Где бы она ни находилась, все напоминает о нем. И все это время, с самого начала, Марино знал, что ужасная смерть Бентона — миф, и что все, начиная с результатов вскрытия, лабораторных анализов, свидетельства о смерти, до пепла, который Скарпетта развеяла по ветру на острове Хилтон-Хэд, их с Бентоном любимом курорте, было сфабриковано.

Пепел и остатки костей взяли из крематория в Филадельфии. Кто знает, чьи они? Марино передал их Скарпетте в маленькой урне, которую ему вручили в Медицинском исследовательском центре Филадельфии. Все что он мог сказать в утешение: «Мне жаль, Док. Правда, очень жаль». Вспотев в костюме и галстуке, он стоял на мокром песке и смотрел, как Скарпетта развеивала пепел в воздушном урагане, который создавал вертолет Люси. Этот ураган, который яростно хлестал по лицу, взбаламучивая воду и растворяя в себе останки Бентона, в своем неистовстве походил на боль Скарпетты, потерявшей любимого.

Марино поймал тогда непроницаемый взгляд Люси, она выполняла просьбу тети, и она тоже знала.

— Думаю, что давно, — тем же ровным тоном продолжает Бентон.

— У меня никогда не клюет, — злоба, вспыхнувшая в душе Марино, с новой силой вот-вот вырвется наружу.

— Понятно. Неужели ни одной рыбки? А как насчет боулинга? Помнится, ты был вторым в Лиге. «Сшибающие кегли», так, кажется, называлась твоя команда?

— Да, в прошлой жизни. Я редко бываю в Виргинии. Только если приходится ехать в Ричмонд[11] по судебным делам. Я больше не в команде. Хочу поехать во Флориду и попроситься в команду Голливуда.

— Так ты редко бываешь в Ричмонде? — произносит Бентон. — Ясно…

Марино знает, что Бентон ему не поверил. Он постоянно думает о том, чтобы переехать из Ричмонда, но у него не хватает духа. Это его родной город, место боевой славы, так сказать, даже если там больше ничего не осталось для Марино.

— Я приехал сюда не для того, чтобы докучать тебе длинными рассказами, — говорит он.

— Что ж, вижу, ты очень по мне скучал, — холодно произносит Бентон, внимательно изучая Марино сквозь темные очки.

— Это ни черта нечестно! — взрывается Марино, сжимая кулаки. — Я больше не могу так, приятель. Люси так больше не может, приятель. Я бы хотел, чтобы твоя дерьмовая задница увидела, что ты сделал с ней, с доктором Скарпеттой. Или, может, ты даже имени ее не помнишь?

— Ты приехал сюда, чтобы сказать мне это?

— Просто подумал, что раз уж я здесь, могу сказать тебе лично, что ни черта не понимаю, как смерть может быть хуже жизни, которую ты ведешь.

— Помолчи, — тихо произносит Бентон, сохраняя завидное самообладание. — Поговорим внутри.

17

Среди почтенных кирпичных домов и изящных деревьев округа Бэкон-Хилл, Бентону Уэсли удалось найти подходящее в данных обстоятельствах место обитания. Уродливый блочный дом, в котором находилась его квартира, утыкан маленькими балконами, на каждом стояли пластиковые стулья. Двор, заросший и неухоженный, обнесен железным заборчиком. Они с Марино поднимались по тускло освещенной лестнице, на которой воняло мочой и застоялым сигаретным дымом.

— Черт, — задыхается Марино. — Не мог, что ли, найти дом с лифтом? Я это несерьезно, насчет твоей смерти… Никто не хочет, чтобы ты умер.

На пятом этаже Бентон отпирает исцарапанную металлическую дверь квартиры 56.

— Большинство людей уверены, что я умер.

— Чертов мой язык, — Марино вытирает пот со лба.

— У меня есть «Дос Эквис» и лаймовый сок, — Бентон захлопывает входную дверь. — Конечно, свежевыжатый.

— А «Бадвайзер»?

— Чувствуй себя как дома.

— У тебя же есть «Бадвайзер»? — с надеждой спрашивает Марино. Неужели Бентон все забыл?

— Я же знал, что ты придешь. Конечно, у меня есть «Бадвайзер», — голос Бентона доносится с кухни. — Полный холодильник.

Марино садится на дешевый цветастый диван, оглядывает комнату. Меблировка квартиры — потертые диваны, кресла — напоминают об одиноких легкомысленных жизнях, о людях, живших тут когда-то. С тех пор как Бентон умер и превратился в Тома, он, наверное, не жил в приличном месте. Марино иногда удивляется, как такой щепетильный, утонченный человек может это выносить. Бентон родился в состоятельной семье в Новой Англии и никогда не нуждался в деньгах, хотя, конечно, никакие деньги не могли освободить его от ужасов работы. Марино не представляет, как можно жить в этой квартирке, больше подходящей бедным студентам или представителям среднего класса. Как Бентон может ходить в потрепанной одежде, бриться наголо и даже не иметь возможности взять напрокат машину.

— По крайней мере, ты в хорошей форме, — зевая, замечает Марино.

— По крайней мере? То есть, это единственное, что ты можешь сказать обо мне хорошего? — открыв холодильник, Бентон достает два пива.

Холодные бутылки позвякивают в его руке, пока он ищет открывалку.

— Не возражаешь, если я закурю? — спрашивает Марино.

— Возражаю, — Бентон прикрывает дверь кабинета.

— Ладно, тогда у меня начнется припадок.

— Я не сказал, что ты не можешь здесь курить, — Бентон входит в полутемную гостиную с бутылками. — Я сказал, что возражаю.

Вместо пепельницы он дает Марино стакан.

— Ну ладно, даже если ты в хорошей форме, не куришь и все такое, — продолжает Марино, удовлетворенно отпивая из бутылки, — твоя жизнь — дерьмо.

Бентон усаживается в кресло напротив Марино, между ними стоит маленький журнальный столик с десятком аккуратно разложенных на нем журналов и телевизионным пультом.

— Какого черта ты появился? Сказать мне, что моя жизнь — дерьмо? — произносит Бентон. — Если ты за этим приехал, то убирайся к дьяволу. Ты нарушил программу, подверг меня опасности…

— И себя тоже, — замечает Марино.

— Я собирался это сказать, — взрывается Бентон, его глаза горят. — Ты прекрасно знаешь, что я стал Томом не из-за себя. Если бы дело касалось только меня, я бы с радостью поиграл с ними в мишень.

Марино начинает отдирать этикетку от бутылки:

— Наш Волчонок решил сдать свою славную семейку.

Бентон читает газеты несколько раз в день, ищет информацию в Интернете, пытаясь по кусочкам восстановить свою прошлую жизнь. Он знает, кто такой Жан-Батист, уродливый убийца, сын великого месье Шандонне, близкого друга всей знати Парижа, главы самой большой и опасной мафиозной группировки. Жан-Батист достаточно осведомлен о кровавом бизнесе своей семейки, о тех, кто исполняет приказы и устраняет неугодных Шандонне людей, запирает их в тюрьмах или камерах смертников.

Пока что Жан-Батист отсиживался в техасской тюрьме строгого режима и не изъявлял желания говорить. Именно из-за бандитской группировки Шандонне Бентон оказался здесь, и теперь, за тысячу миль от него, мсье Шандонне распивает свои изысканные вина, полностью уверенный, что Бентон заплатил за все сполна, заплатил своей смертью. Мсье Шандонне обрадовался, но в какой-то мере и огорчился. Бентон умер вымышленной смертью, чем спас себя и многих людей. Но цена, которую он платит, слишком велика. Словно Прометей, прикованный к скале, он не может залечить свои раны, потому что каждый день у него заново вырывают сердце.

— Наш Волчонок, — так Марино называет Жан-Батиста, — говорит, что сдаст всех помощников папочки, начиная с прислуги. Но у него есть некоторые условия, — Марино медлит. — Он не играет с нами, Бентон, кажется, тут все серьезно.

— Ты так уверен? — мягко спрашивает Бентон.

— Да.

— Как ты узнал о его намерениях? — Бентон воодушевляется, почуяв родную стихию.

— Он прислал мне письмо.

— Он кому-нибудь писал, кроме тебя?

— Доку. Ее письмо переслали мне. Я его не отдал, зачем?

— Кому еще?

— Люси.

— Ее письмо тоже переслали тебе?

— Нет, в ее офис. Не понимаю, как он узнал ее адрес и название «Особый отдел», она его не регистрировала. Все остальные думают, что у нее компания по обработке данных.

— Откуда он узнал, что вы с Люси входите в Особый отдел? В Интернете можно найти какие-нибудь сведения об отделе?

— Можно, но это будет не то, о чем мы говорим.

— А насчет компании по обработке данных?

— Конечно.

— Есть ее номер телефона? — спрашивает Бентон.

— Зарегистрирован только ее телефон, как специалиста по обработке данных.

— Может, он его узнал, позвонил в справочную, там дали адрес. Мне кажется, сейчас можно узнать все, особенно по Интернету, а за какие-то пятьдесят баксов купить незарегистрированные и мобильные номера.

— Не думаю, что у Волчонка в камере есть компьютер, — раздраженно говорит Марино.

— Рокко Каджиано мог достать для него любую информацию, — напоминает Бентон. — Одно время у него был номер Люси, он же собирался ее сместить. А Жан-Батист просто попросил.

— Кажется, ты не отстаешь от жизни, — Марино пытается увести разговор от Рокко Каджиано.

— Ты читал письмо, которое он прислал Люси?

— Она мне о нем сказала. Не захотела отправить его ни факсом, ни по электронной почте.

На самом деле, Марино это беспокоит. Люси не хотела, чтобы он видел письмо.

— Он писал кому-нибудь еще?

Марино пожимает плечами, отпивает глоток пива.

— Без понятия. Тебе, скорее всего, нет, — шутит он.

Бентон не смеется.

— Потому что ты умер, не понял, что ли? — объясняет свою шутку Марино. — Если осужденный помечает конверт «Адвокату» или «Прессе», охранники не имеют права его вскрывать. Так что если даже Волчонок кому-то пишет, эта информация закрыта.

Он снова начинает отрывать этикетку, рассказывая дальше, словно Бентон не знает, какие в тюрьме порядки, словно не допрашивал там сотни опасных преступников.

— Правда, можно посмотреть список его посетителей, потому что большинство людей, которым они пишут, навещают их. У Волчонка тоже есть такой список. Так, дай-ка подумать… губернатор Техаса, президент…

— Президент Соединенных Штатов? — особенность Бентона — все воспринимать всерьез.

— Ага, — кивает Марино.

Его раздражает видеть в этом человеке того Бентона из прошлого, с которым он работал, который был его другом.

— Еще кто? — Бентон берет блокнот и карандаш с аккуратно сложенной стопки бумаг и журналов возле компьютера.

Он надевает маленькие очки а-ля Джон Леннон, которые никогда не стал бы носить раньше. Снова садится в кресло и записывает время, дату и место на чистом листе бумаги. С дивана Марино различает только слово «правонарушитель», больше он ничего не может увидеть, тем более что у Бентона мелкий почерк.

— Его родители тоже в списке, — отвечает Марино. — Смешно, да?

Бентон перестает писать и поднимает глаза:

— А его адвокат? Рокко Каджиано?

Марино молча взбалтывает оставшееся на дне бутылки пиво.

— Ну так как насчет Рокко? — повторяет Бентон. — Может, расскажешь мне?

— Забудь, что он мой… — в глазах Марино вспыхивает гнев, смешанный со стыдом. — Забудь, что он со мной вырос, что я вообще его знаю. Не хочу о нем слышать, снес бы ему башку, как и любому говнюку.

— Он твой сын, нравится тебе это или нет, — деловым тоном отвечает Бентон.

— Я даже не помню когда у него день рождения, — отмахивается Марино, допивая «Бадвайзер».

Рокко Марино родился плохим парнем. Позже он сменил фамилию на Каджиано. Это был позорный секрет Марино, который тот не раскрывал никому, пока не появился Жан-Батист. Марино всегда думал, что ужасные поступки Рокко вызваны его презрением к отцу, что Рокко все делал ему назло. Как ни странно, он находил удовлетворение в этой мысли. Месть все-таки лучше, чем унизительная, горькая правда о том, что Рокко равнодушен к Марино. Но, поступая так или иначе, Рокко вряд ли задумывался об отце, он поступал, как считал нужным. Рокко смеется над отцом, считает его дубиноголовым копом, неудачником, который одевается как свинья, живет как свинья и на самом деле является свиньей.

Появление Рокко в жизни Марино было случайностью — «чертовски смешной случайностью», как выразился сам Рокко, когда они встретились около двери в зал суда после ареста Жан-Батиста. Рокко связался с мафией в совсем юном возрасте. Он стал раболепным исполнительным адвокатом семьи Шандонне задолго до того, как Марино впервые о них услышал.

— Ты знаешь, где сейчас находится Рокко? — спрашивает Бентон.

— Возможно, очень возможно, что мы скоро это узнаем, — взгляд Марино темнеет.

— Что ты имеешь в виду?

Марино откидывается на спинку дивана, словно этот разговор доставляет ему удовольствие и льстит его самолюбию.

— То, что он по уши в дерьме.

— Что ты имеешь в виду? — снова спрашивает Бентон.

— Интерпол объявил его в международный розыск, а он об этом ничего не знает. Мне Люси сказала. Уверен, что мы его найдем, а вместе с ним и еще парочку засранцев.

— Мы?

Марино пожимает плечами, он хочет еще пива, но в бутылке не осталось ни капли. Сходить за новой? — думает Марино.

— «Мы» в переносном смысле, — объясняет он. — Как «мы, хорошие парни». Рокко схватят, едва он покажется в каком-нибудь аэропорту. Появится информация о розыске, он опомниться не успеет, как на него наденут наручники, а может, и парочку револьверов к башке приставят.

— За какие преступления? До сих пор ему удавалось избежать наказания, наверное, благодаря своему шарму.

— Я знаю, что в Италии есть ордер на его арест.

— Кто тебе сказал?

— Люси. Все бы отдал, чтобы быть среди тех, кто возьмет его на мушку. Только я точно спустил бы курок, — Марино уверен, что так и поступил бы, только с трудом может представить себе эту картину.

— Он твой сын, — напоминает ему Бентон. — Попробуй себе представить, что ты будешь чувствовать, если с ним и правда что-нибудь случится по твоей вине. Не думаю, что ты имеешь право преследовать его или любого члена семьи Шандонне на законных основаниях. Или ты работаешь под прикрытием федералов?

Марино ненавидит федералов.

— Ничего я не почувствую, — отвечает он после короткой паузы. Он пытается сохранить самообладание, но все же где-то внутри притаились злоба и страх. — Я даже не знаю, где его носит. Его задержат и отправят в Италию, если он доживет. Хотя не сомневаюсь, что Шандонне вытащат его раньше, чем он успеет открыть рот.

— Кто еще? — продолжает Бентон. — Кто еще в списке?

— Двое репортеров. Никогда не слышал о них, насколько я знаю, их даже не существует. Ах да, совсем забыл братца, Жан-Поля Шандонне, известного как Джей Талли. Если бы он заглянул к Жан-Батисту, мы бы с радостью его прищучили, и он бы присоединился к Волчонку в камере смертников.

Бентон замирает при упоминании имени Джея Талли.

— Полагаешь, он еще жив?

— Почему бы и нет? Думаю, живет где-нибудь припеваючи, занимается семейным бизнесом, пока Шандонне прикрывают его задницу.

Марино приходит в голову, что наверняка Бентон знает историю с Джеем Талли. Тогда ему удалось выдать себя за американского агента и добиться тесного сотрудничества со штабом Интерпола во Франции. Марино пытается вспомнить, что обнародовали по делу Жан-Батиста. Он не знает, упоминалось ли о связи Скарпетты с Джеем Талли, когда все считали его красавцем-агентом, который учился в Гарварде и знает десять языков. Бентону не надо знать, что было между Скарпеттой и Талли. И Марино очень надеется, что Бентон никогда этого не узнает.

— Я читал кое-что о Талли, — говорит Бентон. — Он очень умный, коварный и чрезвычайно опасный. Сомневаюсь, что он умер.

Марино судорожно пытается сообразить, что может знать Бентон.

— Что ты о нем читал?

— Всем известно, что он брат-близнец Жан-Батиста, — лицо Бентона ничего не выражает.

— Странный случай, — Марино качает головой. — Представить не могу, что они родились почти одновременно. Одному брату не повезло, другой же, напротив, вытащил счастливый билет.

— Талли — психопат, — отвечает Бентон, — я бы не назвал это счастливым билетом.

— Их ДНК так похожи, — продолжает Марино, — нужно сделать много анализов, чтобы увидеть, что это ДНК двух разных людей. Только не проси меня объяснить все это, этим Док занималась.

— Кто еще в списке? — перебивает его Бентон. — В списке посетителей?

— Этот лист — полная чушь. Я уверен, что никто из тех, чьи имена там стоят, не приходил к Жан-Батисту, кроме его адвоката.

— Кроме Рокко Каджиано, твоего сына, — он не позволяет Марино игнорировать этот факт. — Еще кто-нибудь? — упорствует Бентон, продолжая что-то записывать в блокноте.

— Получается, что я. Какая прелесть! А потом мой новый дружок по переписке шлет мне письмо. Одно мне, а другое Доку. То, которое я ей не отдал.

Марино поднимается, чтобы взять еще пива:

— Тебе нужно?

— Нет.

Он вытаскивает из кармана куртки сложенные листы бумаги:

— У меня они с собой. Копии писем и конвертов.

— Список, — Бентон не собирается уходить от темы. — Ты же захватил с собой копию списка посетителей?

— Да не нужна мне копия этого чертового списка, — раздраженно отвечает Марино. — Что ты к нему привязался? Я могу тебе точно сказать имена. Все, кого я уже назвал, плюс два репортера. Карлос Гуарино и Эммануэль Ля-Флер.

Марино непонятно произносит имена и Бентон просит продиктовать их снова.

— Предположительно, один живет на Сицилии, другой — в Париже.

— Имена настоящие?

— Такие имена не зарегистрированы ни в одном газетном издательстве. Люси тоже искала.

— Раз Люси их не нашла, значит, их не существует, — подытоживает Бентон.

— Еще в списке есть Хайме Берген. Она бы задала Жан-Батисту жару, если бы присутствовала на суде в Нью-Йорке. Берген — хорошая знакомая Дока, они давно дружат.

Все это Бентон знает, поэтому никак не реагирует. Он продолжает писать.

— И, наконец, последний, некий Роберт Ли.

— Его имя кажется вполне реальным. На конце одно «и»? Мне кажется, господин Ли умер несколько столетий назад. Жан-Батист ему писал?

— Его имя в списке посетителей — это все, что я знаю. В тюрьме отказываются комментировать переписку заключенных с адвокатами, так что понятия не имею, кому еще Волчонок отправлял свои любовные послания.

18

Марино разворачивает письмо и начинает читать:

Bonjour mon cher ami[12], Пит…

Он поднимает глаза, с негодованием замечая:

— Только подумай, он называет меня Питом. Это меня бесит.

— Тебе больше нравится мой дорогой друг? — сухо спрашивает Бентон.

— Не люблю, когда такие засранцы называют меня по имени. Такой уж я.

— Читай дальше, — нетерпеливо произносит Бентон. — Надеюсь, там больше нет французского, и тебе не придется так коверкать слова. Когда это написано?

— Меньше недели назад. Я постарался приехать как можно скорее. Чтобы увидеть тебя… Вот черт, буду называть тебя Бентон.

— Нет, не будешь. Читай дальше.

Марино зажигает очередную сигарету, глубоко затягивается и продолжает:

Решил сообщить тебе, что начал отращивать волосы. Почему? Да просто мне уже назначили день исполнения приговора. Седьмого мая, ровно в девять вечера. Ни минутой позже. Я надеюсь, ты будешь моим особым гостем. А пока, mon ami, у нас есть кое-какое дельце. Я делаю вам предложение, от которого трудно отказаться (как говорят в кино). Вам их никогда не поймать без меня. Вы будете пытаться выудить тысячу маленьких рыбок без сети. Эта сеть — Я. У меня есть два условия. Они очень просты.

Я расскажу все только мадам Скарпетте. Она просила у меня разрешения прийти, чтобы я начал говорить.

Больше никто не должен присутствовать.

Но у меня есть еще одно условие, о котором она не знает. Она должна быть доктором, который сделает мне укол. Мадам Скарпетта должна меня убить. Я полностью вам доверюсь, если она согласится, она не нарушит свое обещание. Вот видите, как хорошо я знаю ее.

A bientot,

Жан-Батист Шандонне

— А ее письмо? — неожиданно спрашивает Бентон, не осмеливаясь произнести имя Скарпетты.

— Почти то же самое, — Марино не хочет читать ему письмо.

— Оно же у тебя в руке, прочти.

Марино тушит сигарету, отводя взгляд от Бентона:

— Я перескажу тебе вкратце.

— Не надо меня щадить, Пит, — мягко говорит Бентон.

— Пожалуйста. Если хочешь его услышать, я прочту. Но не думаю, что это так важно и может тебе надо…

— Прочти, — голос Бентона звучит устало, он глубже усаживается в кресло.

Марино откашливается и разворачивает второй листок бумаги:

Mon cher amour[13], Кей…

Марино поднимает глаза, но Бентон лишь слегка побледнел.

Я очень расстроен, потому что Вы все не приходите меня навестить. Я не понимаю, почему? Уверен, Вы чувствуете то же, что и я. Я Ваш ночной похититель, Ваш любовник, я пришел тогда, чтобы украсть Вас, но Вы отказались. Вы не хотели со мной разговаривать, ранили меня. Как Вы, должно быть, сожалеете об этом сейчас, мадам Скарпетта, как хотите снова меня увидеть…

Вы всегда со мной, здесь, в моей камере, против Вашей воли, в моей власти. Вы должны это знать. Вы должны это чувствовать. Дайте подумать, сколько раз в день я разрываю Вашу прекрасную одежду, дорогую одежду мадам Скарпетты, доктора, адвоката, начальника. Я рву на Вас одежду и вонзаюсь зубами в вашу роскошную грудь, вы вздрагиваете и умираете от восторга…

— В этом есть какой-то смысл? — голос Бентона раздается, словно выстрел. — Мне неинтересно слушать эту порнографическую чушь. Чего он хочет?

Марино внимательно на него смотрит, затем переворачивает письмо. По вискам у него течет пот. Он читает то, что написано на другой стороне листа:

Я должен Вас увидеть! Вы не можете мне отказать, если только не хотите, чтобы умирали невинные люди. Конечно, не все люди невинны. Я скажу Вам все, что Вас интересует. Но я должен увидеть Вас лично, потому что я буду говорить правду. А потом Вы убьете меня.

Марино останавливается:

— Больше этой дряни тебе слышать не надо.

— Она ничего об этом не знает?

— Ну, — неопределенно отвечает Марино, — не совсем так. Я не показывал его, просто сказал, что получил письмо от Волчонка и что он готов говорить, если она придет к нему и если согласится сделать ему инъекцию.

— Обычно те, кто приводят в исполнение приговор — простые доктора из обыкновенных больниц, — задумчиво комментирует Бентон, никак не реагируя на слова Марино. — Ты пробовал нингидрин для определения отпечатков на листах? — он меняет тему разговора. — Это копии, я не могу по ним увидеть.

Нингидрин помогает увидеть отпечатки пальцев, реагируя на аминокислоту и окрашивая бумагу в темно-фиолетовый цвет.

— Не хотел портить письма, — отвечает Марино.

— А ультрафиолет? Или что-нибудь в этом роде, не повреждающее поверхности?

Марино молчит.

— Ты даже не проверил, действительно ли эти письма от Жан-Батиста Шандонне? Просто предположил? Господи!

Бентон закрывает глаза:

— Господи боже, ты приехал сюда, сюда, подвергая себя и меня такой опасности, и даже не выяснил, от него ли письма. Позволь, угадаю: ты не проверил ни марки, ни заклеенный конверт на ДНК. А почтовые штемпели? Обратный адрес?

— Обратного адреса нет, то есть, не его, почтовых штемпелей, которые могли бы нам сказать, откуда он его послал, тоже нет, — признается Марино. Его рубашка промокла от пота.

Бентон наклоняется вперед:

— Что? Он сам доставил письмо? Обратный адрес не его? О чем ты, черт возьми, говоришь? Как он мог прислать тебе письмо, на котором даже нет почтовых штемпелей?

Марино разворачивает еще один листок бумаги и протягивает ему. Это копия небольшого конверта рассылочной службы Национальной Академии Юстиции.

— Полагаю, мы видели это раньше, — говорит Бентон, разглядывая копию. — Ведь с самого начала были членами Академии. По крайней мере, я. Жаль, что меня больше нет в их списках.

Бентон замечает, что конверт аккуратно надорван чуть ниже почтовых марок:

— Впервые в жизни мне ничего не приходит в голову.

— Вот что я получил, — объясняет Марино, — конверт Академии. Внутри было два запечатанных письма, помеченных «Адвокату» — мне и Доку. Думаю, конверт Академии мог заинтересовать кого-нибудь в тюрьме, поэтому Волчонок перестраховался, сделав пометку «Адвокату». Еще на конверте были наши имена.

Он замолкает, выпуская облако сигаретного дыма. Бентон тоже молчит.

— В общем, единственное предположение… — нарушает тишину Марино. — Я проверил у начальника тюрьмы, пятьдесят шесть офицеров являются членами Академии Юстиции. Так что такие конверты могли валяться где угодно в тюрьме.

Бентон качает головой:

— Твой адрес напечатан, а не написан от руки. Как бы Шандонне это сделал?

— Черт, как ты здесь живешь? У тебя даже кондиционера нет. Да проверяли мы эти чертовы конверты, они самоклеящиеся, так что ему не надо было ничего лизать. Что еще я тебе возьму на пробу ДНК?

Это всего лишь увертка, и Марино это понимает. Кожные фрагменты могли приклеиться к липкой полоске на конверте. Он просто не хочет отвечать на вопрос Бентона.

— Как Шандонне умудрился отослать письмо в таком конверте? — Бентон показывает на копию. — И тебе не кажется странным, что такого рода рассылку вскрывают? С чего бы?

— Не у меня спрашивать надо, — грубо отвечает Марино, — я понятия не имею.

— Однако ты утверждаешь, что письма от Жан-Батиста, — Бентон взвешивает каждое слово. — Пит, без доказательств ты бы не стал этого утверждать.

Марино вытирает пот со лба:

— В общем, у нас нет никаких доказательств. Но не потому, что мы не пытались их найти. Мы пробовали ультрафиолет и на ДНК тоже проверяли. Но все стерильно, никаких следов.

— А митохондриальная ДНК? На это пробовали?

— Да зачем? Это займет много месяцев, к тому моменту, когда мы получим результаты, его уже в живых не будет. И это все равно ничего бы не дало. Тебе не кажется, что этот засранец просто издевается над нами? Вынуждает нас делать экспертизу, зная, что мы ни черта не найдем. А сам просто заматывает руки туалетной бумагой, прежде чем до чего-нибудь дотронуться.

— Возможно, — соглашается Бентон.

Марино вот-вот взорвется. Он очень раздражен.

— Спокойно, Пит. Я был бы не я, если бы не спросил об этом.

Марино отводит взгляд.

— Вот что я думаю, — продолжает Бентон, — он написал письма, специально стараясь не оставить следов. Я не знаю, как ему удалось использовать конверт Национальной Академии Юстиции, но ты прав, здесь он над нами просто издевается. Честно говоря, я удивлен, что он объявился только сейчас. Мне кажется, письма настоящие, во всяком случае, они в стиле Жан-Батиста. Мы знаем, что он питает слабость к женской груди. Вполне вероятно, у него есть информация, которая может уничтожить группировку Шандонне. Неудивительно, что он выдвигает все эти условия, зная его ненасытное желание быть главным во всем.

— А как насчет утверждения, что Док хочет его увидеть?

— Это ты мне должен объяснить.

— Она ему не писала, я спросил. Да и зачем бы она стала писать этому засранцу? Я рассказал ей о конверте Академии, в котором пришли оба письма, и показал копию.

— Копию чего? — прерывает его Бентон.

— Копию конверта из Национальной Академии Юстиции, — не выдерживает Марино. — Сказал, если она получит такой конверт, чтобы не открывала его и даже не притрагивалась. Ты думаешь, он правда хочет, чтобы Док стала исполнителем приговора?

— Если он собирается умереть…

— Если собирается? — перебивает Марино. — Не думаю, что в ситуации нашего Волчонка это уместное слово.

— Все может случиться, Пит. Вспомни, с кем он связан. Я бы не был на сто процентов уверен. Кстати, Люси получила письмо в таком же конверте?

— Угу.

— Да, образ женщины, готовящей ему смертельный коктейль и наблюдающей за его смертью, должно быть, его возбуждает, — задумчиво произносит Бентон.

— Не просто женщины. Речь идет о Скарпетте!

— Он преследует, пытается давить на человека до конца, вынуждая совершить поступок, который навсегда врежется в память.

Бентон задумывается и добавляет:

— Если ты кого-нибудь убьешь, то не забудешь этого никогда. Мы не должны игнорировать письма, я думаю, они действительно от него, черт с ними, с отпечатками.

— Мне тоже кажется, что письма писал Волчонок и что он говорит совершенно серьезно, поэтому я и приехал сюда, если ты еще не понял. Если нам удастся разговорить Волчонка, мы прищучим всех помощничков его папаши и выведем из игры всю группировку. И тебе больше не о чем будет волноваться.

— Кто это — «мы»?

— Может, хватит уже? — Марино снова поднимается, чтобы взять новую бутылку. В нем опять вскипает раздражение. — Ты еще не понял? — выкрикивает он, роясь в холодильнике. — После седьмого мая, после того как Волчонок отправится на тот свет, тебе больше не нужно будет оставаться этим чертовым Томом, или как там его.

— Кто это «мы»?

Марино громко фыркает, открывая бутылку, на этот раз «Дос Эквис».

— Мы — это я. Мы — это Люси.

— Люси знает, что ты поехал ко мне?

— Нет, я никому не сказал и не собираюсь.

— Хорошо, — Бентон сидит неподвижно.

— Волчонок развязывает нам руки, он жертвует пешками, — размышляет Марино, — может, его отказ от Рокко и есть первая жертва. Если Рокко вдруг превратился в беглого, значит, кто-то его сдал.

— Понятно. Если твой сын — его первая пешка, это, конечно, делает честь Шандонне. Пит, ты придешь к Рокко, если он окажется в тюрьме?

Марино яростно бросает бутылку с пивом в раковину, стекло разбивается вдребезги.

— Не говори мне о нем больше, понял? — Он подходит к Бентону вплотную. — Надеюсь, этот говнюк подхватит в тюрьме СПИД и подохнет! За все страдания, что он причинил! Теперь его очередь!

— Кому он причинил страдания? — спокойно спрашивает Бентон, не обращая внимания на гнев Марино. — Тебе?

— Начиная с его матери, и еще длинный список имен, — Марино все еще болезненно переносит воспоминание о бывшей жене, Дорис, матери Рокко.

Когда Марино был молод, он очень ее любил. Считал, что любит ее даже после того, как перестал обращать на нее внимание. Он был потрясен, когда она ушла к другому.

При мысли об этом, Марино кричит:

— Дурак, неужели ты не понимаешь, ты сможешь вернуться домой и жить нормальной жизнью!

Марино плюхается на диван тяжело дыша, его лицо раскраснелось и его цвет напоминает Бентону бордовую «феррари-маранелло», которую он видел в Кембридже. Неожиданно Бентон вспоминает Люси, которая всегда любила быстрые мощные машины.

— Ты сможешь увидеть Дока, Люси и…

— Неправда, — глухо произносит Бентон. — Жан-Батист Шандонне сам захотел оказаться в такой ситуации. Он там, где хочет быть. Подумай сам, Пит. Вернемся к тому моменту, когда его арестовали. Он всех шокировал признанием за собой еще одного убийства, на этот раз в Техасе. Почему? Да потому что он хотел, чтобы его передали в Техас. Это был его выбор, а вовсе не правительства Виргинии.

— Нет, — возражает Марино. — Наш честолюбивый губернатор Виргинии просто не хотел попасть в немилость Вашингтона из-за споров с Францией, поэтому Шандонне отдали Техасу.

Бентон качает головой:

— Нет, неправильно. Жан-Батист сам отдал себя Техасу.

— Да с чего ты взял? Разговаривал с кем-то? Я думал, тебе нельзя ни с кем общаться.

Бентон не отвечает.

— Я не понял, — продолжает Марино, — с чего Волчонок так стремится в Техас?

— Он знал, что там умрет быстро, он хотел умереть быстро. Это было частью его гениального плана. Он не собирался пятнадцать лет гнить в камере смертников. В Техасе его шансы на выигрыш увеличиваются. Под политическим давлением Виргиния могла отсрочить его приговор.

— В Виргинии следили бы за каждым его шагом. Он бы легко отделался, потому что правоохранительные органы и сотрудники тюрьмы зорко следили бы за его безопасностью и поведением. За ним бы очень пристально наблюдали. Только не говори мне, что в Виргинии его почту не проверяли бы, предназначалась бы она адвокату или нет. Виргиния захотела бы поджарить его задницу, — спорит Марино, — после всего, что он сделал.

— Он убил продавца магазина. Он убил полицейского. Он почти убил главного судмедэксперта. Теперь губернатор Виргинии стал сенатором и председателем в Национальном Демократическом Комитете. Он не разозлил Вашингтон, потому что и не собирался спорить с Францией. А губернатор Техаса — республиканец, переизбранный на второй срок, ему плевать, что кто-то будет им недоволен.

— Главный судмедэксперт? Ты даже не можешь произнести ее имя! — ошеломленно восклицает Марино.

19

Несколько лет назад тетя Люси Фаринелли, Кей, рассказала одну занятную историю о немецком солдате, погибшем во время Второй Мировой.

Его тело нашли в Польше, рассказывала она, так как оно находилось в сухих условиях, хорошо сохранились коротко стриженые светлые волосы, привлекательные черты лица и даже щетина на подбородке. Когда Скарпетта увидела его голову в Институте Судебной Медицины в Польше, куда она приехала с лекциями в качестве судмедэксперта, она тотчас подумала о музее мадам Тюссо.

— Его передние зубы были сломаны, — продолжала Скарпетта, объясняя, что, по ее мнению, это случилось не после смерти, так же как и не было следствием какой-то механической травмы до смерти. Просто у него было заболевание десен.

— Пулевое ранение в правый висок, — цитировала она причину смерти молодого немца. — По траектории прохождения пули можно узнать, как держали пистолет, когда стреляли. В этом случае пуля прошла вниз. Обычно при самоубийстве пистолет держат прямо либо направляют немного наверх. Следов пороха нет, потому что рану прочистили и волосы вокруг нее сбрили еще в морге. Мне сказали, они отправили останки туда, чтобы определить, действительно ли это убийство произошло во время Второй Мировой.

Люси вспомнила эту историю, наблюдая за симпатичным голубоглазым немецким офицером. Она находилась на северо-восточной границе Германии и сейчас терпеливо ждала, пока молодой офицер осматривает салон черного «мерседеса», взятого ею напрокат. Луч фонарика освещает кожаный кейс и две красные спортивные сумки фирмы «Найк» на заднем сиденье. Он осматривает переднее сиденье, но снова возвращается к сумкам. Открыв чемодан, он едва удостаивает взглядом его содержимое.

Если бы он потрудился открыть эти сумки и покопаться в одежде, он бы обнаружил там мощную полицейскую дубинку. Выглядит она, скорее, как резиновая рукоятка удочки, но легким движением руки превращается в тонкий стержень из прочной стали, длиной около двух футов. Ей запросто можно переломать кости или отбить внутренние органы.

Люси готова была объяснить наличие у нее этого оружия, которое вряд ли многим знакомо, ведь оно используется в основном правоохранительными органами. Она бы сказала, что ее заботливый парень достал ей дубинку для самозащиты, потому что она деловая женщина и ей иногда приходится путешествовать одной. Она бы с невинным видом сообщила, что и пользоваться-то ей не умеет, что это ее парень настоял взять дубинку и сказал, что ничего страшного в этом нет. Даже если бы полиция конфисковала дубинку, Люси было все равно. И все-таки она рада, что дубинку не нашли и что офицер в бледно-зеленой форме, проверяющий сейчас ее документы, вовсе не удивлен видом молодой американки, которая путешествует ночью одна в «мерседесе».

— Цель вашей поездки? — неуклюже произносит он по-английски.

— Geschaft[14].

Она не объясняет, по какому делу, но на всякий случай у нее заготовлен ответ.

Офицер снимает трубку и произносит что-то по-немецки. Люси не может понять, но чувствует, что речь не о ней, а если и о ней, то это не так важно. Она ожидала, что все ее вещи перероют, и была к этому готова. Она ожидала, что ее будут тщательно расспрашивать, но офицер, напомнивший ей о рассказе тети, быстро возвращает паспорт.

— Danke[15], — вежливо отвечает Люси.

В мире полно таких ленивых дураков, как этот молодой офицер.

Он поднимает шлагбаум.

Люси осторожно выезжает, пересекает польскую границу, и проходит ту же однообразную процедуру, только на другой стороне. Никаких тщательных проверок, обысков, лишних вопросов, только сон и скука. Это слишком просто, даже подозрительно. Она вспоминает, что никогда не должна доверять тому, что просто. Она представляет солдат Гестапо и СС, жутких призраков прошлого. В ней просыпается страх, безосновательный, глупый страх. Мурашки бегут по спине, когда она думает о побежденных поляках, лишенных имен и жизней в этой войне, о которой она знает только из книг.

Это так похоже на существование Бентона Уэсли. Люси спрашивает себя, что бы он подумал, если бы узнал, что она сейчас в Польше. Не проходит и дня, чтобы Люси его не вспоминала.

20

Опыт, который Люси приобрела за время своей карьеры, сам по себе незаметен, но в нужной ситуации она применяет его как оружие.

Она начала работать на ФБР еще в старших классах, создала для них компьютерную систему разведданных. Окончив университет в Виргинии, она стала специальным агентом ФБР в качестве компьютерного и технического эксперта. Она научилась водить вертолеты и стала первой женщиной в ФБР, которая вошла в специальный отряд Службы Спасения. На каждом задании, когда они совершали облавы или захваты, ее преследовала враждебность, домогательства, грубые намеки. Ее редко приглашали выпить пива в баре Академии с остальными. С ней не обсуждали неудачные облавы, не рассказывали ей о своих женах, детях, подружках. Но наблюдали за ней, говорили о ней в душе.

Карьера Люси в ФБР закончилась октябрьским утром, когда в тренировочном зале Академии она и ее напарник, Руди Мазл, упражнялись в стрельбе. Они стреляли боевыми девятимиллиметровыми патронами. Зал был заполнен грудами шин, из-за которых то и дело выскакивала очередная мишень.

Вспотевший Руди тяжело дышал. Притаившись за кучей шин и снова разрядив всю обойму в появившегося противника, он искал глазами своего напарника, Люси.

— Все в порядке. Чисто, — закричал он сквозь дым. — Какие у тебя предпочтения в сексе?

— Почаще этим заниматься! — она быстро перезарядила пистолет и перекатилась за другую кучу шин перед тем, как выстрелить в выскочившую мишень за девять метров от нее. Расстояние между пулями, попавшими в мишень, было такое маленькое, что они образовали узор в виде цветка.

— Правда?

Две пули просвистели в выскочившую мишень.

— Мы с ребятами поспорили, — голос Руди приближался, он осторожно полз по грязному бетонному полу.

Он рванулся через нагромождения шин и схватил ни о чем не подозревающую Люси за ноги.

— Попалась! — засмеялся он, положив пистолет на шину.

— Ты что, совсем рехнулся? — Люси вытащила патрон из пистолета, он звонко отскочил от пола. — У нас же боевые патроны, идиот!

— Ну-ка дай мне посмотреть твой пистолет, — голос Руди прозвучал серьезно. — Что-то с ним не так.

Он взял у нее пистолет и вытащил магазин.

— Плохая пружина, — Руди положил пистолет рядом со своим. — Правило номер один. Никогда не теряй свое оружие.

Он навалился на нее, смеясь, уверенный, что именно этого она хотела, несмотря на то, что сейчас брыкалась и кричала, чтобы он ее отпустил.

Наконец он смог сжать оба ее запястья своей сильной рукой. Другую руку он засунул под ее рубашку, снимая лифчик и пытаясь поцеловать ее.

— Ребята говорят, — выдохнул он, — что ты лесбиянка, — он начал расстегивать свой ремень, — только потому, что не могут поиметь тебя…

Люси прокусила его нижнюю губу и резко ударила его лбом в переносицу. Остаток дня он провел в больнице.

Адвокаты ФБР намекнули ей, что судебная тяжба никому не нужна, тем более, Руди полагал, что «она этого хотела» и что, возможно, некоторые обстоятельства позволили ему так думать. Люси сказала ему, «что хочет заниматься сексом почаще», неохотно заявил он в своем объяснительном заявлении, которое был вынужден написать.

— Это правда, — спокойно отвечала Люси под присягой в присутствии пяти адвокатов, ни один из которых не представлял ее. — Я так сказала, но я не говорила, что хочу этого с ним или с кем-либо еще там, в зале, во время боевой стрельбы.

— Но вы соблазняли агента Мазла и раньше. Вы спровоцировали его думать, что он вам нравится.

— Каким образом? — Люси недоумевала. — Предлагая ему жвачку, помогая чистить пистолет, преодолевая с ним желтую дорожку или другие препятствия, отпуская шуточки и все такое, вы это имеете в виду?

— Довольно близкие отношения, — в один голос прокомментировали адвокаты.

— Он мой напарник. Между напарниками должны быть близкие отношения.

— И все же, вы слишком много внимания и своего личного времени уделяли агенту Мазлу, например, интересуясь его выходными и праздниками, звоня ему домой, когда он болел.

— Возможно ваши шуточки, как вы выразились, заставили его думать, что вы с ним заигрываете.

Адвокаты вновь были единодушны. Что самое ужасное, среди них оказались две женщины. Мужеподобные женщины в юбках, на каблуках. Их тусклые глаза, которые ничего не замечали вокруг, казались неестественно пустыми, словно мертвыми.

— Извините, — произнесла Люси, избегая смотреть женщине-адвокату в глаза. — Вы форсируете события, повторите, — пробормотала она на жаргоне летчиков.

— Что? Кто форсирует события? — нахмурилась адвокат.

— Вы вмешались в мою связь с центром. О, а центра-то нет. Это неконтролируемое пространство и вы здесь делаете, что хотите, да?

Адвокаты обменялись удивленными взглядами.

— Ладно, забудьте, — добавила она.

— Вы привлекательная одинокая женщина, агент Фаринелли. Вы что, не понимаете, как агент Мазл мог понять ваши шуточки, звонки ему домой и так далее? Он мог подумать, что он интересует вас как мужчина.

— Мы так же выяснили, что вы называли агента Мазла и себя как «инь и иланг».

— Я тысячу раз повторяла Руди, что иланг — это дерево, точнее иланг-иланг. Дерево такое, с желтыми цветами, из которых делают духи… но он меня никогда не слушал, — улыбнулась Люси.

Адвокаты что-то записывали.

— Я никогда не называла Руди «иланг». Я называла его «янь», а он называл меня «инь», — объясняет Люси.

Пауза. Ручки застыли в воздухе.

— Это китайская философия, — Люси с таким же успехом могла обращаться и к дереву. — Уравновешенность, взаимодополнение и все такое.

— Зачем вы называли друг друга… так?

— Потому что мы в одной упряжке, это выражение вам знакомо?

— Думаю, что нам знакомо это выражение. Опять же, оно предполагает определенные отношения…

— Не те, о которых вы говорите, — спокойно ответила Люси, она совершенно не злилась на Руди. — Он и я в одной упряжке, и ни один из нас не подходит. Он австриец, остальные ребята называют его, цитирую, «куском дерьма», и он не считает это смешным. Я лесбиянка, мужененавистница, потому что ни одна нормальная женщина, которой нравятся мужчины, не захочет пойти в спасательный отряд.

Изучив глаза женщины, Люси посмотрела на другого адвоката, но решила, что его глаза такие же пустые. Единственным признаком жизни в них были отражения жалких крошечных существ, ненавидящих людей, таких, как Люси, потому что она осмелилась не бояться их.

— Этот допрос, показания, расследование, что бы это, черт возьми, ни было, все это чушь, — сказала Люси. — Я не собираюсь подавать иск. Я защищалась в тренировочном зале. Я не докладывала об инциденте. Руди сам доложил, ему пришлось объяснять свои синяки. Он взял на себя ответственность. Он мог соврать, но не сделал этого, и теперь вы натравили нас друг на друга.

Люси специально сказала «натравили», чтобы показать им их же бездушность, словно они могли понять это, увидеть реальность. Но они не видели, их глаза были мертвы. Люси в одиночку вела войну против пустых людей, которые уничтожали этот мир.

— Мы с Руди уже уладили это, — продолжала Люси. — Мы восстановили наши отношения в качестве напарников: один не делает того, чего не хочет другой и не совершает поступков, которые могут предать другого, или поставить его затруднительное положение. Он сказал, что сожалеет, он говорил это серьезно. Он плакал.

— Шпионы тоже говорят, что им жаль, и тоже плачут, — подхватила женщина-адвокат. Она была в форме, в сборчатых сапогах, которые напоминали Люси дряблую кожу. — И то, что вы приняли извинения — не выход, агент Фаринелли. Он пытался вас изнасиловать, — она специально подчеркнула этот факт, полагая, что этим унизит Люси, сделает из нее жертву в глазах адвокатов, которые представят ее голую на грязном бетонном полу зала, подвергающуюся насилию.

— Я не знала, что Руди обвиняют в шпионаже, — ответила Люси.

Она ушла из ФБР и ее взяли на работу в Бюро по контролю за алкоголем, табачными изделиями и огнестрельным оружием, которое ФБР несправедливо считает сборищем деревенских парней, вечно баламутящих воду.

Она стала главным полицейским следователем в Филадельфии, где помогла инсценировать убийство Бентона Уэсли. Она должна была достать тело, предоставленное медицинской школе для учебного вскрытия. Это был труп престарелого мужчины с густыми седыми волосами, когда он обгорел, опознать его было практически невозможно. Потрясенная Скарпетта увидела на месте аварии обугленное тело с обезображенным лицом и остатками седых волос и наручные часы, которые принадлежали Бентону Уэсли. Следуя секретному приказу из Вашингтона, главный судмедэксперт Филадельфии сфальсифицировал все результаты экспертизы. Официально Бентон мертв, просто еще одно убийство, вошедшее в статистику ФБР за девяносто седьмой год.

Когда он исчез в соответствии с программой по защите свидетелей, Люси перевели в Майами, где она стала работать под прикрытием, заниматься самыми опасными делами, несмотря на предложенное звание специального агента. У Люси было преимущество, она могла меняться. Никто из ее ближайших друзей не понимал, почему она этим занимается, никто, кроме Пита Марино. Даже Скарпетта не догадывалась о настоящей причине. Она думала, у Люси сейчас сложный период, потому что она не может смириться с тем, что Бентон умер. На самом деле, она не могла смириться с тем, что он жив. В первый же год службы в Майами она застрелила двух наркоторговцев во время сорвавшегося перехвата.

Несмотря на то, что видеозаписи четко доказывали, что она защищала себя и своего напарника, ходили разные слухи. Были неприятные сплетни и дезинформация, одно расследование за другим. Люси ушла из Бюро. Она ушла от федералов. Она успела обналичить свои акции до экономической дестабилизации 11 сентября. Она инвестировала часть сбережений, свой талант и опыт работы в правоохранительных органах в создание своего собственного агентства, которое называет Особым отделом. Сюда ты приходишь, когда больше некуда идти. Информация об этом отделе нигде не значится.

21

Бентон поднимается со стула, сует руки в карманы.

— Люди из прошлого, — говорит он. — Мы проживаем много жизней, Пит, прошлое — это смерть. То, что прошло, и чему нет возврата. Мы движемся вперед и заново придумываем себя.

— Что за чушь! Ты слишком много времени проводишь в одиночестве, — с отвращением говорит Марино, но сердце его сжимается от страха. — Меня от тебя тошнит. Я чертовски рад, что тебя не видит Скарпетта. Хотя ей лучше увидеть тебя таким, чтобы, наконец, избавиться от твоего образа, как ты избавился от ее. Проклятье, ты можешь, наконец, включить кондиционер в этой чертовой квартире?

Марино быстро шагает к кондиционеру и включает его на всю мощь:

— Ты знаешь, чем она сейчас занимается? Или тебе наплевать? Ничем. Она стала простым консультантом. Ее уволили с должности начальника. Ты можешь в это поверить? Этот сукин сын губернатор Виргинии избавился от нее из-за всего этого политического дерьма. А быть уволенной в середине скандала почти не оставляет шансов найти себе место. Ее никто не нанимает, только иногда в качестве консультанта, когда больше некого позвать, на какое-нибудь дрянное дельце, типа смерти от передозировки? Батон-Руж. Представить себе не могу, какое-то вонючее дельце о передозировке…

— Луизиана? — Бентон подходит к окну и выглядывает на улицу.

— Да, их следователь звонил мне как раз сегодня утром, перед тем как я уехал из Ричмонда. Какой-то Ланье. Старое дело. Я ничего о нем не знал, а потом он поинтересовался, берет ли Док частные дела, и вообще расспрашивал меня о ней. Просто вывел меня из себя! Вот до чего дошло. Ей стали нужны рекомендации, черт возьми!

— Луизиана? — снова спрашивает Бентон, словно в этом есть какая-то ошибка.

— Ты знаешь еще какой-то штат с городом Батон-Руж? — недовольно спрашивает Марино, пытаясь перекричать шум кондиционера.

— Не очень хорошее место для нее, — замечает Бентон.

— Что ты хочешь, ни Нью-Йорк, ни Вашингтон, ни Луизиана ее не зовут. Хорошо, что у нее есть деньги, иначе, она бы…

— У них сейчас серийные убийства… — начинает говорить Бентон.

— Рабочая группа, которая их расследует, не зовет Дока. Это дело, по поводу которого звонил Ланье, не имеет отношения к исчезновениям женщин. Какое-то старое всеми забытое дерьмо. Думаю, что он еще позвонит ей, а зная ее, она, конечно, поможет.

— Из округа, где пропали десять женщин, звонит следователь, который интересуется старым делом о смерти от передозировки? С чего бы?

— Не знаю. Может, у него появилась какая-нибудь информация.

— Какая информация?

— Да не знаю я!

— Я хочу знать, почему вдруг это дело так его интересует? — упорствует Бентон.

— Проклятье, ты что оглох? — Марино повышает голос. — Ты не улавливаешь сути! Ее жизнь катится к чертям. Док превратилась в ненужную пешку!

— Луизиана — не очень хорошее место для нее, — снова повторяет Бентон. — Зачем следователь звонил тебе? Ради рекомендаций?

Марино трясет головой, словно пытаясь очнуться от этого кошмара, Бентон совсем потерял хватку.

— Следователь хотел, чтобы я помог ему с этим делом, — говорит он.

— Чтобы ты помог?

— Что это, черт возьми, значит? Ты думаешь, я уже не могу помочь в таком простом деле? Я могу помочь любому чертову…

— Конечно, можешь. Так почему не помогаешь следователю из Батон-Руж?

— Потому что я знать не знаю ничего об этом! Господи, ты меня с ума сведешь!

— Особый отдел мог бы заняться этим.

— Да успокойся ты уже! Даже следователя это не так волновало, как тебя, он просто сказал, что ему, возможно, понадобится помощь Дока…

— Их правовая система основывается на кодексе Наполеона.

— При чем тут Наполеон? — Марино понятия не имеет, о чем говорит Бентон.

— Французская правовая система, — говорит Бентон. — Это единственный штат, правовая система которого основывается на французском кодексе, а не на английском. В Батон-Руж больше всего нераскрытых убийств женщин.

— Ладно, хорошо. Это не очень хорошее место.

— Она не должна туда ехать. Особенно одна. Ни при каких обстоятельствах. Проследи за этим, Пит, — Бентон все еще смотрит в окно. — Поверь мне.

— Поверить тебе, очень смешно.

— Самое меньшее, что ты можешь сделать, это позаботиться о ней.

Марино приходит в ярость.

— Она не должна быть так близко от него.

— Да о ком ты, в конце концов, говоришь? — раздражение Марино усиливается.

Бентон ему чужой. Он не знает этого человека.

— О Волчонке? О господи, я думал, мы говорим о передозе в Батон-Руж.

— Не пускай ее туда.

— У тебя нет права просить меня о чем-то, особенно если это касается ее.

— Он одержим ею.

— Каким образом он связан с Луизианой? — Марино подходит к Бентону внимательно изучая его лицо, словно пытаясь прочесть на нем что-то, чего он не понимает.

— Это продолжение их борьбы, которую он проиграл тогда. Теперь он намерен ее выиграть, пусть даже это будет последнее, что он сделает в этой жизни.

— Не думаю, что он сумеет что-то там выиграть, когда ему вколют лекарство. Оно способно убить стадо лошадей.

— Я не о Жан-Батисте. Ты забыл о втором брате? Особый отдел должен помочь следователю, только не она.

Марино не слушает. У него такое ощущение, будто он сидит на заднем сиденье мчащейся в никуда машины, которой никто не управляет.

— Док знает, чего от нее хочет Волчонок, — Марино снова говорит о том единственном, что он понимает и в чем есть хоть какой-то смысл. — Она не откажется сделать ему укол, и я буду рядом с ней, за стеклом, считать его последние секунды в этом мире и улыбаться.

— Ты спрашивал у нее, она согласилась? — Бентон наблюдает, как спокойно увядает еще один весенний день. Нежная зелень укутывается в золотистый отблеск заката, тени становятся длиннее.

— Мне не нужно ее спрашивать.

— Понятно. Ты даже не обсуждал это с ней. Я не удивлен. Она бы не стала говорить с тобой об этом.

Едва уловимое оскорбление пронзает Марино словно игла. У них с Кей Скарпеттой не такие близкие отношения. Ни с кем у нее не было таких близких отношений, как с Бентоном. Она не говорила Марино, что испытывает, когда представляет, что ей придется убить человека. Она не говорила ему о своих чувствах.

— Ты должен позаботиться о ней, Пит, я полагаюсь на тебя, — говорит Бентон.

Воздух словно раскалился от напряжения. Оба молчат.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Пит, — говорит Бентон. — Я всегда знал.

— Ничего ты не знаешь.

— Позаботься о ней.

— Я приехал сюда, чтобы ты, наконец, смог заняться этим, — говорит Марино.

22

На пристани Картхейдж можно легко купить продукты и заправиться бензином, но Бев Киффин никогда там не останавливается.

Она не замедляет хода лодки, проплывая немного подальше, к другой пристани, где находится дорогой ресторан. Восстановить его из некогда старых развалин влетело владельцам в копеечку, но Бев все равно называет его дерьмовой дырой. Богатые люди могут попасть в этот ресторан с материка, через Спрингфилдский мост, они могут есть мясо и морепродукты, пить что захотят, им не надо возвращаться домой в лодке, пробираясь через зловещие сумерки. Полгода назад Бев попросила Джея отвести ее туда на ее день рождения. Сначала он посмеялся над ней, а потом его лицо исказила ненависть, и он обозвал ее тупой уродиной, вышедшей из ума. Как она могла подумать, что он отведет ее в ресторан, любой, даже самый дешевый.

Бев проплывает дальше, направляя лодку к пристани «У Джека». Она представляет, как Джей прикасается к другим женщинам, и в ней снова просыпается ревность.

Она помнит, как отец сажал к себе на колени других девочек, как постоянно просил ее приводить домой друзей, чтобы он мог взять их на колени. Он был симпатичным преуспевающим бизнесменом, когда Бев была подростком, все ее подруги влюбились в него по уши. Он дотрагивался до них ненавязчиво, почти незаметно. Всего лишь невинное прикосновение его пениса к их ягодицам, пока они сидели у него на коленях. Он ничем себя не выдавал, никогда не разговаривал грубо, не ругался. Хуже всего, ее подругам нравилось, когда он нечаянно задевал их грудь, иногда они сами первыми старались его коснуться.

Однажды Бев ушла от него и больше не вернулась, так же, как мать, которая оставила ее, ребенка, с отцом и его пошлыми желаниями. Бев пристрастилась к мужчинам, выросла, постоянно в них нуждаясь. Она переходила от одного к другому, но Джей — это другое дело, хотя она сама не знает, почему еще не ушла от него. Она не знает, зачем, даже испытывая страх за свою собственную безопасность, делает все, что он попросит. Мысль о том, что однажды он может уехать и больше не вернуться, ужасает ее. Если он уйдет, это послужит ей уроком, ведь именно так она поступила со своим отцом, который умер от сердечного приступа в 1997. Она даже не пошла на его похороны.

Когда Бев отправляется на берег, она то и дело думает о Миссисипи. При благоприятных обстоятельствах до реки можно добраться за шесть часов, но она чувствует, что Джей догадывается насчет ее желания сбежать. Он много раз повторял, что Миссисипи — самая большая река в Штатах, более тысячи миль грязной бурлящей воды и притоков, которые превращаются в заливы, болота и топи, «где человек может с легкостью потеряться, и ее скелет в лодке найдут через много лет» — как говорит Джей. Он специально говорит «ее скелет», это не простая оговорка.

И все равно, когда Бев плывет на лодке, то восхищается Миссисипи, кораблями, казино, фруктовыми коктейлями и холодным пивом в стеклянных стаканах, видом на реку из окон красивых отелей с кондиционерами. Она спрашивает себя, сможет ли есть нормальную еду теперь, когда так долго питалась отбросами. Наверное, она уже не сможет спать на удобной кровати, спина заболит с непривычки, ведь ночь она обычно проводит на вонючем сломанном матрасе, на котором даже Джей отказывается спать.

Бев проплывает мимо бревна, неожиданно испугавшись, что оно может оказаться аллигатором. Она начинает чесаться, особенно под пряжкой ремня.

— Вот черт!

Она берет руль одной рукой, а второй нервно царапает кожу под одеждой.

— Проклятье! Черт, что меня только что укусило?

Тяжело дыша, Бев в панике выключает мотор, открывает люк и достает пляжную сумку. Нашарив репеллент, она обрызгивает себя с ног до головы.

Джей говорит, что все это у нее в голове. Полоски на ее коже — вовсе не от укусов, это просто крапивница, от нервов, ведь она наполовину сумасшедшая. «Я не была сумасшедшей до того, как встретила тебя», — говорит она про себя. «У меня в жизни не было таких полос на коже. Никогда».

Лодка тихо плывет в бухте, пока Бев обдумывает дальнейший план действий. Она представляет лицо Джея, когда она принесет ему то, что он хочет. Но тут же представляет его лицо, если не сделает этого.

Бев заводит мотор и разгоняет лодку до сорока миль в час, что довольно опасно для этого отрезка реки и совершенно неразумно, учитывая ее страх перед темной водой. Повернув налево, она резко сбрасывает скорость и выключает мотор, медленно вплывая в узкий приток и причаливая к болотистой почве, которая ужасно воняет. Бев достает из-под брезента пистолет и зажимает его коленями.

23

Заходящее солнце освещает лицо Бентона, он все еще стоит у окна.

На какой-то момент повисает неловкая тишина. Кажется, словно воздух мерцает в лучах заката, и Марино трет глаза.

— Я не понял, ты же можешь стать свободным, вернуться домой, снова начать жить, — его голос дрогнул. — Я подумал, ты хоть спасибо мне скажешь за то, что я вообще сюда приперся, что мы с Люси все еще пытаемся придумать что-нибудь, чтобы вытащить тебя отсюда…

— Жертвуя ей? — Бентон поворачивается и смотрит ему в глаза. — Делая из Кей наживку?

Наконец он произносит ее имя, но так спокойно, словно в нем не осталось никаких чувств. Марино не может этого вынести. Он снова трет глаза:

— Наживку? Что…

— Тебе мало того, что этот ублюдок уже с ней сделал? — продолжает Бентон. — Он пытался ее убить.

Бентон говорит о Джее Талли.

— Он не сможет убить ее, сидя за пуленепробиваемым стеклом, в тюрьме строгого режима. — Они снова говорят о разных людях.

— Ты не слушаешь меня, — произносит Бентон.

— Это потому, что ты не слушаешь меня, — по-детски возражает Марино.

Бентон выключает кондиционер и открывает окно. Свежий ветерок касается его горящих щек, он закрывает глаза, вдыхает запах весны. Неожиданно воспоминание о тех днях, когда он был жив, когда был с Кей, всплывает в его памяти, и сердце разрывается от боли.

— Она знает?

Марино проводит рукой по лицу:

— Господи, давление меня доконало. Скачет, словно я градусник какой-то.

— Скажи мне, — Бентон подставляет лицо под свежий поток воздуха, затем снова поворачивается к Марино. — Она знает?

Марино вздыхает.

— Да нет же, черт. Она не знает. И никогда не узнает, если ты сам ей не скажешь. Я бы не смог сказать ей такое, Люси не смогла бы. Видишь, — он вскакивает с дивана, — кое-кто из нас жалеет ее и не может причинить ей такую боль. Представь, что бы она почувствовала, если бы узнала, что ты жив, и тебе на нее наплевать.

Он идет к двери, обуреваемый горем и яростью:

— Я думал, ты будешь мне благодарен.

— Я благодарен тебе. Я знаю, ты хотел как лучше, — Бентон идет за ним. По лицу невозможно понять, что он чувствует. Он обладает просто сверхъестественным умением сохранять самообладание. — Я знаю, ты не понимаешь, Пит. Может, когда-нибудь поймешь. Прощай, Пит. Я не хочу больше тебя видеть. Пожалуйста, не принимай это на свой счет. Ты здесь ни при чем.

Марино дергает ручку двери, чуть не вырывая ее:

— Отлично, пошел ты… Только не принимай это на свой счет.

Они стоят лицом к лицу, словно два человека, сошедшихся в битве, никто из них не хочет делать первый шаг, никто из них не хочет, чтобы другой ушел из его жизни навсегда. Темные глаза Бентона пусты, словно этот человек исчез. Сердце Марино бешено колотится, он осознает, что нет Бентона, которого он знал, и ничто не сможет его вернуть.

Марино придется как-то рассказать об этом Люси. Ему придется признать, что его мечта спасти Бентона, вернуть его Скарпетте, навсегда останется лишь мечтой.

— Это не имеет смысла! — срывается Марино.

Бентон прикладывает указательный палец к губам.

— Пожалуйста, иди, Пит, — тихо говорит он, — это и не должно иметь смысла.

Марино медлит, он стоит на тусклом лестничном пролете, перед квартирой 56.

— Хорошо.

Он нащупывает сигареты и, доставая их, роняет несколько на пол.

— Хорошо… — он хотел произнести имя Бентона, но осекся, наклонился за сигаретами и стал неуклюже подбирать их с пола.

Бентон смотрит на него с порога, не помогая собрать сигареты, не в силах двинуться с места.

— Береги себя, Пит, — ровным голосом говорит Бентон. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице.

Марино поднимает на него глаза. Он стоит на лестничном пролете. Его брюки цвета хаки порвались, видна белая ткань шортов.

Он не выдерживает:

— Ты что, не понимаешь, ты можешь вернуться!

— Это ты не понимаешь, что мне не к чему возвращаться, — Бентон говорит так тихо, что его едва можно услышать. — Я не хочу возвращаться. А теперь убирайся к чертям из моей жизни и оставь меня в покое.

Он захлопывает дверь и бросается на диван, закрыв лицо руками. Снаружи Марино барабанит в дверь.

— Да, ну тогда наслаждайся своей хорошей жизнью, ты, засранец, — кричит он. — Я всегда знал, что тебе на всех наплевать, и на нее в том числе, чертов псих!

Шум внезапно прекращается.

У Бентона перехватывает дыхание, он тщетно прислушивается. Неожиданная тишина хуже любого шума. Молчание Пита Марино словно проклинает его. Все кончено. Тяжелые шаги его друга удаляются.

— Я умер, — бормочет Бентон, сжимая руками голову.

— Ничего не имеет значения. Я умер. Я Том. Том Хэвиленд. Том Спек Хэвиленд, — он тяжело дышит, его сердце бешено колотится. — Я родом из Гринвича, Коннектикут…

Он поднимается с дивана, подавленный и разбитый, комната становится темной, воздух — тяжелым. Бентон все еще чувствует запах сигарет Марино, и этот запах пронзает его, словно молния. Осторожно подойдя к окну, так, чтобы его не было видно, он наблюдает за Марино, медленно шагающим вдоль погружающейся в сумрак улице.

Тот останавливается, чтобы прикурить, оборачивается и смотрит на невзрачное здание, глазами пытаясь отыскать квартиру 56. Ветер подхватывает дешевые прозрачные занавески, и они вырываются из окна, словно белые призраки.

24

В Польше полночь.

Люси проезжает мимо старых русских грузовиков времен Второй Мировой, иногда ныряет в бетонные туннели и снова выезжает на скоростное шоссе, по бокам обсаженное деревьями. В голове вертится одна единственная мысль — как легко было объявить Рокко Каджиано преступником. Одного ее сообщения оказалось достаточно, чтобы поставить на уши правоохранительные органы стольких стран! Конечно, информация, которую она послала, законная. Рокко Каджиано действительно является преступником, это всем известно. Но до недавнего времени, пока она не получила доказательство хотя бы одного из его преступлений, у нее, как и у любого другого человека, так же заинтересованного в его аресте, были связаны руки. Оставалось лишь тихо его ненавидеть.

Один телефонный звонок.

Люси позвонила в Центральное бюро Интерпола в Вашингтоне. После того как она представилась — естественно, своим настоящим именем — ее соединили с главным офицером связи по имени МакКорд. Потом они проверили, есть ли у них что-нибудь на Рокко Каджиано, но, конечно, ничего не нашли, даже упоминания о том, что этому человеку стоит уделять больше внимания при обысках и проверке на границе и в международных аэропортах.

Сейчас Рокко Каджиано около тридцати пяти. Никогда не привлекался к уголовной ответственности, нажил состояние якобы благодаря своим скандальным адвокатским процессам, но, по сути, огромным богатством и властью он обязан своим настоящим клиентам — Шандонне. Хотя называть их его клиентами неправильно. Они владеют им. Они его прикрывают. Он еще жив только потому, что они этого хотят.

— Проверьте убийство тысяча девятьсот девяносто седьмого года, — сказала Люси МакКорду. — Новый год на Сицилии. Журналист по имени Карлос Гуарино. Убит выстрелом в голову, тело сброшено в сточную канаву. Он работал над статьей о Шандонне, кстати, очень рискованное занятие. Незадолго до этого разговаривал с адвокатом, представляющим интересы Жан-Батиста Шандонне…

— Да, да. Я знаю об этом деле. Человек-волк, или как там его называют.

— Он работал в «Пипл» или «Таймс», неважно. Сейчас, я думаю, все знают о серийном убийце Жан-Батисте, — ответила Люси. — Гуарино убили через несколько часов после беседы с Каджиано.

— Потом журналист по имени Эммануэль Ля-Флер, работал на «Ле Монд». Тоже очень неосмотрительно освещал историю Шандонне.

— Почему такой интерес к Шандонне, кроме того, что они злополучные родители Жан-Батиста?

— Организованная преступность. Крупная группировка. Никто не может доказать, что мсье Шандонне возглавляет ее, но это так. Ходят слухи. Журналисты, которые занимаются расследованиями, обычно ослеплены желанием раскопать сенсацию. Ля-Флер также разговаривал с Каджиано за несколько часов до того, как его нашли мертвым в саду недалеко от бывшего замка художника Жана Франсуа Миле. Можете не проверять это имя, он умер сто лет назад.

Люси не шутила. Она никогда бы не поверила, что имя владельца Миле, и этот художник действительно как-то причастен к смерти журналиста.

— Ля-Флер был застрелен в голову из того же пистолета, каким убили Гуарино.

У Люси были еще сведения, которые она получила из письма Жан-Батиста Шандонне.

— Я немедленно перешлю вам письмо, — говорит Люси. Такой обмен информацией был немыслим до того, как в Интерполе появился Интернет.

Но информационная сеть международного полицейского управления отлично защищена различными кодами и паролями. Люси прекрасно это знала. Когда Интерпол начал пользоваться Интернетом, генеральный секретарь сам пригласил Люси попробовать взломать систему. Она не смогла. Ей не удалось взломать первый же пароль, и в душе она злилась на себя за это, хотя меньше всего на свете желала, чтобы у нее получилось.

Генеральный секретарь тогда вызвал ее к себе. Кажется, это его забавляло. Он прочитал ей весь список ее логинов, паролей, а также местонахождение компьютера, с которого она пыталась взломать систему.

— Не волнуйся, Люси. Я не вызову полицию, — сказал он.

— Merci beaucoup, monsieur Хартман, — ответила она ему, зная, что он американец.

Из Нью-Йорка — в Лондон, потом в Берлин, теперь через границу с Польшей. Полиция была начеку, она чувствовала это. Но ее не воспринимали всерьез, молодую американку, путешествующую на взятом напрокат «мерседесе» прохладной весенней ночью. Они определенно не видели в ней террористку. Да, она не представляла угрозы, хотя могла, и было глупо не принимать ее всерьез, купившись на ее молодость, внешность, национальность и улыбку, которая способна стать мягкой и пленяющей, по желанию.

Люси достаточно умна, чтобы не носить с собой оружие. Ей хватит и полицейской дубинки, если она попадет в неприятности. Нет, не с полицией, а с каким-нибудь придурком на дороге, который захочет ограбить или напасть на нее. Провести полицейскую дубинку в Германию было легко. Люси воспользовалась старым способом, который еще никогда не подводил: положила оружие в косметичку, заполненную всякой всячиной (щипцы для завивки волос, расческа, фен и так далее), она отправила все это в посылке в маленький дешевый отель, расположенный рядом с аэропортом. На одно из ее вымышленных имен в отеле была заказана и оплачена комната. Люси взяла напрокат машину, приехала туда, забрала у портье посылку, навела небольшой беспорядок в комнате и повесила табличку «Не беспокоить». Через полчаса она снова сидела в машине.

Если для задания необходимо оружие посерьезнее, то пистолет и запасные магазины к нему засовываются в якобы потерянный багаж, перевязанный прозрачной пленкой, его доставляет в отель один из помощников Люси, специально переодетый для этой роли. У нее много помощников, но большинство из них ее никогда не видели, только основная группа знает Люси. У нее есть они, у них есть она. Этого достаточно.

Она вытаскивает сотовый и нажимает повтор.

— Я еду, — говорит она, как только Руди Мазл берет трубку. — Буду через час, если не сильно гнать.

— Не гони.

На другом конце провода слышен шум работающего телевизора.

Люси смотрит на спидометр — около восьмидесяти миль в час. Может, она и ведет себя иногда вызывающе, но такую глупость не совершит. Сейчас, когда она направляется в один из портовых городов Польши, в самый знаменитый, но и самый опасный, проблемы с полицией ни к чему. Американцы редко посещают Щецин. Да и с чего бы им сюда ехать? Явно не в качестве туристов, если только они не хотят увидеть близлежащие концлагеря. Вот уже много лет немцы перехватывают иностранные суда, направляющиеся в порт Щецин, этим они каждый день крадут бизнес у города, разрушенного безработицей и экономическим застоем, продолжая уничтожать то, что было когда-то жемчужиной культуры.

Прежняя слава не вернулась к городу после Второй Мировой, когда Гитлер приказал стереть Польшу с лица земли и уничтожить ее народ. Здесь невозможно заработать на нормальную жизнь. Мало кто знает, что значит жить в хорошей квартире, иметь хорошую машину, носить хорошую одежду, покупать книги, ездить в отпуск. Говорят, что только у русской мафии и различных криминальных группировок есть деньги в Польше. Это правда, за некоторым исключением.

Люси внимательно смотрит на дорогу, ее улыбка исчезает, зрачки сужаются.

— Впереди свет фар. Мне это не нравится, — говорит она в трубку. — Кто-то останавливается, — она сбавляет скорость. — Прямо посреди дороги. Не могли у обочины встать?

— Не останавливайся. Объезжай их, — говорит Руди.

— У них лимузин сломался. Странно видеть здесь американский лимузин.

Люси объезжает белый «линкольн», заметив, как водитель и пассажир вылезают из машины. Люси с трудом подавляет в себе желание остановиться и помочь.

— Вот черт, — раздраженно произносит она.

— Даже не думай об этом, — предупреждает Руди, отлично зная своего рискового напарника и ее вечное желание спасти мир.

Люси прибавляет скорость, и лимузин с незадачливыми пассажирами сливается с ночным пейзажем позади.

— В такой час в фойе никого. Ты же знаешь, куда едешь, — напоминает он.

Нельзя допускать ошибок.

Люси несколько раз смотрит в зеркало заднего вида, вдруг лимузин ее преследует? Это было бы серьезной проблемой. Ее сердце сжимается. А вдруг этим людям действительно нужна была помощь? Она оставила их одних посреди трассы, в них запросто может въехать какой-нибудь грузовик.

На секунду она задумывается, не повернуть ли обратно? Она бы развернулась, если бы это была потерявшаяся собака, или черепаха, переползавшая дорогу. Она всегда останавливается, если дорогу перебегает белка или бурундук, выходит посмотреть, все ли в порядке с птицей, врезавшейся случайно в лобовое стекло. Но люди — это другое дело. Она не может рисковать.

— Ты не пропустишь «Рэдиссон», — говорит Руди. — Только не паркуйся на стоянке для автобусов, они этого не любят.

Он шутит. И речи быть не может о том, чтобы Люси припарковала машину возле гостиницы.

25

Флорида, Дэлрей-Бич. Шесть часов вечера. Кей Скарпетта отворачивается от окна, решив поработать еще часок, пока не спадет жара.

В последнее время она безошибочно угадывает час, когда приходит прохлада, когда можно выйти в сад, проверить фруктовые деревья или пройтись до пляжа. Ее, казалось бы, бесполезные расчеты и наблюдения за движением солнца позволяют ей верить, что она все еще контролирует свою жизнь.

Нынешнее место обитания Скарпетты всего лишь в часе езды от ее родного города, Майами, — желтый двухэтажный домик, довольно скромный по ее меркам. Белая шаткая ограда, капризный водопровод и телефон, старенький кондиционер. Иногда на кухне от стены отлетает плитка, а вчера в ванной отскочил вентиль от крана с холодной водой. Для того чтобы приспособиться к такой жизни, ей пришлось перечитать много книг по ремонту, зато теперь она может многое сделать сама. Следя за тем, чтобы дом окончательно не развалился, Скарпетта старается не думать о прошлой жизни, прошлой работе, за сотню миль отсюда. Прошлое умерло, а смерть — просто одна из форм существования. Это ее кредо, и время от времени она в это верит.

Земное время — всего лишь возможность развиваться. Потом люди двигаются дальше, другими словами, пересекают черту — понятие, которое само по себе не ново для Скарпетты, но она не тот человек, чтобы поверить во что-то, тщательно все не проверив. После долгих размышлений она пришла к довольно простым выводам о вечности: добрые и злые люди существуют всегда, жизнь — это энергия, а энергию невозможно создать или уничтожить, она может быть только переработана. Поэтому добро и зло есть и будут вечно. Скарпетта не верит ни в ад, ни в рай, она больше не ходит в церковь, даже по праздникам.

— Что случилось с твоим чувством долга? — как-то на Рождество спросила ее Люси. Они делали коктейль из взбитых яиц, сахара и рома, а поход в церковь даже не стоял на повестке дня.

— Не могу принимать участие в том, во что больше не верю, — ответила Скарпетта, потянувшись за свежими мускатными орехами. — Особенно если я больше с этим не согласна, что еще хуже, чем потерять веру.

— Во что? Ты говоришь о католицизме или о Боге?

— О политике и власти. Я могу с закрытыми глазами увидеть, что в них нет ничего живого, и этот запах… запах смерти. Они пропитаны им насквозь.

— Спасибо, что сказала, — произнесла Люси. — Может, мне лучше выпить неразбавленного рома? Сырые яйца меня что-то не привлекают.

— Не привередничай, — Скарпетта налила в стакан Люси коктейль, добавив немного мускатного ореха. — Пей, пока не пришел Марино. Потом ничего не останется.

Люси улыбнулась. Единственное, что может заставить ее заткнуть нос — это запах детских пеленок. По сравнению с ним смрад разлагающегося тела с кишащими на нем трупными мухами — просто благовоние. А таких тел Люси видела немало, учитывая специфику их с тетей профессий.

— Это значит, что ты больше не веришь в вечность? — спросила Люси.

— Я верю в нее больше, чем когда-либо.

Большую часть жизни Скарпетта заставляла мертвых говорить. Языком болезней, различных травм, ранений, которые можно было истолковать с помощью науки или собственного опыта, иногда дедукции, порой граничащей с интуицией — в этом заключался ее дар. Но люди меняются, и Скарпетте пришлось признать, что даже после смерти мертвые не оставляют этот мир, продолжая существовать в сердцах людей, оставшихся на земле, и влиять на их жизни. Она скрывает это убеждение от своих недоброжелателей и, конечно, не упоминает о нем ни в лекциях, ни в интервью, ни в суде.

— Я слышала по телевизору, что человек умирает и пересекает черту, что-то в этом роде, — заметила Люси, пробуя коктейль. — Не знаю. Это довольно интересно. С возрастом у меня становится все меньше уверенности в некоторых вещах.

— Я заметила твой своеобразный процесс старения, — ответила Скарпетта. — В тридцать у тебя начнутся видения, и ты увидишь ауры. Будем надеяться, у тебя нет артрита.

Разговор происходил в старом доме Скарпетты, в Ричмонде. Это была каменная крепость, которую Скарпетта обустраивала с большой любовью, не жалея денег на мебель из дорогого дерева, прочные двери, отштукатуренные стены. Интерьер кухни и кабинета был тщательно продуман, начиная с микроскопа в кабинете и заканчивая изысканной газовой плитой на кухне.

Жизнь была прекрасна. Потом все изменилось и уже никогда не будет как раньше. Все пошло не так. Все было испорчено, потеряно навсегда. Три года назад ее жизнь катилась в пропасть. Скарпетта ушла с должности председателя Национальной Ассоциации судмедэкспертов, и губернатор Виргинии собирался ее уволить. Однажды ей пришлось снимать со стен своего кабинета рамки с рекомендациями, благодарностями, званиями. Теперь все это пылится где-то в коробках. До катастрофы Скарпетта была безупречно умна, совершенно уверена в своих знаниях, своей правоте, способности докопаться до любых ответов. Для некоторых она стала легендой в правоохранительных органах и системе уголовного права, другие продолжали считать ее холодной и высокомерной. Теперь же из всех ее подчиненных осталась только Роза, секретарь, которая переехала с ней во Флориду, объяснив это своим желанием уйти на пенсию и поселиться на западе Палм-Бич.

До сих пор Скарпетта не может забыть Бентона Уэсли. Несколько раз она пыталась встречаться с другими мужчинами, которые вроде прекрасно ей подходили, но каждый раз сбегала. Их прикосновения были так непохожи на его, они только воскрешали образы, которые она старательно пыталась забыть. Образы аварии, пожара, его искалеченного тела. Не стоило читать отчет о вскрытии… Нет, она должна была это сделать. Зачем она развеяла его прах? Так было нужно. Скарпетта думает об этом постоянно. Все кончено, действительно кончено, твердит она себе, вспоминая серый пепел в своих руках. Она вернула Бентона воздуху, морю, которое он так любил.

Скарпетта бредет из кухни с кружкой горячего кофе, в который раз подогретого в микроволновке.

— Вам что-нибудь принести, доктор Скарпетта? — голос Розы раздается из второй спальни, которая служит ей кабинетом.

— Ничего не поможет, — шутит Скарпетта, направляясь к ней.

— Чепуха, — любимое возражение Розы. — Я много раз говорила, если бы вы стали работать на себя, только добавили бы себе хлопот и головной боли. У вас и так забот хватает.

— Не это ли я тебе говорила, когда ты захотела переехать сюда со мной?

Роза отрывается от своего отчета, наблюдая за тем, как в комнату неторопливо входит бульдог Скарпетты и плюхается на пол. Она сидит за компьютером, исправляя отчет о вскрытии. Мозг, пробел, 1200 грамм, в пределах допустимых размеров. Снова опечатка. Стук пальцев по клавиатуре напоминает Скарпетте азбуку Морзе.

— Ко мне, Билли-Билли, — весело зовет она.

Пес поднимает голову, устремляя на нее любопытный взгляд.

— Его зовут Билли, — напоминает Роза. — Если вы постоянно будете называть его Билли-Билли, он подумает, что у него раздвоение личности или что он живет с эхом.

— Ко мне, Билли-Билли.

Бульдог лениво встает с пола. Снова раздается стук клавиш.

На Розе костюм персикового цвета, как всегда, шерстяной. Даже в такую жару она предпочитает надевать строгую одежду с длинными рукавами, когда выходит на улицу, чтобы полить цветы, собрать лаймы или выловить лягушат из бассейна. Роза гордая женщина, за ее кажущимся высокомерием скрывается хрупкая и мягкая натура. Из уважения к себе и своему боссу, Скарпетте, она тщательно следит за тем, чтобы каждый день ее одежда была чистой и выглаженной.

Розе и самой в душе нравится, что ее стиль немного устарел. Некоторые из своих вещей она носила, еще когда начинала работать у Скарпетты, примерно десять лет назад. Прическа Розы тоже не изменилась с тех пор, она завязывает волосы в пучок и наотрез отказывается красить их, чтобы скрыть седину. Для ее возраста у нее прекрасная фигура. Даже сейчас, в шестьдесят семь, мужчины находят ее привлекательной, но со дня смерти мужа Роза ни с кем не встречалась. Скарпетта видела, как она флиртовала только с одним человеком — Питом Марино. Конечно, не всерьез, но это продолжалось с тех самых пор, как Скарпетту назначили главным судмедэкспертом в Виргинии. Кажется, что это происходило в прошлой жизни.

Билли тяжело дышит, высунув язык. Ему еще нет года, он белый, только на спине длинная коричневая полоска. Он сидит у ног Скарпетты, заискивающе смотрит ей в глаза.

— У меня нет…

— Не произносите это слово! — восклицает Роза.

— Я не собиралась. Я хотела сказать его по буквам.

— По буквам он уже тоже понимает.

Билли знает слова пока и угощение. Он также может различать нет и сидеть, но чаще всего притворяется, что не знает их. Упрямство присуще его породе.

— Лучше тебе перестать это жевать, понял? — предупреждает его Скарпетта.

В последнее время Билли полюбил грызть двери и плинтуса, особенно в комнате Скарпетты.

— Это не твой дом, и мне придется оплачивать тут ремонт, когда мы уедем, — грозит пальцем Скарпетта.

— Было бы еще хуже, если бы это был твой дом, — говорит псу Роза.

Он продолжает смотреть на Скарпетту, виляя хвостом.

— Со счетами я разобралась, — Роза протягивает Скарпетте свежую корреспонденцию. — Есть несколько личных писем, журналы и все такое. А это от Люси.

Она показывает большой конверт, на котором маркером аккуратно выведено имя Скарпетты, обратный адрес — офис Люси в Нью-Йорке — тоже написан маркером. На конверте крупными буквами помечено — «Лично». Давняя привычка Скарпетты — смотреть на почтовые штемпели, в этот раз они довольно необычные.

— У ее округа не такой почтовый код, — говорит она. — Люси всегда отправляет все по электронной почте. Так быстрее. Она не пишет обычных писем, последний раз это было еще в колледже.

Роза, похоже, не придает этому большого значения.

— Поверхностный человек верит в удачу или в обстоятельства. Сильный человек верит в причину и следствие, — цитирует она Ральфа Уолдо Эмерсона. Это одна из ее любимых цитат.

Роза встряхивает конверт.

— Кажется, ничего опасного, — дразнит она. — Если у вас опять приступ паранойи, я могу открыть сама, но тут написано «Лично»…

— Ладно, — Скарпетта берет письмо Люси и остальную корреспонденцию.

— Доктор Ланье из Батон-Руж оставил вам сообщение, — Роза снова начинает стучать по клавишам. — Это касается дела Шарлотты Дард. Он сказал, что в понедельник вы получите все материалы. Казался взволнованным. Просил срочно звонить, если вы что-то выясните.

Она поднимает глаза на своего босса, ее взгляд всегда напоминает Скарпетте взгляд учительницы, которая вот-вот задаст какому-нибудь недотепе-ученику коварный вопрос.

— Думаю, что с этим делом не все так однозначно. Это не простая передозировка.

Скарпетта чешет Билли за ухом:

— Причина ее смерти не такая явная. Это плохо. Еще хуже то, что дело восьмилетней давности.

— Не понимаю, почему это вдруг стало так важно, неужели им больше нечем заняться? Если я не ошибаюсь, у них там и без того забот хватает с этими загадочными убийствами и похищениями.

— Я тоже не могу понять, почему он этим интересуется, — отвечает Скарпетта. — Но факт остается фактом, и я обязана сделать все, что в моих силах.

— Потому что больше некого позвать.

— Можно позвать меня, правда, Билли-Билли?

— В общем, доктор Эхо, вот что я вам скажу. Этот следователь что-то не договаривает.

— Лучше бы ему этого не делать, — замечает Скарпетта, выходя из комнаты.

26

Люси срочно нужно в туалет.

Но останавливаться на бензоколонке или на любой другой стоянке нельзя. Она разгоняется до ста миль в час, игнорируя предупреждения Руди, пытается сосредоточиться на темной дороге и не думать о туалете. Путь занял у нее вдвое больше запланированного времени, но, несмотря на это, она успевает с запасом в тридцать пять минут. Люси звонит Руди.

— Приближаюсь, — говорит она. — Где-то надо припарковать эту штуковину.

— Заткнись, — приказывает кому-то Руди. На фоне его голоса громко работает телевизор. — Не заставляй меня повторять еще раз.

27

Излюбленное занятие Рокко Каджиано — часами сидеть в саду, потягивая пиво, которое обычно подают в высоких стаканах. Рокко предпочитает светлое пиво, пшеничное не любит. Он никогда не понимал, каким образом у него получается выпить три литра пива за один присест. Такое же количество воды он бы и за день не выпил, а может, и за все три. Его всегда интересовало, сколько же он может выпить пива, вина, шампанского или коктейля, если едва допивает стакан воды.

Рокко ненавидит воду. Возможно то, что ему однажды сказал экстрасенс, правда — он утонул в прошлой жизни. Ужасный способ умереть. Он часто думает об одном убийце в Англии, который топил своих жен в ванной, хватая их за ноги и погружая в воду с головой. Они не могли ничего сделать, только беспомощно били руками по воде, словно задыхающиеся рыбы плавниками. Это стало навязчивой идеей для Рокко, когда он начал ненавидеть свою первую жену, а потом и вторую. И все-таки здравый смысл победил, ведь если бы судмедэксперт обнаружил на шее его жены синяки, ему пришлось бы платить сумму, в несколько раз превышающую алименты. Даже если он правда утонул в прошлой жизни и думал, что утопить кого-то — хороший способ избавиться от человека, это не объясняло загадку, почти биологический феномен — сколько он может выпить алкоголя и почему не способен допить один стакан обыкновенной воды.

Никто не мог ответить ему на этот вопрос. Маленькие неразрешимые загадки всегда не давали Рокко покоя, словно камешек в ботинке.

— Видимо, когда пьешь пиво, чаще отливаешь, — Каджиано поднимает этот вопрос почти на каждой вечеринке. — Тогда место освобождается, так ведь?

— Если выпьешь три литра воды, тоже обмочишься, мало не покажется, — возразил таможенный инспектор из Голландии.

Это было несколько месяцев назад, когда Рокко и еще несколько человек из группировки Шандонне сидели в маленькой пивной в Мюнхене.

— Ненавижу воду, — сказал Рокко.

— Тогда как ты узнал, что от пива больше хочется отлить, чем от воды? — спросил капитан немецкого корабля.

— Он не знает.

— Да, Рокко, ты должен это проверить.

— Мы будем пить пиво, а ты давай воду, потом посмотрим, кто быстрей побежит в туалет.

Кто-то произнес пьяный тост, все засмеялись и чокнулись бокалами, расплескав пиво на стол. Это был отличный денек. До того как отправиться в пивную, они ходили в нудистский парк. Мимо проехал голый велосипедист. Таможенный инспектор орал ему на голландском, чтобы не гнал, капитан орал по-немецки, что у него слишком маленький член, а Рокко орал по-английски, что он может не волноваться о своем пенисе, который не попадет в спицы, потому что даже не свисает с седла. Велосипедист не обратил на них внимания.

Женщины загорали голыми в парке и, казалось, даже не замечали, что мужчины на них пялятся. Рокко и его дружки обнаглели до такой степени, что подходили к какой-нибудь женщине, мирно лежащей на полотенце, и начинали обсуждать ее интимные места. Обычно она переворачивалась на живот и продолжала спать, или читать журнал, а мужчины обсуждали ее попку, словно это был холм, на который они могли бы забраться. Возбуждение Рокко делало его подлым, и он говорил всякие мерзкие непристойности до тех пор, пока дружки не уводили его. Особенно Рокко раздражали геи, шныряющие по парку. Он считал, всех гомосексуалистов нужно кастрировать и казнить, сам бы с удовольствием сделал это и посмотрел, как они наложат в штаны от страха.

— Это научный факт, что когда тебя пытают или убивают, ты не можешь не обделаться, — сказал он уже в пивной.

— Какой еще научный факт? Я думал ты адвокат, а не ученый.

— Ты в этом так уверен? Откуда ты знаешь? Сам снимал с них штаны, чтобы посмотреть? Чтобы убедиться, обделались они или нет?

Взрыв хохота.

— Да, тогда ты точно это знаешь. Если это правда, то меня мучает один вопрос. Ты со всех мертвецов штаны снимаешь? Думаю, у нас есть право это знать. Если, к примеру, я умру, ты что с меня тоже штаны снимешь?

— Если ты умрешь, — ответил Рокко, — то уже ни черта не узнаешь.

Не вовремя вспомнились ему эта пьяная вечеринка и наставления врача. У Рокко гастрит и слабый кишечник из-за стресса, курения и пьянства. Все болезни в жизни происходят из-за стресса, курения и алкоголя, всегда ворчит Рокко, выходя из кабинета врача. Обычно он подает заявление о возмещении расходов за медицинское обследование и возобновляет свой образ жизни.

Рокко сидит в отеле, к голове приставлен кольт со взведенным курком. Его мочевой пузырь и кишечник непроизвольно расслабляются.

28

К пристани «У Джека» вперемежку пришвартованы трейлеры, мелкие суденышки, катера и лодки. Чтобы они не врезались в причал, по краям висят старые шины.

На берегу лежат несколько пирог или каноэ, и небольшой гниющий катер, которому больше не суждено катать водных лыжников. На стоянке для лодок очень грязно, на заправке два насоса, один для обычного бензина, другой для дизельного топлива. Джек работает с пяти утра до девяти вечера в своем офисе, на стене которого висят облупившиеся картинки с изображениями различных рыб. Календарь над старым столом пестрит глянцевыми фотографиями дорогих лодок, способных разгоняться до шестидесяти миль в час.

Без кондиционера и туалета позади здания, Джек оказался бы лишен всех современных удобств, что его совершенно не расстроило бы. Он родился, чтобы прожить сложную жизнь, вырос готовый принести любую жертву и остаться здесь, в своей родной стихии, рядом с водой и ее обитателями, рядом с деревьями, поросшими мхом.

Те, кто часто приезжают на его пристань за бензином, могут оставить свои лодки и спокойно отправиться за продуктами на материк. Есть люди, которые неделями рыбачат и живут на лодках, они также оставляют свои машины и прицепы для лодок на стоянке у пристани.

Джеку нет дела до того, оставят ли у него на стоянке джип «чероки» или простой побитый трейлер, он занимается своим делом, даже если догадывается, что некоторые люди нечисты на руку. Однако таких людей он угадывает легко, словно по запаху. Например, когда два года назад он впервые увидел Болотную Леди, сразу почуял неладное. Но вопросов он не задает.

Бев Киффин достает из люка пляжную сумку и перебирается на корму. Она бросает якорь, затем привязывает лодку к причалу. Джек быстро идет ей навстречу, машет рукой.

— Кто к нам пожаловал! Болотная Леди! — кричит он. — Помочь?

Пристань освещена фонарями, вокруг которых носятся стаи насекомых. Джек бросает канат.

— Оставлю ее здесь на пару часов, — Бев ловит веревку, делает петлю и привязывает лодку. Потом откидывает брезент и достает пустые канистры.

— Наполни их. Сколько сейчас стоит?

— Доллар восемьдесят пять.

— Черт, — Бев запрыгивает на пристань, она двигается довольно ловко для женщины ее габаритов. — Просто грабеж.

— Не я назначаю цены, — смеется Джек.

Он высокий, лысый, смуглый и сильный, словно кипарис. Сколько бы раз Бев сюда ни приезжала, на нем всегда была оранжевая бейсболка с эмблемой «Харлей Дэвидсон» и он постоянно жевал табак.

— Ты туда и обратно? — Джек сплевывает и вытирает рот грубой, обветренной рукой.

— Да, только на берег.

Бев роется в сумке в поисках ключа, привязанного к поплавку — на случай, если ключ упадет в воду. Глазами она ищет на стоянке джип «чероки».

— Пожалуй, заведу его, проверю, вдруг аккумулятор сдох.

— Ну если сдох, — говорит Джек, расставляя четыре канистры возле насоса, — можно и зарядить.

Бев наблюдает, как Джек садится на корточки и наполняет канистры бензином, счетчик мерно отсчитывает ее денежки. Его затылок почему-то напоминает притаившегося аллигатора. Раньше она приезжала сюда раз десять за год, сейчас стала наведываться чаще, а он и понятия не имеет, кто она такая. И слава богу. Она смотрит на внедорожник, вспоминая, заправляла его в прошлый раз или нет.

Бев залезает в кабину и поворачивает ключ зажигания, с облегчением заметив, что бензина еще половина бака. Если кончится, в конце концов, можно заправиться на любой стоянке. Она включает фары и подает назад, останавливаясь возле самой пристани. Пока она достает бумажник и отсчитывает деньги, Джек стоит возле двери, вытирая руки о тряпку.

— Сорок четыре доллара сорок центов, — говорит он. — Я отнесу канистры в лодку и присмотрю за ними. Вижу, ты взяла с собой маленького друга? — Он имеет в виду пистолет. — Собираешься оставить его в лодке? Я бы на твоем месте так его не бросал. Смотри, поосторожнее с этой штуковиной. Если стрелять из нее в аллигаторов, они только свирепеют.

Бев поверить не может, что чуть было не уехала, оставив пистолет в лодке. Что-то с ней сегодня происходит. Да еще колено болит.

— И еще одно, Джек, — добавляет она, наблюдая, как он спускается в ее лодку, — наполни трюм льдом.

— Сколько надо? — Джек приносит пистолет и осторожно кладет его на заднее сиденье джипа.

— Думаю, сто фунтов хватит.

— Видимо, собираешься хорошенько затариться сегодня, — он запихивает тряпку в задний карман старых засаленных джинсов.

— Продукты здесь быстро портятся.

— Значит, еще двадцать баксов. Три я тебе скинул.

Бев протягивает ему две десятки, даже не поблагодарив за скидку.

— В девять я ухожу, так что если опоздаешь…

— Не опоздаю, — говорит Бев, разворачивая машину.

Она никогда не опаздывает, ей не нужны напоминания.

На одной из передних дверей нет стеклоподъемника и ручки.

— Я мог бы тебе все починить, если оставишь ключи, — предлагает Джек.

Бев бросает взгляд на дверь.

— Неважно, — говорит она. — Все равно никто, кроме меня, на этой развалюхе не ездит.

29

В северном крыле дома находится комната для гостей, окна которой выходят на океан. Напротив окна стоит большой стол Скарпетты, обычный дешевый компьютерный стол, ничего особенного.

Вдоль стен — сплошь книжные шкафы, которые стоят настолько тесно, что до некоторых выключателей почти невозможно дотянуться, приходится использовать переходники. Светлая мебель с кленовым шпоном контрастирует с великолепными антикварными предметами интерьера — восточными коврами, стеклом, фарфором — которые Скарпетта коллекционировала на протяжении всей своей карьеры. Однако основная часть антиквариата и почти вся утварь находятся на хранении на складе ценной посуды в Коннектикуте. С этим хламом Скарпетта заперла там и свое прошлое.

С тех пор как два года назад Люси перевезла ее вещи на склад недалеко от Нью-Йорка, где жила и работала, Скарпетта больше их не видела. Скучает ли она по своей старой мебели? Нет, да и какой в этом смысл? Непонятно почему, но даже мысль об этом ее угнетает.

Конечно, кабинет Скарпетты в этом доме тоже весьма удобный, но его не сравнить с просторным и изысканно обставленным кабинетом в Ричмонде, где было много места для работы, горы аккуратно уложенных папок с файлами, массивный стол из вишневого дерева. Дом Скарпетты в Ричмонде был построен в модном итальянском стиле, стены оштукатурены под старину, отделаны западноевропейским эвкалиптом. Если он не выглядел красивым раньше, то стал просто великолепным после того, как Скарпетта его переделала, пытаясь избавиться от прошлого, от мыслей о Бентоне и Жан-Батисте. Но не помогло. Призраки прошлого не отпускали ее.

Ей снилось, что Бентон жив, что Жан-Батист снова пришел убить ее, каждую ночь она просыпалась в холодном поту. Любой скрип в доме или свист ветра за окном заставляли сердце бешено колотиться. Каждый раз рука сама тянулась за пистолетом. Однажды она вышла из своего великолепного дома и больше не вернулась, даже для того, чтобы забрать вещи. Об этом позаботилась Люси.

Скарпетта переезжала из одного отеля в другой, словно путник, у которого нет цели, она отгородила себя глухой стеной от боли, от несправедливого мира, лишь изредка принимая предложения выступить частным консультантом. Очень скоро она столкнулась с горькой реальностью: некомпетентностью следователей, безразличием полиции и судмедэкспертов. В конце концов ей пришлось поселиться в другом доме, просто потому что где-то надо было поселиться. Она больше не могла изучать дела, сидя на кровати в гостинице.

— Уезжай на юг, подальше, — заботливо сказала ей однажды Люси. Это было в Гринвиче, Коннектикут. Скарпетта жила там в маленькой гостинице, прячась от всего мира. — Ты еще не готова к Нью-Йорку, и ты точно еще не готова работать на меня.

— Я никогда не буду работать на тебя, — серьезно сказала Скарпетта, избегая смотреть в глаза племяннице.

— Это ниже твоего достоинства, да? — Люси тоже была уязвлена.

Через минуту они уже ругались.

— Я тебя вырастила, — кричала Скарпетта. Она сидела на кровати, выпрямившись, в явном возбуждении. — Моя чертова сестра, которой все так восхищаются, хваленая писательница детских книжек, а сама понятия не имела, как вырастить собственного ребенка. Подбросила меня на твой порог… То есть, наоборот.

— Ага, оговорка по Фрейду! Я была нужна тебе больше, чем ты мне!

— Ну уж нет. Ты была маленьким монстром. Когда ты, десятилетняя, ворвалась в мою жизнь, словно Троянский конь, я имела глупость впустить тебя. И что потом? Что потом? — рыдала Скарпетта, всегда логичная, сильный начальник, доктор, адвокат. — Тебе надо было обязательно стать гением, да? Несносный ребенок… — голос Скарпетты задрожал. — А я не могла тебя бросить, неблагодарный ребенок, — слезы мешали ей говорить. — Если бы Дороти захотела тебя вернуть, я бы судилась с этой дрянью и доказала бы, что она никудышная мать.

— Она была никудышной матерью и осталась ею, — Люси тоже начала плакать. — Ты называешь ее дрянью? Это все равно, что обвинять преступника в совершении преступления. Распад личности. Господи, почему твоя сестра сумасшедшая? — рыдает Люси.

Они сидят на кровати плечом к плечу.

— Она словно сказочный дракон, с которым ты борешься всю свою жизнь, — сказала Скарпетта. — Ты правда борешься с ней. Для меня она просто маленький кролик, путающийся под ногами. Я не трачу силы на кроликов, потому что у меня нет времени.

— Пожалуйста, уезжай на юг, — попросила Люси, вытирая глаза. — Ненадолго. Пожалуйста. Уезжай туда, где родилась, и начни все сначала.

— Я уже не в том возрасте, чтобы начинать все сначала.

— Что за ерунда! — засмеялась Люси. — Тебе всего сорок шесть, на тебя заглядываются на улице, а ты даже не замечаешь. Ты еще та кошечка!

Скарпетту называли кошечкой единственный раз, когда она подвергалась большой опасности и ей необходима была охрана. Общаясь по рациям, охранники называли ее кошечкой. Скарпетта не знала, что они имеют в виду.

Она переехала на юг, в Дэлрей-Бич. Теперь она жила недалеко от своей матери и сестры, но все же на безопасном расстоянии от них.

Кабинет Скарпетты завален бумагами, документами, слайдами, половина этого громоздилось на полу, можно запросто споткнуться, пробираясь к столу. Вот почему, входя в кабинет, Скарпетте, любящей порядок во всем, было трудно сохранить самообладание. Книжные полки забиты книгами, некоторые медицинские и правовые тома стоят в два ряда. Редкие же экземпляры, хорошо защищенные от солнца и влаги, хранятся в маленькой соседней комнате, видимо, спроектированной под детскую.

Скарпетта ест свежий салат из тунца, приготовленный Розой, и просматривает почту. В первую очередь она открывает конверт с пометкой «Лично». Письмо, скорее всего, от Люси, или от кого-нибудь еще в ее офисе. К изумлению Скарпетты, она обнаруживает внутри еще один маленький белый конверт, на котором каллиграфическим почерком написано «Мадам Кей Скарпетте, бак. юр. наук».

Она роняет конверт на стол и выскакивает из комнаты. Молча пробегает мимо Розы на кухню, чтобы взять бумагу для заморозки продуктов.

30

Такси напоминают Бентону насекомых.

За время своей ссылки он даже начал испытывать симпатию к некоторым их видам. Древесные клопы очень похожи на маленькие зеленые побеги. Прогуливаясь по парку, Бентон часто высматривает в кустах древесного клопа или богомола, увидеть которого считается хорошим предзнаменованием, хотя после того, как он нашел одного, его жизнь не спешила меняться в лучшую сторону. Может, когда-нибудь все станет по-другому. Божьи коровки приносят удачу, это всем известно. Если божья коровка нечаянно залетает в его квартиру, Бентон выносит ее на улицу и сажает на ближайший куст, сколько бы ступенек ему бы ни пришлось для этого преодолеть.

Однажды за неделю он спас десять божьих коровок, выдумав, что это одна и та же заигрывала с ним, прилетая к нему домой. Он верит, что любой добрый поступок будет вознагражден, как верит и в то, что зло будет наказано. До того как Бентон исчез из жизни Скарпетты, они часто об этом спорили. Скарпетта в это верила, Бентон — нет.

Сейчас, сидя в такси, направляющемся на юг, он вспоминает один из таких разговоров:

Часто мы не знаем, почему происходят те или иные вещи, Бентон. Но причина есть для всего.

Он слышит свой собственный голос:

Откуда ты знаешь?

Какая может быть причина для того, чтобы чью-либо сестру, дочь, брата, родственника, кого угодно, насиловали, пытали, убивали?

Тишина. Водитель такси слушает хип-хоп.

— Выключите, пожалуйста, — спокойно произносит Бентон, на этот раз вслух.

А как насчет старой женщины, которую убило молнией только потому, что ручка ее зонта была металлической?

Скарпетта не отвечает.

Хорошо, а семья, которая задохнулась от углекислого газа, потому что никто не сказал им, что в камине нельзя разводить огонь на древесном угле, особенно с закрытыми окнами? Какая причина, Кей?

Он продолжает ощущать ее, словно чувствует запах ее любимых духов.

Какова же причина того, что я умер и навсегда ушел из твоей жизни?

Этот спор затянулся, только теперь никто не может ответить на его вопросы. Какова же причина всего того, что случилось с ним? Через столько лет она наверняка ее придумала.

Ты слишком многое пытаешься объяснить логически, Кей. Ты забыла наши беседы об отрицании.

Мысли Бентона переключаются на другую тему. Такси, набитое его вещами, неторопливо пробирается сквозь сумерки по направлению к Манхэттену. Водитель даже не пытался скрыть свое неудовольствие, когда увидел, что у Бентона с собой куча багажа. Однако Бентон поступил очень умно: остановил такси на улице и в сумерках водитель даже не заметил багаж, пока не встал перед выбором — уехать, или принять довольно прибыльное предложение поездки в Нью-Йорк.

Водителя зовут Роберт Лири, белокожий брюнет с карими глазами, рост примерно пять футов десять дюймов, вес — восемьдесят фунтов. Все это, включая личный номер на карточке водителя, Бентон записал в кожаный блокнот, с которым никогда не расставался. Как только окажется в отеле, перепишет все это в ноутбук. С тех пор как Бентон участвует в программе по защите свидетелей, он записывает все свои действия, адреса, где жил, людей, которых встречал, особенно несколько раз, записывает погоду и даже то, что ест.

Роберт Лири уже несколько раз пытался завязать разговор, но Бентон молча смотрит в окно. Конечно, водитель и не догадывается, что этот загорелый человек с тонкими чертами лица, маленькой бородкой и бритой головой просчитывает вероятности, изучает и обдумывает тактические ходы со всех возможных позиций. Несомненно, этот парень жалеет, что взялся отвезти этого чудака, у которого, судя по истрепанному виду его багажа, сейчас не лучшие времена.

— Уверены, что сможете заплатить? — в третий раз спрашивает он. — Будет не дешево, все зависит от транспорта, от дорог, которые снова перекроют в городе. Сейчас никогда не знаешь, какие улицы они перекроют. Безопасность. Это что-то. Я, например, не любитель пистолетов и людей в камуфляже.

— Я могу заплатить, — отвечает Бентон.

Фары встречных машин освещают его мрачное лицо. Бентон уверен в одном, попытка Жан-Батиста убить Скарпетту не имеет значения, кроме того что она смогла выжить. Слава богу, слава богу. Другие попытки уничтожить ее тоже не имели значения, кроме того что они все провалились. Бентон хорошо осведомлен о деталях, конечно, он знает не все, но в новостях рассказали достаточно.

Каждый человек, участвующий в его плане, косвенно или напрямую связан с дьявольской запутанной группировкой Шандонне. Бентон знает, что делает эту группировку сильной и что отнимает у нее силы. Он знает местоположение всех источников энергии, без которых не может функционировать связь между ее членами. Решение вопроса всегда выглядело слишком сложным, никто не мог найти выход, но за шесть лет Бентону больше нечего было делать, кроме как искать его.

Решение, которое он придумал, простое: надрезать, оголить провода и разъединить, затем сплести, заново скрутить, так чтобы цепь соединилась, замкнула и группировка Шандонне взорвалась бы изнутри. Тем временем Бентон, которого не существует, незаметно наблюдает за своим планом, словно за видеоигрой, все игроки чувствуют, как что-то происходит, но никто не подозревает, что именно. Главные игроки должны умереть. Вину спишут на других, на тех, кого Бентон даже не знает, их обвинят в предательстве. Они умрут.

Таким образом, Бентон станет манипулировать своими врагами и постепенно нейтрализует их. По расчетам, его маленькая армия, состоящая из людей, которые ни о чем не подозревают, должна победить в течение нескольких месяцев, может, недель. Рокко Каджиано, скорее всего, уже мертв, или скоро умрет. Люси и Руди инсценируют его убийство, но даже они не знают о своей роли в этой игре.

Единственное, что Бентон не просчитал, о чем даже не подумал — что Кей Скарпетта окажется связана с Батон-Руж, самым главным стратегическим пунктом на воображаемой карте Бентона. По какой-то причине эта часть его почти идеального плана провалилась. Он не знает, почему и как это могло случиться. Прокручивая в уме все действия, заново изучая каждую деталь, Бентон ничего не находит. Теперь нужно торопиться, хоть это и против его правил. Скарпетта не должна оказаться в Батон-Руж. Там должен был быть Марино или Особый отдел.

Узнав о смерти сына, Марино захочет во всем разобраться, и след неизбежно приведет его в Батон-Руж, где Рокко вот уже несколько лет держит квартиру. В этом городе огромный порт, а побережье залива — золотоносная жила. Все виды ценных и опасных материалов изо дня в день путешествуют по Миссисипи. Это еще одно владение Шандонне, Рокко наслаждался там полным набором привилегий, включая иммунитет от полиции и заговоров. Именно он защищал Джея Талли и Жан-Батиста Шандонне после того, как однажды они на славу повеселились в Батон-Руж.

Джею и Жан-Батисту исполнилось шестнадцать, когда они впервые приехали туда. Жан-Батист тренировал свои дьявольские способности на проститутках. После того как брат воспользовался их услугами, Жан-Батист убивал. Связь между этими убийствами так и не установили, потому что бывший следователь Батон-Руж передал права на расследование другим агентствам, полиции нет дела до проституток.

Одно начнет цепляться за другое, пока, наконец, Марино не найдет Джея Талли и его подружку Бев Киффин. Вот его план. Скарпетта не должна была там оказаться. Бентон нервно подносит руку к глазам, но ему не видно время: на дешевых черных часах нет люминесцентных стрелок. Ему не нужно то, что светится в темноте.

— Когда мы приедем? — все так же монотонно спрашивает Бентон.

— Точно не знаю, — отвечает водитель. — Если обойдется без пробок, может, через два или два с половиной часа.

Сзади к ним приближается машина, ослепляя дальним светом водительское зеркало заднего вида. Водитель недовольно ругается. Черный «порш-911» проезжает мимо, его удаляющиеся красные огни напоминают Бентону ад.

31

Скарпетта внимательно смотрит на запечатанное письмо, в открытую дверь струится теплый воздух с улицы.

Тучи, словно черные соцветия, плывут низко над горизонтом, она чувствует, что еще до рассвета пройдет дождь, и утром снова придется вытирать запотевшие окна. Она терпеть не может, когда из окна ничего не видно. Соседи, наверное, считают ее сумасшедшей, наблюдая каждый раз, как она в семь утра нервно вытирает конденсат полотенцами. Скарпетта невольно представляет «его» в камере смертников, где нет окон, и эта мысль заставляет ее вытирать стекла еще яростнее. Между ними существует связь, как бы она это ни отрицала.

Запечатанное письмо, адресованное «мадам Кей Скарпетте, бак. юр. наук», аккуратно лежит посреди чистого белого листа. Во Франции официальное обращение к женщинам-врачам — мадам. В Америке — доктор, любое другое обращение сочтут оскорблением. Это напомнило ей изворотливых адвокатов защиты, которые называли ее в суде «миссис Скарпетта», а не «доктор», тем самым словно лишая в глазах присяжных и судей всех дипломов и званий. Они думают, что к миссис Скарпетте будут прислушиваться меньше, чем к Скарпетте, доктору медицинских наук, после окончания Медицинской школы изучавшей специализированный курс патологии и судебной патологии.

У Скарпетты действительно есть степень бакалавра юридических наук, но никто не прибавляет эту аббревиатуру к ее имени, это было бы дерзостью с ее стороны, к тому же могло ввести людей в заблуждение, ведь она не занимается правом. Скарпетта три года проучилась в юридической школе в Джорджтауне, чтобы проще было продолжать карьеру в правовой медицине. Добавлять к ее имени аббревиатуру бакалавра — просто насмешка.

Жан-Батист Шандонне.

Она знает, что письмо от него.

На мгновение ей кажется, будто она чувствует его отвратительный запах. Галлюцинация. Такое уже случалось с ней во время посещения музея Холокоста, тогда она почувствовала запах смерти.

— Я выгуливала Билли в саду. Он все сделал, теперь гоняется за ящерицами, — говорит Роза. — Я уже ухожу. Вам что-нибудь еще нужно?

— Нет, спасибо, Роза.

Пауза.

— Вам понравился салат из тунца?

— Думаю, пора тебе открыть свой ресторан, — говорит Скарпетта.

Надев медицинские перчатки, она осторожно берет письмо и скальпель, сверху разрезая конверт. Нержавеющая сталь легко рвет дешевую бумагу.

32

Рокко сидит на мягком удобном стуле.

Два или, скорее, три-четыре часа назад он сидел на этом же стуле, ужинал, когда в дверь постучали, спросив разрешения передать ему бутылочку шампанского от администрации отеля. И хотя Рокко страдает хронической паранойей, на этот раз он ничего не заподозрил. Он очень важный человек, всегда останавливается в «Рэдиссон», когда приезжает в Щецин. Это единственная приличная гостиница во всем городе. Услужливая администрация всегда посылает ему подарки, вроде кубинских сигар, или бутылочки дорогого коньяка, потому что Рокко расплачивается американскими долларами, а не бесполезными злотыми.

Рокко привык чувствовать себя в безопасности в гостинице, а парень с кольтом воспользовался этим и проник в его номер. Все случилось так быстро, он и шевельнуться не успел. Высокий официант без униформы, оказавшийся неизвестно кем, ввез в комнату столик с пустой бутылкой из-под шампанского. Вот засранец, как легко его обманул!

Рокко с отвращением отодвигает от себя тарелку, чувствуя, что его сейчас вырвет. В комнате душно и ужасно воняет испражнениями. Непонятно, как парень может это выносить, но, кажется, ему все равно он сидит на кровати, внимательно изучая Рокко. Он очень возбужден и при малейшем поводе со стороны Рокко наверняка убьет его. И уж точно не позволит ему поменять белье. После очередного короткого разговора с кем-то парень кладет сотовый на диван и подходит к столику, на котором стоит пустая бутылка из-под шампанского. Пытаясь вспомнить его лицо, Рокко наблюдает, как он тщательно вытирает бутылку салфеткой. Может, он уже видел его раньше, а может, ему просто кажется, потому что этот парень похож на федерального агента.

— Слушай, — Рокко пытается перекричать шум телевизора, — просто скажи мне, кто и почему, давай же. Ты говоришь мне, кто и почему, и, возможно, мы что-нибудь придумаем, может, мое предложение понравится тебе больше. Ты же агент? Агент? Ну, или что-то в этом роде. Мы что-нибудь придумаем.

Рокко повторяет эти слова уже в шестой раз с тех пор, как парень проник к нему с пустой бутылкой. Он просто зашел в номер, пнул ногой дверь и вытащил пистолет. Несколько раз этот человек открывал и захлопывал дверь, что ужасно нервирует Рокко. Непонятно, зачем он это делает, но Рокко и раньше приходило в голову, что двери в этой гостинице захлопываются слишком громко, с оглушительным звуком, похожим на выстрел.

— Придержи язык, — агент ставит на стол пустую бутылку. — Возьми ее, — он кивком головы показывает на бутылку.

Уставившись на бутылку, Рокко нервно сглатывает.

— Возьми ее, Рокко.

— Я все-таки хочу выяснить, откуда ты знаешь мое имя? — настаивает Рокко. — Да ладно тебе, ты ведь меня знаешь, так? Мы можем все уладить…

— Возьми бутылку.

Рокко протягивает руку. Агент хочет, чтобы на бутылке остались его отпечатки. Это плохо. Как будто Рокко сам заказал шампанское и выпил его. Это очень плохо. А когда парень подходит к кровати и достает из кармана пиджака кожаную флягу, предположение Рокко превращается в твердое убеждение.

Агент подходит к нему и щедро наливает в оставшийся коктейль водку:

— Пей.

Рокко проглатывает водку, по телу разливается тепло. На какое-то мгновение возникает безумная мысль, что агент хочет ему помочь, облегчить его страдания, что он сжалился, передумал, хочет договориться.

Рокко обдумывает ситуацию. Очевидно, что кто-то послал этого человека. Кто-то, кто знает, чем он занимается, и что раз в месяц приезжает в Щецин по делам Шандонне. Он в первую очередь отвечает здесь за полицию и других представителей власти. Это обычное дело, это легко. Даже пьяный, он может с этим справиться. Простая оплата взносов или, если надо, напоминание, как может быть опасен мир.

Только свой мог бы узнать расписание визитов Рокко, место, где он останавливается. Сотрудники гостиницы понятия не имеют, чем он занимается, знают лишь, что он из Нью-Йорка, по крайней мере, он сам так говорит. Никому нет дела до рода его занятий. Он всегда очень щедр. Он богат. Вместо того чтобы расплачиваться злотыми, он не скупясь отсчитывает долларовые бумажки, которые редко встретишь в городе, но которые бывают очень полезными на черном рынке. Его все любят. Бармены всегда удваивают ему порцию водки в коктейлях, когда он сидит в баре, покуривая сигару.

На вид этому агенту можно дать лет двадцать восемь или тридцать. Его короткие черные волосы пострижены «ежиком», как сейчас носят почти все молодые люди. Рокко отмечает выступающие скулы, прямой нос, темные голубые глаза, вены на мускулистых руках. Ему, наверное, и оружия не надо, чтобы кого-нибудь убить. Женщины его любят, глазеют на него. А Рокко никогда не был привлекательным. В юности он уже страдал частичным облысением, не мог отказать себе в удовольствии съесть пиццу и выпить пива. Его охватывает зависть. Всю жизнь он чувствовал зависть. Женщины спят с ним только потому, что у него есть власть и деньги.

— Ты не знаешь, во что ввязываешься, — с внезапной ненавистью говорит Рокко.

Агент не удостаивает его ответом, он осматривает комнату. Рокко вытирает лицо жирной салфеткой, его взгляд останавливается на ноже возле тарелки.

— Попробуй, — говорит агент, взглядом показывая на нож. — Давай, только попробуй, ты чертовски облегчишь мне жизнь.

— Я не собирался ничего делать. Просто отпусти меня, и замнем весь этот инцидент.

— Я не могу тебя отпустить. Не я это все придумал, так что у меня сейчас плохое настроение. Не зли меня. Ты хочешь себе помочь? Отлично, тогда можешь сделать свое последнее признание.

— О чем ты говоришь? Я не понимаю.

— Где Джей Талли? Попробуй только соврать, ублюдок.

— Я не знаю, — хнычет Рокко. — Богом клянусь, я не знаю. Я его тоже боюсь. Он псих. Он не с нами, никто не хочет иметь с ним дело. У него своя война, клянусь, он не с нами. Пожалуйста, можно я поменяю белье? Ты можешь за мной следить, я ничего не сделаю.

Руди встает с кровати и открывает шкаф, не забывая при этом держать испуганного Рокко на мушке. Бросает ему штаны.

— Ну, давай, — агент открывает дверь в ванную и садится напротив, держа перед собой пистолет.

На подгибающихся ногах Рокко бредет в ванную, снимает штаны с трусами, бросает их в ванну, берет полотенце, смачивает его водой и вытирается.

— Джей Талли, — снова повторяет агент, — настоящее имя Жан-Поль Шандонне.

— Спроси меня о чем-нибудь другом, — серьезно отвечает Рокко, опускаясь на другой стул.

— Хорошо. Вернемся к Талли позже. Ты собирался убить своего отца? — взгляд агента становится ледяным. — Ты же его ненавидишь.

— У меня нет к нему никаких претензий.

— Неважно, Рокко. Ты сбежал из дома. Ты изменил фамилию с Марино на Каджиано. Каков был план, и кто в нем участвует?

Рокко медлит, мысли так и скачут в голове. Агент поднимается с кровати, он дышит ртом, словно чтобы не чувствовать вонь, и приставляет дуло пистолета к правому виску Рокко.

— Кто, что, когда и где? — произносит он, с каждым словом все сильнее прижимая дуло к его виску. — Не шути со мной.

— Я не собирался с тобой шутить. Через несколько месяцев на рыбалке. Он всегда ездит на рыбалку в первую неделю августа на озеро Багз. План был накрыть его в каюте, инсценировать ограбление.

— Так значит, ты бы убил собственного отца? Знаешь кто ты, Рокко? Ты кусок дерьма, самый отвратительный из всех, кого я когда-либо встречал.

33

Каждый раз, когда Ник Робияр проезжает мимо «Мира сладостей» в центре Закари, ей хочется плакать.

Сегодня это место с завлекательными рекламками сливочных рожков сумрачно и пустынно. Если бы с ней был Бадди, он бы обязательно высунулся в окно, не поверив маме, что магазин уже закрыт, и сладостей купить нельзя. Ее малыш любит сливочные рожки больше всего на свете, и, несмотря на попытки отучить его от сладкого, он просит у нее виноградный или вишневый рожок каждый раз, когда они едут куда-нибудь на машине.

Сейчас Бадди живет с дедушкой в Батон-Руж. Ее отец берет Бадди к себе каждый раз, когда Ник нужно работать допоздна, а после возвращения из Ноксвиля она работает допоздна почти каждый день. Скарпетта ее вдохновляет. Желание произвести впечатление на доктора стало едва ли не самым главным в жизни Ник. Она всерьез собирается поймать серийного убийцу. Эти похищения приводят ее в бешенство, она знает, что, пока преступника не схватят, они будут продолжаться. Ее мучает чувство вины за то, что она совершенно забросила сына, и это после того, как она не видела малыша два с половиной месяца.

Если когда-нибудь Бадди перестанет ее любить или что-нибудь случится, Ник умрет от горя. Иногда, вернувшись в свой домик на Ли-стрит, расположенный неподалеку от католической церкви Святого Джона, она лежит в кровати, наблюдает за тенями, прислушивается к тишине и представляет Бадди, спящего в доме ее отца в Батон-Руж. Мысли о сыне и бывшем муже Рики порхают в темноте, словно мотыльки. Она решает, как лучше застрелиться — в голову или в сердце — если она потеряет все то, что так много для нее значит.

Никто не знает, что у Ник случаются депрессии. Никто не знает, что иногда она думает о самоубийстве. Только вера в то, что самоубийство — самый страшный из грехов, удерживает ее от необдуманного поступка. Воображение рисует ей ужасные последствия, и она пытается отогнать от себя страшную мысль, которая возвращается каждый раз, когда Ник охватывает отчаяние, чувство одиночества и бессилия.

— Черт, — шепчет она, проезжая мимо. — Мне так жаль, Бадди, милый.

Какой страшный выбор она должна сделать — наплевать на убийства женщин или на собственного сына.

34

Mon petit agneau prise!

«Мой маленький драгоценный ягненок», — переводит про себя Скарпетта. Ее сердце замирает при виде почерка Жан-Батиста, словно он сам присутствует в этом письме.

Она сидит на стуле с прямой спинкой возле распахнутого окна своей спальни. Столик напротив покрылся каплями от влажного морского воздуха. Скарпетта так долго не меняет позу, что поясница у нее затекла, и все мышцы напряжены до предела.

Письмо, письмо, письмо.

Она не без удивления отмечает, что у него красивый почерк, каллиграфический, строчки выведены черными чернилами. Нет ни одного зачеркнутого слова, на первый взгляд, ни единой ошибки. Должно быть, он долго писал это письмо, старательно выводил буквы, думая о ней, и эта мысль еще больше ужасает Скарпетту. Он думает о ней. Этим старательным почерком Шандонне открыто об этом заявляет.

Вы уже знаете о Батон-Руж, о том, что Вы должны поехать туда?

Но не торопитесь, сперва Вы приедете навестить меня. В Техасе.

Видите, я направляю Вас.

Ведь у Вас нет собственной воли. Можете думать по-другому, но это я управляю Вашим телом, каждое Ваше движение исходит от меня. Я внутри Вас. Почувствуйте!

Вы помните ту ночь? Вы свободно открыли мне дверь, а потом набросились на меня, не в силах смириться со своим желанием. Я простил Вас за то, что Вы лишили меня глаз, но Вы не можете отнять у меня душу. Она следует за Вами по пятам. Если захотите, сможете к ней прикоснуться.

Maintenant[16]! Maintenant! Время пришло. Батон-Руж ждет Вас.

Сначала Вы должны прийти ко мне, иначе будет поздно слушать мои истории.

Я поведаю их только Вам.

Я знаю, что Вы хотите, mon petit agneau prise! У меня есть то, что Вы хотите.

Через две недели меня не станет, и мне больше нечего будет сказать. Ха-ха.

Я хочу испытать восторг! Я хочу, чтобы Вы освободили меня!

Или я освобожу Вас, погружая зубы в Вашу мягкую округлую красоту.

Если Вы не придете ко мне, я приду к Вам.

С любовью и восторгом,

Жан-Батист

Ванная старого стиля с низким белым унитазом, белоснежными занавесками вокруг белоснежной ванны, светлые стены. Скарпетту рвет. Выпив стакан воды из-под крана, она возвращается в спальню, снова усаживаясь на стул. На белой бумаге письма вряд ли остались отпечатки. Он слишком умен, чтобы оставлять следы.

Скарпетта пытается забыть, как он ворвался в ее дверь, словно демон из ада, сейчас она уже не может вспомнить все детали той погони, погони за ней. В руках у него был железный молоток, такой же, каким она раскраивала кости тем женщинам, на вскрытии.

Тогда она была главным судмедэкспертом по делу убийств женщин в Ричмонде. Ей и в голову не приходило, что она может стать следующей. После того как Скарпетта чуть не умерла, ее воображение постоянно рисовало картину собственного искалеченного и избитого тела на столе для вскрытия, она не могла избавиться от этой мысли. Он бы не изнасиловал ее, потому что не способен на это, месть Жан-Батиста этому миру — убивать, уродовать, уподобляя всех своему собственному образу. Он — это воплощение ненависти к самому себе.

Она действительно спасла тогда свою жизнь, ослепив его. Ему повезло, что теперь он не видит своего собственного отражения в металлическом отполированном зеркальце, в которое, должно быть, смотрится каждый день в своей камере.

Скарпетта подходит к шкафу в холле, отодвигает от дверцы пылесос и вытаскивает чемодан на колесиках.

35

— Если что-нибудь понадобится, звони мне на мобильный.

Ник стоит перед парадной дверью белого кирпичного отцовского дома. Здесь, в районе Олд-Гарден, дома большие, живые навесы из магнолий и огромные дубы создают прохладную тень в душные солнечные дни.

Из-за этой постоянной тени дом ее детства всегда казался Ник мрачным и зловещим.

— Я почему не звоню по этим новым штучкам, — отец поворачивается к ней. — Даже если не я тебе звоню, то все равно плачу, да? Или у них есть безлимитные минуты?

— Что? — Ник хмурится, потом, рассмеявшись, добавляет: — Какая разница? На случай, если решишь позвонить, мой номер на холодильнике. Если я сразу не перезвоню, значит, занята. А ты, малыш, веди себя хорошо! Ты же у меня большой мальчик.

Ее пятилетний сынишка выглядывает из-за спины деда и строит рожицу.

— Попался! — Ник делает вид, что схватила его за нос. — Хочешь получить назад свой нос или нет?

Бадди похож на мальчика из церковного хора, и одежда снова стала ему коротка. Он дотрагивается до носа и показывает язык.

— Если будешь высовывать язык, то однажды он никогда не вернется на место, — предупреждает его дедушка.

— Тихо, — говорит Ник, — не говори ему таких вещей, пап, он же правда станет так думать.

Она наклоняется и подхватывает Бадди на руки.

— Попался! — Ник покрывает его лицо поцелуями. — По-моему, пора купить тебе новую одежду. Ты снова вырос из этой. Как же ты это делаешь?

— Я не знаю, — Бадди крепко обнимает Ник.

— Как ты думаешь, нам нужно сходить тебе за покупками? — шепчет она ему на ухо.

Бадди энергично кивает.

— Почему мне нельзя с тобой? — дуется он.

— Маме нужно работать. К тому времени как ты проснешься, я уже вернусь. Договорились? Иди спать, как послушный мальчик. А я привезу тебе сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Если я тебе скажу, это уже не сюрприз, правда? — Ник целует его в макушку, а он уворачивается, недовольно взъерошивая себе волосы, словно стряхивает с головы жучка.

— Ой-ой, — говорит Ник отцу. — Кажется, здесь кто-то обиделся.

Ник ловит на себе его взгляд, в котором смешивается злость и обида. Когда он так на нее смотрит, она чувствует себя предателем. Когда ее бывший муж. Рики, работавший продавцом, получил повышение, с ним стало невозможно жить. Он постоянно находился в разъездах, а когда возвращался, всегда был не в духе. Сейчас он ушел из ее жизни, и Ник рада этому, она вздохнула с облегчением, когда все закончилось, но в душе осталась горькая обида, причину которой она не может объяснить даже самой себе. Трудности в жизни всегда к лучшему, если ты следуешь воле Господа, говорит отец. Он любит Ник, но считает, что в своем неудавшемся браке она виновата сама.

— Ты должна знать, что работа полицейского несовместима с браком, — сказал отец, когда Ник поступила в полицейскую академию восемь лет назад. До этого она работала бухгалтером в представительстве компании «Форд» в Закари. Там она познакомилась с Рики. Они встречались три месяца, а потом стали жить вместе. Еще один грех. Наконец она освободилась от своего дома, где ее преследовали неприятные воспоминания.

— Мама тоже работала, — возражает она каждый раз, как отец делает замечания по поводу ее брака.

— Милая, это не одно и то же. Она не носила пистолет.

— Возможно, если бы она его носила…

— Замолчи!

Она закончила это предложение только однажды. Тогда она только подала на развод, и отец ворчал на нее весь день, меряя шагами гостиную. Он не мог в это поверить, ругался и был очень зол.

Отец — крупный, высокий мужчина, казалось, что ему стоит сделать всего шаг, чтобы дойти до противоположной стены гостиной. От его тяжелой поступи даже старинная хрустальная лампа на столике возле дивана подпрыгивала и, в конце концов, опрокинулась и разбилась.

— Ну вот, посмотри, что ты наделала! — выкрикнул он. — Разбила лампу своей матери.

— Это ты ее разбил!

— Девушкам не нужно преследовать преступников и стрелять из пистолетов. Вот почему ты потеряла Рики. Он женился на симпатичной девушке, а не на Энни Оукли[17]. И какая мать…

Вот тогда Ник не выдержала:

— Если бы у мамы было оружие, этот чертов псих не зарезал бы ее прямо на пороге.

— Не смей говорить такое, — грозно сказал ее отец, ударяя пальцем по столу при каждом слове.

Они больше никогда не возвращались к этой теме. Эта недосказанность осталась между ними, и как бы часто Ник не приезжала к нему, она больше не чувствовала его теплоты и не могла вновь сблизиться с ним. У матери Ник было двое преждевременных родов, ни один из малышей не выжил. После родилась Ник, единственный ребенок своего отца. Уволившись из высшей школы, где преподавал социологию, отец стал вести тихую скучную жизнь. По утрам он обычно отгадывал кроссворды, если ему не надо было сидеть с Бадди, или подолгу гулял.

Она знает, что отец винит себя в случившемся. Мать Ник убили восемь лет назад, среди бела дня, когда они были на работе. Возможно, Ник тоже винит себя, только не в смерти матери, а в том, что задержалась с друзьями на работе в тот день, и отец один обнаружил тело своей жены, увидел кровь по всему дому, кровь и следы погони. К тому времени как Ник вернулась домой, немного пьяная от выпитого с друзьями пива, полиция уже приехала, а тело матери увезли. Ник его так и не увидела. Ее хоронили в закрытом гробу. Она до сих пор не может решиться посмотреть рапорт об этом преступлении, а так как дело остается незакрытым, следователь не может дать ей отчет с результатами вскрытия. Ей известно только, что мать избили и закололи, она умерла от потери крови. До сих пор этого знания было больше чем достаточно для Ник. Теперь же, по какой-то причине, ей необходимо узнать больше.

Она хочет поговорить с отцом, но это невозможно, пока здесь вертится Бадди.

— Хочешь немного посмотреть телевизор перед сном? — спрашивает она.

Это действительно серьезная привилегия.

— Да, — Бадди, все еще дуясь, вбегает в дом и включает телевизор.

Ник кивает отцу, и он идет провожать ее до калитки.

— Пойдем, — шепотом говорит Ник, пробираясь к их обычному месту под старым дубом.

— Надеюсь, ты хочешь поговорить о чем-то хорошем, — произносит ее отец.

В темноте она видит блеск его глаз, зная, что ему нравится этот их тайный полуночный разговор в саду.

— Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, — начинает Ник, — но это о маме.

Она чувствует, как он вздрагивает и напрягается.

— Мне нужно узнать больше, пап. Я не понимаю, почему именно сейчас мне стало это нужно. Может, это связано с исчезновениями женщин. Я что-то чувствую. Даже не знаю, как это выразить, я просто что-то чувствую, что-то ужасное, — ее голос дрожит. — И это меня пугает, папа. Иногда меня это очень пугает.

Его молчание зловещее, живое, словно этот старый дуб.

— Помнишь, как однажды я взяла лестницу и залезла на это дерево, — она смотрит вверх, на темные ветви и листья. — Я застряла там, боялась подняться выше и не могла спуститься. Тебе пришлось снимать меня оттуда.

— Я помню, — глухо произносит он.

— Вот так же я чувствую себя сейчас, — продолжает она, пытаясь достучаться до той его части, которая словно закрылась от Ник после убийства жены. — Я не могу ни забраться наверх, ни спуститься вниз. Мне нужна твоя помощь.

— Я ничем не могу тебе помочь, — отвечает он.

36

Небо над Щецином пестрит антеннами, на улицах ни души, в целом, центр города производит удручающее впечатление.

Вывески магазинов выглядят непривлекательно, особенно в этот поздний час, немногочисленные машины, припаркованные на улице, больше похожи на старый металлолом. Наконец в поле зрения появляется кирпичное здание гостиницы «Рэдиссон», тротуары вокруг вымощены красной и серой плиткой, над входом висит огромный плакат, сообщающий о начале конференции по методам автоматизации жизни людей и внедрению роботов в производство. Люси повезло.

Чем больше в гостинице народу, тем лучше, к тому же Люси сама программировала роботов и может с кем угодно поговорить об этих технологиях. Но этого не потребуется, ведь у нее есть свой план, на первый взгляд, весьма удачный. Она находит место для парковки за несколько улиц до гостиницы.

Наклонив к себе зеркало, она быстро красится и надевает золотые кольца сережек, вместо кроссовок натягивает атласные ковбойские сапоги, которые могут оказаться весьма кстати, если кто-нибудь заметит ее в отеле. Затем следует черная плиссированная блузка, в рукав которой Люси засовывает свою маленькую полицейскую дубинку. Она расстегивает несколько пуговиц, чтобы приоткрыть грудь. Так, превратившись в сексуальную молодую девушку, Люси, немного растрепанная, привлекательная, может легко сойти за обычную постоялицу отеля, которая развлекалась где-то полночи. Она набрасывает на плечи ветровку и, проклиная чертовы каблуки, быстро шагает в тусклом свете фонарей по направлению к гостинице.

«Рэдиссон» относится к гостиницам самообслуживания, как их называет Люси. Сам приносишь свой багаж, используешь свой магнитный ключ, чтобы пойти в спортзал, если кончился лед — сам идешь за ним, в общем, здесь даже чаевые оставлять не принято. В такой час у дверей нет швейцара, только молоденькая девушка сидит за стойкой портье, читает какой-то польский журнал. Люси останавливается возле двери, оглядываясь по сторонам. Если кто-нибудь появится, она притворится, что ищет в сумочке ключ.

Прождав почти десять минут, Люси с облегчением замечает, что девушка собирается уходить, может, в туалет, а может, за кофе. Воспользовавшись моментом, Люси неторопливо направляется к фойе и исчезает в открывшихся дверях лифта.

Руди в номере 511. Конечно, номер не его. Он попал в гостиницу примерно тем же путем, что и Люси, только ему повезло больше, он вошел через главный вход с толпой бизнесменов, возвращающихся с ужина.

К счастью, ему хватило ума надеть костюм и галстук. Вообще, Руди — весьма своеобразный парень. Бывшие товарищи по отряду спасения завидовали его красивому мускулистому телу, уверенные, что он принимает стероиды, хотя он в жизни к ним не притрагивался. Люси бы узнала об этом. Руди может иметь свои недостатки, но он такой честный и искренний, что она иногда называет его своей подружкой. Люси знает все детали его диеты, все витаминные и протеиновые добавки, его любимые журналы и телепрограммы. Когда он последний раз читал книгу, Люси припомнить не может. Она также понимает, почему он напал на нее тогда, в тренировочном зале, и иногда даже сожалеет, что сломала ему нос.

— Я думал, что ты тоже хотела меня. Клянусь, — объяснял он с самым несчастным выражением на лице. — Я думаю, что перевозбудился, бегая среди этих шин, стреляя, а ты была там, со мной, и вокруг валялись патроны, мы оба были возбуждены. Ты мне показалась такой красивой, я просто не устоял и задал тебе этот вопрос, знаю, я не должен был, а потом ты ответила, что хочешь заниматься сексом как можно чаще. Я подумал, ты имела в виду прямо там.

— Ты действительно так подумал? — спросила Люси.

— Да, я подумал, что ты тоже меня хочешь.

— Тебе надо смотреть что-нибудь, кроме боевиков, и почаще, — ответила Люси. — Может, Уолт Дисней?

Этот разговор происходил в комнате Люси в Академии ФБР. Они сидели у нее на кровати бок о бок, ведь Люси никогда не боялась его. Руди наложили несколько швов на губу, сломанный нос потребовал услуг пластического хирурга.

— Кроме того, я знаю, это покажется тебе ерундой, но я хотел покончить со слухами о тебе. Может, я хотел что-то доказать, доказать, что они ошибаются, говоря все это.

— А, я поняла. Если бы мы занимались сексом, ты смог бы пойти к ним и все рассказать.

— Нет! Я бы ничего им не сказал. Это их не касается.

— Хм. Давай-ка разберемся. Если бы мы занимались сексом в тренировочном зале, это бы доказало другим, что я предпочитаю мужчин, даже если бы ты ничего им про это не рассказал из своего природного благородства.

— Вот черт, — Руди опустил глаза. — Я не это имею в виду. Я бы ничего им не сказал, но как только бы они снова начали говорить про тебя всякие гадости, вроде того, что ты лесбиянка или фригидная, я бы что-нибудь сделал, как-нибудь намекнул бы им, что они не знают, о чем говорят.

— Да, я оценила твои благие намерения, когда ты попытался сорвать с меня одежду и изнасиловать, — ответила Люси.

— Я не пытался тебя изнасиловать! Ради бога, не говори так! Я думал, что ты тоже меня хочешь. Черт, Люси. Что мне сделать?

— Никогда больше не пытайся это повторить, а то в следующий раз я сломаю тебе кое-что другое.

— Отлично. Я никогда так больше не сделаю, если ты этого сама не захочешь, мало ли, вдруг передумаешь.

Он ушел из Бюро и в конце концов начал работать на Люси в Особом отделе. В Руди сочетаются разные качества, иногда он становится обычным симпатичным парнем, неспособным надолго привязать себя к безумно любимой им женщине, как он сам говорит. Насколько может судить Люси, его выбор не всегда удачен. Но ловить преступников он умеет так же мастерски, как Люси — водить вертолет. К тому же, Руди начисто лишен эгоистических помыслов, он не страдает нарциссизмом, редко пьет и не притрагивается к наркотикам, даже к аспирину.

— Единственная радость от всего этого, — Руди поднял глаза на Люси, — когда врач вправлял мне нос, он выпрямил небольшую горбинку, — Руди осторожно коснулся носа. — Сказал, что у меня будет настоящий римский профиль. Так и сказал, римский профиль.

Руди помедлил, затем с сомнением прибавил:

— Что это хоть значит?

37

Люси стучится в номер 511.

На двери висит табличка «Не беспокоить», внутри грохочет телевизор: цоканье копыт и выстрелы. Словно Руди смотрит вестерн. На самом деле он смотрит за Рокко.

— Да, — раздается через некоторое время голос Руди.

— Посадка совершена, все чисто, — отвечает Люси на жаргоне вертолетчиков, оглядывая коридор и быстро надевая перчатки.

Дверь открывается ровно настолько, чтобы Люси смогла проскользнуть, что она и делает, закрывая за собой дверь. Руди тоже в перчатках, Люси слышит, как он щелкает замком у нее за спиной. В комнате она снимает ветровку и озирается, подмечая каждую деталь. Рокко сидит на стуле и смотрит на Люси покрасневшими глазами, кажется, он еще располнел с момента их последней встречи. В углу комнаты на полу стоит пустая бутылка из-под шампанского, около нее — ведерко со льдом, давно растаявшим. Огромная кровать, сбоку от нее, возле окна с задернутыми шторами — журнальный столик и два стула. На полу несколько английских журналов. Возможно, он недавно был в Англии. Рокко так и не удосужился выучить второй язык. Он мог купить эти газеты где угодно по пути сюда.

На маленьком столике, на котором Рокко привезли еду, остался недоеденный ужин. Обглоданная кость на тарелке, шкурка от печеного картофеля, блюдце с растаявшим маслом, пустая хлебница, стакан со свежим салатом, соус, выжатые лимонные дольки и шкурки от креветок. Кусок шоколадного торта Рокко съел, на блюдце остались следы от его жирных пальцев. Люси почему-то вспоминает Пита Марино, отца Рокко.

— Я на минутку.

— Чувствуй себя как дома.

Она убегает в ванную. Невыносимая вонь.

— Он трезвый? — спрашивает Люси, вернувшись.

— Относительно.

— Должно быть, это в генах.

— Что?

— То, как отец и сын следят за собой, — говорит она. — Это единственное, чем они похожи. Заехал в Щецин за новой партией оружия? — обращается она к Рокко. — Или, может, тебя интересуют боеприпасы, взрывчатка, а может электроника, или духи, дизайнерская одежда? Сколько отчетов о погрузке у тебя в чемодане?

Рокко внимательно смотрит на Люси, его взгляд падает на ее декольте.

— Убери от меня свои похотливые глаза, урод, — огрызается Люси, забыв, как одета. Она застегивается и снова повторяет свой вопрос. — Наверное, тысячи кораблей уже отчалили с грузами на борту, так, Рокко?

Он ничего не отвечает. Люси замечает следы его испражнений на ковре.

— Самое время тебе вляпаться в свое собственное дерьмо, Рокко, — говорит Люси, присаживаясь на край кровати.

— Что у тебя с рукой, — спрашивает Руди, не отводя глаз от Рокко.

Вспомнив о дубинке в рукаве ее блузки, Люси вытаскивает ее и кладет на тумбочку. Огромное окно выходит на улицу прямо над входом в гостиницу, поток воздуха от батареи колышет легкие занавески. В комнате жарко, Руди повысил температуру до двадцати двух градусов. Делать больше опасно, это может вызвать подозрения. Рокко жалобно смотрит на пистолет, глаза наполняются слезами.

— Ну вот, — качает головой Люси, — мы такие важные и значительные, а плачем! Кстати, твой отец никогда не плачет. Ты когда-нибудь видел, чтобы Марино плакал? — обращается она к Руди.

— Нет.

— А видел когда-нибудь, чтобы он обделался от страха?

— Нет. Ты знала, что Рокко планировал прикончить своего отца во время рыбалки? Ну, его обычной поездки на озеро Багз.

Люси никак не реагирует, только на ее щеках появляется пунцовый румянец. Она надеется, что Марино никогда не узнает, что Люси и Руди, возможно, спасли ему жизнь, приехав сюда. Рокко больше никого не сможет убить.

— Ты мог бы давно убить своего отца, почему именно теперь, в августе? — Люси знает, когда Марино ездит на рыбалку.

Рокко пожимает плечами:

— Приказ.

— Чей?

— Моего бывшего клиента. У него свои счеты.

— Жан-Батиста, — говорит Люси. — Так вы двое, оказывается, так близки? Очень трогательно, потому что именно из-за него тебе сегодня придется умереть.

— Я тебе не верю! — ошеломленно произносит Рокко. — Он бы никогда… Я нужен ему.

— Зачем? — спрашивает Руди.

— Я нужен ему, — повторяет Рокко. — Я все еще его адвокат. Он может посылать мне любую почту, может связаться со мной, когда захочет.

— Что он тебе присылает? — спрашивает Руди.

— Все, что угодно. Ему лишь нужно написать «Адвокату», и никто не откроет конверт. Поэтому если он хочет послать кому-нибудь письмо, то делает это через меня.

— Рокко, письмо, которое я получила от него, и в котором он тебя заложил, тоже было послано через тебя?

— Нет. Он никогда не присылал мне письма, адресованного тебе. Я их никогда не открываю, это слишком опасно. Если он узнает… — Рокко замолкает, ошарашено глядя на Люси. — Я не верю, что он прислал тебе письмо.

— Но мы же здесь, правда? — пожимает плечами Руди. — А как бы еще мы узнали всю необходимую информацию, если бы Шандонне не прислал нам письмо?

Рокко молчит.

— Почему он хочет убить твоего отца? — Люси не собирается уходить от темы. — Особенно сейчас. Какие счеты?

— Кто знает, очевидно, простая неприязнь. Можешь считать это хорошей причиной, — самодовольно ухмыляется Рокко.

— Одолжи-ка на минутку, — Люси протягивает руку за пистолетом Руди.

Тот вынимает магазин и перезаряжает пистолет, пустой патрон падает на кровать. Взяв пистолет, Люси подходит вплотную к Рокко, заряжая пустой патрон.

— Твой отец научил меня водить машину, — говорит она. — Когда-нибудь видел его пикапы? Я училась ездить на них, когда еще до руля не доставала.

Она взводит курок и направляет пистолет Рокко между глаз:

— И стрелять меня научил тоже он.

Она нажимает на курок — щелчок.

Рокко в ужасе подпрыгивает.

— О-о, — произносит Люси, засовывая обратно магазин, — совсем забыла, что он не заряжен. — Вставай, Рокко.

— Вы полицейские, — его голос дрожит от страха. — Полицейские не убивают людей. Они не могут это сделать!

— Я не полицейский, — говорит Руди. — А ты?

— Нет. Я не полицейский. Вообще не вижу ни одного копа в этой комнате, а ты?

— Вы какие-нибудь оперативники из ЦРУ. Они, наверное, посылали вас в Ирак захватить Саддама Хусейна. Я знаю, что делают такие люди как вы.

— Никогда не была в Ираке, а ты? — Люси поворачивается к Руди.

— Что-то не припомню такого.

38

По телевизору показывают очередной вестерн. Два ковбоя слезают с лошадей, разговаривая по-польски. Из губы двигаются не в такт переводу.

— Последний шанс, — говорит Руди. — Где Джей Талли? Не лги, я все равно узнаю.

— Он посещал курс ФБР по анализу речи, — небрежно замечает Люси. — Был лучшим в группе.

Рокко отрицательно качает головой. Совершенно ясно, что если бы он располагал такой информацией, давно все рассказал бы. Рокко — эгоистичный трус, а в данный момент он боится их больше, чем Джея Талли.

— Предлагаем тебе сделку, Рокко. Мы не будем тебя убивать, — Люси протягивает пистолет обратно Руди. — Ты совершишь самоубийство.

— Нет, — его колотит, словно в приступе болезни Паркинсона.

— Все кончено, Рокко, — говорит Руди. — Интерпол объявил тебя в международный розыск Ты не сможешь скрыться, тебя схватят. Если повезет, закончишь свои дни в тюрьме на Сицилии, я слышал, там несладко. Но ты сам проверишь. Шандонне доберутся до тебя очень быстро и, скорее всего, тебе больше не представится шанса умереть достойно. Так что подумай.

Подойдя к кровати, Люси вытаскивает из кармана сумки сложенный листок.

— Вот, — она протягивает листок Рокко.

Тот не двигается.

— Возьми. Информация о твоем розыске. Тебя это заинтересует.

Рокко не отвечает. Кажется, будто у него даже веки дрожат.

— Возьми, — повторяет Люси.

Рокко берет листок, оставляя на нем свои отпечатки. Вряд ли он сейчас задумывается об этом.

— Теперь читай вслух. Думаю, тебе полезно узнать, о чем там говорится. Уверена, после этого самоубийство в симпатичной гостиничной комнате покажется тебе лучшим выходом, — говорит Люси.

В верхнем правом углу листа ярко выделяется герб Интерпола. В центре — большая фотография Рокко, сделанная совсем недавно. Будучи тщеславным эгоистом, Рокко любил, когда его фотографировали во время скандальных процессов.

— Читай вслух, — приказывает Люси. — Время рассказывать сказки.

— Особые приметы, — голос Рокко срывается. — Рокко Каджиано, — продолжает он, откашлявшись, — от рождения Питер Рокко Марино-младший.

Он замолкает, кусает нижнюю губу, на глазах выступают слезы. Затем продолжает читать информацию о себе, пока не доходит до обвинения. Узнав, что его разыскивают по обвинению в убийстве сицилийского и французского журналистов, он поднимает глаза к потолку.

— Господи, — тяжело вздыхает он.

— Да уж, — соглашается Люси. — Ордер на арест номер 7260 за бедолагу мистера Гуарино и 7261 за месье Ля-Флера. Выписаны двадцать четвертого апреля две тысячи третьего года. То есть два дня назад.

— Господи боже!

— Подарочек от твоего преданного клиента, Жан-Батиста, — напоминает Люси.

— Ублюдок! — бормочет Рокко. — После всего, что я сделал для этого вонючего куска дерьма!

— Все кончено, Рокко, — повторяет Руди, небрежно бросая листок на стол.

— Шандонне могут быть очень изобретательными, — произносит Люси. — Пытки. Помнишь, как Джей Талли любил связывать людей, а затем сжигать заживо, пока их кожа не обуглится и не почернеет. Они ведь были в полном сознании, те люди. Помнишь, как он пытался сделать то же самое с моей тетей, пока эта сволочь, Бев Киффин, его сообщница, держала меня на мушке?

Рокко опускает глаза.

Люси подходит ближе, еле сдерживаясь, чтобы не схватить свою дубинку и не забить Рокко до смерти.

— Может, тебе больше понравится утонуть?

Рокко вздрагивает.

— Нет, — произносит он умоляющим голосом.

— Помнишь двоюродного брата Жан-Батиста? Утонул. Не очень приятная смерть, — она смотрит на Руди.

Тот тщательно вытирает пистолет о покрывало, его лицо сосредоточено, в глазах решимость, которая на самом деле помогает ему подавить неожиданную жалость к Рокко, хоть он отлично знает, что этот человек недостоин жить.

Взгляды Руди и Люси встречаются, словно две искры.

Ее бледное лицо блестит от пота, волосы прилипли к вискам. Руди видит, что все попытки Люси казаться спокойной и остроумной, наиграны, потому что сейчас она исполняет самую ужасную роль в своей жизни.

Он заряжает пистолет и подходит к Рокко.

— С правой руки, верно, напарник? — спокойно говорит Руди.

— Верно.

Люси не отрываясь смотрит на Рокко. Ее руки начинают дрожать, и она заставляет себя подумать о Джее Талли и его любовнице Бев Киффин.

Призраки прошлого.

Люси вспоминает убитую горем Скарпетту, развеивающую пепел своего любимого, и голову у нее сдавливает. Она никогда не страдала морской болезнью, должно быть, это похожее чувство.

— Твой выбор, — говорит она Рокко. — Я серьезно. Ты можешь умереть сейчас, безболезненно. Никаких пыток. Тебя не сожгут заживо, ты не утонешь. Бумага с информацией о твоем розыске будет найдена на столе, вполне понятное самоубийство. Или ты можешь уйти отсюда, не зная, когда и где тебя найдут. А они найдут тебя.

Он кивает. Конечно, они найдут его. Это неизбежно.

— Подними правую руку, — говорит Руди.

Рокко снова закатывает глаза.

— Видишь? У меня в руках пистолет. Я хочу помочь тебе, — продолжает Руди спокойным, безразличным тоном, пот каплями струится по его лицу.

— Смотри, чтобы пистолет был направлен вверх, — говорит Люси, вспомнив рассказ тети о немецком солдате.

— Давай, Рокко. Делай, что я говорю. Ты ничего не успеешь почувствовать.

Руди прислоняет пистолет к правому виску Рокко.

— Вверх, — снова напоминает Люси.

— Ты держишь пистолет, я держу твою руку.

Рокко закрывает глаза, его рука нервно трясется. Он сжимает рукоятку пистолета толстыми короткими пальцами и тут же сильная рука Руди ложится поверх его руки.

— Я должен тебе помочь, потому что ты не можешь держать пистолет прямо, — говорит Руди. — И потом, я же не могу позволить тебе держать пистолет самому, правда? Это было бы глупо, — голос Руди становится мягким. — Вот видишь, это просто. Теперь прижми пистолет плотнее к виску.

Рокко часто сглатывает, его грудь нервно вздымается, словно он задыхается.

— Вверх, — повторяет Люси, все еще думая о немецком солдате. Она старается не смотреть на бледное как мел лицо Рокко.

Он раскачивается на стуле, хватает ртом воздух, зажмуривается. И тут раздается оглушительный выстрел.

Рокко опрокидывается назад вместе со стулом, падает головой на английские журналы, разбросанные на полу. Звук вытекающей крови похож на шум воды. Воздух становится едким от дыма.

Руди присаживается на корточки, кладет руку Рокко с зажатым в ней пистолетом ему на грудь. Любые отпечатки, найденные на пистолете, будут принадлежать Рокко.

Люси приоткрывает окно и снимает перчатки, в это время Руди проверяет пульс на шее Рокко. Сердце бьется редко и скоро останавливается совсем. Руди кивает Люси, поднимается и достает из кармана стеклянную банку из-под горчицы с проделанными на крышке отверстиями. По стенкам банки ползают трупные мухи, питаясь остатками протухшего мяса, на которое были пойманы вчера возле мусорной свалки.

Руди отвинчивает крышку и встряхивает банку. Несколько десятков мух вылетают и начинают виться возле лампы, но, почуяв свежую кровь, устремляются к неподвижному телу Рокко. Трупные мухи — наиболее распространенные насекомые, которые питаются гниющими тканями. Несколько мух ползут по лицу Рокко, исчезают у него во рту.

39

В Бостоне всего лишь восемь вечера.

Пит Марино сидит в аэропорту и ест крекеры с шоколадной крошкой. Женский голос в который раз объявляет, что рейс задерживается на два часа десять минут. И это после того, как он уже проторчал здесь полтора часа с момента запланированного вылета.

— Черт! — громко восклицает Марино, не обращая внимания на людей рядом. — К этому времени я бы уже пешком дошел!

Редко ему предоставляется такой удобный случай поразмыслить над своей жизнью. Он думает о Бентоне, но, пытаясь подавить в себе горе и гнев, которые неизменно разрывают его сердце при этих мыслях, сосредотачивается на физической форме Бентона. Выглядит лучше, чем прежде, решает про себя Марино. Как такое возможно после шести лет заточения? Он не понимает. Марино открывает коробку с ореховым кексом, купленным в «Удивительных Десертах Гайнсвиля», и размышляет о том, как бы ему жилось, уйди он из отдела Люси, перестань гоняться за всеми этими ублюдками. Они как тараканы — прибей одного, пятеро других займут его место. Возможно, Марино поехал бы на рыбалку, а может, стал бы профессиональным игроком в боулинг (однажды у него был отличный результат), нашел бы себе хорошую женщину и построил домик в лесу.

Когда-то очень давно Марино тоже восхищались, тогда еще он не смотрел в зеркало с таким отвращением. Женщины провожают Бентона похотливыми взглядами, и не только женщины, вынужден признать Марино. Они не могут противостоять его привлекательности, уму и репутации большого босса ФБР, вернее, бывшего большого босса. Марино проводит рукой по седеющим волосам, осознавая, что мало кто встречает сейчас Бентона, и уж точно никто не знает его настоящего имени, не догадывается о прошлой славе. Он умер, превратился в Тома, то есть, в ничто. Тот факт, что Скарпетте так его не хватает, приводит Марино в отчаяние, воскрешая глухую боль в сердце. Ему очень жаль Скарпетту. Ему жаль самого себя. Если бы умер он, Скарпетта бы грустила, но недолго. Она никогда его не любила, никогда не полюбит. Конечно, кому может понравиться его жирное волосатое тело.

Марино заходит в очередной магазинчик и берет с витрины спортивный журнал. Поступок, совершенно ему не свойственный. На обложке «Мужской силы» красуется симпатичный молодой человек, этакий блестящий мускулистый Аполлон. Он, должно быть, сбрил все волосы с тела и отполировал его кремом. Марино возвращается в бар, занимает тот же столик, стряхивает с него крошки от пиццы и заказывает «Бадвайзер». Он кладет журнал перед собой, немного опасаясь его открывать. Наконец, отважившись, берет журнал в руки, но обложка прилипает к столу.

— Эй, — кричит он бармену, — здесь вообще кто-нибудь со стола вытирает?

Все посетители оглядываются на него.

— Только что с меня содрали три пятьдесят за разбавленное пиво, да еще этот отвратительный стол! У меня к нему журнал прилипает!

Все взгляды устремляются на журнал Марино. Несколько молодых людей подмигивают друг другу и ухмыляются. Раздраженный бармен, который сбивается с ног, выполняя заказы, кидает Марино влажное полотенце. Тот вытирает стол и бросает полотенце обратно, чуть не задев голову какой-то старушки. Она сидит, самозабвенно потягивая белое вино. Марино начинает листать журнал. Может, еще не поздно вернуть себе прежнюю форму? Распушить перья, так сказать, снова накачать внушительную мускулатуру. В Нью-Джерси, еще мальчишкой, он часто подтягивался, отжимался, поднимал самодельные штанги, сконструированные им из палки от швабры и камней. Он поднимал машины за бампер, тренируя спину и бицепсы, бегал по лестницам и приседал с набитой кирпичами сумкой в руках. Он боксировал с бельем, которое сушилось на веревке, особенно в ветреные дни, когда оно, подхватываемое ветром, словно тоже боролось с ним.

— Питер Рокко! Прекрати драться с бельем! Если уронишь его в грязь, будешь сам стирать!

Силуэт матери грозно виднелся за стеклянной дверью, она стояла, уперев руки в бока, и пыталась казаться строгой, глядя, как маленький Марино посылает майку своего отца в нокаут, и она плавно приземляется на соседний куст. Повзрослев, Марино начал обматывать кулаки несколькими слоями тряпок и боксировать старый матрас, который хранил под крыльцом. Если бы можно было убить матрас, тот умирал, наверное, тысячу раз, распростертый на крыльце. В конце концов матрас прорвался, и пружины выскакивали наружу при каждом ударе. Марино обходил в округе все мусорные баки, выискивая выброшенные матрасы. Он колотил своих грязных, тупых противников с такой ненавистью, словно они что-то ему сделали. Что-то, что он не мог им простить.

— Кого ты пытаешься победить, милый? — спросила однажды мать. Он пришел весь взмыленный, запыхавшийся, и сразу направился к холодильнику, где она всегда хранила воду со льдом. — Не пей из кувшина! Сколько раз тебе говорить! Знаешь, что такое микробы? Это такие маленькие букашки, которые заползают в кувшин, когда ты пьешь из горлышка! Даже если ты их не видишь, они все равно есть. Из-за этих микробов люди болеют гриппом, полиомиелитом, в конце концов, будешь ходить с искусственным легким и…

— Папа пьет из кувшина.

— Ну…

— Что — ну, мам?

— Он глава семьи.

— Интересно. Если он глава семьи, значит, на нем нет микробов и ему не надо беспокоиться о том, что он может заработать искусственное легкое.

— Кого ты пытаешься победить, когда дерешься с этими матрасами? У тебя одно на уме — драться, драться, драться.

Марино заказывает еще пива, утешая себя мыслью, что качки на страницах журнала не умеют бороться, они, как громоздкие скалы, стоят и не могут увернуться или нанести ответный удар. Они ничего не делают, только поднимают тяжелые железяки, позируют перед фотографами и травятся стероидами. И все-таки Марино не отказался бы от красивого, кубиками, пресса, и отдал бы все, чтобы остановить выпадение волос на голове и появление их в других местах. Прислушиваясь к оглушительному реву баскетбольных болельщиков по телевизору и перелистывая журнал, он неторопливо потягивает пиво и курит. На страницах начинает мелькать реклама «виагры», интервью с теми, кому это помогло, приглашения на закрытые вечеринки и все такое.

Дойдя до фотографии побритых парней в набедренных повязках и сетчатых шортах, Марино с отвращением захлопывает журнал. Бизнесмен, сидящий за два столика от Марино, встает и направляется в противоположный конец бара. Неторопливо допив свое пиво, Марино тоже поднимается, потягивается и зевает. Проходя мимо бизнесмена, он кидает свой журнал поверх его «Уолл-стрит».

— Позвони мне, — подмигивает ему Марино и выходит из бара.

40

Вернувшись к терминалу, Марино чувствует необъяснимое волнение и желание что-нибудь сделать.

Из-за тумана его рейс отложили еще на час. Внезапно к нему приходит осознание того, что он не хочет возвращаться домой, к Трикси, не хочет проснуться утром, вспоминая, что случилось в Бостоне. Мысли о маленьком доме с гаражом в рабочем квартале еще больше ухудшают его настроение, он чувствует непреодолимое желание бороться. Если бы он только мог определить врага! То, что он продолжает жить в Ричмонде, бессмысленно. Ричмонд принадлежит прошлому. То, что он позволил Бентону выпроводить себя, тоже не имеет смысла. Он не должен был так просто оставлять Бентона.

— Вы знаете, что значит «из-за тумана»? — спрашивает Марино у молодой рыжеволосой девушки, которая сидит рядом с ним и делает маникюр.

Марино не выносит двух вещей: когда портят воздух в общественном месте и когда подпиливают ногти. Девушка продолжает энергично работать пилочкой.

— Это значит, что они еще туманно представляют, отправлять нас к чертям из Бостона или нет. Понятно? Пассажиров не хватает, поэтому им невыгодно лететь. Они теряют деньги, вот теперь и ждут, якобы из-за тумана.

Девушка отрывает взгляд от ногтей и осматривает десятки свободных сидений вокруг нее.

— Можем сидеть тут всю ночь, — продолжает Марино, — а можем найти комнатку на двоих в мотеле.

Недоуменно посмотрев на Марино, девушка встает и уходит.

— Свинья, — оскорбленно произносит она.

Марино довольно улыбается, ненадолго развеяв свою скуку. Не собирается он ждать вылета, который, вполне возможно, вообще не состоится, его мысли снова возвращаются к Бентону. Внутри все сжимается от обиды, раздражения, чувство собственного бессилия окутывает его, словно облако, вдруг наваливается тяжелая, тупая усталость, словно не спал несколько дней. Марино не может этого выносить. И не будет. Жаль, нельзя связаться с Люси. Знать бы, где она сейчас. Люси просто сказала ему, что ей необходимо уехать по делам.

— По каким делам? — спросил Марино.

— Просто по делам.

— Иногда я задумываюсь, почему, черт возьми, я все еще работаю на тебя.

— Меня это совершенно не удивляет. Все очень просто, — Люси говорила по телефону из своего офиса в Манхэттене. — Ты меня обожаешь.

На улице Марино размахивает руками и, не обращая внимания на несчастных людей, стоящих в очереди на такси, останавливает машину.

— На набережную, — говорит он водителю, — это около концертного зала.

41

Скарпетта тоже понятия не имеет, где находится Люси. Племянница не отвечает ни на городской и мобильный телефоны, ни на электронные письма. Скарпетта не может дозвониться до Марино, а рассказывать Розе о письме ей не хочется. Ее секретарь и так слишком за нее переживает. Скарпетта сидит на кровати, пытаясь собраться с мыслями. Билли вытягивается на коврике, достаточно близко от нее, чтобы до него можно было дотянуться. Скарпетта протягивает руку.

— Почему ты всегда садишься так далеко? — наклонившись, она треплет Билли за ухо. — А, понимаю, я должна сама к тебе подойти, да?

Она пересаживается на пол:

— Ты очень упрямый пес, знаешь об этом?

Билли лижет ей руку.

— Я должна уехать на несколько дней, — сообщает Скарпетта, — но Роза будет хорошо о тебе заботиться. Может, ты поживешь у нее дома, и она возьмет тебя на пляж. Обещай, что не станешь скучать.

Билли никогда не скучает. Он выбегает за ней во двор, когда она уезжает, лишь потому, что хочет прокатиться на машине. Если бы ему предоставили такую возможность, он бы, наверное, целый день катался. Скарпетта во второй раз набирает номер офиса Люси. Несмотря на поздний час, в трубке раздается бодрый голос человека, в обязанности которого входит находиться в офисе двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Сегодня эта обязанность выпала на долю Зака Мэнхема.

— Зак, — сразу начинает Скарпетта, — только не говори, что не знаешь, где Люси…

— Не то чтобы я не хотел вам сказать…

— Я понимаю, — перебивает она. — Ты знаешь, но не можешь сказать.

— Клянусь, я не знаю, — отвечает Мэнхем. — Иначе обязательно позвонил бы ей на международный мобильник и передал, что вы ее ищете.

— Она взяла с собой международный мобильный? Ее нет в стране?

— Она всегда берет его с собой. Знаете, тот, которым можно фотографии делать, записывать на диктофон, в Интернет входить. У нее последняя модель, на нем даже можно готовить.

Скарпетту сейчас трудно развеселить.

— Я звонила ей на сотовый, — говорит Скарпетта. — В стране она или нет, телефон не отвечает. Как насчет Марино? Про него тебе тоже нельзя говорить?

— Я несколько дней ничего о нем не слышал, — отвечает Мэнхем. — Не знаю, где он. Тоже не отвечает ни по сотовому, ни на электронные письма?

— Да.

— Можете проверить меня на детекторе лжи, Док.

— Хотелось бы.

Мэнхем смеется.

— Ладно, я вешаю трубку. Слишком устала все это выяснять, — говорит Скарпетта, поглаживая Билли по животу. — Если кто-нибудь из них объявится, передай, чтобы связались со мной немедленно. Это срочно. Настолько срочно, что я вылетаю завтра в Нью-Йорк.

— Что? Вы в опасности? — тревожно спрашивает Мэнхем.

— Я не хочу обсуждать это с тобой, Зак. Не обижайся. Доброй ночи.

Поставив дом на сигнализацию, Скарпетта запирает дверь спальни и кладет пистолет на тумбочку возле кровати.

42

Марино не слишком нравится водитель такси, и он спрашивает, откуда тот родом.

— Кабул.

— Где конкретно? — спрашивает Марино. — То есть я, конечно, знаю, в какой стране (неправда), просто географически — это где?

— Кабул — столица Афганистана.

Марино пытается представить себе Афганистан. Все, что приходит на ум, это диктаторы, террористы и верблюды.

— И чем ты там занимаешься?

— Я ничем там не занимаюсь. Я живу здесь, — водитель смотрит на Марино в зеркало заднего вида. — Моя семья работала на лесном заводе, я приехал сюда восемь лет назад. Вы должны побывать в Кабуле. Там очень красиво. Меня зовут Бэбор. Если возникнут какие-нибудь вопросы или понадобится такси, звоните в мою компанию, спрашивайте меня, — он улыбается, его белые зубы блестят в темноте.

Марино чувствует, что водитель над ним издевается, но не может понять, в чем подвох. Он безуспешно пытается прочесть водительское удостоверение, прикрепленное к спинке пассажирского кресла, но зрение уже не то. Несмотря на все настояния Скарпетты, он отказывается носить очки и слышать не желает о лазерной хирургии, утверждая, что после этого окончательно ослепнет.

— Что-то я не узнаю дорогу, — замечает Марино своим обычным недовольным тоном, наблюдая за незнакомым пейзажем, пролетающим за окном.

— Мы сократили путь, проехав по пристани, скоро выедем на набережную. Красивые виды, не правда ли?

Марино подвигается вперед, пытаясь увернуться от пружины, которая выскочила из обивки сиденья и уколола его в ногу.

— Мы движемся на север, мусульманский засранец! Может, я и не из Бостона, но знаю, где находится набережная, а ты даже не по правой стороне реки едешь!

Водитель такси, называющий себя Бэбором, не обращает внимания на пассажира. Он продолжает путь и показывает по дороге местные достопримечательности, включая городскую тюрьму и центральный госпиталь Массачусетса. К тому времени, когда он высаживает Марино на Сторроу-драйв, расположенную не так уж близко от дома Бентона, на счетчике замирает цифра 68.35. Марино открывает дверь и бросает на переднее сиденье скомканную долларовую бумажку.

— Эй, ты мне должен еще шестьдесят семь долларов тридцать пять центов, — кричит водитель такси, развернув долларовую бумажку. — Я вызову полицию!

— А я тогда тебя так отделаю! Ты и вякнуть не сможешь, ведь у тебя нет лицензии, так? Покажи мне ее, ты, засранец, и знаешь, что? Я сам из полиции, у меня тут пистолет под рукой, — он выхватывает бумажник, демонстрируя полицейский значок, который не вернул, уволившись из полицейского управления в Ричмонде.

Просто сказал, что потерял его.

Раздается визг тормозов, и водитель резко трогается с места, выкрикивая в открытое окно проклятия. Марино поворачивается к мосту Лонгфелло, сворачивает на юго-восток и шагает по аллее, где сегодня шел с Бентоном. Он оглядывается по сторонам, проверяя по старой привычке, нет ли «хвоста». Марино не думает о Шандонне. Сейчас он остерегается обычных ночных хулиганов, хотя еще не заметил ни одного в этом районе.

Когда перед ним возникает дом Бентона, он замечает, что в квартире 56 не горит свет.

— Черт, — бормочет Марино, бросая сигарету.

Должно быть, Бентон вышел поужинать или отправился в спортзал. Но это маловероятно, и беспокойство Марино усиливается с каждым шагом. Он прекрасно знает, что когда Бентон уходит, то оставляет включенным свет. Он не тот человек, чтобы входить в темную квартиру или дом.

На этот раз подъем на пятый этаж дается Марино с еще большим трудом, потому что адреналин и выпитое пиво заставляют сердце биться чаще, он почти задыхается, добравшись до квартиры. Постучав, Марино прислушивается, но из-за двери не доносится ни звука. Он стучит еще громче.

— Эй, Том!

43

Люси заводит «мерседес» и вдруг резко поворачивается к Руди, глядя на него в кромешной темноте.

— О господи! Не могу в это поверить! — Она ударяет кулаком по рулю, попадает по клаксону.

— Что? — Руди подпрыгивает неожиданности. — Какого черта? Что ты делаешь? — кричит он.

— Моя дубинка. Проклятье! Я оставила ее на тумбочке в номере. На ней мои отпечатки, Руди!

Как она могла допустить такую глупую ошибку? Все шло по плану, пока она все не испортила, пока не сделала тот единственный промах, который может стоить очень дорого. Плохо представляя себе, что делать дальше, Руди и Люси молчаливо сидят в работающей машине, припаркованной на углу темной улицы. Они свободны. Они сделали все, как надо. Никто в гостинице их не заметил, а теперь одному из них придется вернуться.

— Прости меня, — шепчет Люси. — Я тупая идиотка. Оставайся здесь.

— Нет, я все улажу, — страх Руди превращается в ярость, но он сдерживает себя.

— Я заварила эту кашу, я и буду расхлебывать, — она рывком открывает дверь.

44

В отделе женской одежды магазина «Уол-Март» Бев Киффин перебирает вешалки с дешевым нижним бельем.

Этот отдел расположен напротив отдела мужских кроссовок, куда она частенько наведывается. Однако она почти уверена, что работники магазина, одетые в дешевые синие жилетки с бэджами, не узнают ее. В этом бизнесе уставшие, измотанные продавцы не обращают внимания на обычных людей, таких, как Бев, которые приходят в отдел уцененных товаров за какой-нибудь выгодной покупкой.

Внимание Бев привлекает красный кружевной бюстгальтер, и она ищет пятый размер. Находится лишь черный, третьего размера, в комплекте с двумя трусиками. Бев быстро прячет их в рукав своего темного дождевика. Так легко красть белье или другую вещь, на которой нет сенсора. Бев удивляется, почему никто этого не делает. Она не боится последствий. Никакие сигнализации не могут остановить ее, когда она планирует преступление, даже самое маленькое. Она отмечает про себя различные варианты, которые появляются и исчезают. Одни более подходящие, чем другие, как, например, женщина, только что появившаяся в отделе «Все для дома». Кажется, ее заинтересовали эскизы для вышивания.

Мысль о таком бесполезном предмете, как вышивка, вызывает у Бев презрение, а то, что симпатичная светловолосая женщина в синих джинсах и голубой куртке заинтересовалась этим, говорит лишь о ее наивности.

Ягненок.

Продолжая рыться в дешевом белье, Бев незаметно наблюдает за своей жертвой, ладони становятся липкими, сердце нервно колотится.

Женщина кладет в тележку разноцветные клубки ниток и эскиз для вышивания, на котором изображен орел и флаг США. Патриотка, — думает Бев. Возможно, ее муж или друг служит в армии или в национальной гвардии, возможно, его убили, а может, он еще в Ираке. Женщине на вид лет тридцать пять или сорок.

Она входит в женский отдел.

Бев окутывает незнакомый запах духов, скорее всего, дорогих. У ягненка прекрасная фигура, хорошая походка, наверное, у нее полно свободного времени, и она занимается в спортзале. Если у нее есть дети, должно быть, она может себе позволить заплатить няне, пока она идет в спортзал или парикмахерскую.

Бев внимательно изучает свой список покупок, притворяясь, что не замечает женщину. Та останавливается, ее взгляд задерживается на вешалках с нижним бельем. Она хочет порадовать мужа.

Ягненок.

Симпатичная.

Бев отмечает про себя, что женщина умна.

Она видит, когда человек умен, ему не надо произносить для этого слов, все остальное говорит за него. Женщина подходит вплотную к Бев, запах духов становится еще резче. Она снимает с вешалки прозрачный красный лифчик и прикладывает его к груди.

Зависть и злоба охватывают Бев, она перебирается в отдел мужских кроссовок. Женщина достает сотовый и кому-то звонит.

— Милый? — нежно произносит она. — Да, еще здесь. Знаю. Такой большой магазин, — она смеется. — «Уол-Март» мне нравится больше, — она снова смеется. — Ну, может быть, если ты не против.

Женщина вытягивает руку, чтобы посмотреть на часы. Часы простенькие, спортивного стиля, Бев ожидала чего-то получше.

45

Люси осторожно пробирается к гостинице по темным туманным улицам Щецина. Моросит дождь.

На этот раз ей не приходится ждать, в фойе пусто. Люси открывает дверь и, как ни в чем не бывало, направляется к лифту. Только она подносит палец к кнопке, как двери распахиваются, и на нее наваливается какой-то пьяный мужчина.

— Прасссите! — громкий голос выводит Люси из ступора.

Что делать? Что делать?

— Никогда не видел такой милой крошки!

Слова и звуки сливаются, словно у него онемел язык, и он почти орет, разглядывая Люси с ног до головы, особенно заинтересованный вырезом блузки. У него в номере полным ходом идет вечеринка, она обязательно должна прийти. Он не может остановиться. Боже, какая она красивая и сексуальная, наверное, американка, а он из Чикаго, его недавно перевели в Германию, он одинок, развелся со своей женой, шлюхой.

В фойе вбегает служащий, за ним, почти сразу, охранник, который тут же обращается по-английски к пьяному мужчине.

— Может, вам лучше вернуться в номер? Уже поздно, вам нужно поспать, — твердо говорит охранник. Он подозрительно смотрит на Люси, скорее всего, полагая, что она вульгарная подружка этого пьяницы или проститутка, тоже, вероятно, пьяная.

Люси тыкает в кнопку лифта, несколько раз промахивается, покачиваясь и держась за руку пьяного мужчины.

— Пойдем, малыш, давай, — выговаривает Люси с русским акцентом, прижимаясь к нему.

— Ну надо же… Это так мило… — он уже собирается поделиться своим удивлением с охранником, но Люси целует его в губы.

Двери лифта открываются, и она заталкивает его внутрь, обнимая и продолжая страстный поцелуй, который отдает чесноком и виски. Охранник неотрывно на них смотрит, пока они не исчезают за дверями лифта.

Ошибка.

Охранник запомнит лицо Люси. Ее лицо трудно забыть, а у него было достаточно времени, чтобы хорошенько ее разглядеть, потому что ее застукали с этим пьяным придурком.

Большая ошибка.

Люси нажимает кнопку второго этажа, этот засранец все еще лапает ее. Он даже не замечает, что лифт остановился не на том этаже. Неожиданно его новая подружка убегает, он пытается побежать за ней, яростно размахивая руками, но спотыкается и падает.

Люси бежит, следуя стрелкам выхода, сворачивая в еще один коридор и наконец оказывается на лестнице. Она бесшумно добирается до пятого этажа, останавливается на тускло освещенном лестничном пролете и беспокойно прислушивается. По ее лицу струится пот, сексуальная черная блузка почти насквозь промокла. Она взяла тогда пластиковый ключ со стола Рокко скорее по привычке, чем инстинктивно. Выезжая из отеля, она всегда сохраняет пластиковый ключ, на случай если вдруг вспомнит, что забыла что-нибудь в номере. Однажды — Люси не любит вспоминать этот случай — она оставила пистолет в тумбочке возле кровати и вспомнила об этом, лишь когда садилась в такси. Слава богу, у нее сохранился ключ.

Табличка «Не беспокоить» по-прежнему зловеще висит на дверной ручке номера 511. Люси оглядывает коридор, надеясь, что больше никаких сюрпризов ее не ожидает. Подойдя к двери, она слышит громкий звук включенного телевизора. У Люси сводит живот. Воспоминание о том, что они с Руди только что сделали, само по себе ужасно, и теперь Люси снова придется увидеть это.

Зажигается зеленый огонек и ей приходится толкать дверь локтями, потому что она забыла надеть перчатки. Комнату наполняет отвратительная смесь запахов алкоголя, ужина, который съел Рокко, и его испражнений. Голова Рокко лежит в луже крови, загустевшей, словно пудинг, его глаза полузакрыты, стул перевернут, пистолет у него на груди, все так, как они с Руди оставили. Вокруг его разлагающегося тела жужжа летают трупные мухи, выискивая подходящее место для своих яиц. Люси, онемев, смотрит на пирующих насекомых.

Затем ее внимание переключается на дубинку, которая лежит на тумбочке возле кровати.

— Слава богу, — тихо произносит она, пряча дубинку в рукав.

Осторожно открыв дверь, Люси протирает дверную ручку рукавом блузки. На этот раз она спускается по лестнице на первый этаж, где до нее долетает звук голосов, возможно, из кухни. Вдоль стен стоят тележки с грязной посудой, завядшими цветами, пустыми бутылками из-под вина. Остатки еды затвердели на гостиничном фарфоре, грязные салфетки, заляпанные скатерти. Здесь, внизу, нет мух. Ни одной.

Люси часто сглатывает при мысли о мухах, которые ползают по мертвому телу Рокко и питаются его запекшейся кровью, к горлу подступает тошнота. Она представляет, что будет потом. В тепле отложенные яйца трупных мух превратятся в личинки, которые к тому моменту, как обнаружат тело, будут кишеть на нем, особенно в ране и других углублениях. Они обожают темные глубокие места.

Обилие этих ненасытных насекомых поможет отсрочить время смерти Рокко, на что, собственно, они и рассчитывали, выпустив в комнату мух. Патологоанатом, который будет исследовать тело Рокко, будет сбит с толку временем, когда Рокко привезли ужин, и стадией разложения тела с нехарактерным для столь короткого промежутка времени обилием личинок. Повышенный уровень алкоголя в крови станет свидетельством того, что в момент совершения самоубийства Рокко находился в состоянии опьянения. Смерть произошла от выстрела в висок, пуля проникла в черепную коробку, задев мозг и оставив после себя рваную рану. Отпечатки на пистолете принадлежат Рокко.

Температуру в комнате наверняка отметят, но подозрений это не вызовет. Отпечатки на пустой бутылке из-под шампанского тоже принадлежат Рокко, если полиция удосужится проверить это, ведь в списке заказанной им еды бутылка шампанского не значится. Но он мог купить ее где угодно. Если кто-то захочет проверить информацию о розыске Рокко — а Люси подозревает, что кто-нибудь ей все-таки заинтересуется — на бумаге тоже найдут только пальчики Рокко.

То, что Рокко заказал ужин в номер, могло помешать планам Люси, но она это предвидела, как предвидела и то, что официант наверняка получил чаевые долларами, в чем он, конечно, не сознается, не захочет ввязываться в это дело, тем более что будет вовлечена полиция. Даже если время смерти, определенное патологоанатомом, не совпадет со временем, которое назовет официант, подумают, что этот человек ошибается или врет. Никто в гостинице не признается, что взял чаевые валютой, тем более, если в этот раз Рокко расщедрился. Кто знает, что еще дарил обслуживающему персоналу беглый преступник Рокко Каджиано.

Кому есть дело до смерти Рокко? Никому, кроме, может, семейки Шандонне. Они удивятся, постараются узнать все. Возможно, им это удастся, а возможно, и нет. Его смерть признают самоубийством, и никто не огорчится, ведь никому нет до этого дела.

46

Люси бежит по темной улице Щецина, направляясь к машине. Ее сердце бешено колотится вовсе не от этой пробежки. Черный «мерседес» на обочине, кажется, погружен в безмолвие, Руди даже не видно за тонированными стеклами. Она дергает ручку и открывает переднюю дверь.

— Миссия выполнена? — мрачно осведомляется Руди. — Не заводи пока машину.

Она рассказывает ему о происшествии с пьяным верзилой. Руди молчит. Люси чувствует его неодобрение и раздражение.

— Поверь мне, думаю, мы в безопасности.

— Насколько это возможно в данных обстоятельствах, — признается Руди.

— Между мной и смертью Рокко нет никакой связи, — продолжает она. — Я готова поклясться, что персонал не сунется в его комнату. А за это время в открытое окно налетят еще мухи. Его найдут через три-четыре дня, к этому моменту личинки сожрут его до неузнаваемости. Если ты не знал, дерьмо тоже привлекает трупных мух.

— В его крови найдут повышенную концентрацию алкоголя, и другие версии его смерти, кроме самоубийства, отпадут. Администрация гостиницы захочет как можно скорее избавиться от его гниющего тела и личинок. Судмедэксперт констатирует, что смерть Рокко произошла задолго до того момента, когда, по словам персонала, он заказал ужин. Тем более, точного времени никто не знает, они не вносят заказы в компьютер. Я это точно знаю.

— Точно? — спрашивает Руди. — Как это, черт возьми, ты можешь знать точно?

— Ты за кого меня принимаешь? За тупую идиотку? Я звонила. Два дня назад. Сказала, что представитель «Хьюлетт-Пакард» и хотела бы проверить их компьютеры, в частности компьютер на кухне, который они используют для регистрации заказов. Они понятия не имели, о чем я говорю, сказали, что пользуются им на кухне только для переучета товара. Тогда я им рассказала обо всех преимуществах процессора «Интел-Пентиум», жесткого диска на восемьдесят гигабайт и привода для дисков — идеальный компьютер для оформления и регистрации обслуживания номеров… В общем, компьютерной записи о точном времени заказа Рокко нет, понятно?

Помолчав немного, Руди спрашивает:

— В этой гостинице пользуются «Хьюлетт-Пакард»?

— Очень легко выяснить, позвонив в их офис. Да, — отвечает Люси.

— Ладно. Хорошая работа. Значит, даже если этот пьяный придурок или еще кто-то обратил на тебя внимание, то, как мы инсценировали убийство Рокко, убедят всех, что он был мертв задолго до того, как ты якобы пошла на вечеринку с пьяным мужиком.

— Правильно, Руди. Все в порядке. Мы в безопасности. Тело Рокко уже начинает разлагаться, личинки усилят жару и еще ускорят процесс. Все будет выглядеть самоубийством, которое произошло раньше, намного раньше, чем кто-либо станет предполагать.

Она заводит машину, накрыв своей рукой руку напарника.

— Теперь, наконец, можем выбираться отсюда?

— Мы не должны больше совершать ошибок, Люси, — обреченно произносит он. — Не должны.

Люси сердито отъезжает от тротуара.

— По крайней мере, два человека в гостинице думают, что ты подружка того мужика или проститутка, а твое лицо очень трудно забыть, независимо от того, кто ты, по их мнению. Очень может быть, это не имеет никакого значения, но… — Он замолкает.

— Но может быть и наоборот, — Люси осторожно ведет машину, часто поглядывая в зеркало заднего вида.

— Вот именно.

Она чувствует на себе его взгляд, чувствует, как меняется его настроение. Он смягчается, сожалея, что был с ней так резок.

— Эй, Руди, — Люси протягивает руку, с нежностью касается его щеки. Щетина напоминает ей шершавый кошачий язык. — Мы убрались оттуда, все в порядке.

Она крепко сжимает его руку.

— Все пошло не так, Руди, но все будет хорошо. Все в порядке, — снова повторяет она.

Если кто-нибудь из них боится, то никогда этого не показывает, но другой все равно чувствует, потому что они нуждаются друг в друге, нуждаются в теплоте друг друга. Люси подносит его руку ко рту.

— Не надо, — говорит он. — Мы оба устали, вымотались. Не очень подходящее время чтобы… чтобы отрывать руки от руля. Люси, не надо, — бормочет Руди. Она целует его пальцы, ладонь, просовывает его вторую руку себе под блузку.

— Люси, хватит… Господи… это нечестно, — он отстегивает ремень безопасности. — Я не хочу чувствовать это к тебе, черт возьми.

Люси ведет машину.

— Ты чувствуешь это ко мне. По крайней мере, иногда, правда?

Люси взъерошивает его волосы, ласкает шею, просовывает руку под рубашку, гладит мускулы. Она не смотрит на него, потому что ведет быстро.

47

Уже несколько раз Ник посылала рабочей группе Батон-Руж рапорты, предупреждая об опасности, которую представляют такие гипермаркеты, как «Уол-Март». Там убийца может выследить очередную жертву, не вызывая подозрений.

Никто не обратит внимания на припаркованный на стоянке автомобиль, в какое бы время суток он там ни находился. А найденные в машинах жертв чеки свидетельствуют, что все женщины перед похищением были в «Уол-Марте», либо в том, который расположен возле университета Луизианы, либо в других, в Батон-Руж и Новом Орлеане. В субботу, еще до своего исчезновения, Иви Форд выехала из Закари и отправилась за покупками именно в «Уол-Март», тот, что возле университета.

Рабочая группа никогда напрямую не связывалась с Ник по поводу ее рапортов, но, видимо, кто-то оттуда позвонил ее шефу. Однажды, перед отъездом Ник в Ноксвиль, он подошел к ней со словами:

— Ник, большинство затоваривается в гипермаркетах, таких, как «Уол-Март», «К-март», «Косткос» и других.

— Да, сэр, — ответила она. — Это так.

Батон-Руж находится не в ее юрисдикции и единственный человек, который может это изменить — генеральный прокурор штата. Но у Ник нет оснований требовать от него чего бы то ни было, а у него вряд ли найдутся основания пойти навстречу ее требованиям. Ник никогда не спрашивала разрешения, пока необходимость препятствием не возникала у нее на пути, когда перед ней вставал выбор — повернуть назад или нажать на тормоз. Сейчас она работает под прикрытием, следуя скорее своим инстинктам, которые чаще всего приводят ее к «Уол-Марту» около университета, в Олд-Гарден, недалеко от дома отца. Несложно вычислить, в какую часть магазина придет преступник, выслеживающий свою добычу. Женское нижнее белье возбудит его, особенно если потенциальная жертва будет прикладывать белье к себе, выбирая подходящий размер и фасон, как делала та полная женщина с короткими седеющими волосами перед тем, как выйти из отдела с краденой вещью в рукаве. Сегодня Ник не станет сообщать о краже, у нее есть дела поважнее. Она оставляет свою тележку и выходит из магазина, отмечает про себя каждого встреченного человека, внимательно наблюдает за всеми, невольно ощущая под рукой пистолет.

Снаружи парковка хорошо освещена фонарями. Ник замечает, что автомобилей немного, меньше сотни, и припаркованы они все рядом, словно чтобы составить друг другу компанию. Ник наблюдает за полной воровкой, которая быстро шагает к темно-синему «шевроле» с луизианскими номерами, и автоматически запоминает номер. На стоянке нет никого, кто хоть немного походит на потенциального серийного убийцу. Нет и намека на то, что кто-то подкарауливает жертву.

И снова Ник пронзает вина за то, что она чувствует разочарование. Мысль об этом настолько отвратительна, что она не признается даже себе, не говоря уже о том, чтобы поделиться ею с кем-то еще. Огорчена ли она тем, что на стоянке не происходит ничего подозрительного? Нет! Она настолько верит в свою искренность, что если бы на детекторе лжи у нее спросили, вызывает ли сожаление тот факт, что убийца не нападает при ней на жертву, Ник без колебаний ответила бы «нет», оставаясь при этом совершенно спокойной. Чем короче ответ, тем больше шансов, что нервы ее не подведут.

Она подходит к своей машине, темно-зеленому «форду-эксплореру», набитому всякой всячиной, которая может пригодиться. Например, полицейская сирена, оружие, аптечка, тросы, сигнальные ракеты, огнетушитель. В багажнике лежит сумка со спецодеждой, сапоги, дополнительные патроны и другие боевые принадлежности. Кроме этого у Ник с собой мини-сканер, адаптер к международному сотовому, который также используется в качестве рации. Большинство этих вещиц она купила на свои деньги. В жизни всегда нужно быть готовой к худшему.

Женщина стоит рядом с «шевроле» и копается в своей пляжной сумке. Она совершенно не подходит под общий тип женщин, ставших жертвами серийного убийцы, но Ник никогда не верила в закономерности. Она помнит слова Скарпетты о том, что не всегда словесные портреты и описания преступника соответствуют истине. Мало кто постоянно придерживается одного и того же правила. На темной пустынной стоянке около университетского городка нет ни души, и это делает женщину уязвимой.

Воровка из супермаркета достает наконец ключи и тут же роняет их на асфальт. Наклоняясь, чтобы подобрать их, она теряет равновесие и тяжело падает на левое колено.

Она беспомощно озирается, замечает Ник и кричит ей:

— Помогите!

Ник подбегает к женщине:

— Не шевелитесь. Что у вас болит?

Она чувствует запах ее тела, смешанный с едким запахом репеллента. Неожиданно, почти неосознанно к ней приходит мысль, что ключи на асфальте даже отдаленно не напоминают ключи от новенькой «шевроле».

— Думаю, я потянула ногу, — произносит женщина, глядя Ник прямо в глаза. — У меня больная нога.

У нее отчетливый южный акцент.

Она явно не местная, ее руки огрубели, видимо, от тяжелой физической работы, такой, как, например, чистка моллюсков. Ник не замечает никаких украшений, даже часов. Женщина задирает штанину и рассматривает малиновый синяк на колене, он явно появился не только что. Ник охватывает инстинктивное отвращение, от женщины противно пахнет и что-то в ее поведении беспокоит Ник. Только непонятно, что. Она поднимается и отступает на шаг.

— Я могу вызвать «скорую», — предлагает Ник. — Вряд ли я смогу чем-то еще помочь, мадам. Я не врач.

В тусклом свете фонарей лицо женщины становится суровым.

— Нет. Мне не нужна «скорая». Как я уже сказала, это часто случается, — она пытается подняться.

— Тогда почему у вас только один синяк?

— Я всегда падаю на эту ногу.

Ник держится от нее на расстоянии. У нее нет ни малейшего желания помогать этой грязной женщине, возможно, психически больной. Лучше не связываться с людьми такого типа. Они могут оказаться заразными, непредсказуемыми, даже агрессивными, если притронуться к ним. Наконец женщина поднимается, поджимая левую ногу.

— Все в порядке, — говорит она, — я сейчас выпью кофе и передохну немного.

Она медленно ковыляет обратно к магазину.

Смягчившись, Ник роется в кармане джинсов и бежит за женщиной.

— Вот, — она протягивает ей пятидолларовую бумажку.

Женщина улыбается, устремляя на Ник взгляд темных глаз.

— Да благословит вас Бог, — она берет деньги. — Вы ягненок.

48

Дверь напротив открывается и оттуда выглядывает престарелый мужчина в майке и штанах.

— По какому поводу весь этот шум? — с подозрением спрашивает он Марино, устремив на него взгляд припухших красных глаз. Его морщинистое лицо опасливо высовывается из-за двери, короткие седые волосы, стоящие торчком, напоминают Марино иголки ежа.

Марино отлично знает этот взгляд. Должно быть, мужчина пил с самого утра.

— Видел Тома? — спрашивает Марино, хватая ртом воздух. Пот льется с него ручьями.

— Не могу сказать, что хорошо его знал. У тебя сердечного приступа не будет? Я искусственное дыхание делать не умею, хотя немного знаю прием Хаймлиха[18].

— Он обещал встретиться со мной, — Марино переводит дыхание. — Ради этого я тащился сюда из Калифорнии.

— Да? — голос мужчина звучит уже более заинтересовано, и он выходит на лестничную клетку. — Зачем?

— Как это — зачем? — Марино достаточно отдышался, чтобы неодобрительно хмыкнуть на старика, словно все, что он скажет, может его касаться. — Потому что все, эта чертова золотая лихорадка прошла, мне надоело сидеть на запасном пути, быть жалким актеришкой.

— Если ты снимался в кино, то я тебя не видел ни разу, хотя частенько беру что-нибудь напрокат. Чего еще тут делать.

— Ты видел Тома? — настаивает Марино, дергая ручку двери.

— Я спал, когда ты начал весь этот сыр-бор, — отвечает мужчина. На вид ему лет шестьдесят, видно, что он уже немного не в себе. — Я не видел Тома и вообще не интересуюсь такими, как он, если ты понимаешь, о чем я.

Он пристально разглядывает Марино.

— Что значит — такими, как он?

— Гомиками.

— Вот это новость! Мне, конечно, наплевать, чем люди занимаются, пока это не касается меня. Он что, приводил сюда кого-нибудь? Потому что если это так, не думаю, что я хочу…

— Нет-нет. Никогда не видел, чтобы он приводил кого-нибудь сюда. Но еще один гомик в нашем подъезде, он, кстати, носит кожаную одежду и серьги, сказал мне, что видел Тома в одном из их баров. Ну, тех, куда ходят гомики.

— Слушай, я собирался снимать эту квартиру у сукина сына, — задушевно признается Марино. — Даже заплатил за три месяца вперед, сегодня приехал, чтобы забрать ключи и въехать. Внизу в машине все мое барахло.

— Да, меня бы это расстроило.

— Не то слово, Шерлок.

— Очень расстроило бы. Кто такой Шерлок? Ах да, сыщик такой, в шляпе и с трубкой. Я не читаю книги про жестокости.

— В общем, если услышишь хоть какой-то звук отсюда, не обращай внимания. Я попаду туда, даже если придется использовать динамит.

— Ты же пошутил? — беспокойно интересуется старик.

— Да уж, — язвительно замечает Марино. — Я тут гуляю с динамитом в кармане. И вообще, я террорист-смертник с акцентом Нью-Джерси. Знаю, как водить самолеты, только у меня проблема со взлетом и посадкой.

Старик безмолвно исчезает за дверью квартиры, слышно звяканье дверной цепочки.

49

Марино изучает металлическую дверь квартиры 56.

Немного выше ручки — глухая железная задвижка. Марино зажигает сигарету, рассматривает сквозь дым своего врага. Дешевая медная ручка с обычным дверным замком, дверная задвижка посложнее. На соседних дверях задвижек нет, это укрепляет в Марино уверенность в том, что Бентон сам ее поставил. Зная Бентона, он, скорее всего, выбрал задвижку, которую не возьмет никакая отмычка профессионального вора, не говоря о тяжелом кулаке разъяренного Марино. Здесь бы подошла металлическая пластинка с пружиной, которая легко проникла бы в задвижку и разладила механизм. Но вот с дверной коробкой — тонкой металлической планкой на деревянной основе — Бентон сделать ничего не смог.

Проще простого, — говорит про себя Марино, отстегивая от ремня кожаный чехол с универсальными инструментами.

Дверные петли самые обыкновенные, Марино выдвигает из набора плоскогубцы и принимается выковыривать из петель штыри, которые выскакивают с легкостью, словно пробка из бутылки. Сняв верхнюю петлю, Марино двумя мощными толчками выбивает дверь и входит в квартиру, затем приставляет дверь на место и включает свет.

Бентон съехал, оставив после себя лишь немного съестного в шкафу, полный холодильник «Бадвайзера» и полупустой мусорный мешок на кухне.

Раз уж я здесь, можно хоть пива выпить, — думает Марино. Открывалка лежит на том же месте, словно рождественский подарок, радушно приглашая воспользоваться ее услугами. Все остальное тоже на своих местах, даже посудомоечная машина пуста.

Странно.

Бентон хорошо постарался, следов не осталось ни на окне, ни на столе, ни на посуде. Марино подносит предмет за предметом к свету, но ничего не находит. Ковер явно пылесосили. Бентон вычистил всю квартиру, даже мусор не забыл. Марино залезает туда и обнаруживает лишь собственные пустые бутылки из-под «Бадвайзера» и разбитое стекло. Все чисто, никаких отпечатков.

— Что за черт? — восклицает Марино.

— Я не знаю, — мужской голос раздается из-за двери. — Там все в порядке?

Марино узнает соседа Бентона.

— Иди спать, — сурово произносит Марино. — Если хочешь со мной дружить, лучше тебе не совать нос в чужие дела. Как тебя зовут?

— Дэйв.

— Забавно, меня тоже. В смысле не имя такое — Тоже, а тоже Дэйв.

— Дэйв?

— Вот именно, — Марино заглядывает в проем между дверью и рамой.

Дэйв, кажется, совершенно не напуган, наоборот, в нем проснулось любопытство, и он пытается рассмотреть квартиру, но тучная фигура Марино загораживает весь вид.

— Поверить не могу, что этот ублюдок вот так просто слинял, — говорит Марино. — Как тебе это нравится? Взламываю собственную квартиру.

— Я бы не стал на твоем месте.

— Если бы только это, так нет, он еще устроил в квартире свинарник и смылся со столовым серебром, посудой, все мыло забрал, даже туалетную бумагу.

— Столовое серебро и посуда-то не его, — Дэйв неодобрительно качает головой. — Но насколько я вижу, квартира в полном порядке.

— Ага, ты просто оттуда ничего не видишь.

— Я всегда считал его странным. Зачем ему туалетная бумага?

— Я связался с ним всего пару месяцев назад, ответил на объявление о сдаче квартиры, — замечает Марино.

Он выпрямляется и отходит от двери, снова оглядывает квартиру. Дэйв не упускает возможности заглянуть внутрь. У него красноватые глаза, вислые щеки украшены узором из полопавшихся сосудов, и от этого кажутся розовыми. Возможно, все от пьянства.

— Да уж, — произносит он. — Он никогда не разговаривал, никогда, даже когда просто проходил мимо меня на лестнице, или нам случалось одновременно открыть дверь. Вот мы стоим друг напротив друга, а он только кивнет головой или улыбнется.

Марино не верит в случайности, он подозревает, что Дэйв просто подслушивал, когда приходил или уходил Бентон, и специально в это время открывал дверь.

— Где ты был сегодня днем? — спрашивает Марино, думая, слышал ли Дэйв их громкий спор с Бентоном.

— Хм, не знаю. После обеда я обычно крепко сплю.

Пьяный, — думает Марино.

— У него, похоже, совсем не было друзей, — продолжает Дэйв.

Марино все еще осматривается, стоя около снятой с петель двери, из-за которой пытается выглянуть Дэйв.

— Ни разу не видел у него гостей. А я живу тут уже пять лет. Пять лет и два месяца. Ненавижу это место. Кажется, иногда он куда-то уезжал. С тех пор как я ушел на пенсию с должности шеф-повара в «Лобстер-Хаус», я считаю каждую копейку.

Марино недоумевает, как это может быть связано с его загадочным соседом.

— Ты был там шеф-поваром? Каждый раз, когда приезжаю в Бостон, иду в «Лобстер-Хаус».

Это неправда. Марино и в Бостоне-то нечасто бывает.

— И не вы один, да, сэр. Не то, чтобы я был шеф-поваром, но уж точно был этого достоин. Обязательно приготовлю тебе что-нибудь на днях.

— Как долго этот чудак здесь жил?

— Ну, — Дэйв вздыхает, блестящими глазами уставившись на Марино, — примерно два года. А какое было твое любимое блюдо в «Лобстер-Хаус»?

— Черт, два года! Это интересно. Он мне сказал, что только въехал, и якобы его тут же перевели или что-то в этом роде, поэтому он и сдает квартиру.

— Что ж, возможно лобстер, — замечает Дэйв. — У нас все туристы обычно заказывают лобстера, при этом они кладут так много масла, что только его, наверное, и чувствуют. Я всегда говорил всем на кухне, зачем переводить свежих лобстеров, если все едят только масло.

— Ненавижу морскую еду, — говорит Марино.

— Ну тогда у нас есть отличные отбивные. Созревшее мясо первосортной абердин-ангусской породы.

— Созревшее… Меня всегда беспокоило такое обозначение. В бакалейной лавке «созревшее» значит «испорченное».

— Он здесь не все время жил, — говорит Дэйв. — Приходил, уходил, иногда неделями не возвращался. Но уж точно не только что въехал. Я видел его на протяжении двух лет, я же говорил.

— Что-нибудь еще можешь мне сказать про этого гомика, оставившего меня с носом в полупустой квартире? — спрашивает Марино. — Когда я его найду, надеру ему задницу.

Дэйв с разочарованием качает головой:

— Жаль, но ничем не могу тебе помочь, я же говорил, что совсем его не знал, и, честно сказать, рад, что он уехал. Получается, мы теперь соседи с тобой, Дэйв Тоже?

— Да, дружные соседи. А теперь иди спать. Мне тут надо уладить кое-что, увидимся позже.

— Я так рад с тобой познакомиться. Буду называть тебя Дэйв Тоже, если ты не против.

— Спокойной ночи.

50

Бентон жил здесь два года, и никто его не знал, даже одинокий любопытный сосед Дэйв.

Нет, Марино вовсе не удивлен. Но осознание этого напомнило о пустой ограниченной жизни Бентона в этом заточении. Сама его теперешняя жизнь делает бессмысленным упрямое нежелание Бентона вернуться к своим друзьям, любимым, наконец, к самому себе. Марино садится на аккуратно застеленную постель Бентона, смотрит в зеркало над шкафом. Бентон знает его, он догадывался, что Марино вернется, что не оставит все, как есть. Больнее всего было сказать, что он не хочет больше видеть Марино, никогда.

Он рассматривает себя в зеркале, свое грузное тело, по лицу стекает пот. Внезапно ему приходит в голову мысль, что Бентон выключил кондиционер в гостиной, когда они спорили. Но сейчас кондиционер в гостиной работает, а в спальне, наоборот, выключен. Бентон никогда ничего не делает просто так. В этом он весь, и далеко не случайно то, что он оставил работать кондиционер в гостиной и выключил его здесь. Марино поднимается с кровати и идет к окну, заметив конверт, приклеенный к кондиционеру.

В центре конверта крупными буквами написаны инициалы — ПМ.

Марино приходит в возбуждение, но осторожность прежде всего. Он возвращается на кухню, берет острый нож, заходит в ванную, отрывает несколько длинных полосок туалетной бумаги и обматывает ей пальцы. Вернувшись в спальню, Марино аккуратно снимает конверт, обратив внимание, что полоска скотча, которой он прикреплен, свернута с концов так, чтобы соединились две липкие стороны. Этот прием используют полицейские, чтобы лента для снятия отпечатков пальцев не прилипала к перчаткам.

Он разрезает конверт и достает оттуда сложенный белый лист, на котором такими же большими буквами написано: Пожалуйста, будь в форме.

Сбитый с толку, Марино начинает думать, что записка предназначалась не ему, и вообще написана не Бентоном. Хотя конверт и скотч выглядят совсем новыми, а сложенные концы скотча указывают, что человек был в перчатках. Инициалы Марино — ПМ, к тому же Бентон знает, что по заглавным буквам нельзя идентифицировать почерк, если только не сравнивать с почерком конкретного подозреваемого. Бентон был уверен, что Марино станет жарко, и он обязательно включит кондиционер. Или, на крайний случай, наверняка заметит, что все кондиционеры, кроме одного, работают, это же неспроста.

— Мне что, спортом заняться? — раздраженно произносит Марино. На него вдруг наваливается тяжелая усталость.

Он возвращается на кухню, открывает ящик шкафа, где недавно видел пачку новых бумажных пакетов, берет один и кладет туда конверт.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Поиграть со мной решил, сукин ты сын?

Раздражение Марино усиливается при мысли о том, как Бентон с ним обошелся, будто стер из памяти времена, когда они были неразлучными друзьями, почти братьями, любившими одну женщину, только по-разному. В глубине души Марино считает, что они оба тогда были женаты на Скарпетте. Теперь у Марино появилось право на нее всю, но Скарпетта не любит его. Эта постоянно подавляемая боль только подливает масла в огонь, и к сердцу снова подступает паника.

На улице темно, такси не видно. Марино закуривает, обессилено опускается на скамейку. Он тяжело дышит, сердце бешено колотится в груди, словно боксер, который пытается его добить. Внезапно левую сторону пронзает острая боль, Марино в ужасе делает несколько глубоких вздохов, чтобы успокоить дыхание, но ему не хватает воздуха.

Мимо, словно проплывая в воздухе, проезжает пустое такси, но Марино сидит неподвижно на скамейке, пот струится по его лицу, руки лежат на коленях. Недокуренная сигарета выпадает из пальцев, долго катится по асфальту, сверкая красным огоньком и наконец замирает.

51

Бев не может ее забыть.

Она должна держаться подальше от этого ягненка, которая только что дала ей пятидолларовую бумажку на стоянке «Уол-Марта». Но Бев не может. Она не может подавить черные мысли. Ягненок унизила ее. Она отпрянула от Бев, словно та заразная, а затем посмела унизить ее еще больше, дав ей денег.

Внутри «Уол-Марта» Бев останавливается возле прилавка со средствами от насекомых и берет один баллончик в руки, притворяется, что читает этикетку, в то время как сама рассматривает стоянку. К ее удивлению, у ягненка старая машина, зеленый «форд-эксплорер», такой совершенно не подходит испорченной богатенькой девочке. Что еще любопытнее, она сидит в машине с включенным мотором и погашенными фарами. За пять минут Бев переодевается в примерочной в яркую майку и пляжные шорты. Она предварительно срезала сенсоры ножом и ни за что не платит. Ее ветровка вывернута наизнанку и теперь висит на руке, на голове — дешевая шапочка от дождя, хотя на небе ни облачка. Если люди и замечают ее, то, наверное, думают, что она сумасшедшая или просто покрасила волосы.

«Форд» все еще на стоянке. Бев идет к побитому «чероки» Джея, уверенная, что ягненок ее не замечает, и уж точно не узнает в ней ту женщину, с которой общалась меньше получаса назад. Бев выезжает со стоянки, сворачивает налево, на Перкинс-стрит, и паркуется возле кафе Кэтри, популярного в студенческой среде заведения. Она выключает двигатель и фары и ждет. Чем дольше ягненок сидит в своем темно-зеленом «форде» на стоянке «Уол-Марта», тем сильнее Бев нервничает.

Может, она разговаривает по телефону, и на этот раз ссорится с мужем, вместо того чтобы так слащаво с ним беседовать. В слежке за людьми Бев профессионал. Она постоянно этим занимается, когда водит «чероки». До того как она ушла в бега и поселилась с Джеем на реке, Бев часто следила за людьми, выполняя поручение, или просто от нечего делать. Тогда это занятие не выглядело бесцельным, это было средство для достижения чего-то нужного. Что бы ни делала Бев, она выполняла указания.

В какой-то мере, она и сейчас выполняет приказ Джея, но методы и настроение меняются, когда тебя просят выполнять одно и то же сто раз. Бев начала развлекаться, веселиться, выполняя его приказы. Это ее право.

«Форд-эксплорер» направляется в центр Олд-Гарден. Симпатичная блондинка за рулем не подозревает, что за ней следом едет та женщина со стоянки. Это забавляет Бев. Она улыбается. «Форд» замедляет скорость и сворачивает направо, на темную аллею, обсаженную высоким кустарником. Бев проезжает мимо, съезжает с дороги и вылезает из машины. Закутавшись в темную ветровку, Бев бежит назад, как раз вовремя, чтобы заметить, как женщина исчезает внутри белого кирпичного дома. Она возвращается к джипу, записывает адрес, затем выруливает на соседнюю улицу, чтобы снова не проезжать мимо дома. Она подождет.

52

Больше всего Жан-Батист хочет иметь биполярную антенну, но он лишен всех привилегий, уже не говоря о таких серьезных, как эта.

Остальные обитатели тюрьмы могут себе позволить купить антенны, наушники, радио и даже крестик с цепочкой. По крайней мере, некоторые заключенные могут. Например, Зверь любит хвастаться своим переносным радиоприемником, но вот биполярной антенны у него нет, разрешается иметь что-то одно из списка «Большой Десятки», как его называют. В тюрьме привилегии ограничены из опасения, что заключенные могут добыть оружие.

Жан-Батисту оружие не нужно. Если когда-нибудь оно ему понадобится, его тело — прекрасное оружие. Но сейчас в этом пока нет необходимости. Когда его, связанного, ведут в душ, нет смысла нападать на офицеров, что он мог бы с легкостью сделать благодаря своему магнетизму. Он проходит мимо огромного количества железных дверей с тяжелыми железными засовами и чувствует, как его магнетизм усиливается. Его сила растет, она словно поднимается из недр его тела и витает у него над головой. Он оставляет за собой почти осязаемый след искр. Охранники не понимают, чему он улыбается, такое поведение их только беспокоит.

В девять выключили свет. Дежурный офицер с наслаждением один за другим поворачивал выключатели, погружая заключенных в кромешную тьму. Жан-Батист подслушал однажды разговор двух охранников, которые рассуждали, что темнота заставляет заключенных думать о скором наказании за то, что они сделали, будучи свободными, когда они еще могли удовлетворить свою любовь. Тот, кто не убивает, не может понять, что конечная цель — освободить женщину, услышать ее крики и стоны, искупаться в ее крови, обладать ей, разделить с ней свой восторг, выпить из нее магнетизм навсегда, навечно.

Он лежит на кровати, одежда промокла от пота, душную крошечную камеру наполняет отвратительный запах. Все заключенные притихли, все, кроме Зверя, который разговаривает сам с собой, почти шепотом, не зная, что Жан-Батист может слышать без ушей. Ночью Зверь становится бессильным, слабым существом, каким всегда и являлся на самом деле. Ему будет лучше, когда смертельный коктейль проникнет в его слабое человеческое тело, которое больше ему не понадобится.

— Тихо, тихо. Хорошо, правда? Как хорошо! Перестань, пожалуйста, перестань. Перестань! Мне больно! Не плачь. Так хорошо. Ты что не понимаешь, маленькая дрянь. Хорошо! Мамочка! Да, мамочка, я тоже хочу к мамочке, но она шлюха. Хватит плакать, слышишь меня? Крикнешь еще хоть раз…

— Кто здесь? — кричит в темноту Жан-Батист.

— Заткнись. Заткни свой чертов рот. Это твоя вина. Тебе обязательно было кричать, правда? Я же тебя предупреждал. Все, ты не получишь больше жвачки. С корицей. Специально бросаешь сюда обертку, чтобы я знал, какой вкус ты любишь? Как это глупо! Оставайся здесь, в тени, понятно? Мне нужно бежать, нужно бежать.

Он начинает тихонько напевать:

— Мне нужно бежать, нужно бежать, бежать, бежать…

— Кто здесь?

— Тук-тук, кто здесь? — издевательски отзывается Зверь. — Эй, волосатик, как там твой член, подрастает? Меньше носа моего, о да, и такое бывает, — негромко напевает Зверь. — Я поэт, ты что, не знаешь? Не знаешь, и твой крошечный друг тоже, но вы оба идиоты, что в принципе одно и то же. А я такой чувствительный, ла-ла, здесь запах отвратительный, ла-ла. Барабанная дробь!

— Кто здесь? — Жан-Батист оскаливает острые маленькие зубы. Он начинает их лизать, чувствуя металлический привкус собственной крови.

— Эй, волосатый засранец, это всего лишь я. Твой самый лучший друг. Твой единственный друг. У тебя кроме меня никого нет, ты знаешь это? Ты должен. Кто же еще с тобой разговаривает и передает тебе записочки, грязные мерзкие записочки, зачитанные всеми?

Жан-Батист слушает, высасывая кровь из языка.

— У тебя могу-щес-твен-ная семейка. Я слышал о ней по своему радио. О да, не один раз.

Тишина. Уши Жан-Батиста словно локаторы.

— Свя-зи. Где же эти долбаные охранники, когда они так нужны? — усмехается он в темноту.

Его зловещий голос летучими мышами проникает в камеру Жан-Батиста. Слова кружатся вокруг него, и он отмахивается от них неуклюжими волосатыми руками.

— Ты знаешь, что сходишь тут с ума, а, волосатый засранец? Если ты не выберешься, то сбрендишь здесь, как подопытный кролик с антеннками в башке. Ты знаешь об этом, вонючий придурок?

— Je ne comprendspas[19], — шепчет Жан-Батист. Капля крови стекает по подбородку, исчезает в шерсти.

Он вытирает кровь пальцем и облизывает его.

— О да, comprendez vous[20] прекрасно. Может, они уже приклеили что-нибудь к твоей заднице, а? — Зверь тихо смеется. — Видишь ли, если они прижмут тебя в этой камере, то сделают с тобой что захотят, а кто узнает? Если пикнешь, тебе будет еще хуже, а скажут, что ты сам это с собой сделал.

— Кто здесь?

— Ты уже задолбал меня этим вопросом, слышишь меня, дерьмо собачье? Ты прекрасно знаешь кто здесь. Это я, твой дру-уг.

Жан-Батист слышит дыхание Зверя. Даже на таком расстоянии он чувствует запах чеснока и красного бургундского, молодого «Кло-де-Муш». Жан-Батист называет его глупым вином, потому что оно не так долго пролежало в темном сыром месте, чтобы стать прекрасным и мудрым. В темноте камера Жан-Батиста становится его пещерой.

— Но вот проблемка, мой дорогой друг. Они собираются перевозить меня на этом грузовичке туда, где меня прикончат. В Хантсвиль. Что за название[21]! Час езды. Что, если что-нибудь случится между пунктом А и пунктом В?

Здесь все обсажено каштанами, цветут азалии и розы. Жан-Батисту не надо видеть, он по запаху знает, где он — «Бар-де-Каво» и ресторан «Поль», хороший ресторан. Люди за стеклянным окном не замечают его, они пьют и едят, улыбаются, смеются. Некоторые из них уйдут, будут заниматься любовью, не подозревая, что на них смотрят. Жан-Батист скользит по ночному воздуху, направляясь на остров Сен-Луи. Огни Парижа отражаются в глади Сены, они дрожат, словно испуганные зловещей ночью. Примерно через пять минут Жан-Батист оказывается в миле от морга.

— Я ничего не могу с этим поделать. А вот ты можешь. Ты остановишь этот грузовичок, когда меня повезут туда, и я за тобой вернусь, волосатик. Мое время истекло. Три дня. Слышишь меня? Три чертовых дня. Я знаю, ты можешь все организовать, спаси мою задницу, и мы станем напарниками.

Он сидел в ресторанчике на острове Сен-Луи, рассматривая балкон, заставленный цветочными горшками. На балкон вышла женщина, возможно, чтобы просто полюбоваться на реку и голубое небо. Она была очень красивая, все окна ее квартиры распахнуты, впуская свежий осенний воздух. Он вспоминает, что она пахла лавандой. Он действительно был в этом уверен.

— Она твоя после того, как я закончу, — произносит Джей, потягивая «Кло-де-Без». Это вино имеет вкус миндаля.

Он осторожно покачал стакан с красным бургундским, и вино закружилось в стакане, словно облизывая его стенки.

— Я знаю, ты тоже хочешь, — засмеявшись, Джей поднимает стакан. — Но ты ведь знаешь, что с тобой будет после этого, mon frére[22].

— Ты слушаешь меня, волосатик? Три чертовых дня, всего лишь за неделю до тебя. Я прослежу за тем, чтобы ты получил там всех сучек, каких захочешь. Я приведу тебе их, только сначала сам с ними повеселюсь, если ты не против. Раз уж ты не можешь, почему бы не поделиться, так?

Тишина.

— Ты меня слушаешь, волосатик? Свободные, как птицы, — голос Зверя становится зловещим.

— Ну что, поехали, — подмигивает Джей.

Он ставит на стол стакан, говорит, что скоро вернется. Жан-Батист, чисто выбритый, в надвинутой на глаза бейсболке, не должен ни с кем разговаривать, пока Джей… Нет, он не может называть его Джеем. Жан-Поль, пока Жан-Поль не придет. Через окно Жан-Батист видит, как его красавчик-брат окликнул женщину и начал показывать руками в разные стороны, словно спрашивая, как пройти куда-то. Она поддается его чарам и смеется над его представлением, потом исчезает в квартире.

Затем его братец уже сидит в ресторанчике.

— Уходи, — говорит он Жан-Батисту. — Ее квартира на третьем этаже, — кивком головы он показывает на балкон. — Ты видишь, где это. Спрячься где-нибудь, пока мы с ней немного выпьем. С ней будет довольно легко. Ты знаешь, что делать. А теперь иди отсюда и смотри, не напугай никого.

— Ты, вонючий волосатый кусок дерьма, — злобный шепот Зверя проникает в камеру Жан-Батиста. — Ты же не хочешь умереть, так ведь? Никто не хочет умирать, кроме тех, кого мы кончаем. Они уже не могут выносить и умоляют прикончить их, да? Свободные, как птицы. Только подумай, свободные, как птицы.

В голове Жан-Батиста возникает образ доктора Скарпетты. Она уснет в его руках, он будет смотреть на нее, останется с ней навечно. Он разглаживает письмо, которое она прислала, напечатанное, коротенькое письмо, где просит разрешения его увидеть, просит его помощи. Жаль, что она не написала от руки, тогда он смог бы изучить каждую буковку, каждую черточку ее чувственного почерка.

Жан-Батист представляет ее обнаженной и начинает сосать язык.

53

Гром грохочет, словно литавры где-то вдалеке, облака быстро плывут мимо тусклой луны.

Бев не собирается возвращаться в Голландскую заводь, пока не закончится шторм, если он вообще доберется так далеко на юго-восток, в любом случае, по радио об этом пока не говорили. Она еще не готова вернуться на пристань. За последние два часа ее ягненок на темно-зеленом «форде» исколесила полгорода, выбирая непонятные для Бев маршруты. Она кружила по разным улицам, часто заезжала на стоянки, это выглядело довольно странно.

Бев догадалась, что ягненок поссорилась с мужем и не хочет сейчас возвращаться домой, заставляет его немного поволноваться в ее отсутствие. Маленькая женская хитрость. Бев была очень осторожна, держалась на расстоянии от «форда», сворачивала на соседние улицы, сбрасывала и снова набирала скорость. Несколько раз Бев обгоняла «форд» слева, уезжая вперед и двигаясь так примерно десять миль, затем сворачивала с трассы и ждала, пока ее добыча снова не вырвется вперед. Скоро они уже проезжали маленький городок Бейкер, названия магазинчиков которого всегда удивляли Бев.

Городок исчезает, словно мираж, и позади остается лишь темная полоса дороги. Ничего нет, даже фонарей, только деревья и вывеска: Вам нужен Бог.

54

Глаза аллигаторов напоминают Бев перископы, они пронизывают насквозь и быстро исчезают в мутной воде.

Джей говорил, что аллигаторам нет до нее дела, пока она их не трогает. То же самое он говорит и про змей.

— Ты что, спрашивал у них? Почему тогда змеи так и норовят выскользнуть откуда-нибудь и попасть в лодку? Помнишь фильм, который мы однажды смотрели? Как он назывался?..

— «Лики смерти», — на этот раз ее вопросы даже позабавили Джея.

— Помнишь того парня, который свалился в реку? Его сожрал огромный аллигатор.

— Змея не попадет в твою лодку, если ее не пугать, — объяснил Джей. — Аллигатор сожрал парня, потому что тот сам к нему лез.

Это прозвучало довольно убедительно, и Бев почувствовала себя увереннее. Но от ее уверенности не осталось и следа, когда Джей улыбнулся своей заговорщицкой улыбочкой и начал рассказывать, как можно узнать является ли животное или рептилия хищником, то есть агрессивным и бесстрашным охотником.

— Это в глазах, детка. Глаза хищника находятся впереди, как у меня, — говорил он, показывая на свои красивые голубые глаза. — Как у аллигатора, змеи, тигра. Мы, хищники, всегда должны видеть нашу жертву. У нехищников глаза расположены по бокам, потому что как, черт возьми, кролик сможет защититься от аллигатора, правильно? Маленькому кролику нужно боковое зрение, чтобы увидеть опасность и удрать со всех ног.

— У меня глаза хищника, — довольно произнесла Бев, хотя вовсе не обрадовалась, узнав, что аллигаторы и змеи тоже считаются хищниками.

Бев поняла, что те, у кого такие глаза, вечные охотники, выслеживающие свою добычу. Хищники, особенно рептилии, не боятся людей. Черт! Она сама вряд ли сможет тягаться с аллигатором или змеей. Если она упадет в воду или наткнется на змею, кто выиграет? Уж точно не она.

— Люди — хищники самого последнего вида, — говорил Джей, — мы сложнее. Аллигатор — это всегда аллигатор, змея — всегда змея. А человек может быть волком и ягненком.

Она волк.

Бев чувствует, как закипает ее волчья кровь, когда лодка скользит у подножий кипарисов, выступающих из воды, словно скелеты морского чудовища. Симпатичная блондинка, связанная, лежит на полу, щурясь от еще несмелых, тонких лучей восходящего солнца. Там, где корни кипариса торчат из воды, глубина довольно маленькая, поэтому Бев правит лодкой очень осторожно, направляясь к хижине. Пленница пытается найти удобное положение, чтобы не так болели суставы, она часто дышит, от усилий ее ноздри раздуваются, но лента, которой замотан рот, остается неподвижной.

Бев не знает ее имени, она сразу предупредила, что не хочет ничего знать. Это было несколько часов назад, когда они еще ехали в джипе. Ягненок наконец поняла, что ей не удастся открыть переднюю дверь, перелезть на заднее сиденье она тоже не могла, Бев ее пристрелила бы. Тогда ягненок стала такой разговорчивой, стараясь понравиться Бев, даже хотела узнать ее имя. Они всегда так делают, а Бев всегда отвечает:

— Мое имя не твоего ума дело, о тебе я тоже ничего не желаю знать, ни имени, ни всего остального.

Женщина беспомощно замирает, понемногу осознавая, что не сможет заговорить Бев, что ей уже не спастись.

У имен две цели: можно использовать их, давая понять, что человеческая жизнь имеет ценность, и отказываться от них, демонстрируя тем самым, что жизнь не имеет никакой ценности. Кроме того, Бев и так узнает многое про этого маленького симпатичного ягненка, когда Джей поймает новости на своем приемнике.

— Пожалуйста, не причиняйте мне вреда, — умоляет ягненок. — У меня есть семья.

— Я не слушаю тебя, — говорит ей Бев. — Знаешь, почему? Потому что ты просто улов, попавший сегодня ко мне в сети.

Бев смеется, наслаждаясь собственной силой, очень скоро право голоса перейдет к Джею. Как только он получит ягненка, Бев больше нечего будет делать кроме того, что он велит. В основном Бев станет смотреть, и сейчас эта мысль наполняет ее желанием управлять и командовать, пока можно. Она связывает ягненка туже, чем это сделал бы Джей, привязывает запястья к лодыжкам за спиной, чтобы тело выгнулось, и ягненку было бы труднее дышать.

— Вот что я тебе скажу, милочка, — говорит Бев, управляя лодкой. — Мы бросим якорь вот под теми деревьями, и я побрызгаю тебя спреем от насекомых, потому что мой мужчина не любит, когда все тело в укусах.

Она смеется, глядя, как расширяются и наполняются слезами глаза ягненка. Она впервые услышала про мужчину.

— А теперь хватит кричать, дорогуша. Ты должна хорошо выглядеть, а в данный момент похожа на кусок дерьма.

Ягненок смаргивает слезы, часто и нервно глотая. Бев подплывает ближе к берегу, выключает мотор и бросает якорь. Она берет пистолет, всматривается в тени деревьев на берегу, проверяя, нет ли там змей. Удостоверившись, что единственная змея обезврежена и лежит связанная на полу, Бев убирает пистолет и бросает на пол подушку, которая приземляется всего в нескольких сантиметрах от ее «славного сегодняшнего улова», как она продолжает называть ягненка. Из пляжной сумки она достает пластиковый баллончик спрея от насекомых.

— Сейчас я собираюсь снять кляп и развязать тебя, — говорит Бев. — Знаешь, почему я вдруг стала такой добренькой? Потому что тебе некуда больше бежать, только за борт, а если подумать, что водится в этой воде, ты вряд ли захочешь поплавать там. Как насчет трюма?

Бев открывает крышку трюма, заполненного льдом.

— Это тебя охладит, если вдруг захочешь посопротивляться. Но ты же не собираешься шуметь, правда?

Женщина энергично мотает головой, и как только Бев снимает кляп, хрипло произносит: «Нет».

— Спасибо, спасибо, — говорит она дрожащим голосом, облизывая сухие губы.

— Наверное, у тебя адски болят суставы, — Бев не торопится развязывать ее. — Джей связал меня однажды, привязал запястья к лодыжкам за спиной так туго, что я согнулась в три погибели, примерно как ты сейчас. Это его заводило, представь, — она снимает веревку. — Хотя ты и сама все скоро узнаешь.

Женщина потирает запястья, судорожно ловя ртом воздух. Она напоминает Бев одну из хорошо сложенных симпатичных блондинок, которых она видела на обложке журнала «Севентин». Аккуратные очки придают ей умный вид, по возрасту она тоже подходит, не старше сорока.

— Ты ходила в колледж? — спрашивает ее Бев.

— Да.

— Хорошо. Это очень хорошо, — на полном обветренном лице Бев появляется задумчивое выражение.

— Пожалуйста, отвезите меня обратно. У нас есть деньги. Мы заплатим вам, сколько хотите.

В глазах Бев загорается жадность. Джей умен и у него есть деньги. Женщина умна и у нее тоже есть деньги. Воздух наполнен жужжанием москитов, где-то недалеко плещется в воде рыба. Солнце поднимается все выше, становится жарко и пляжная майка Бев уже насквозь пропитана потом.

— Деньги здесь ни при чем, — Бев наклоняется ниже. Ягненок смотрит на нее своими светло-голубыми глазами, в которых тает последняя надежда. — Ты что, еще не поняла?

— Я вам ничего не сделала. Пожалуйста, отпустите меня, я никому не скажу. Я никогда не попытаюсь причинить вам вреда, я даже вас не знаю.

— Что ж, скоро ты узнаешь меня, дорогуша, — Бев проводит своей грубой рукой по шее женщины. — Скоро мы познакомимся поближе.

Та моргает, облизывая запекшиеся губы. Рука Бев опускается ниже, проникая, куда хочет. Женщина вздрагивает, когда Бев просовывает руку ей под одежду, расстегивает лифчик, обрызгивает обнаженное тело ягненка спреем и втирает его, чувствуя, как она дрожит. Внезапно Бев вспоминает Джея, кровавое пятно возле кровати и с ненавистью толкает женщину к борту лодки.

55

На углу Восемьдесят третьей и Лексингтон грузовик сбил какую-то старушку.

Бентон Уэсли слышит возбужденные разговоры зевак, мимо, направляясь за оцепленное место происшествия, проплывает мигалка «скорой помощи». Несчастный случай произошел меньше часа назад, Бентон быстро проходит мимо, отводит глаза от изуродованного тела под колесами грузовика. За свою жизнь он видел достаточно крови.

Он слышит что-то про мозги, обезглавленное тело и челюсти, валяющиеся на дороге. Если бы дать людям волю, они, наверное, устроят из этого платное шоу: пять долларов за вход, и можешь любоваться на кровь и вывернутые кишки, сколько душе угодно. Когда он раньше приезжал на место преступления, все полицейские расступались, пропускали его, эксперта, вперед. Тогда он имел право удалять людей, не имеющих отношения к расследованию. Мог выражать свое мнение в какой угодно форме.

Бентон оглядывает территорию сквозь темные стекла очков, пробираясь через толпу на мостовой с проворностью рыси, черная бейсболка, низко надвинутая на лоб, скрывает лицо. Он вышел из такси в нескольких улицах от офиса Люси и теперь направляется туда. Он мог бы пройти мимо нее на улице и сказать «извините», она бы наверняка его не узнала. Шесть лет прошло с тех пор, как они виделись последний раз, и сейчас он многое готов отдать, чтобы увидеть ее вновь, поговорить с ней.

Волнение заставляет Бентона ускорить шаг, и скоро он уже приближается к современному высотному зданию на Семьдесят пятой улице. Около двери, заложив руки за спину, стоит консьерж. Видно, что ему очень жарко в серой форме, и он переминается с ноги на ногу, демонстрируя тем самым, что уже устал здесь стоять.

— Я ищу Особый отдел, — говорит Бентон.

— Чего? — консьерж смотрит на него, как на сумасшедшего.

Бентон повторяет еще раз.

— Вы говорите о каком-то полицейском отделе? — консьерж пристально разглядывает Бентона, бездомный чудак в черной бейсболке явно вызывает у него подозрение.

— Может, вы имеете в виду отдел на шестьдесят девятом?

— Двадцать первый этаж, офис 2103, — отвечает Бентон.

— А, теперь понятно. Но там у них компьютерная компания, что-то в этом роде.

— Ты уверен?

— Я же тут работаю, так? — консьерж начинает терять терпение, он неодобрительно косится на женщину, чья собачка забрела на газон напротив здания.

— Эй, — говорит он женщине, — никаких тут собак.

— Он же просто нюхает, — возмущенно отвечает женщина, дергая поводок и оттаскивая своего злополучного пуделя с газона.

Продемонстрировав таким образом свою значимость, консьерж перестает обращать внимание на женщину с собачкой. Бентон достает из кармана потертых джинсов бумажку, разворачивает ее и смотрит на номер телефона и адрес, который не имеет на самом деле никакого отношения к Люси, к этому зданию и организации под названием «Особый отдел», несмотря на утверждения консьержа. Если этот парень, пусть даже в шутку, расскажет ей, что какой-то чудак интересовался Особым отделом, она забеспокоится. Марино полагает, что Жан-Батист знает название компании Люси. Бентон хочет, чтобы и Марино, и Люси были начеку.

— Здесь написано офис 2103, — говорит Бентон, пряча бумажку обратно в карман. — Как называется компания? Может, у меня неверные сведения?

Консьерж исчезает за дверью, возвращается с книгой в руках, проводит пальцем по странице и отвечает:

— Так-так, офис 2103. Как я и говорил, компьютерное оборудование. Обработка данных. Если хотите подняться, я сначала должен им позвонить и проверить ваше удостоверение.

Удостоверение — пожалуйста, но звонить им необязательно, забавляясь, думает Бентон. Консьерж косо смотрит на него, неопрятного чужака, ведет себя подчеркнуто невежливо. Он, как и многие обитатели Нью-Йорка, давно забыл, что когда-то город с распростертыми объятиями приветствовал таких вот неопрятных серых людей, бедных иммигрантов, почти не говорящих по-английски. Бентон, когда хочет, может отлично говорить по-английски, он вовсе не беден, хотя его средства и регулируются.

Из кармана куртки он достает бумажник и показывает водительские права на имя Стивена Леонарда Гловера, сорок четыре года, родился в Итаке, штат Нью-Йорк. Имя Тома Хэвиленда Бентон использовать не может, потому что его знает Марино. Когда Бентону приходится в очередной раз менять имя, а делает он это при малейшей необходимости, на него наваливается депрессия и чувство бессмысленности происходящего. Каждый раз он злится непонятно на кого и снова превозмогает себя, не имея возможности выплеснуть наружу свою ненависть.

Ненависть уничтожает сосуд, хранящий ее. Ненавидеть — значит потерять ясность зрения и слуха. Всю свою жизнь он боролся с ненавистью, слишком просто ненавидеть обозленных безжалостных преступников, за которыми он гонялся, когда работал в ФБР.

Талант Бентона оставаться бесстрастным был бы невозможен, поддайся он ненависти или каким-либо эмоциям вообще.

Он стал любовником Скарпетты, будучи еще женат, возможно, это единственное, за что он не может себя простить. Он не в силах вынести мысль о том, что пришлось испытать Конни и детям, когда они узнали о его смерти. Иногда он думает, что его ссылка — наказание за то, что он сделал со своей семьей. Он был слаб, он поддался эмоциям, которые до сих пор не в силах сдержать. Скарпетта так на него действует, он знает, что ничего не изменил бы, вернись в те времена, когда они оба поняли, что чувствуют. Он смог придумать единственную отговорку — их желание, любовь не были преднамеренными, никто не знал, что так случится, но так вышло.

— Я позвоню им, — говорит консьерж, возвращая Бентону поддельное удостоверение.

— Спасибо… как тебя зовут?

— Джим.

— Спасибо, Джим, в этом нет необходимости.

Бентон поворачивается и, не обращая внимания на красный свет, пересекает Семьдесят пятую улицу, смешивается с безликой толпой людей, спешащих по Лексингтон-авеню. Он сворачивает в проход под строительными лесами, надвигает бейсболку глубже, но взгляд из-под темных очков не упускает ни единой детали. Если бы хоть один из этих людей прошел мимо него еще раз, всегда осторожный и внимательный Бентон вспомнил бы его лицо. Если кто-то встречался ему чаще двух раз, он снимал этого человека на портативную видеокамеру и выяснял о нем все. За последние шесть лет он записал сотни пленок, и пока они показывают лишь то, насколько мал мирок Бентона в очередном большом городе.

На улицах Нью-Йорка ощущается присутствие полицейских, они курсируют по дорогам на мотоциклах, беседуют друг с другом на улицах. Бентон спокойно проходит мимо них, глядя вперед, чувствует тяжесть пистолета в кобуре на лодыжке. Это серьезное нарушение, заметь полицейские оружие, наверняка набросились бы на него и прижали к стене. На него надели бы наручники, запихнули в полицейскую машину, допросили, потом проверили бы его отпечатки пальцев и привлекли к суду. Но это ничего не даст. Когда он работал в ФБР, его отпечатки внесли в автоматическую базу данных, но после его смерти изменили на отпечатки трупа из морга в Филадельфии. ДНК Бентона нет ни в одной базе данных мира.

Бентон заходит в арку и набирает номер справочной. Он звонит по сотовому, номер которого принадлежит Департаменту юстиции штата Техас. Сделать это не так уж сложно, у Бентона было достаточно времени, чтобы стать экспертом в компьютерах, научиться использовать киберпространство в своих целях, правда, не всегда законно. Незаметный телефонный звонок, появившийся в счетах Полунской тюрьмы, вряд ли привлечет внимание, и уж точно не приведет ни к кому, тем более к Бентону.

Он знает, что когда позвонит по этому телефону в офис Люси, ее система безопасности проследит звонок и определит номер Полунской тюрьмы. Конечно, все звонки записываются. Конечно, Люси проведет компьютерный анализ голоса звонившего. Конечно, у Бентона есть записанный голос Жан-Батиста, еще со времен давней секретной операции, в результате которой предполагалось уничтожить группировку Шандонне, но вместо этого была разрушена жизнь Бентона. Бентон так и не простил себя. Он не уверен, сможет ли вообще когда-нибудь простить себе эту вину и свое унижение. Он переоценил тех, кому слепо доверял, от чьей преданности зависела его собственная жизнь.

В детстве Бентон и его волшебное кольцо совершали множество ошибок в своих расследованиях. Когда Бентон вырос, он и его золотое кольцо ФБР тоже совершали ошибки, ошибки в суждениях, в психологических портретах преступников. Но единственный раз в своей карьере, когда ему как никогда требовался его дар, трезвый ум и интуиция, он оступился, и эта мысль не оставляет Бентона в покое, приводит в ярость и причиняет боль.

В самые тяжелые моменты он говорит себе: Никто в этом не виноват, ни Шандонне, ни их сообщники. Ты заварил эту кашу, тебе и расхлебывать.

56

— Обычная копировальная бумага, — отвечают Скарпетте в справочной Полунской тюрьмы. — Мы покупаем ее пачками, потом продаем заключенным по пенни за один лист. Конверты обычные, белые, по десять центов за штуку, три штуки по двадцать пять. Извините, что спрашиваю, но зачем вам это?

— Провожу исследование.

— А-а.

— Судебная экспертиза бумаги. Я ученый. А если заключенный не пользуется никакими привилегиями? — спрашивает Скарпетта. Она разговаривает из своего кабинета в Дэлрей-Бич.

Телефон зазвонил, когда она уже выбегала из дома с чемоданами. Ответила Роза. Скарпетта нетерпеливо схватила трубку, хотя опаздывала на самолет в Нью-Йорк.

— Заключенный все равно может получить бумагу, конверт, марки и тому подобное. Это позволено всем. Вы же понимаете, адвокаты…

Скарпетта не упоминает ни о Жан-Батисте, ни о полученных от него письмах, ни о сомнениях по поводу того, что он надежно заперт.

Хватит, сукин сын.

С меня хватит, сукин сын.

Ты хочешь меня увидеть — ты увидишь меня, сукин сын.

Ты хочешь со мной поговорить, мы поговорим, сукин сын.

Если ты сбежал, я найду тебя, сукин сын.

Написал ты это письмо или нет, я найду тебя, сукин сын.

Ты больше не причинишь никому вреда, сукин сын.

Я хочу, чтобы ты сдох, сукин сын.

— Вы можете пристать мне образцы вашей бумаги? — спрашивает она.

— Вы получите их завтра.

57

В голубом небе низко кружат сарычи. Запах смерти и разложения привлекает их к болоту возле серого обшарпанного причала.

— Что ты делал? Опять бросал мясо в болото? — жалуется Бев, привязывая лодку. — Ты же знаешь, как я ненавижу этих чертовых падальщиков.

Джей улыбается, наблюдая за съежившейся на корме женщиной. Она трет запястья и лодыжки, ее одежда в беспорядке и наполовину расстегнута. На секунду в ее глазах появляется облегчение, словно этот симпатичный голубоглазый человек не может причинить ей вреда. На Джее только обрезанные джинсы, на загорелом теле при каждом движении играют мускулы. Он легко спрыгивает в лодку.

— Иди внутрь, — велит он Бев и обращается к женщине. — Привет, меня зовут Джей. Ты можешь успокоиться.

Она смотрит на него расширенными глазами, продолжая тереть запястья и облизывать пересохшие губы.

— Где я? — спрашивает она. — Я не понимаю…

Джей протягивает женщине руку, чтобы помочь встать, ноги ее не слушаются, и он поддерживает ее за талию.

— Вот так. Немного затекли ноги, да? — он прикасается к окровавленным волосам у нее на затылке, его глаза вспыхивают. — Она не должна была делать тебе больно. Тебе больно, да? Ладно, подожди. Я возьму тебя на руки. Вот так, — он поднимает ее на руки, словно пушинку. — Обхвати мою шею. Хорошо, — он сажает ее на причал и залезает сам. Затем снова поднимает ее и несет в хижину.

Бев сидит на грязной узкой кровати. Покрывала нет, просто мятая белая простыня и запачканная подушка, которая давно потеряла форму и стала совсем плоской. Бев наблюдает, как Джей опускает женщину на пол, поддерживая ее за талию, чтобы не упала.

— Кажется, я не могу стоять, — говорит она, избегая смотреть на Бев, словно ее там нет. — Ноги онемели.

— Она тебя слишком туго связала, да? — глаза Джея пылают. — Что ты с ней сделала? — спрашивает он Бев.

Та неотрывно на него смотрит.

— Слезай с кровати, ее нужно положить. Ей больно. Принеси влажное полотенце.

Затем он обращается к ягненку:

— У меня нет льда, прости. От него тебе стало бы полегче.

— В трюме есть лед и продукты, — безразлично отвечает Бев.

— Ты не принесла мне щенка.

— Я была занята, и все было закрыто.

— Их полно везде бродит, если бы ты не поленилась их поискать…

Она открывает холодильник и смачивает полотенце холодной водой.

— Все в порядке, — мягко произносит ягненок, немного успокоившись.

Джей симпатичный и милый. Он друг. И совсем не ужасный, не то, что эта женщина.

— Все нормально, мне не нужен лед.

— Нет, не нормально, — Джей осторожно поправляет подушку у нее под головой, и она вскрикивает от боли. — Не нормально.

Он просовывает руку ей под голову, касается затылка, и женщина снова вскрикивает.

— Что ты с ней сделала? — он оборачивается к Бев.

— Она упала в лодке.

Женщина молчит, избегая смотреть на Бев.

— Может, кто-то ей помог? — произносит Джей, сохраняя самообладание.

Он поправляет на женщине блузку и застегивает пуговицы, не касаясь ее кожи.

58

Бентон снимает пиджак и выбрасывает его в мусорный бак, через несколько кварталов то же самое проделывает с бейсболкой. Бентон останавливается в тени строительных лесов, достает из рюкзака черную бандану и куртку с вышитым на спине флагом США. Дожидаясь, как и все пешеходы, когда загорится зеленый свет, он быстро меняет очки на другие, с желтыми стеклами и в другой оправе. Сложив рюкзак, зажимает его подмышкой и сворачивает налево, на Семьдесят пятую, затем еще раз налево, на Третью, и снова оказывается на углу здания, где находится офис Люси. Джим не замечает Бентона, он прохаживается по прохладному фойе, наслаждаясь освежающими дуновениями кондиционера. Новые технологии — союзники и враги Бентона. Телефонные звонки можно отследить, выяснить не только кому принадлежит номер, но и где этот человек находился в момент звонка. Достигнув спутников, сигналы возвращаются в телефон, определяя его местонахождение, и пока эту технологию обмануть нельзя. Но у Бентона нет выбора. Телефонный номер принадлежит Полунской тюрьме, спутник определит, что звонили из Манхэттена, вплоть до названия улицы.

Однако даже это ему на руку. Препятствия тоже могут приносить пользу.

Бентон позвонит с угла Лексингтон и Семьдесят пятой, а это адрес Люси. Жан-Батист сейчас в тюрьме, это легко проверить. Рассуждая логически, находясь в тюрьме, Жан-Батист никак не мог позвонить из Манхэттена. Тогда кто это был? Люси будет озадачена этим звонком, сделанным, согласно анализу, из ее собственного офиса. Зная Люси, Бентон уверен, что она обязательно повторит звонок из офиса, чтобы убедиться, что координаты останутся теми же.

В конце концов она вынуждена будет признать, что система дала сбой и что вместо того, чтобы отследить место, откуда звонили, спутник выдал координаты места назначения звонка, то есть ее офиса. Конечно, она станет теряться в догадках, как такое могло произойти, ведь раньше ничего подобного никогда не случалось. Она будет вне себя, Люси не терпит ошибок. Она свалит все на телефонную компанию или на своих ребят, что вероятнее всего.

Если спросят Джима, он ответит, что не заметил около здания никого с мобильным телефоном. Это неправда. Почти весь Нью-Йорк ходит по улицам, разговаривая по сотовым. На самом деле, даже если Джим и вспомнит точное время, когда пошел проветриться в фойе, он в этом не признается.

Последнее препятствие — анализ голоса, который Люси проведет первым делом, чтобы удостовериться, что звонил действительно Жан-Батист Шандонне. Здесь опасности нет. Бентон несколько лет тщательно изучал, расшифровывал и редактировал записи голоса Жан-Батиста. Он перезаписывал их в виде цифровых файлов, используя высокочувствительный микрофон, который создавал звуковой эффект замкнутого пространства, в данном случае — тюремной камеры, на фоне самого голоса. Он редактировал и соединял фрагменты голоса на компьютере, пока из файлов со звуковыми байтами не получилась ровная запись, предназначенная для передачи на голосовую почту или в виде личного сообщения. В последнем случае исключалась возможность обмена репликами, только передача записанного сообщения. Бентон отыскивает в меню файл «Приманка» и еще раз проверяет готовность записи.

Затем вставляет микрофон в телефонную трубку и берет наушник.

Набирается номер компании по обработке данных или Особого отдела.

— Манхэттен. Звонок в компанию по обработке информации на семьдесят пятом, — говорит он в микрофон.

— Откуда?

— Полунская тюрьма.

— Не кладите трубку.

Оператор принимает вызов.

— Звонок из Полунской тюрьмы. Вы берете на себя расходы?

— Да.

— Добрый день. Кто говорит? — продолжает мужской голос. На определителе высвечивается номер Техасского Департамента юстиции.

Бентон выключает громкую связь, чтобы не было слышно шума улиц Нью-Йорка — все-таки, звонок из тюрьмы — нажимает кнопку, загорается зеленый индикатор и начинается воспроизведение.

— Когда мадемуазель Фаринелли вернется, скажите ей «Батон-Руж». — Голос Жан-Батиста настолько реалистичен, словно он сам произносит это.

— Ее сейчас нет. Кто говорит? Кто это? — допытывается мужчина в офисе Люси, не подозревая, что разговаривает с записью. — Ей что-нибудь передать?

Звонок завершился семь секунд назад. Бентон стирает «Приманку», чтобы никто и никогда не смог воспроизвести это сообщение.

Он быстро идет сквозь толпу, опустив голову, внимательный ко всему.

59

— Пожалуйста, не причиняйте мне вреда, — говорит ягненок.

Джей помогает женщине сесть. Она вскрикивает, пока он аккуратно вытирает кровь с ее затылка. Его беспокоит трещина на черепе, вызванная резким ударом о борт лодки. Но он убеждает ее, что рана совсем не опасна. У нее не двоится в глазах?

— Нет, — отвечает она, съежившись, когда он снова прикладывает влажное полотенце к ее затылку. — Я вижу нормально.

Доброжелательность и внимание Джея снова сыграло свою роль, теперь женщина сосредоточена только на нем. Она чувствует, что уже может рассказать, что это Бев, имени которой она, конечно, не знает, толкнула ее в лодке.

— Вот как я ударилась головой, — признается она.

Он бросает Бев окровавленное полотенце. Она не двигается, просто стоит в центре комнаты, уставившись на него, словно змея перед атакой. Полотенце падает к ее ногам, она не наклоняется, чтобы поднять его.

Джей велит ей поднять полотенце.

Она не двигается.

— Подними его и вымой в раковине, — говорит он. — Я не хочу видеть его на полу. Ты не должна была ее трогать. Вымой полотенце и сотри с нее весь спрей от насекомых.

— Не надо, чтобы она его с меня стирала, — умоляет женщина. — Может, лучше оставить его, здесь столько насекомых.

— Нет. Нужно его смыть, — Джей наклоняется к ней и принюхивается. — Слишком много спрея. Он ядовитый. Она, наверное, вылила на тебя всю бутылку. Это плохо.

— Я не хочу, чтобы она ко мне прикасалась.

— Она сделала тебе больно?

Ягненок не отвечает.

— Я здесь. Она тебя не тронет.

Джей поднимается с кровати, и Бев наклоняется за мокрым окровавленным полотенцем.

— У нас мало воды, — говорит она. — Бак почти пустой.

— Скоро пойдет дождь, — Джей внимательно рассматривает женщину, словно новую машину, которую собирается купить. — Бак наполнится. Вымой полотенце и принеси его сюда.

— Пожалуйста, не причиняйте мне вреда.

Женщина привстает на подушке, на которой остается свежее кровавое пятно. Из раны снова пошла кровь.

— Просто отвезите меня домой, и я никому не скажу. Никому, клянусь.

Она умоляюще смотрит на Джея, свою последнюю надежду, потому что он, такой симпатичный, был с ней пока так добр.

— Чего не скажешь? — Джей подходит ближе, садятся на грязный старый матрас. — А чего тут рассказывать? Ты поранилась, так? А мы, как добрые самаритяне, заботимся о тебе.

Она кивает, ее удивление уступает место страху.

— Пожалуйста, сделайте это быстро, — шепотом произносит она, рыдания сотрясают ее тело. — Если не собираетесь отпускать меня, сделайте это быстро.

Возвращается Бев, протягивает Джею полотенце. Капли воды падают на кровать и стекают по его голой мускулистой руке. Бев пробегает рукой по его волосам, целует его затылок, прижимаясь теснее, пока он расстегивает блузку женщины.

— Нет лифчика, — говорит он. — На ней был лифчик? — Джей поворачивается к Бев, он говорит мягким голосом, от которого у Бев по спине бегут мурашки.

Она скользит руками по его потной груди.

В глазах ягненка застыл ужас, Бев уже видела этот взгляд в лодке. Женщина нервно дрожит, ее обнаженная грудь трясется, изо рта вытекает ниточка слюны. С отвращением Джей поднимается с кровати.

— Раздень ее и вымой, — велит он Бев. — Тронешь ее еще раз, ты знаешь, что я с тобой сделаю.

Бев улыбается. Драма их отношений продолжается уже давно.

60

Следующим утром Скарпетта все еще находится во Флориде.

Уже второй раз она собиралась уезжать в аэропорт, но ее снова задержали: привезли две посылки, одну из справочной Полунской тюрьмы, другую, потолще, с делом Шарлотты Дард. В основном, это копии результатов вскрытия, лабораторных отчетов и образцы тканей.

Скарпетта помещает слайд с образцом левой вентикулярной стенки в микроскоп. Если сложить все часы, которые она провела за время своей карьеры, просматривая слайды, получилась бы цифра в десятки тысяч. Несмотря на то, что Скарпетта уважает работу гистологов, изучающих ткани и клетки, она не понимает, как можно постоянно сидеть внутри крошечной лаборатории, в окружении образцов сердца, легкого, печени, мозга и других органов, исследовать срезы кожных покровов, ставших почти резиновыми от формалина. Каждый такой образец помещают в парафин или смолу, делают тонкие, почти прозрачные срезы. Перед тем как срезы вставляют в стекло, чтобы сделать слайды, их протравляют множеством различных красителей, в большом количестве изобретенных современной текстильной индустрией.

В основном Скарпетта видит розовые и синие цвета, но есть и множество других, в зависимости от типа ткани, клеточного строения и возможных отклонений, которые Скарпетта должна исследовать. Красители, так же как и болезни, называют в честь ученого, открывшего их, здесь гистология становится чересчур запутанной, если не сказать нудной. Недостаточно назвать краситель синим или фиолетовым. Надо сказать: синий ультрамарин, фиолетовый ультрамарин, или прусский жемчужно-голубой, или гематоксилин Вейгерта (пурпурно-красный), или трихром Мэссона (голубой и зеленый), или Билыновский (натуральный красный), или ее любимый, серебряный метанамин Джоунса. Примером типичного эгоцентричного наследия патоанатомии можно считать окрашивание клеточного ядра шваномы красителем Ван Гизона. Скарпетта никогда не понимала, почему немецкий ученый Теодор Шванн захотел, чтобы в его честь назвали опухоль.

Скарпетта рассматривает в микроскоп срезы, сделанные с сердца Шарлотты Дард при вскрытии и окрашенные в розовый цвет. Некоторые клеточные волокна потеряли ядра, что говорит о некрозе, омертвении ткани, другие слайды показывают окрашенные в розовый и голубой воспаления, старые рубцы и сужение коронарных сосудов. Этой женщине из Луизианы было всего тридцать два года, когда она, с ключами в руке, замертво упала возле двери в комнате дешевого мотеля в Батон-Руж, собираясь уходить.

Тогда, восемь лет назад, ее лечащего врача обвинили, что он незаконно давал ей сильнодействующее обезболивающее оксиконтин, которое нашли у нее в сумочке. Рецепта на это лекарство у нее не обнаружили. В письме Скарпетте доктор Ланье предположил, что этот врач переехал в Калифорнию, в Палм-Дезерт. На чем основано его предположение, он не указал, как и не объяснил причину интереса к делу восьмилетней давности.

Дело, запутанное по нескольким причинам: во-первых, оно старое, во-вторых, нет доказательств того, что Шарлотта получала лекарство от своего доктора, но даже имейся они, его нельзя обвинить в убийстве, если только он не планировал убить Шарлотту оксиконтином. После ее смерти он отказывался говорить с полицией, а его адвокат утверждал, что, скорее всего, кто-то из друзей Шарлотты, принимавший оксиконтин, например, из-за разрыва связок, дал ей этот препарат, а она перепутала дозировку.

Также прилагаются несколько копий письма, посланного доктору Ланье адвокатом лечащего врача Шарлотты, Рокко Каджиано.

61

Солнце клонится к закату, за окном напротив рабочего стола Скарпетты появляются тени.

Тихо шевелятся огромные листья пальм, на пляже какой-то человек выгуливает своего желтого лабрадора. Где-то вдалеке в дымке исчезает корабль, направляющийся на юг, возможно, в Майами. Если Скарпетта погружается в работу, она забывает про время, и скоро наверняка пропустит очередной рейс в Нью-Йорк.

— Алло, — хрипло отвечает по телефону доктор Ланье.

— У вас больной голос, — сочувственно произносит Скарпетта.

— Не знаю, что я подхватил, но чувствую себя ужасно. Спасибо, что перезвонили.

— Что вы принимаете? Надеюсь, пьете противовоспалительные и отхаркивающие? Держитесь подальше от антигистаминных препаратов, попробуйте какие-нибудь, не вызывающие сонливости, без антигистаминных добавок и доксиламина сукцината, от этого может быть воспаление. И воздержитесь от алкоголя, он снижает иммунитет.

Ланье шумно сморкается.

— Доктор Скарпетта, я врач, самый настоящий, а еще нарколог, то есть кое-что знаю о лекарствах, — произносит он без тени обиды. — Так что не беспокойтесь за меня.

Скарпетта приятно удивлена. Обычно судебными следователями назначают людей без медицинского образования.

— Я не хотела вас обидеть, доктор Ланье.

— Все в порядке. Кстати, ваш друг, Пит Марино, считает, что вы просто чудеса творите.

— Вы меня проверяли, — в замешательстве произносит Скарпетта. — Ладно. Теперь, надеюсь, мы можем поговорить о работе. Я закончила с делом Шарлотты Дард.

— Подождите, я возьму ручку. В моем доме просто Бермудский треугольник для ручек, видимо, опять жена делала уборку. Так, я слушаю.

— Дело довольно запутанное, — начинает Скарпетта. — Как вы, наверное, знаете из анализов на токсичные вещества, оксиморфон, вещество, получаемое при растворении в организме оксиконтина, представлено лишь четырьмя миллиграммами на литр крови, это не смертельная доза, анализ на наличие препарата в желудке отрицательный, уровень оксиморфона в печени не больше, чем в крови. Другими словами, смерть от передозировки оксиконтина довольно сомнительна. Общая клиническая картина очень плохая, не думаю, что этот препарат мог что-то усугубить.

— Согласен. С точки зрения гистологического анализа, ей вовсе не обязательно было принимать оксиконтин, чтобы умереть от случайной передозировки. Хотя результаты медицинского обследования не выявили следов внутривенного приема каких-либо наркотиков. Поэтому я предполагаю, что она пила таблетки, а не кололась.

— Она долго употребляла наркотики, — говорит Скарпетта. — Об этом свидетельствует состояние сердца — некроз, фиброз, хроническая ишемия, заболевание коронарных сосудов, кардиомегалия. В общем, кокаиновое сердце.

Это сочетание вовсе не значит, что человек принимал кокаин. Обычные наркотики, синтетические, оксиконтин, гидрокодон, перкосет, перкодан, любые другие препараты уничтожают сердце так же, как и кокаин. Печальный тому пример — Элвис Пресли.

— Хочу поинтересоваться у вас насчет провалов в памяти, — через некоторое время произносит доктор Ланье.

— А что насчет них? — наверное, именно об этом он так срочно хотел с ней поговорить. — В материалах, которые вы прислали, я не нашла ни одного указания на это.

Скарпетта сдерживает раздражение. В качестве частного консультанта она имеет доступ лишь к выборочной информации о деле, и очень часто ей не хватает осведомленности или мешают ложные сведения.

Это просто невыносимо. В Виргинии Скарпетта сама проводила все исследования или помогала своим патологоанатомам, но там она полагалась на себя, а здесь приходится полагаться на компетентность незнакомых людей.

— У Шарлотты Дард иногда случались приступы, после которых наступал провал в памяти, — объясняет доктор Ланье. — По крайней мере, мне так сказали.

— Кто?

— Ее сестра. Получается, — продолжает он, — то есть можно предположить, что она страдала регрессивной амнезией…

— Ее семья должна была знать об этом, если она жила не одна.

— Дело в том, что ее муж, Джейсон Дард, довольно сомнительный персонаж. О нем практически ничего не известно, только то, что он якобы очень богат и живет где-то на плантациях. Я бы не назвал миссис Гидон надежным свидетелем. Хотя, возможно, она говорит правду о сестре.

— Я читала полицейский рапорт, он весьма краток. Расскажите, что известно вам, — говорит Скарпетта.

Справившись с приступом кашля, доктор Ланье отвечает:

— Гостиница, где ее нашли, находится далеко не в самой лучшей части города. Обнаружила тело горничная.

— Как насчет анализов крови? В отчетах, которые вы мне прислали, я нашла только результаты анализов, сделанных после смерти. Поэтому я не знаю, возможно, из-за приема наркотических препаратов у нее был повышен уровень гамма-ГТП и углеродов в крови.

— Мне удалось достать результаты анализа крови, сделанного до ее смерти. Примерно за две недели до этого она лежала в больнице. У меня есть сотрудница, от которой, признаюсь, я бы с радостью избавился, но она может легко доставать такого рода информацию. Могу вас заверить, уровень гамма-ГТП и углеродов у Шарлотты был в норме.

— Зачем ее положили в больницу?

— Обследования, связанные с последним провалом в памяти. Очевидно, у нее случился очередной приступ за две недели до смерти. То есть, я хотел сказать, предположительно.

— Ну, если уровень был в норме, думаю, мы можем исключить алкоголь из возможных причин потери памяти, — отвечает Скарпетта. — Доктор Ланье, других предположений я высказать не смогу, пока не получу всю информацию.

— Да, мне бы тоже не мешало ее получить. Не хочу жаловаться на местную полицию…

— Каково было поведение миссис Дард во время приступов?

— Предположительно, буйное, разбрасывала вещи, ломала что-то. Однажды изуродовала свою машину — выбила молотком стекла, измолотила двери, облила кожаные сиденья отбеливателем. Это произошло в мае девяносто пятого, ремонт занял два месяца. Потом ее муж продал эту машину и купил ей новую.

— Это был не последний приступ? — Скарпетта переворачивает страницу, продолжает быстро и неразборчиво писать.

— Нет. Последний, за две недели до смерти, случился осенью. Первого сентября девяносто пятого года. Она изрезала бритвой картину, стоимостью более миллиона долларов. Предположительно.

— Это произошло у нее дома?

— Да, насколько я понял, в гостиной.

— Были свидетели?

— Нет, только свидетели последствий. Опять же, я опираюсь на информацию, полученную от ее сестры и мужа.

— Несомненно, тот факт, что она принимала наркотики, мог вызвать нарушения памяти. Другая возможность — временная фронтальная эпилепсия. Вы не знаете, у нее была травма головы?

— Насколько мне известно, нет. По крайней мере, рентген и общий осмотр этого не выявили. После второго приступа, который, как я уже сказал, произошел первого сентября, в больнице сделали ряд анализов, в том числе томографию и сканирование. Ничего. Конечно, временную фронтальную эпилепсию не всегда можно распознать, возможно, у нее действительно была травма головы, а мы просто об этом не знаем. Трудно сказать. Все-таки я склонен предположить, что здесь виноваты наркотики.

— Исходя из того материала, которым я располагаю, я тоже так думаю. Результаты обследования говорят о хроническом злоупотреблении наркотиками, а не об одной передозировке оксиконтина. Кажется, единственный способ узнать все наверняка — снова провести расследование.

— Господи, в этом-то и проблема. Копы, которые занимались этим делом, ни черта не делали, а сейчас тем более не станут. Как здесь все сложно!

— В общем, плохое сердце и хроническое злоупотребление наркотиками как усугубляющий фактор, — говорит Скарпетта. — Это единственное, что я могу вам предложить в качестве заключения.

— А еще этот идиот, Уэлдон Винн, прокурор штата, — продолжает жаловаться доктор Ланье. — С тех пор как появился этот чертов серийный убийца, все суют нос куда не надо. Политика.

— Я полагаю, вы входите в рабочую группу? — перебивает Скарпетта.

— Нет. Они говорят, что пока не нашли тела, я не нужен.

— А если тело найдут, вам разве не надо знать о ходе расследования? Даже если предполагается, что женщин убили? Все, что я узнаю, возмущает меня все больше и больше.

— Вы совершенно правы. Мне не позволили осмотреть ни одного места преступления. Я не видел ни их домов, ни машин.

— Вас должны были позвать, — отвечает Скарпетта. — Когда похищают человека, а тем более, если предполагается, что совершено убийство, полиция должна обратиться к вам. Вы должны быть в курсе расследования.

— Слово должен тут ничего не значит.

— Сколько похищено женщин из вашего округа?

— Пока семь.

— И вы не были ни на одном месте преступления? Извините, что задаю один и тот же вопрос, но я не могу в это поверить. А сейчас, я полагаю, осмотреть их уже не представляется возможным?

— Дела заморожены. Думаю, что машины все еще у полиции, хоть это хорошо. Но невозможно оградить надолго стоянку или дом, я даже не знаю, как полиция поступила с их домами, — он замолкает и долго кашляет. — Скоро это случится снова.

62

Небо покрывается темно-синей дымкой, поднимается ветер.

Разговаривая с доктором Ланье, Скарпетта перелистывает бумаги и только сейчас находит свидетельство о смерти. Документ не заверен, прилагать его к материалам дела без соответствующей печати было незаконно. Только заверенную копию можно посылать Скарпетте, да и любому специалисту. Когда Скарпетта была начальником, она и мысли не допускала, что кто-то из ее персонала мог допустить такую непростительную ошибку.

Она говорит об этом доктору Ланье, добавляя:

— Я не пытаюсь вмешиваться в то, как вы управляете делами, но вы должны знать…

— Черт возьми! — восклицает он. — Позвольте, угадаю, кто это сделал. Доктор Скарпетта, не думайте, что это ошибка. Некоторые люди здесь просто мечтают мне насолить.

В свидетельстве указана девичья фамилия Шарлотты — де Нарди, отец — Бернар де Нарди, мать — Сильви Гайо де Нарди.

Шарлотта де Нарди-Дард родилась в Париже.

— Доктор Скарпетта?

Задумавшись, она едва слышит его хриплый голос. Ее мысли возвращаются к пропавшим женщинам, к загадочной смерти Шарлотты Дард и ее странных провалах в памяти. Правовая система Луизианы погрязла в коррупции.

— Доктор Скарпетта? Вы меня слышите?

Жан-Батист Шандонне приговорен к смерти.

— Алло!

— Доктор Ланье, — наконец произносит она, — позвольте спросить. Как вы про меня узнали?

— О, слава богу, я думал, нас разъединили. Косвенная информация. Кое-кто посоветовал мне связаться с Питом Марино. Так я узнал о вас.

— Косвенная информация от кого?

Она ждет, пока Ланье справится с очередным приступом кашля.

— От одного типа из тюрьмы.

— Позвольте, я догадаюсь. Жан-Батист Шандонне.

— Я вовсе не удивлен, что вы догадались. Я проверял, признаю. У вас вышел с ним довольно неприятный инцидент.

— Давайте не будем об этом, — отвечает Скарпетта. — Я также полагаю, он снабдил вас информацией о Шарлотте Дард? Кстати, адвоката, представлявшего интересы лечащего врача Шарлотты, зовут Рокко Каджиано. Он также адвокат Шандонне.

— А вот этого я не знал. Вы думаете, что Шандонне имел какое-то отношение к смерти Шарлотты Дард?

— Он, кто-то из его семьи или окружения. Да, — говорит она.

63

Люси давно не принимала душ. Из-за переутомления и перенесенного стресса, чего она, конечно же, не признает, настроение у нее подавленное. Такой Люси не привыкли видеть в офисе.

Ее одежда помята, словно она в ней спала. Это на самом деле так, она спала в ней два раза — в Берлине, когда отменили рейс, и в Хитроу где они с Руди три часа прождали самолет, с которого сошли всего час назад в аэропорту Кеннеди. Хорошо, что им не надо было тратить время на получение багажа, все вещи запаковали в одну спортивную сумку, которую они брали с собой в салон. Перед тем как покинуть Германию, они приняли душ и избавились от одежды, которая была на них в номере 511 гостиницы «Рэдиссон» в Щецине.

Люси стерла все отпечатки с полицейской дубинки и, проходя по тихой узенькой улочке, забитой припаркованными машинами, на ходу сунула ее в приоткрытое окно «мерседеса». Владелец или владелица автомобиля очень удивится, кто и зачем положил эту дубинку в салон.

— С Рождеством, — пробормотала Люси, и они с Руди исчезли в предрассветной мгле.

Утро слишком темное и промозглое для трупных мух, но к обеду, когда Люси и Руди будут уже очень далеко, мухи проснутся. Эти омерзительные крылатые твари найдут приоткрытое окно в номере Рокко Каджиано и, нетерпеливо жужжа, налетят на его окостеневшее тело. Они отложат сотни, может, тысячи яиц.

Начальник кадров в команде Люси, Зак Мэнхем, давно научился распознавать, когда его босс не в духе. Что-то плохое случилось там, где она пропадала столько времени. От нее неприятно пахнет потом. Даже когда они с Люси занимаются в спортзале или бегают вместе, от нее так не пахнет. Здесь другой запах, скорее, страха и волнения. При таких чувствах пот выделяется слабо, в основном, подмышками, пропитывает одежду, и со временем запах становится все заметнее. Помимо этого, характерными признаками являются учащенное сердцебиение, бледность и суженные зрачки. Мэнхем не может дать точное определение физиологии этого состояния, которое научился распознавать, работая детективом на адвокатскую контору в Нью-Йорке, ему и не нужно знать точное определение.

— Иди домой, отдохни, — в который раз говорит он Люси.

— Слушай, перестань, — не выдерживает она, подозрительно изучая иконку аудиозаписи на мониторе его компьютера.

Надев наушники, Люси нажимает кнопку «пуск» и регулирует громкость.

Уже третий раз подряд она прослушивает загадочное сообщение, которое, судя по их суперсовременной опознавательной системе, поступило из Полунской тюрьмы. Спутниковая поисковая система показала, что звонивший находился чуть ли не напротив главного входа здания, если не в самом здании. Выключив запись, Люси устало опускается в кресло, она вне себя.

— Черт возьми! Черт! — восклицает она. — Ничего не понимаю! Ты что-нибудь трогал тут, Зак?

Она трет глаза, остатки водостойкой туши сводят ее с ума. Когда Люси играла роль симпатичной молодой девушки в гостинице «Рэдиссон», ей пришлось накрасить ресницы водостойкой тушью, которую она ненавидит. Средства для снятия макияжа у нее не было, потому что, по правде говоря, она никогда не пользовалась косметикой. Попытка смыть тушь мылом привела к тому, что Люси натерла глаза, они стали красными и припухшими, словно она пила всю ночь. За редким исключением, алкогольные напитки на работе запрещены, и когда Люси появилась меньше часа тому назад в офисе, распространяя вокруг себя отчетливый запах пота, то сразу заявила, что никакого запоя у нее не было, словно Мэнхем, или кто-либо еще мог подумать обратное.

— Ничего я не трогал, — спокойно отвечает Зак, сочувственно глядя на нее.

Заку под пятьдесят, он хорошо сложен, высокий, с густыми каштановыми волосами и легким намеком на седину на висках. Мэнхем вырос в Бронксе, его акцент, весьма заметный когда-то, сейчас немного сгладился, и при желании он может говорить с акцентом или без него. Он потрясающий приспособленец. Просто удивительно, как он может подстраиваться практически под любую обстановку. Женщины находят его невероятно привлекательным и забавным, а он использует это в своих целях. В Особом отделе не существует моральных предрассудков, если только ты не настолько глуп и эгоистичен, чтобы нарушить установленные нормы поведения. Твои личные интересы ни при каком условии не должны влиять на проведение той или иной операции, где каждый день кто-то рискует своей жизнью.

— Честно, я и понятия не имею, что тут произошло, и почему спутник упрямо показывает, что звонок сделан в непосредственной близости от нашего здания, — говорит Мэнхем. — Я связался с Полунской тюрьмой, Жан-Батист там. По крайней мере, мне так сказали. Не мог он вдруг очутиться здесь. Это невозможно! Не мог же он телепортироваться, в конце концов!

— Путешествовал вне тела — раздраженно замечает Люси. Она чувствует себя совершенно потерянной, и это еще больше злит ее. — Телепортировался, значит.

С точки зрения логики, это не поддается объяснению, и ощущение беспомощности усиливается еще и оттого, что ее не было здесь, когда все произошло.

— Ты уверена, что это он? — Мэнхем внимательно наблюдает за Люси.

Люси знает голос Жан-Батиста, мягкий, слащавый, с отчетливым французским акцентом. Она никогда его не забудет.

— Это он, — отвечает она. — Можно провести компьютерный анализ голоса, но я точно знаю результат. Думаю, Полунской тюрьме придется доказать, что они держат у себя именно Шандонне, пусть делают, что хотят, могут даже провести тест на ДНК Его чертова семейка наверняка опять что-то задумала. Если понадобится, я могу сама слетать туда, чтобы удостовериться.

Она ненавидит себя за то, что ненавидит Жан-Батиста. Хороший следователь не имеет права поддаваться эмоциям, это опасно, это ослепляет. Но Жан-Батист пытался убить ее тетю. За это она его презирает. За это он должен умереть. Ему должно быть больно. За все, что он намеревался сделать, он сам должен испытать тот ужас, который внушал своим жертвам и пытался внушить Скарпетте.

— Запросить тест на ДНК? Люси, для этого нам потребуется разрешение суда, — Мэнхем в курсе всех судебных и юридических ограничений. Он так долго жил по этим законам, что интуитивно начинает беспокоиться, когда Люси предлагает план, о котором в недалеком прошлом и речи не могло быть, и который неизбежно закончился бы обвинением в сокрытии информации и уничтожил все дело.

— Его может запросить Берген, — Люси имеет в виду заместителя окружного прокурора Хайме Берген. — Позвони ей и попроси приехать сюда как можно скорее. Можно прямо сейчас.

— Уверен, что ей нечего делать, и она с удовольствием примет предложение, для разнообразия, — улыбается Мэнхем.

64

Полученные из Полунской тюрьмы образцы бумаги Скарпетта увеличила в несколько раз и сфотографировала под ультрафиолетом. Разложив цветные фотографии перед собой, она сравнивает их с фотографиями письма, которое получила от Шандонне. Обыкновенная дешевая бумага, плохого качества, без водяных знаков, гладкая на вид.

Письмо Шандонне и бумага из Полунской тюрьмы легко могут оказаться одного и того же образца, но это не имеет значения. Если образцы идентичны, доказать это в суде, даже с помощью проведенного ей научного сравнения, практически невозможно. Защита сошлется на то, что бумаги выпускают очень много, поэтому велика вероятность попадания такого дешевого образца в пачку с продукцией высокого качества.

Честно говоря, эта бумага мало отличается от той, которую Скарпетта использует в своем принтере. Вполне возможно, защита станет утверждать, что якобы Скарпетта сама написала письмо и отослала его себе, как ни абсурдно это звучит.

Ей выдвигали и не такие обвинения. Не стоит себя обманывать. Если один раз это случилось, то повторится опять, а за всю карьеру ее обвиняли в стольких нарушениях закона, моральных и этических норм, что она всегда начеку, всегда готова дать отпор любому, кто вновь попытается ее уничтожить.

В комнату заглядывает Роза:

— Если не поторопитесь, снова пропустите рейс.

65

Старая привычка Хайме Берген покупать кофе на улице позволяет ей ненадолго забыть о повседневных заботах.

Она берет у Рауля сдачу, благодарит, а тот лишь кивает в ответ, с беспокойством оглядывая длинную очередь у нее за спиной. Каждый раз он спрашивает, класть ли ей масло, хотя на протяжении нескольких лет, что он держит магазинчик напротив здания окружной прокуратуры, она всегда отказывалась от масла. Хайме забирает кофе и свой обычный завтрак, богатый углеводами, — ватрушку, посыпанную маком, и две порции сливочного сыра в бумажном пакетике с салфеткой и пластиковым ножом. На поясе начинает вибрировать сотовый.

— Да? — она останавливается на тротуаре напротив гранитного здания прокуратуры, из окон которой 11 сентября 2001 года наблюдала, как во Всемирный торговый центр врезался второй самолет.

Эта трагедия оставила пустоту не только в окрестном пейзаже, но и пустоту в ее душе. Когда она смотрит в пустое пространство на то, чего уже давно нет, чувствует себя старше своих сорока восьми, понимая, что с каждой пройденной вехой она теряет частичку себя, которую уже никогда не сможет вернуть.

— Что ты делаешь? — спрашивает у нее Люси. — Я слышу шум, ты что, в гуще копов, адвокатов и головорезов, снующих вокруг здания суда? Как быстро ты сможешь добраться до моего офиса? У нас тут поспокойнее.

Люси не дает Берген вставить ни слова, пока не оказывается уже слишком поздно.

— Тебе сейчас не нужно в суд?

— Нет. Полагаю, я нужна тебе прямо сейчас? — говорит Берген.

Это прямо сейчас растягивается на сорок пять минут из-за пробок. Только к часу Хайме удается добраться до офиса Люси. Двери лифта открываются, и она попадает в приемную, отделанную красным деревом, с золотистыми буквами Обработка данных на стене позади стеклянного стола справочной службы. По бокам стола — стеклянные непрозрачные двери, одна из них, слева, автоматически открывается, когда уезжает лифт. Невидимая камера, спрятанная в люстре, записывает все движения Берген и выводит изображение и звук на мониторы, расположенные в каждом из кабинетов.

— Выглядишь ужасно, но меня больше интересует, как выгляжу я, — сухо отвечает она на приветствие Люси.

— Очень фотогенично, — саркастично замечает Люси. — Ты бы сделала потрясающую карьеру в Голливуде.

Хайме Берген — темноволосая женщина с запоминающимися чертами лица, у нее красивые зубы. Она всегда одета с безупречным вкусом, который подчеркивают дорогие украшения. Она может и не считать себя актрисой, но, как любой хороший прокурор, Берген делает из интервью и выступлений в суде настоящее представление. Она обводит взглядом приемную, смотрит на закрытые двери из красного дерева. Одна из дверей распахивается, появляется Зак Мэнхем со стопкой дисков в руках.

— Добро пожаловать в мое логово, — произносит Люси. — А вот и наш паучок, — шутя, добавляет она.

— Да, тарантул, — мрачно замечает Мэнхем. — Как поживаете, босс? — он пожимает Берген руку.

— Скучаешь по старым добрым временам? — весело улыбается та, но в ее глазах остается холодок.

Все еще обидно осознавать, что Мэнхем ушел из прокуратуры, из ее группы, или из «Команды А», как говорит Берген. В глубине души она, конечно, понимает, что так даже лучше, и иногда продолжает с ним работать, например, в таких случаях, как этот.

Еще одна пройденная веха.

— Пойдемте со мной, — говорит Мэнхем.

Берген проходит за ними в кабинет, который называется лабораторией. Просторная комната с шумоизоляцией, похожая на студию звукозаписи. Стены увешаны полками со звуковым и видеооборудованием, системами слежения и наблюдения, о которых Берген, возможно, даже не знает, и которые не перестают поражать ее каждый раз, когда она приходит в офис к Люси. Повсюду мелькают лампочки и экраны мониторов, передающие изображения с камер, расположенных внутри здания и снаружи.

На столе, заставленном модемами и мониторами, Берген замечает связку крошечных микрофончиков.

— Что за новое устройство? — спрашивает она.

— Последняя модель. Ультразвуковой микропередатчик, — Люси берет связку, вынимает из нее один крошечный микрофон с длинным тонким проводком. — Это в комплекте, — она показывает на черную коробочку с жидкокристаллическим экраном. Можем спрятать эту кроху в шов твоего пиджака от «Армани», и если тебя похитят, он точно определит твое местонахождение по высокочастотным сигналам.

— Частота — двадцать семь к пятистам мегагерцам. Каналы могут быть заданы простой клавиатурой, а вот это, — она показывает на черную коробку, — система слежения, она может определить, где ты находишься на своей машине, мотоцикле, велосипеде. Всего лишь кристаллический вибросигнал на никель-кадмиевой батарее. Может отображать до десяти целей одновременно, например, если твой муж развлекается с разными женщинами.

Берген никак не реагирует на это тонкое замечание, не понять которое просто невозможно.

— Водонепроницаем, — продолжает Люси. — Симпатичный маленький чемоданчик, можно носить через плечо. Наверное, стоит попросить кутюрье, чтобы они придумали какой-нибудь оригинальный дизайн, специально для тебя, может, из страуса или кенгуру. Есть воздушный передатчик, чтобы ты чувствовала себя в полной безопасности в самолете, ты же всегда в разъездах.

— В другой раз, — говорит Берген. — Надеюсь, ты меня позвала не за тем, чтобы рассказывать, что со мной случится, если меня похитят.

— Вообще-то, нет.

Люси садится перед большим монитором. Ее пальцы бегают по клавиатуре, на экране появляются окна системы и уносятся дальше, в пространства программного обеспечения судебной медицины, которое Берген не узнает.

— Это у тебя от НАСА? — спрашивает она.

— Возможно, — Люси наводит курсор на номер телефона, также неизвестного Берген. — Скажем так, НАСА занимается не только тем, что исследует поверхность Луны, — Люси замолкает и внимательно смотрит на экран. — У меня есть приятели среди специалистов по спутникам в Исследовательском центре Лэнгли, — она крутит колесико мышки. — Там много замечательных людей, которые не получают того, что заслуживают, — Люси снова стучит по клавиатуре. — У нас с ними намечается много отличных проектов. Так, — она кликает на файл с номером телефона и сегодняшней датой. — Теперь слушай.

— Добрый день. Кто говорит? — мужской голос на пленке принадлежит Заку Мэнхему.

— Когда мадемуазель Фаринелли вернется, скажите ей «Батон-Руж».

66

Берген переставляет свой стул поближе к монитору.

На экране висят две спектрограммы — две с половиной секунды записи мужского голоса на электронных частотах. На этих спектрограммах голос представлен в виде контрастных вертикальных и горизонтальных полос, которые то подскакивают вверх, то резко падают вниз, в зависимости от тональности и силы голоса. Глядя на них, словно на чернильные кляксы Роршаха, можно представить себе любую картину, и сейчас Люси представляет себе абстрактные черно-белые рисунки торнадо.

Она говорит об этом Берген и добавляет:

— Похоже, правда? Я, то есть компьютер нашел другую запись голоса Шандонне, сделанную на допросе после его ареста в Ричмонде, сопоставил их и сравнил некоторые похожие слова.

— Было непросто найти слова, которые этот ублюдок произносит в телефонном сообщении. В интервью, например, — продолжает Люси, — он не произносит «Батон-Руж», мое имя тоже не упоминает. Поэтому остаются только слова когда вернется, скажите ей. Не так уж много материала для сравнения. Чтобы проверить идентичность, нужно хотя бы двадцать речевых звуков. Однако даже по этим четырем словам есть некоторое сходство. Затемненные места на старой и новой спектрограмме означают идентичность частоты голоса, — она показывает на затемнения.

— По-моему, частота действительно одинаковая, — произносит Берген.

— Согласна, в четырех словах когда вернется, скажите ей — идентичность стопроцентная.

— Хорошо, меня вы убедили, — говорит Мэнхем. — Но в суде будет очень трудно это доказать, именно по той причине, которую указала Люси: у нас недостаточно материала для сравнения, чтобы убедить присяжных.

— Забудь хоть ненадолго о суде, — произносит самый уважаемый адвокат Нью-Йорка.

Люси нажимает клавишу и начинается воспроизведение другого файла.

«Я касаюсь ее груди, расстегиваю лифчик». — Голос Жан-Батиста, мягкий, учтивый, раздается из динамиков.

— Следующие три фрагмента с его допроса, где есть эти слова, — говорит Люси.

«Я был немного сбит с толку, когда попытался дотронуться до нее, но не мог снять с нее блузку».

Следующий:

«Скажите, Вы так красивы».

— И последний, — говорит Люси.

«Я думал, она вернется в Нью-Йорк».

— Все четыре слова практически совпадают, — объясняет Люси. — Как я уже сказала, они взяты из видеозаписи допроса, который ты проводила до суда, где тебя попросили быть обвинителем.

Люси тяжело слышать это. С одной стороны, она злится на Берген за то, что та заставила Скарпетту посмотреть видеозапись допроса, который больше напоминал несколько часов омерзительных порнографических выдумок. Но с другой стороны, Люси понимает, что Скарпетта должна была увидеть это, ведь она жертва и главный свидетель по делу. Жан-Батист откровенно лгал и наслаждался этим. Без сомнения, его возбуждал тот факт, что Скарпетта услышит его слова. Несколько часов она смотрела запись, слушала детальные описания его выдуманных приключений в Ричмонде, а также рассказ о так называемом романтическом знакомстве с Сьюзан Плесс, метеоролога с телевидения, жестоко убитой в своей нью-йоркской квартире.

Ей было двадцать восемь лет, красавице афроамериканке, которую Жан-Батист избил и покусал точно так же, как и остальных своих жертв. Но здесь обнаружили еще и сперму. Женщины, убитые раньше, в Ричмонде, были раздеты до пояса, и сперму не находили, только слюну. Это дало возможность предположить, отчасти основываясь и на анализе ДНК, что в убийстве Сьюзан Плесс принимали участие оба брата — красавчик Джей соблазнил и изнасиловал Сьюзан, после чего уступил место отвратительному импотенту Жан-Батисту. Группировка Шандонне — запутанная паутина организованной преступности для выгодного бизнеса и садистских развлечений, таких, как эти убийства. Жан-Батист и Джей Талли этими развлечениями и живут.

Люси, Берген и Мэнхем смотрят на спектрограммы, развернутые на экране. Хотя экспертиза голоса не самая точная наука, все трое уверены, что звонивший человек и Жан-Батист — одно лицо.

— Можно подумать, было это нужно, — Берген проводит пальцем по экрану монитора, остается нечеткий след. — Я бы узнала голос этого ублюдка где угодно. Торнадо. Это ты точно подметила, чертовски точно. Он крушит человеческие жизни, врываясь в них, словно ураган, и, черт возьми, именно это он сейчас и делает.

Люси объяснила ей, что спутник отследил звонок, и оказалось, что звонивший находился либо в здании офиса Люси, либо в непосредственной близости от него, хотя номер телефона, без сомнения, принадлежит Полунской тюрьме в Техасе.

— Как это понимать?

Берген пожимает плечами:

— Если только система дала сбой, больше в голову пока ничего не приходит.

— В общем, пока самое главное — узнать, действительно ли Жан-Батист Шандонне находится в тюрьме, и его ли должны казнить седьмого мая, — говорит Люси.

— Точно, — задумчиво произносит Мэнхем, нервно щелкая кнопкой ручки, дурацкая привычка, раздражающая всех, кто его знает.

— Зак! — Берген многозначительно смотрит на ручку.

— Извините, — он прячет ручку в карман белой накрахмаленной рубашки. — Если я вам тут не нужен, — Мэнхем смотрит на Люси и Берген, — то мне еще несколько звонков надо сделать, я пойду.

— Хорошо. Введем тебя в курс дела позже, — говорит Люси. — Если кто-то будет меня искать, скажи, что не знаешь, где я.

— Еще не готова появиться на публике? — улыбается Мэнхем.

— Что-то в этом роде.

Он уходит, слышен лишь приглушенный звук закрывающейся двери.

— А Руди? — спрашивает Берген. — Наверное, дома, принимает душ и отсыпается? Тебе бы тоже не помешало.

— Да нет, работает. Он в противоположном офисе, бродит в киберпространстве. Руди без Интернета не может, что на самом деле большой плюс. У него поисковиков по всему миру больше, чем в Англии труб.

— Чтобы получить ордер на обыск и провести анализ ДНК Шандонне, — говорит Берген, — мне нужны веские причины и доказательства необходимости этого. А один записанный телефонный звонок — не доказательство, тем более, я не знаю, готова ли ты к тому, чтобы об этом телефонном звонке стало известно еще кому-то. И вообще, пока непонятно, что все это значит…

— Нет, — перебивает Люси. — Ты же знаешь, я не допущу утечки информации.

— Непростительный грех, — улыбается Берген. При взгляде на решительное суровое лицо Люси, все еще дышащее свежестью и молодостью, на полные губы с темным алым оттенком, в глазах Берген появляется легкая грусть.

Если правда, что люди начинают умирать со дня появления на свет, Люси исключение. Она исключение среди всех живых существ на земле, и поэтому Берген боится, что Люси не будет жить долго. Она представляет ее красивое молодое лицо, сильное тело на стальном нержавеющем столе для вскрытия, с пулей в голове. Как бы ни старалась Берген, она не может выбросить из головы этот образ.

— Предательство, даже совершенное от бессилия, непростительный грех, — соглашается Люси, чувствуя себя не в своей тарелке под странным взглядом Берген. — Что случилось, Хайме? Ты думаешь, у нас утечка? Господи, мне об этом кошмары снятся, постоянный кошмар, с которым я живу. Я боюсь этого больше всего на свете, — Люси явно нервничает. — Если узнаю, что кто-нибудь предатель… хоть один Иуда в этой организации — и нам всем крышка. Поэтому я должна быть строгой.

— Да, Люси, ты строга, — Берген поднимается, даже не глядя на спектрограммы с голосом Шандонне на мониторе. — У нас незакрытое дело здесь, в Нью-Йорке — Сьюзан Плесс.

Люси тоже поднимается, неотрывно смотрит Берген в глаза и гадает, что она скажет.

— Шандонне обвинили в ее убийстве, и ты знаешь, почему я сдалась, не стала привлекать его к суду здесь, а отдала Техасу.

— Из-за смертной казни, — говорит Люси.

67

Они обе останавливаются перед звуконепроницаемой дверью, позади светятся экраны мониторов, переключаясь с одного изображения на другое, мигают крошечные огоньки — белые, зеленые, красные — словно Люси и Берген находятся в кабине летающей тарелки.

— Я знала, что в Техасе его приговорят к смерти, так оно и вышло. Седьмого мая, — тихо произносит Берген. — Здесь, в Нью-Йорке, ему бы ничего не сделали.

Она убирает блокнот в сумку:

— Возможно, скоро окружной прокурор и разрешит здесь смертную казнь, но только не пока я занимаю свою должность. Полагаю, что теперь вопрос стоит иначе: хотим ли мы, чтобы Шандонне умер? Вернее, хотим ли мы, чтобы того, кто находится в Полунской тюрьме, казнили, ведь теперь, когда у нас есть сообщения от этого оборотня, мы не можем быть уверены, что он все еще в камере.

Берген говорит мы, хотя сама никаких сообщений от Жан-Батиста не получала. Насколько известно Люси, только она, Марино и Скарпетта получали письма, а теперь еще и телефонный звонок, сделанный из Манхэттена, если только не произошел сбой в системе.

— Ни один судья не даст мне санкцию на проведение анализа ДНК, — как всегда спокойно говорит Берген. — Тем более, без веских причин. И все-таки я попробую вернуть Жан-Батиста в Нью-Йорк, чтобы провести судебное разбирательство по делу Сьюзан Плесс. Опираясь на анализ ДНК слюны, найденной на теле жертвы, ему, несомненно, выдвинут обвинение, несмотря на то, что сперма принадлежала его брату, Джею Талли. Уверена, если мы возобновим дело, адвокат Шандонне Рокко Каджиано опять придумает какие-нибудь грязные уловки.

Люси избегает говорить о Рокко Каджиано, но по ее лицу ничего нельзя прочесть. Она снова чувствует приступ тошноты и желает, чтобы он поскорей прошел. Все хорошо, — мысленно внушает она себе.

— Конечно, я предоставлю образец спермы Талли в качестве улики, и вот тут надо соблюдать осторожность. Защита будет утверждать, что это Джей Талли, находящийся в данный момент в бегах, изнасиловал и убил Сьюзан. Я могу бесспорно доказать лишь одно — что Жан-Батист ее покусал. Итак, подводя итоги, — она переходит на обычный деловой тон, — я надеюсь, что присяжных не заинтересует, чью сперму там обнаружили, ведь образцы слюны, найденной на теле жертвы в местах укусов принадлежат Жан-Батисту. Тот факт, что он ее мучил, должен произвести впечатление на присяжных. Но я не могу доказать, что он убийца, и даже то, что она была жива, когда он начал ее кусать.

— Черт, — произносит Люси.

— Возможно, его признают виновным. Возможно, присяжные решат, что жертва сильно страдала, и убийство по своей жестокости было ужасным и изощренным. Его могут приговорить к смертной казни, но ее никогда не приведут в исполнение в Нью-Йорке. Поэтому максимум, что он получит — это пожизненное заключение, и нам придется жить с этим, пока он не умрет в тюрьме.

— Я всегда хотела, чтобы он умер, — Люси берется за ручку двери и прислоняется к толстой резиновой обивке звукоизоляции.

— А я была рада, когда его отправили в Техас, — отвечает Берген. — Но я также хочу проверить его ДНК и удостовериться, что он не болтается здесь, выслеживая очередную жертву…

— Которой вполне можем оказаться и мы с тобой, — говорит Люси.

— Я позвоню кое-кому. Во-первых, надо проинформировать судью о том, что я собираюсь возобновить дело Сьюзан Плесс и хочу получить официальный ордер на проведение анализа ДНК. Потом позвоню губернатору Техаса. Без его санкции нам не вернут Шандонне. Я достаточно слышала о губернаторе Корли, чтобы ожидать некоторого противодействия с его стороны, но, по крайней мере, уверена, он меня выслушает. Он гордится тем, что его штат избавляет страну от убийц. Придется с ним договориться.

— Только правосудие может помочь им в период выборов, — цинично замечает Люси, открывая дверь.

68

Польша. Поздним утром сотрудник ремонтной службы стучится в номер 513 гостиницы «Рэдиссон». Его послали починить в ванной засорившуюся трубу, от которой идет неприятный запах.

Он несколько раз выкрикивает: «Ремонтные работы». Но никто не отзывается, и он заходит в номер. Гости уже съехали, оставив после себя скомканные простыни, запятнанные спермой, а также горы пустых бутылок из-под вина и пепельницы, до отказа набитые окурками.

Дверь туалета распахнута настежь, на полу валяются вешалки. Рабочий проходит в ванную, где наблюдает обычную картину: засохшая зубная паста на раковине, заляпанное зеркало. Вода в туалете не спущена, ванна наполнена пенной водой, огромные мухи ползают по тарелке с недоеденным шоколадом на столике возле раковины. С противным жужжанием они бьются о светящийся плафон над зеркалом и пикируют на голову рабочего.

Свиньи.

Как много на свете свиней.

Рабочий надевает длинные резиновые перчатки и погружает руки в холодную жирную воду, нащупывая дренаж, который забит длинными черными волосами.

Свиньи.

Вода начинает сливаться. Он бросает мокрый комок волос в унитаз и с отвращением стряхивает с лица мух. Несколько секунд рабочий смотрит, как они ползают по тарелке, снимает резиновые перчатки и начинает размахивать ими, отгоняя жирных черных паразитов.

Конечно, мухи для него вовсе не экзотика, он часто видит их на работе, но никогда в таком количестве в одном месте и не в такое прохладное время года. Он проходит мимо кровати, замечает приоткрытое окно, что совсем его не удивляет даже зимой, ведь многие из гостей курят. Протянув руку, чтобы закрыть окно, он видит еще одну муху на подоконнике. Муха поднимается в воздух, словно дирижабль и, жужжа, влетает в комнату. В открытое окно врывается воздух, который напоминает рабочему запах кислого молока или протухшего мяса. Он выглядывает наружу. Запах идет из соседнего номера, 511.

69

Машина припаркована на Сто четырнадцатой Восточной улице в Гарлеме, в квартале от «Рао».

В прошлой жизни Бентон мог по блату заказать столик в «Рао», потому что работал в ФБР и знал семью, которая уже сотню лет владеет знаменитым, или, скорее, печально известным итальянским рестораном. Раньше здесь любили собираться гангстеры, трудно сказать, кто приходит сюда сейчас. Знаменитости часто заказывают здесь столики, копы тоже обожают это местечко. Мэр Нью-Йорка предпочитает сюда не заглядывать.

Сидя в квартале от ресторана, в побитом черном «кадиллаке», купленном за две с половиной тысячи долларов наличными, Бентон думает, что ему никогда больше не удастся подойти к «Рао» ближе, чем сейчас.

Он вставляет шнур от мобильного телефона в разъем прикуривателя, мотор и кондиционер работают, двери в машине заперты. Бентон ни на минуту не прекращает смотреть в зеркало заднего вида и боковое, наблюдая за подозрительными людьми, которые шатаются по улицам в поисках неприятностей. Теперь сетевой адрес его телефона — почтовый номер женщины в Вашингтоне, которой на самом деле не существует. Данные спутника о местонахождении звонившего не имеют значения, и через несколько минут Бентон уже слышит голос сенатора Фрэнка Лорда, разговаривающего с одним из сотрудников. Последний и не подозревает, что, даже не касаясь своего международного сотового, сенатор активизировал на нем второй режим, и теперь может принимать звонки и транслировать разговор незаметно для окружающих, а звонящий, в данном случае, Бентон, будет слышать все, о чем они говорят.

Выступая в прямом эфире на каком-то собрании, сенатор посмотрел на часы и неожиданно попросил перерыв.

Бентон слышит шаги и приглушенные голоса.

— …самая обструкционистская организация, это правда, — сенатор Лорд знаменит своей жесткостью и немногословностью. — Чертов Стивенс.

— Настоящий авантюрист, — в наушнике Бентон слышит еще один мужской голос.

Отправив сенатору сообщение с точным временем своего звонка, Бентон впервые за год вышел с ним на связь. Сенатор Лорд знает, что Бентон его слышит, если он помнит о звонке, и вообще получил сообщение. Бентон начинает сомневаться. Он пытается представить себе сенатора, человека с офицерской выправкой, всегда одетого с иголочки в строгий костюм.

Эту одностороннюю встречу, наверное, записывают и транслируют в реальном времени, ведь недаром сенатор попросил перерыв. Он бы не сделал этого без серьезной причины, не может оказаться простым совпадением, что сенатор вышел именно тогда, когда должен был звонить Бентон.

Он с облегчением отмечает, что сенатор все-таки включил второй режим на своем телефоне, иначе Бентон ничего не слышал бы. Не будь таким нервным, — говорит он про себя. — Ты не дурак, сенатор Лорд тоже. Успокойся.

Он очень хочет снова увидеть старых друзей и знакомых. Особенно остро он ощущает это сейчас, когда слышит голос сенатора Лорда, верного друга Скарпетты, который готов сделать для нее что угодно.

— Хотите что-нибудь выпить? — в наушнике раздается мужской голос, очевидно, какого-то из сотрудников.

— Не сейчас, — отвечает сенатор Лорд.

Бентон замечает, что к его ржавому побитому «кадиллаку», местами заляпанному краской, приближается мускулистый парень в расстегнутой рубашке. Бентон пристально смотрит на парня, и тот сворачивает в сторону.

— Его вряд ли назначат, сэр, — отвечает сотрудник, не догадываясь, что каждое его слово передается на мобильный телефон в Гарлеме.

— Я всегда настроен более оптимистично, чем ты, Джеф. Все может случиться, — говорит сенатор Лорд, председатель Судебного комитета и самый влиятельный политик в федеральных правоохранительных органах. Сенатор контролирует финансирования, от которых зависит расследование даже самого кровавого преступления.

— Я хочу, чтобы ты позвонил Дону Сабату, — сенатор имеет в виду главу ФБР. — Скажи, что он получит все необходимое для его новой программы борьбы с виртуальными преступлениями.

— Хорошо, сэр, — голос сотрудника звучит удивленно. — Вы его очень обрадуете.

— Он все правильно сделал, и теперь ему нужна моя помощь.

— Не уверен, что согласен с вами, председатель, в том смысле, что у нас и других проблем хватает, а это вызовет много…

— Спасибо за заботу, — перебивает его сенатор. — Думаю, пора вернуться обратно и попытаться заставить этих идиотов думать о людях, а не о чертовой политике.

— И мести. Некоторые люди вас недолюбливают.

Сенатор смеется:

— Это значит, я хоть что-то делаю правильно. Передай от меня привет Сабату и скажи, что все идет хорошо, что я в курсе его проблем, но сейчас мы должны быть осторожными, как никогда.

Связь обрывается. Через несколько часов деньги переведут на различные счета Нью-Йоркского банка, расположенного на углу Мэдисон и Шестьдесят третьей улицы, и Бентон сможет получить их по кредиткам, оформленным на вымышленные имена.

70

В офисе Люси светятся мониторы компьютеров.

Пресса смакует сенсационную новость: скандальный адвокат Рокко Каджиано предположительно совершил самоубийство в гостинице Польши. Его тело обнаружил сотрудник ремонтной службы, почувствовав подозрительный запах из гостиничного номера.

— Какого черта? — Люси наводит мышку на команду «печать».

Поисковые системы — ее специальность, они запрограммированы на поиск любой информации о Рокко Каджиано, которой полно в Интернете. Рокко любил читать о себе, быть в центре внимания. Скачивая какую-нибудь статью о нем или клиенте, которого он представлял, Люси чувствует себя неуютно: картина, как Руди помогает Рокко застрелиться, никак не выходит у нее из головы.

Вверх.

Пистолет должен быть направлен вверх.

Подсказка, которую Люси узнала от Скарпетты. Она не представляет, как отреагировала бы тетя, узнай она, что сделали Руди и ее драгоценная племянница.

— Даже двух суток не прошло, — Руди прислоняется к плечу Люси, она чувствует на шее его дыхание. От Руди пахнет его любимой жвачкой с корицей.

— Похоже, удача от нас отвернулась еще в Щецине. Скажи спасибо тому рабочему и засорившейся трубе, — Люси продолжает читать статью.

Руди садится напротив, подпирает щеку рукой. Он напоминает Люси мальчика, только что проигравшего свой первый бейсбольный турнир.

— Это после того, как мы все тщательно просчитали. Вот черт. Что теперь? Ты нашла отчет патологоанатома? Господи, только не говори, что он на польском.

— Подожди. Сейчас мы что-нибудь с этим сделаем, — она кликает мышкой. — Люблю Интерпол…

Обладая особым статусом, отдел Люси, бесспорно, является частью того единства, которое составляет огромную международную сеть Интерпола. За эту привилегию отдел должен получить специальное разрешение на доступ к секретной информации и ежегодно платить членские взносы, как маленькая страна. Она вводит параметры нового поиска, и через секунду на экране появляется подробная информация о смерти Рокко. Полицейский рапорт и отчет патологоанатома система автоматически переводит с польского на французский.

— О нет, — вздыхает Люси, поворачиваясь к Руди. — Как твой французский?

— Ты знаешь, как моему языку, конечно, не привыкать усердно работать, но…

— Ты невыносим! У вас, парней, одно на уме, постоянно только об этом и думаете.

— Постоянно я об этом не думаю.

— Да, ты прав, прости, ты не всегда об этом думаешь, бывают и перерывы, когда ты этим просто занимаешься.

— А ты, mam-ouzelle Farinelli?

— Господи, у тебя отвратительный французский.

Она бросает взгляд на часы «Брайтлинг» с титановым покрытием и радиопередатчиком, позволяющим определить местонахождение в случае непредвиденной ситуации.

— Я думал, ты носишь их, только когда летаешь, — говорит Руди, постукивая по циферблату.

— Не трогай, а то еще передатчик включишь, — издевательски произносит Люси.

Руди берет ее за руку и смотрит на свое отражение в часах, наклоняет голову, строя рожи. Люси смеется.

— Я когда-нибудь его включу, — он снова постукивает по часам, не отпуская руку Люси. — Вытащу антенну и смотаюсь…

Сотовый Люси начинает вибрировать, и она снимает его с пояса.

— Умру со смеху, когда сюда ворвется спасательный отряд…

— Да? — резко говорит она в трубку.

— У тебя такая ласковая манера общения, — шепчет ей на ухо Руди. — Если я умру, ты выйдешь за меня?

На другом конце провода слышен шум.

— Кто это? — громко спрашивает Люси. — Я ничего не слышу.

Шум усиливается. Люси пожимает плечами и вешает трубку.

— Не знаешь, что это за телефон? — она протягивает Руди сотовый, где определился номер.

— Нет. Девять-три-шесть? Какой это округ?

— Сейчас узнаем.

Чтобы получить нужную информацию о номере телефона не требуется никаких особых поисковиков или Интерпола, Люси вводит номер в Google. На экране высвечивается сетевой адрес — Департамент юстиции Техаса, Полунская тюрьма. Предлагается посмотреть карту.

— Ты не ответила на мой вопрос, — Руди продолжает заигрывать с Люси, но в то же время осознает важность звонка.

— Зачем мне выходить за тебя, если ты будешь мертв, — небрежно произносит Люси, она его почти не слушает.

— Потому что ты не можешь жить без меня.

— Поверить не могу, — ошеломленно произносит Люси, уставившись на экран. — Что, черт возьми, происходит? Скажи Заку, чтобы позвонил тете и удостоверился, что с ней все в порядке. Попроси его передать ей, чтобы была осторожна, Шандонне может быть на свободе. Проклятье! Он с нами играет!

— Почему ты сама не позвонишь? — недоумевает Руди.

— Этот кусок дерьма с нами играет! — яростно восклицает Люси, ее глаза горят.

— Почему ты сама не позвонишь Скарпетте? — снова спрашивает Руди.

— Не могу с ней сейчас говорить, — мрачно отвечает Люси, — просто не могу, — она смотрит Руди в глаза. — А ты как?

— Ужасно, — отвечает он.

71

Бентон не стал звонить Люси в офис, потому что не хотел, чтобы этот разговор записали.

У нее полно технических новинок и спецсредств, без которых она жить не может, но вряд ли ее сотовый автоматически записывает разговор. Ее номер есть не у многих, а голоса тех, у кого он есть, Люси вряд ли хочет тайно записать. На этот раз все проще, Люси не придется проводить анализ голоса, чтобы выяснить, что хотел сказать Жан-Батист, который на самом деле ничего сказать не хотел.

Бентон просто пустил шумовой эффект поверх записи голоса Жан-Батиста и получилось, как будто кто-то пытается говорить при плохой связи. Скорее всего, она уже проверила номер, который, как и в первый раз, принадлежит Полунской тюрьме. Отследить звонок она не сумеет, потому что связь прервалась, и звонок затерялся в пространстве. Поэтому Бентон и не стал звонить ей в офис.

Люси будет вне себя. Когда она злится, ничто не способно ее остановить. Жан-Батист Шандонне играет с ней. Вот что она подумает, а Бентон хорошо ее знает, он знает, как она ненавидит Шандонне и как это мешает мыслить трезво. Она удивится, каким образом — если полагаться на ее технологии — Шандонне мог звонить и из тюрьмы, и из Нью-Йорка.

В конце концов, Люси всегда полагается на свои технологии.

После второго звонка из Полунской тюрьмы она действительно начнет думать, что у Шандонне есть мобильный телефон с сетевым адресом Департамента юстиции Техаса. Еще немного, и она поверит, что Жан-Батист Шандонне сбежал.

Скарпетта встретится с ним лицом к лицу в Полунской тюрьме, под защитой пуленепробиваемого стекла. Шандонне больше никого не захочет видеть, кроме нее, это его право.

Да, Кей, да. Это ради твоего же блага. Пожалуйста. Встреться с ним, пока еще не поздно. Пусть он говорит.

Бентона охватывает нетерпение.

«Батон-Руж», Люси!

Шандонне сказал — «Батон-Руж»!

Ты меня слышишь, Люси?

72

Жан-Батисту не нужно радио, чтобы узнать новости.

— Эй, Волосатик, — кричит Зверь. — Ты слышал? Наверное, нет, у тебя же нет радио, как у меня. Знаешь, что я сейчас услышал? Твой адвокат в Польше пустил себе пулю в лоб.

Твердой рукой хирурга Жан-Батист аккуратно выводит слова в камере смертников и в камере жизни.

Он проводит пальцем по шершавому листу бумаги, на котором пишет письмо Скарпетте. Жан-Батист собирался передать его через своего адвоката, который, как он только что узнал, совершил самоубийство. Если Рокко мертв, Жан-Батист не испытывает по этому поводу никаких эмоций, ему только любопытно, является ли его смерть чем-то большим, нежели простое самоубийство.

Эта новость вызывает еще больше колкостей, острот и вопросов среди заключенных.

Информация.

В тюрьме для приговоренных к смерти информация бесценна. Все новое пожирается вмиг. Люди изголодались по слухам, сплетням, информации. Поэтому сегодня у них великий день. Никто из заключенных не встречал Рокко Каджиано, но как только по радио упоминали имя Жан-Батиста, автоматически говорили про Рокко, и наоборот. Жан-Батист хорошо понимает, что смерть Рокко интересует прессу лишь потому, что он представляет его, печально известного Жан-Батиста, или Волка-оборотня, или Волосатика, или Мини-члена, или Волчонка, или… Каким еще именем его только сегодня назвал Зверь?

Лобковый враг номер один.

Он написал это на маленьком листе бумаги и послал Жан-Батисту вместе с волосами со своего лобка. Жан-Батист съел записку, чувствуя вкус каждого слова, и смахнул волосы в решетчатое окно, они приземлились на пол возле камеры.

— Если бы я был адвокатом Волчонка, я бы тоже не долго думал, — выкрикивает Зверь.

Раздается смех заключенных, в знак одобрения они начинают пинать двери своих камер.

— Заткнитесь! Что, черт возьми, тут происходит?

Охранники быстро восстанавливают порядок, и пара коричневых глаз появляется в окошке Жан-Батиста.

Он чувствует слабую энергию взгляда, но никогда не оборачивается.

73

— Тебе нужно позвонить, Шандонне? — спрашивает голос в окошке. — Твой адвокат скончался. Его тело нашли в гостинице, в каком-то польском городе, не могу произнести название. Похоже, он там долго пролежал. Совершил самоубийство, потому что был беглым. Кажется, твой адвокат был преступником. Это все, что я знаю.

Жан-Батист сидит на кровати, водит пальцем по словам, написанным на бумаге.

— Кто вы?

— Офицер Дак.

— Monsieur Canard[23]? Coin-Coin — по-французски «кря-кря», monsieur Дак.

— Ты будешь звонить или нет?

— Нет, merci.

Офицер Дак пытается понять, что так возмущает и раздражает его в словах Жан-Батиста каждый раз, когда тот открывает рот. Он словно не принадлежит этому месту, тюрьме, он будто выше всего этого, выше тех, в чьих руках находится его жизнь. В присутствии Жан-Батиста офицер Дак чувствует себя лишь тенью в форме. Он с нетерпением ждет дня казни, очень надеясь, что процедура будет болезненной.

— Спасибо скажешь потом, после того как тебе засунут маленькую иголочку со смертельным коктейлем. Не скучай, осталось всего десять дней, десять коротеньких дней, — огрызается офицер Дак — Да, кстати, я сожалею, что твой адвокат выбил себе мозги и почти сгнил в своем номере. Могу представить, как ты расстроился.

— Ложь, — отвечает Жан-Батист, поднимаясь с кровати и подходя к двери. Он обхватывает решетку своими волосатыми пальцами.

В окошечке появляется его ужасное лицо, и офицера Дака охватывает панический страх при виде ногтя на большом пальце Жан-Батиста длинной в дюйм. Это единственный ноготь, который тот по какой-то причине никогда не стрижет.

— Ложь, — повторяет Жан-Батист.

Невозможно понять, куда устремлен взгляд его косых глаз. Видит ли он что-нибудь? Офицер Дак испытывает неподдельный ужас, глядя на его волосы, которые покрываю лоб и шею, торчат из ушей.

— Отойди назад. Черт, воняешь хуже собаки, вывалявшейся в мертвечине. Мы тебе скоро отстрижем этот ноготь.

— Это мое законное право, отращивать волосы и ногти, — мягко отвечает Жан-Батист, улыбаясь и демонстрируя мелкие редкие зубы, напоминающих рыбьи.

Офицер представляет, как эти зубы погружались в тела женщин, как этот монстр кусал женскую грудь словно бешеная акула, и его волосатые кулаки превращали красивые лица в кровавое месиво. Шандонне охотился только на роскошных женщин с великолепными телами. Его фетиш — большая грудь и соски, именно эта одержимость частью женского тела, по словам судебного психолога, и заставляет его охотиться на женщин.

— Некоторые предпочитают туфли и ноги, — объяснял судебный психолог за чашечкой кофе всего месяц назад.

— Ага, про туфли я знаю. Эти сумасшедшие вламываются в дом и крадут женские туфли.

— Здесь дело даже не в этом. Сами туфли возбуждают маньяка. Очень часто он испытывает желание убить женщину, которая носит фетиш, или часть тела которой является для него фетишем. Многие серийные убийцы начали с краж, в поисках предмета своей страсти они проникали в дома и крали туфли, нижнее белье, что-нибудь еще. То, что вызывало у них определенные сексуальные фантазии.

— Значит, Волчонок в детстве крал лифчики?

— Вполне вероятно. Он свободно проникает в дома, а это характерно для серийного взломщика, превратившегося после в серийного убийцу. Проблема фетишистского взлома заключается в том, что жертва даже не подозревает, что в ее дом залезли и забрали некоторые вещи. Какая женщина, не найдя туфлю или нижнее белье, подумает, что в ее дом кто-то забрался?

Офицер Дак пожимает плечами:

— Моя жена никогда ничего не может найти. Вы бы видели ее шкаф. Если кто и страдает фетишизмом по туфлям, так это Сэлли. Но маньяк ведь не может забраться в дом и украсть грудь, хотя некоторым, наверное, не составляет труда расчленить тело.

— Это как цвет волос, глаз. Преступник страдает фетишизмом по тому, что вызывает в нем сексуальное желание, а иногда и садистскую потребность уничтожить фетиш. В случае с Жан-Батистом Шандонне — это женщина с большой грудью.

Офицер Дак понимает это по-своему. Ему тоже нравится женская грудь. И у него есть свои извращенные, низкие, даже иногда грубые фантазии, от которых он возбуждается.

74

Звук шагов в коридоре затихает.

Жан-Батист снова садится на кровать, на коленях у него лежит пачка белых листов бумаги. Он начинает сочинять очередную поэтическую фразу, извлекает ее из своего уникального мозга, словно победоносный красный флаг, который развевается в такт движениям ручки по бумаге. Его душа переполнена поэзией. Как просто создавать из слов образы, идеи, исполненные глубокого смысла, вращающиеся в идеальном ритме, как просто.

Вращающиеся в идеальном ритме. Он снова и снова выписывает эти строки своим изящным каллиграфическим почерком, сильно нажимая на шариковую ручку.

Кружащиеся в идеальном ритме.

Так лучше, — думает он, и снова ведет ручкой по бумаге, подчиняясь своему внутреннему ритму.

Он может писать быстрее, медленнее, сильнее или слабее нажимая на ручку, в зависимости от музыки в крови, которую вызывает в нем каждое совершенное убийство.

— Кружащиеся, — снова начинает он. — Mais non.

Все кружится в идеальном ритме.

— Mais non.

«Дорогой Рокко, — решает написать Жан-Батист, — вряд ли ты сказал какому-нибудь чужаку, что будешь в Польше. Ты слишком труслив».

«Но кто же тогда? Может, Жан-Поль», — пишет он своему мертвому адвокату.

— Эй, Волосатик! У меня тут радио работает, — кричит Зверь. — Ох, жаль, что ты этого не слышишь. Знаешь, что? Опять про твоего адвоката говорят. Еще одна свежатинка, новость прямо с пылу, с жару. Он оставил записку, слышишь? Написал, его убило то, что ты был его клиентом. Понял?

— Заткнись, Зверь.

— Достал уже, Зверь.

— Шуточки у тебя тупые, приятель.

— Я хочу курить! Почему, черт возьми, мне не разрешают курить?!

— Это вредно для здоровья, придурок.

— Курение тебя убьет, тупица. Даже на пачке написано.

75

Диета Аткинса отлично подходит Люси, она никогда особо не любила сладкое и спокойно может отказаться от макарон и хлеба.

Самая ощутимая жертва, которую ей приходится приносить ради диеты — отказ от пива и вина, что, собственно, она сейчас и делает, сидя в квартире Берген в районе Западного Центрального парка.

— Не буду тебя заставлять, — Берген возвращает бутылку «Пино-Грижо» в холодильник. — Мне, пожалуй, тоже лучше отказаться от этого, а то после него я уже не могу объективно представлять себе реальность, — произносит она, стоя посреди великолепной кухни с мебелью из каштана и гранитной отделкой.

— Я бы на твоем месте отказалась только после того, как начала бы забывать определенные вещи, — говорит Люси. — Мне как раз это сейчас и нужно.

Когда Люси была у нее последний раз, месяца три назад, муж Берген напился, и они с Люси начали спорить, после чего Берген попросила Люси уйти.

— Все, забыли, — улыбаясь, произносит Берген.

— Его же нет дома, правильно? — осторожно спрашивает Люси. — Ты сказала, что мне можно зайти.

— Я бы стала тебя обманывать?

— Ну… — дразнит ее Люси.

Обмениваясь этими милыми репликами, они обе представляют, что бы случилось. В тот вечер цивилизованного общения, на которое надеялась Берген, приглашая Люси, не получилось. Она действительно опасалась, как бы они не подрались. Выиграла бы, конечно, Люси.

— Он меня ненавидит, — Люси достает из заднего кармана джинсов свернутый листок бумаги.

Берген не отвечает. Наполнив два пивных стакана минеральной водой, она возвращается к холодильнику за блюдцем с кусочками лайма. Даже в дружеской обстановке, в белом хлопковом спортивном костюме и носках, Берген остается какой-то далекой, слишком официальной.

Люси чувствует себя немного неуютно, и засовывает листок обратно в карман.

— Думаешь, мы когда-нибудь сможем общаться так же непринужденно? — спрашивает она. — Все не так, как прежде…

— Все не может быть, как прежде.

Зарплата прокурора слишком мала. Муж Берген — настоящий вор в законе, может, он чем-то и лучше Рокко Каджиано, но суть одна.

— Серьезно, когда он придет? Потому что если скоро, то я лучше пойду, — Люси смотрит на Берген.

— Если бы он собирался скоро прийти, я бы не пригласила тебя. У него собрание в Скотсдейле. Скотсдейл, Аризона. Это в пустыне.

— С пресмыкающимися и кактусами. Там ему самое место.

— Перестань, Люси, — произносит Берген. — Мой неудавшийся брак не имеет отношения ко всем тем ужасным мужчинам, которых твоя мать приводила домой, когда ты была подростком. Мы это уже обсуждали.

— Я просто не понимаю, почему…

— Пожалуйста, не начинай. Прошлое есть прошлое, — вздыхает Берген, убирая бутылку «Сан-Пелегрино» в холодильник. — Сколько раз можно повторять.

— Да, прошлое есть прошлое. Тогда давай поговорим о том, что имеет значение сейчас.

— Я никогда не говорила, что это не имело… не имеет значения, — Берген входит в гостиную со стаканами. — Хватит. Ты здесь. Я рада, что ты здесь. Поэтому давай не будем, ладно?

Из окна открывается вид на Гудзон, эта сторона дома считается менее привлекательной, чем противоположная, оттуда виден парк. Но Берген любит воду. Она любит смотреть, как разгружают корабли в доках. «Если бы мне нужны были деревья, — говорила она Люси, — я бы не поселилась в Нью-Йорке». «Если ты любишь воду, — возражала обычно Люси, — Нью-Йорк — тоже не самое подходящее место».

— Отличный вид. Неплохой для дешевой стороны дома, — говорит Люси.

— Ты невыносима.

— Я знаю, — отвечает Люси.

— Как бедный Руди с тобой уживается?

— Понятия не имею. Думаю, он просто любит свою работу.

Люси садится на кожаный диван, скрестив ноги. Ее мускулы живут, кажется, своей жизнью, откликаясь на каждое движение и нервный импульс. Люси не задумывается над тем, как выглядит, а постоянные физические тренировки помогают ей выпускать пар.

76

Жан-Батист вытягивается на тонком шерстяном одеяле, которое он усердно сосет каждую ночь.

Облокотившись на холодную каменную стену, Жан-Батист решает, что Рокко не умер, он не поддастся на очередную манипуляцию, хотя сам не может понять ее смысл. Ну конечно, страх. За этим стоит его отец. Он предупреждает Жан-Батиста, что за предательство полагается страдание и смерть, даже если предатель — сын могущественного месье Шандонне. Предупреждение.

Жан-Батисту лучше молчать, теперь, когда он приговорен к смерти.

Ха.

Каждый день и каждый час враг пытается заставить Жан-Батиста страдать и умереть.

Молчи.

Не буду, если захочу. Ха! Вот он я, Жан-Батист, правящий смертью.

Он мог бы с легкостью себя убить, свернув простынь и привязав шею к стальной ножке дивана. Люди многого не знают о повешении. Не требуется никакой высоты, только правильное положение — например, сесть на пол, скрестив ноги, изо всех сил наклониться вперед, чтобы увеличить давление в кровеносных сосудах. Через секунду человек теряет сознание, потом умирает. Жан-Батист не испугался бы сделать это, ведь убив себя, он просто переступит черту, и с этого момента им станет управлять душа.

Но Жан-Батист не стает заканчивать земную жизнь таким образом. Сейчас он полон ожиданий и надежд. Он с радостью покидает пределы камеры, и его душа переносится в будущее, он представляет, как сидит за пуленепробиваемым стеклом, наблюдает за доктором Скарпеттой и с жадностью поглощает все ее существо, освобождает ее великолепие, проникает в ее чудесный замок и поднимает молоток, чтобы размозжить ей голову. Она лишила себя восторга, лишила Жан-Батиста своей крови. Теперь, осознав какую глупость совершила, Скарпетта придет к нему униженная и любящая. Она лишила себя радости, искалечила его, сожгла ему глаза формалином, веществом мертвых. Скарпетта вылила это ему в лицо, ядовитая жидкость моментально лишила его магнетизма и заставила его тело испытать адскую боль.

Мадам Скарпетта теперь будет вечно поклоняться его духу. Его высшее существо распространит свое превосходство на всех людей во вселенной, как писал под псевдонимом Джентльмен из Филадельфии Эдгар По. На самом деле, автором является Эдгар По. Невидимый посланник, дух По, явился Жан-Батисту, когда тот лежал в бреду в госпитале Ричмонда. Именно в Ричмонде вырос По, его душа осталась там.

Он сказал Жан-Батисту: «Прочти мои вдохновенные работы, и ты отринешь разум, друг мой. Ты будешь движим силой, никакая боль и внутренние переживания не помешают тебе».

Страница пятьдесят шесть и пятьдесят семь. Конец ограниченного развития логики. Нет больше болезней и всевозможных жалоб. Только внутренний голос и чудесное свечение.

— Кто здесь?

Волосатая рука Жан-Батиста начинает двигаться быстрее под одеялом. От обильного потоотделения вонь становится нестерпимой, он кричит от ярости и обиды.

77

Берген садится напротив на диван, Люси снова достает из кармана сложенный листок бумаги.

— Полицейские отчеты и отчет о вскрытии, — говорит Люси.

Взяв компьютерные распечатки, Берген быстро, но тщательно их просматривает.

— Состоятельный американский адвокат, часто бывал в Щецине по делам и останавливался в гостинице «Рэдиссон». Выстрелил себе в голову, в правый висок, из мелкокалиберного пистолета. Одет, на ковре найдены испражнения, уровень алкоголя в крови 2,6 промилле, — она смотрит на Люси.

— Для такого алкоголика, как он, — говорит Люси, — это, наверное, ничто.

Берген читает дальше. Отчеты составлены очень детально, упоминается пустая бутылка из-под шампанского, полупустая бутылка водки, испачканные испражнениями трусы, штаны, полотенца.

— Похоже, ему стало плохо. Так, — продолжает Берген. — Две с половиной тысячи долларов наличными в носке в нижнем ящике комода. Золотые часы, золотое кольцо, золотая цепочка. Никаких следов ограбления. Никто не слышал выстрел, или, по крайней мере, никто о нем не докладывал.

— Обслуживание номеров. Стейк, запеченный картофель, салат из креветок, шоколадный торт, водка. Кто-то, не могу произнести имя, из персонала на кухне говорит, что Рокко заказал ужин примерно в восемь часов вечером двадцать шестого, но он не уверен. Происхождение шампанского неизвестно, но такой сорт в гостинице есть. На бутылке никаких отпечатков, кроме отпечатков самого Рокко… Комнату тоже проверили, обнаружили пистолет и магазин с патронами, все отпечатки принадлежат Рокко. На руках обнаружены остатки пороха, бла-бла-бла. С отчетом они постарались на славу, — она поднимает глаза на Люси, — я еще даже половину не прочитала.

— Как насчет свидетелей? — спрашивает Люси. — Есть что-нибудь подозрительное?

— Нет, — Берген листает страницы. — Отчет о вскрытии… ого, заболевание сердца и печени, почему это меня не удивляет? Атеросклероз и так далее… Смертельная рана от выстрела с рваными краями. Смертельная рана — твоя тетя была бы вне себя. Ты знаешь, она не выносит, когда говорят, что человек умер моментально. Никто не умирает моментально, да, Люси? — Берген смотрит на Люси поверх очков. — Как ты думаешь, Рокко умер за секунду, минуту, или, может, за час?

Люси не отвечает.

— Его тело нашли в девять пятнадцать утра двадцать восьмого апреля… — Берген озадаченно смотрит на Люси. — К тому времени он пролежал там менее сорока часов. Даже двух дней не прошло, — она хмурится. — Тело найдено… сотрудником ремонтной службы, каким-то… Не могу выговорить имя. Высокая степень разложения… Обилие личинок, — она перестает читать. — Это слишком высокая степень разложения для тела, пролежавшего в относительно прохладной комнате всего сорок часов.

— Прохладной? Там указана температура? — Люси наклоняется, чтобы заглянуть в распечатанный отчет, который она не смогла перевести.

— Здесь говорится, что окно было приоткрыто, температура в комнате 19 градусов, регулятор температуры стоял на 22, но погода была прохладная, днем всего 15, а ночью где-то 12. Дождь… — Берген хмурится. — Начинаю забывать французский, так… Никаких других версий, кроме самоубийства. Ничего необычного в отеле не происходило в день, когда Рокко заказал ужин, если тот парень из ресторанного обслуживания правильно вспомнил число, так… — она пробегает глазами отчет. — Проститутка устроила сцену в фойе. Есть описание. Очень интересно. Хотела бы я допросить ее.

Берген снова смотрит на Люси.

— Ну что ж, — произносит она тоном, от которого Люси становится не по себе, — мы все знаем, что время смерти может ввести в заблуждение кого угодно. Получается, что полиция не уверена ни в точной дате, ни, тем более, времени, когда Рокко заказал ужин. Очевидно, они не регистрируют заказы в компьютере.

Берген наклоняется вперед, Люси знаком этот взгляд, и она начинает нервничать.

— Может, позвонить твоей тете, пусть попробует определить время смерти. Или позвонить нашему другу, детективу Марино, спросить, что он думает по поводу этой проститутки в фойе? Описание похоже на тебя. Только та была иностранкой, возможно, русской.

Поднявшись с дивана, Берген подходит к окну и выглядывает на улицу. Она качает головой и проводит рукой по волосам. Когда Берген поворачивается, ее взгляд кажется непроницаемым, словно его защищает невидимая пленка, которой она прикрывается каждый день и каждый час в своей жизни.

Допрос начался.

78

Точно так же Люси могла находиться в зале заседаний на четвертом этаже офиса окружного прокурора, могла так же смотреть в пыльные окна на старые обшарпанные дома внизу. А Берген попивала бы черный кофе из пластикового стаканчика, как делала всегда, на всех допросах, которые видела Люси.

А она видела немало, по разным причинам. Люси знает, когда этот механизм в Берген начинает закипать, как изменяется, усиливается или уменьшается его сила, пока она, словно охотник, преследует, настигает и, наконец, набрасывается на обвиняемого или свидетеля, дающего ложные показания. Сейчас весь этот механизм направлен на Люси, и она испытывает ужас и облегчение одновременно.

— Ты только что вернулась из Берлина, где брала напрокат черный «мерседес», — говорит Берген. — Обратно в Нью-Йорк с тобой летел Руди, по крайней мере, я полагаю, что Фредерик Муллинз, предположительно, твой муж, был никто иной, как Руди. Он летел с тобой «Люфтганзой», а потом «Британскими авиалиниями». Вы хотите спросить, как я все это узнала, миссис Муллинз?

— Отвратительное прикрытие, наверное, самое худшее из всех, что у меня были, — сдается Люси. — Я имела в виду имя. То есть… — она начинает смеяться.

— Отвечай на вопрос. Расскажи мне об этой миссис Муллинз. Зачем она ездила в Берлин? — лицо Берген непроницаемо, словно железная маска, а страх, который сначала читался в глазах, уступил место гневу. — У меня есть ощущение, что мне не понравится то, что я услышу.

Люси смотрит на свой запотевший стакан, на поверхности в пузырьках плавает кусочек лайма.

— Обратный билет и квитанция на аренду машины были в твоей сумке, которая, как всегда, открытая, лежала на столе, — говорит Берген.

Люси молчит. Она отлично знает, что Берген ничего не упускает из виду, даже если это ее не касается.

— Может, ты хотела, чтобы я их увидела?

— Не знаю. Я не думала об этом, — тихо отвечает Люси.

Берген наблюдает за тем, как по реке буксир тянет какой-то лайнер.

Люси нервно опускает с дивана ноги.

— Итак, Рокко Каджиано совершил самоубийство. Полагаю, вы с ним нигде случайно не столкнулись, пока ты была в Европе? Не могу утверждать, что вы были именно в Щецине, хотя знаю, что многие кто едет именно в эту часть северной Польши, точно так же, как вы с Руди, летят сначала в Берлин.

— У тебя блестящее будущее в прокуратуре, — произносит Люси, не поднимая глаз. — Я бы в жизни не смогла выдержать твой допрос.

— Господи, даже не хочу себе этого представлять. Итак, мистер Каджиано, бывший адвокат мистера Жан-Батиста мертв, с пулей в голове. Полагаю, ты рада.

— Он собирался убить Марино.

— Кто тебе сказал? Рокко или Марино?

— Рокко, — признается Люси.

Она зашла слишком далеко, но теперь уже поздно, ей нужно выговориться.

— В гостиничном номере, — добавляет она.

— Боже мой.

— Так было нужно, Хайме. Это то же самое что… Что солдаты делали в Ираке, понятно?

— Нет, непонятно, — качает головой Берген. — Как ты могла пойти на такое?

— Он хотел умереть.

79

Люси рассматривает самый красивый персидский ковер, который она когда-либо видела. Она часто приходила сюда, давно, в прошлом, когда у них с Берген были совсем другие отношения.

Они стоят друг напротив друга в разных концах гостиной.

— Трудно представить тебя одетой, как проститутка, и спорящей с каким-то пьяным мужиком, — продолжает Берген. — Плохая работа, Люси.

— Я совершила ошибку.

— Да уж.

— Мне нужно было вернуться за полицейской дубинкой, — говорит Люси.

— Кто из вас нажал на курок?

Этот вопрос приводит Люси в ужас. Она не хочет вспоминать.

— Рокко хотел убить Марино, собственного отца, — снова повторяет Люси. — Собирался прикончить его, когда Марино поедет на рыбалку. Рокко хотел умереть. Он сам себя убил, что-то вроде того.

Берген выглядывает в окно, стискивает руки.

— Он сам убил себя, что-то вроде того. Вы что-то вроде убили его. Что-то вроде мертв. Что-то вроде лжесвидетельства.

— Так было нужно.

Берген не хочет об этом слышать, но у нее нет выбора.

— Правда, нужно.

Берген молчит.

— Он был в розыске. Он был уже приговорен к смерти. Шандонне нашли бы его, и ему бы не поздоровилось.

— О да, убийство из милосердия, — наконец произносит Берген.

— Это то же самое, что наши солдаты делали в Ираке.

— Убийство ради мира во всем мире, ура!

— Дни Рокко были сочтены.

— Конечно, какая разница, он уже был мертв, Люси.

— Пожалуйста, перестань издеваться.

— Мне что, тебя поздравить? — продолжает Берген. — Ты еще и меня в это втянула, потому что теперь я все знаю. Я. Все. Знаю, — повторяет она, выделяя каждое слово. — С ума сойти! Господи, я сидела тут, — она поворачивается лицом к Люси, — и как дура переводила тебе эти чертовы отчеты. С таким же успехом ты могла заявиться ко мне в офис и признаться в убийстве, а я бы ответила: «Не беспокойся, Люси. Мы все совершаем ошибки», или «Это произошло в Польше, там не моя юрисдикция, поэтому все в порядке», или «Расскажи мне все, если тебе станет от этого легче». Видишь, я с тобой даже не могу быть настоящим окружным прокурором. Когда мы одни, в моей квартире — это не работа, Люси.

80

— Жидкость, белая, словно свет, искрящаяся. Страница сорок семь! Кто здесь!

— Господи боже! — в окошке, словно вспышка, появляются глаза, на этот раз другие.

Жан-Батист чувствует тепло взгляда, но это тепло слабое, тепло тлеющего угля.

— Шандонне, черт возьми, заткнись! Уже достал своими номерами страниц, меня тошнит от тебя. Ты что, книгу прячешь? — взгляд быстро, словно искра, скользит по камере. — И вынь, наконец, руку из штанов, Мини-член!

— Мини-член, Мини-член, — раздается, словно из ада, зловещий смех Зверя.

Однажды Жан-Батист был в шести метрах от него. Это расстояние от окошка в камере до зоны отдыха на первом этаже.

Заключенному с привилегиями разрешается часовая прогулка по прямоугольной клетке с деревянным полом и проволочным ограждением, словно в зоопарке. Там совершенно нечего делать, можно только бросать кольца или просто бродить по ней. Чтобы пройти милю, по подсчетам Жан-Батиста, нужно сделать семьдесят кругов. Но ему разрешен лишь один час прогулки в неделю. Обычно он бегает по кругу, равнодушный к злобным шуточкам заключенных и к их пристальным, обжигающим взглядам. Эти прогулки — единственная возможность поговорить и увидеть друг друга, хоть на расстоянии. Многие из этих разговоров довольно дружелюбные и даже смешные. Жан-Батиста не волнует, что с ним дружелюбно никто не разговаривает, а веселятся все, в основном, издеваясь над ним.

Он знает о Звере все. Хоть этот заключенный не из примерных, у него есть привилегии — ежедневные прогулки и, конечно, радио. Впервые Жан-Батист в полной мере ощутил присутствие Зверя, когда двое охранников вели того к прогулочной зоне. Жан-Батист почувствовал тогда всю нездоровую энергию Зверя, направленную на его камеру.

Настало время смотреть, и волосатое лицо Жан-Батиста появляется в окошке. Однажды Зверь может пригодиться.

— Смотри, придурок! — Зверь снимает рубашку и показывает мускулистые руки, сплошь покрытые татуировками. Он ложится на пол и начинает отжиматься на одной руке. Лицо Жан-Батиста исчезает, он тщательно изучил Зверя, его мускулистое тело со светлыми волосами на груди. Зверь привлекательный мужчина, опасно привлекательный, с широкими скулами, красивыми зубами, прямым носом и холодными карими глазами.

Он носит очень короткую стрижку, и, даже зная, что он частенько избивает своих женщин и любит грубый секс, невозможно предположить, что на самом деле он предпочитает похищать молодых девушек, мучить их до смерти, а потом совершать половой акт с мертвым телом. Иногда он возвращается туда, где похоронил их, выкапывает и снова извращается, до тех пор пока разложение не достигает той стадии, на которой даже он не сможет это выносить.

Его прозвали Зверем потому, что он закапывает трупы, словно животное. Говорят, что он еще и каннибал. Некрофилия, каннибализм и педофилия — вот что вызывает отвращение у здешних заключенных. Они могли насиловать, душить, убивать, расчленять, приковывать своих жертв в подвалах (лишь несколько примеров), но насиловать детей или тела мертвых девушек, поедать трупы — за такое многие заключенные мечтают убить Зверя.

Жан-Батист не тратит время на мысли о том, как бы он стал убивать Зверя — это пустые фантазии тех, кто не может подобраться к Зверю ближе, чем на три метра. Необходимость изолировать заключенных друг от друга вполне понятна. Когда люди приговорены к смерти, им больше нечего терять, им ничего не стоит снова убить. По мнению Жан-Батиста, ему всегда было нечего терять, и таким образом, нечего достигать, поэтому жизнь для него не существовала. С самого детства он был тем, кого прокляли, заклеймили и вынесли за рамки общества.

Посмотрим.

Он размышляет, сидя на металлическом унитазе, вспоминает, как мать вела его в ванную, откуда открывался вид на Сену. Поэтому для Жан-Батиста Сена связана с купанием. Он вспоминает, как мать намыливала его щуплое тельце душистым мылом, просила сидеть смирно, пока сбривала отцовской бритвой завитки нежных волос с лица, рук, спины, шеи.

Иногда, нечаянно порезав Жан-Батисту палец или несколько пальцев, она прикрикивала на него, словно в ее неуклюжести был виноват он. Пространство между пальцами брить было особенно трудно. От алкоголя у мадам Шандонне дрожали руки и часто случались приступы ярости, поэтому, когда однажды она чуть не отрезала Жан-Батисту левый сосок, этим процедурам пришел конец. Отцу пришлось вызывать семейного доктора, мсье Рейно, который успокаивал Жан-Батиста, уговаривал его вести себя как un grand garçon[24], а малыш пронзительно кричал каждый раз, когда иголка пронзала его окровавленную кожу, пришивая бледный болтающийся сосок к пушистой груди.

Его мать-алкоголичка рыдала и заламывала руки, обвиняя le petit monstre vilain[25] в том, что он не мог посидеть смирно. Слуга вытирал кровь маленького монстра, а отец маленького монстра курил французские сигареты и жаловался, как тяжело иметь сына, носящего un costume de singe — костюм обезьяны.

Мсье Шандонне мог открыто говорить и шутить с мсье Рейно, единственным врачом, который мог приближаться к Жан-Батисту, когда тот, маленький монстр, une espèce d'imbécile, рожденный в костюме обезьяны, жил с семьей в hôtel particulier и ночевал в своей комнате в подвале. Никаких медицинских карточек, даже свидетельства о рождении, о чем позаботился мсье Рейно. Его вызывали к Жан-Батисту только в чрезвычайном случае, такие пустяки, как болезни или травмы, например, ушные боли, высокая температура, ожоги, вывихнутая лодыжка или запястье, вросший ноготь и другие несчастья, из-за которых многие дети его возраста попадали к врачу, в случае с Жан-Батистом не считались. Сейчас месье Рейно уже очень старый человек, но он не посмеет заговорить о Жан-Батисте, даже если пресса выложит кругленькую сумму, чтобы выпытать секреты о его бывшем печально известном пациенте.

81

Люси охватывает стыд и неподдельный страх.

Она рассказала Берген все, что произошло в номере 511 в гостинице «Рэдиссон», но не сказала, кто именно застрелил Рокко.

— Кто спустил курок, Люси? — настаивает Берген.

— Неважно.

— Раз ты не хочешь отвечать на мой вопрос, полагаю, это была ты.

Люси молчит.

Берген смотрит на сверкающие огни города, которые внезапно обрываются, превращаются в темноту Гудзона, и снова становятся переливчатыми огнями городских просторов Нью-Джерси. Расстояние между ней и Люси кажется непреодолимым, словно она стоит в воздухе по ту сторону окна.

Люси осторожно подходит ближе, хочет дотронуться до плеча Берген и ужасается при мысли, что если сделает это, Берген может исчезнуть навсегда.

— Марино не нужно об этом знать, — говорит Люси. — Моей тете тоже.

— Я должна тебя ненавидеть, — произносит Берген.

От нее пахнет духами. Уловив этот насыщенный, и в то же время легкий запах, Люси понимает, что Берген надушилась не для мужа, ведь его здесь нет.

— Называй это как хочешь, — продолжает Берген, — но вы с Руди совершили убийство.

— Слова, — отвечает Люси. — Потери на войне. Самозащита. Судебно-наказуемые проступки. Защита частной собственности. Все слова, законные термины, прикрывающие проступки, которые нельзя прощать, Хайме. Клянусь тебе, это не доставило мне никакой радости, никакого сладкого чувства отмщения. Он был жалким трусом, слюнтяем, в своей ужасной бесполезной жизни он жалел только об одном — что пришел его черед расплачиваться. Как мог у Марино родиться такой сын? Какие клетки должны соединиться в человеческом организме, чтобы появился Рокко?

— Кто еще знает?

— Руди. Теперь ты…

— Кто-нибудь еще? Может, это было задание? — не унимается Берген.

Люси размышляет об инсценированном убийстве Бентона, о многих событиях и разговорах, о которых никогда не расскажет Берген. Годами это терзало Люси, приводило ее в отчаянье.

— В этом косвенно замешаны и другие. Но я не могу об этом говорить. Правда, — отвечает Люси.

Берген не знает, что Бентон жив.

— Черт, какие другие?

— Я сказала косвенно. Не могу больше ничего сказать, не могу.

— Те, кто отдают тайные приказы, остаются незамеченными. Это твои другие? Те, кто отдавал приказы?

— Не конкретно насчет Рокко, — Люси вспоминает сенатора Лорда, группировку Шандонне. — Скажем так, есть люди, которые хотели видеть Рокко мертвым. Просто раньше у меня было недостаточно информации. В письме Шандонне я получила нужные сведения.

— Понятно. Конечно, Жан-Батисту Шандонне можно верить, как любому другому психопату. Кто бы ни был косвенно вовлечен в это, Люси, он уже исчез, можешь мне поверить.

— Не знаю. Были задания по поводу группировки Шандонне, причем уже давно, много лет. Я делала, что могла пока работала на Бюро в Майами, но мало получалось. Сама понимаешь, там были свои правила.

— О да, конечно, правила, — холодно произносит Берген.

— До этого случая с Рокко все было безрезультатно.

— Ну на этот раз ты добилась большого результата, Люси. Скажи мне одну вещь, ты думаешь, вы сможете избежать наказания?

— Да.

— Вы с Руди наделали ошибок, — говорит Берген. — Ты оставила полицейскую дубинку, и пришлось за ней возвращаться, тебя видели несколько человек. Плохо, очень плохо. Вы инсценировали самоубийство очень профессионально, тщательно. Может, слишком профессионально. Я бы удивилась идеальной чистоте комнаты, пистолета, бутылок, одни отпечатки Рокко, что за чудеса. Я бы удивилась высокой стадии разложения, несовпадающей со временем смерти. И еще эти мухи, трупные мухи, которые не любят прохладную погоду.

— В Европе обычная разновидность трупной мухи, они уже привыкли к прохладной погоде, даже до минус девяти. Конечно, теплая погода предпочтительнее.

— Наверное, ты научилась этому от тети. Она гордилась бы тобой.

— Ты бы удивилась, — Люси возвращается к ошибкам. — Ты всегда всему удивляешься, поэтому ты та, кто ты есть.

— Ты зря недооцениваешь польские власти и медэкспертов, Люси. Они не так уж плохи. Если что-нибудь укажет на тебя, я не смогу тебе помочь. Этот разговор останется между нами. Сейчас я твой адвокат, а не прокурор, и хоть это неправда, придется как-то с этим жить. Но кто бы ни дал тебе это задание, неважно как давно, он не ответит на твои звонки, забудет твое имя, просто пожмет плечами, услышав о тебе на каком-нибудь заседании, или за коктейлем, или еще хуже, превратит это в шутку или историю слишком усердного частного детектива.

— Такого не будет.

Берген поворачивается к Люси, хватает ее за руки:

— Как ты можешь быть уверена в этом, ты что, глупая? У тебя всегда была голова на плечах, что с тобой случилось?

У Люси горят щеки.

— На свете много людей, которые умеют использовать других. Они втянут тебя в грязную авантюру якобы ради мира и справедливости, а потом исчезнут, рассеются, словно дымка, окажутся выдуманными. А ты будешь гнить в какой-нибудь федеральной тюрьме, или тебя выдадут другой стране, и ты станешь удивляться, а действительно ли они существовали, те люди и, наконец, сама поверишь в то, что это лишь плод твоего воображения, потому что все вокруг будут считать тебя сумасшедшей, которая совершила преступление, выполняя секретную миссию. Кого? ЦРУ? ФБР? Чертова Пентагона? Секретной службы Ее Величества? А может, Рождественского кролика?

— Перестань, — восклицает Люси. — Все не так.

Берген трясет ее за плечи:

— Хоть один раз в жизни послушай меня!

Люси смаргивает слезы.

— Кто? — спрашивает Берген. — Кто послал тебя на это проклятое задание? Я знаю этого человека?

— Пожалуйста, перестань! Я не могу тебе сказать и никогда не скажу! Так много всего… Хайме, тебе лучше не знать. Пожалуйста, поверь мне.

— Господи! — хватка Берген ослабляется, но она не отпускает Люси. — Господи, Люси. Посмотри на себя. Ты вся дрожишь.

— У тебя не получится, — Люси сердито отступает назад. — Я не ребенок. Когда ты прикасаешься ко мне… — она отступает еще на шаг. — Когда ты прикасаешься ко мне, это все еще что-то значит для меня. Поэтому не надо. Слышишь, не надо.

— Я знаю, что это значит, — произносит Берген. — Прости.

82

В десять вечера Скарпетта выходит из такси напротив дома Берген.

Она никак не может найти племянницу, ее тревога усиливается с каждым звонком. Люси не отвечает ни на городской, ни на мобильный. На работе сказали, что не в курсе, где она. Зная свою безрассудную упрямую племянницу, Скарпетта начинает воображать невесть что. Ее смешанные чувства по поводу новой работы Люси со временем стали еще противоречивее. Люси живет в постоянной опасности, в атмосфере секретности. Возможно, это подходит ее характеру, но пугает и беспокоит Скарпетту. Очень часто Люси невозможно найти, и Скарпетта почти никогда не знает, чем она занимается.

Внутри роскошного многоэтажного дома Берген Скарпетту приветствует консьерж.

— Я могу вам чем-то помочь, мадам?

— Хайме Берген, — отвечает Скарпетта. — Последний этаж.

83

Когда Люси узнает, что в квартиру Берген поднимается Скарпетта, ее первая мысль — убежать.

— Успокойся, — говорит Берген.

— Она не знает, что я здесь, — расстроено произносит Люси. — Сейчас я не могу с ней встретиться.

— Все равно когда-нибудь придется. Почему бы не сейчас?

— Но она не знает, что я здесь, — снова повторяет Люси. — Что я ей скажу?

Берген бросает на нее странный взгляд, пока они ждут лифта.

— А чем тебе не нравится правда? — злится Берген. — Можешь сказать ей правду. Знаешь, периодически не врать очень полезно.

— Я не вру, — говорит Люси. — Никогда, если только не ради работы, особенно если это работа под прикрытием.

— Проблемы возникают, когда эти границы стираются, — Берген подходит к лифту. — Посиди в гостиной, — говорит она Люси, словно та ребенок. — Сначала я с ней поговорю.

Фойе квартиры Берген отделано мрамором, напротив изящного лифта из желтой меди букет живых цветов в вазе на столе. Берген не видела Скарпетту несколько лет, и когда та выходит из лифта, она разочарована. Кей Скарпетта выглядит усталой, мятая одежда, беспокойный взгляд.

— Кто-нибудь вообще отвечает сегодня на звонки? — сразу говорит она. — Я пыталась дозвониться Марино, Люси, тебе. У тебя было занято целый час, и я подумала, что хоть кто-нибудь дома.

— Я отключила телефон… Не хотела, чтобы прервали серьезный разговор.

Скарпетта, кажется, ее не слышит.

— Извини, что врываюсь к тебе, Хайме. Я вне себя.

— Могу представить. Перед тем как ты войдешь, хочу сказать, что Люси здесь, — произносит она, как ни в чем не бывало. — Не хотела тебя шокировать, но думаю, я тебя успокоила.

— Не совсем. В ее офисе мне отказались помочь, то есть, даже для меня Люси не было.

— Пожалуйста, входи, Кей, — предлагает Берген.

Они проходят в гостиную.

— Привет, — Люси обнимает тетю.

Скарпетта ведет себя сдержанно.

— Почему ты так со мной поступаешь? — спрашивает она, не обращая внимания на присутствие Берген.

— Как поступаю? — Люси возвращается в гостиную и садится на диван. — Ну, идите сюда, чего там стоять? — приглашает она.

— Если ты не скажешь ей, — говорит Берген, — я не хочу участвовать в разговоре.

— Не скажет чего? — Скарпетта садится напротив Люси. — Что ты должна мне сказать, Люси?

— Думаю, ты слышала, что Рокко якобы совершил самоубийство в Польше? — спрашивает ее Берген.

— Я сегодня ни о чем не слышала, — отвечает Скарпетта. — Сначала обрывала телефоны, потом летела в самолете, потом поймала такси, чтобы приехать сюда. Что значит — якобы?

Люси молча опускает глаза. Берген стоит возле двери и тоже молчит.

— Ты пропала на несколько дней. Никто не хотел говорить мне, где ты, — тихо произносит Скарпетта. — Ты была в Польше?

— Да, — отвечает Люси после долгой паузы.

— О господи, — шепчет Скарпетта. — Предположительно совершил самоубийство, — повторяет она.

Люси рассказывает о письме Шандонне, в котором он предоставил информацию об убитых журналистах и сообщил местонахождение Рокко. Она рассказывает, как его объявили в розыск.

— И мы с Руди нашли его, нашли в гостинице, где он обычно останавливался, когда приезжал по своим грязным делишкам в Щецин. Мы сказали ему, что его ищут, и все. Конец. Потому что, так или иначе, о нем бы позаботились Шандонне.

— И он убил себя, — делает вывод Скарпетта, заглядывая Люси в глаза.

Люси не отвечает. Берген выходит из комнаты.

— Интерпол уже распространил эту информацию, — бессмысленно произносит Люси. — Полиция принимает версию самоубийства.

Это на время успокаивает Скарпетту, потому что сейчас у нее нет сил выяснять правду.

Она открывает сумку и протягивает Люси письмо от Шандонне. Люси сразу же идет в кабинет Берген.

— Пожалуйста, пойдем, — начинает говорить Люси.

— Нет, — отвечает Берген, в ее взгляде читается разочарование и осуждение. — Как ты можешь ей лгать?

— Я не лгала и никогда этого не делала.

— Верится с трудом. Как насчет всей правды, Люси?

— Я расскажу. Когда придет время. Она получила письмо от Шандонне. Ты должна на это посмотреть. Происходит что-то странное.

— Это точно, — Берген поднимается из-за стола.

Они возвращаются в гостиную, рассматривают письмо и конверты в защитной упаковке.

— Непохоже на письмо, которое получила я, — сразу говорит Люси. — Оно было написано заглавными буквами и отправлено по обычной почте. Думаю, его отправил Рокко. С чего бы Шандонне писать мне и Марино заглавными буквами?

— Как выглядела бумага? — спрашивает Скарпетта.

— Как из блокнота, разлинованная.

— В Полунской тюрьме бумага обычная, белая, двадцать фунтов упаковка. Такая же, какую многие используют в принтере.

— Если не он посылал письма мне и Марино, тогда кто? — Люси медленно соображает, ей кажется, что голова сейчас лопнет от избытка информации.

Именно благодаря письму Люси приговорила Рокко к смерти. Когда они с Руди пришли к Рокко, тот ведь не признался в этом преступлении. Люси вспоминает, как он поднял к потолку глаза, это была его единственная реакция. Она не может знать наверняка, что значил его жест. Она не может знать, правдива ли та информация, которую она послала в Интерпол. Этого было достаточно для ареста, но очень возможно, недостаточно для обвинения, ведь деталей Люси не знает. Правда ли, что Рокко встречался с теми двумя журналистами за несколько часов до их смерти? Даже если так, он ли их убил?

Люси несет ответственность за то, что Рокко был объявлен в розыск. По этой причине он знал, что его жизнь кончена, неважно, сознался он в чем-то или нет. Он стал беглым, и если не они с Руди, то Шандонне распорядились бы его жизнью. Он должен был умереть. Это было необходимо. Люси убеждает себя, что мир стал немного лучше после смерти Рокко.

— Кто написал мне это чертово письмо? — говорит Люси. — Кто написал Марино и то, первое письмо, тебе? — она смотрит на Скарпетту. — Помнишь, письма с рассылкой из Национальной Академии Юстиции? Я была уверена, что это он их написал, они в его стиле.

— Согласна, — говорит Скарпетта. — Следователь в Батон-Руж тоже получил письмо.

— Может, Шандонне просто изменил почерк, когда писал это? — Люси показывает на изящный почерк. — Может, этот ублюдок уже не в тюрьме?

— Я слышала о звонках в твой офис. Зак дозвонился до меня. Думаю, мы не можем быть на сто процентов уверены, что Шандонне все еще в тюрьме, — отвечает Скарпетта.

— Мне кажется, — говорит Берген, — он бы не смог раздобыть ни блокнотную бумагу, ни конверты Национальной Академии Юстиции, находись он по-прежнему в тюрьме. Сложно сделать копии этих конвертов на компьютере?

— Господи, я чувствую себя такой беспомощной, — говорит Люси. — Вы не представляете, что я чувствую. Это легко сделать, можно отсканировать конверт, потом напечатать любой адрес и распечатать на подходящем конверте. Я бы сделала это за пять минут.

— Это ты сделала, Люси? — спрашивает Берген, внимательно наблюдая за Люси.

— Я? Зачем мне это делать? — ошарашенно произносит та.

— Ты только что сказала, что могла бы, — мрачно говорит Берген. — Как оказалось, ты способна на многое. Очень удобно было бы использовать информацию в письме как предлог, чтобы поехать в Польшу и найти Рокко, который сейчас мертв. Я ухожу. Я все-таки прокурор и не хочу больше слышать ни лжи, ни признаний. Если вы с тетей хотите поговорить, пожалуйста. Я должна включить телефон, мне нужно сделать несколько звонков.

— Я не лгала, — говорит Люси.

84

— Садись, — Скарпетта обращается к Люси, словно та еще ребенок.

Свет в гостиной выключен, и очертания Нью-Йорка, маня и отталкивая, словно яркая порхающая над городом вспышка, окружают их. Скарпетта может часами смотреть на город, как из своего дома обычно смотрит на море. Люси садится напротив нее на диван.

— Мне нравится это место, — произносит Скарпетта, всматриваясь в ночной город.

Она ищет глазами луну, но не может увидеть ее за домами. Люси тихо плачет.

— Я часто думаю, какой бы ты была, окажись я твоей матерью. Выбрала бы тогда этот опасный путь, шла бы напролом так же упрямо, безрассудно? Или женилась и родила детей?

— Я думаю, ты знаешь ответ, — тихо отвечает Люси, вытирая глаза.

— Может, получала бы стипендию Родса[26], поступила в Оксфорд и стала, в конце концов, знаменитым поэтом.

Люси поднимает на нее глаза, желая удостовериться, что тетя шутит. Но Скарпетта говорит серьезно.

— Спокойная жизнь, — мягко произносит Скарпетта. — Я вырастила тебя, точнее, заботилась о тебе, как могла. Не знаю, какого ребенка любят больше, чем я тебе любила и люблю. Но из-за меня ты увидела уродство этого мира.

— Благодаря тебе я увидела благородство, человечность, справедливость, — отвечает Люси. — Я ничего не хотела бы менять.

— Тогда почему ты плачешь? — Скарпетта наблюдает за сигнальными огоньками самолетов, которые проплывают по небу, словно маленькие планеты.

— Я не знаю.

— Вот так ты говорила в детстве, — улыбается Скарпетта. — Когда тебе было грустно, и я спрашивала у тебя, что случилось, ты отвечала «не знаю». Но я видела, что ты грустила.

Люси вытирает слезы.

— Я не знаю, что случилось в Польше, — вдруг произносит ее тетя.

Скарпетта поправляет подушки на диване, им предстоит длинный разговор. Она смотрит словно сквозь Люси, на ночь, мерцающую за окном. Когда людям нужно серьезно поговорить, им трудно смотреть друг другу в глаза.

— Мне не нужно, чтобы ты все рассказывала. Но я думаю, что это нужно тебе, Люси.

Ее племянница неподвижно смотрит на город внизу, думает о темной реке и освещенных кораблях. Корабли — это порты, а порты — это Шандонне, своего рода артерии, по которым они осуществляют незаконную торговлю. Рокко был лишь крошечным ответвлением, но имел отношение к Скарпетте, ко всем ним, так не могло оставаться.

Не могло.

Пожалуйста, прости меня, тетя Кей. Пожалуйста, скажи, что все в порядке. Пожалуйста, не презирай меня и не думай, что я стала такой же, как они.

— С тех пор как умер Бентон, ты превратилась в саму ненависть, в карающий меч, этот город стал слишком мал для тебя и не может утолить твою жажду силы, — мягко продолжает Скарпетта. — Это подходящее место, — говорит она. Обе смотрят на огни самого могущественного города на Земле. — Потому что однажды, когда пресытишься этой силой, ты поймешь, что невыносимо иметь так много.

— Ты говоришь это о себе, — без тени обиды произносит Люси. — Ты была лучшим медэкспертом в стране, может, и в мире. Ты была главной. Это невыносимо — сила, восхищение?

Красивое лицо Люси уже не такое грустное.

— Многое казалось невыносимым, — отвечает Скарпетта. — Многое. Нет, когда я была главной, моя сила не казалась невыносимой. А вот потерять ее… У нас с тобой разное отношение к силе. Я ничего не доказываю, а ты всегда пытаешься что-то доказать, даже если в этом нет необходимости.

— Ты ничего не потеряла, — говорит ей Люси. — Твое отстранение — всего лишь иллюзия. Политика. Не они дали тебе твою силу, поэтому не могут ее забрать.

— Что с нами сделал Бентон!

Ее восклицание поражает Люси, словно Скарпетта знает правду.

— С тех пор как он умер… Я все еще не могу заставить себя сказать это. Умер, — она замолкает. — С тех пор наши жизни рушатся, как осажденные города. Один город за другим. Ты, Марино, я. Особенно ты.

— Да, я сама ненависть, — Люси поднимается, подходит к окну и садится, скрестив ноги, на великолепный старинный ковер Хайме Берген. — Я мститель. Я признаю это. Я чувствую, что мир стал безопаснее, что ты в большей безопасности теперь, когда умер Рокко.

— Но ты не можешь изображать из себя Бога. Теперь ты даже не агент правоохранительных органов, Люси. Особый отдел — частная организация.

— Не совсем. Мы сотрудничаем с международными правоохранительными организациями, очень часто при поддержке Интерпола. Нас поддерживают и другие высокопоставленные лица, о которых я не могу говорить с тобой.

— Высокопоставленные лица, которые дали тебе законное право избавить мир от Рокко Каджиано? — спрашивает Скарпетта. — Люси, ты нажала на курок? Мне нужно знать. По крайней мере, хоть это.

Люси качает головой. Нет, она не нажимала на курок. Только потому, что Руди настоял на этом. Он не хотел, чтобы порох и кровь Рокко были на руках Люси. Поэтому он сделал все сам. Кровь Рокко на руках Руди. Это несправедливо. Люси говорит об этом тете.

— Я не должна была втягивать в это Руди. Я несу такую же ответственность за смерть Рокко, как и он. Честно сказать, я несу полную ответственность, ведь я потащила его с собой в Польшу.

Они разговаривают допоздна. Рассказав тете все, что случилось в Щецине, Люси ожидает свой приговор. Самым невыносимым наказанием будет исчезнуть из жизни Скарпетты, как исчез когда-то Бентон.

— Я чувствую облегчение оттого, что Рокко умер, — наконец говорит Скарпетта. — Что сделано, то сделано, — прибавляет она. — Когда-нибудь Марино захочет узнать, что действительно случилось с его сыном.

85

Голос доктора Ланье звучит бодро, словно он пошел на поправку, но это видимость, он на пределе сил, физических и моральных.

— Вы нашли для меня безопасное место, где я могу остановиться? — спрашивает по телефону Скарпетта из отеля «Мелроуз» на углу Шестьдесят третьей и Лексингтон.

Она предпочла не оставаться на ночь у Люси, несмотря на уговоры. Ей не удалось бы рано утром уехать в аэропорт без ведома племянницы.

— Самое безопасное место в Луизиане — мой загородный дом. Он не слишком велик, теперь вы понимаете, почему я не могу позволить себе иметь консультантов…

— Послушайте, — прерывает его Скарпетта, — сначала я должна попасть в Хьюстон, — она не уточняет детали. — Я могу быть у вас только послезавтра.

— Я встречу вас, только скажите, когда.

— Если сможете, достаньте мне машину, это будет лучше всего. Я сейчас еще ничего не знаю точно. Я слишком устала. Но я лучше как-нибудь сама доберусь, чтобы не утруждать вас. Только скажите, как доехать до вашего дома.

Она записывает адрес, решив, что легко найдет это место.

— Есть конкретные пожелания насчет машины?

— Надежную.

— Об этом я кое-что знаю, — отвечает следователь. — Я доставал много людей из ненадежных машин. Займусь этим сейчас же.

86

Трикси курит сигарету с ментолом и наблюдает, как Марино опустошает холодильник, забивая контейнер со льдом пивом, мясом, бутылками с горчицей и майонезом.

— Уже полночь, — Трикси вертит в руке бутылку пива, в горлышке которой застрял слишком большой кусок лайма. — Давай выспимся, а потом поедешь. По-моему, это гораздо благоразумнее, чем срываться среди ночи, полупьяным и в расстроенных чувствах.

Марино был в запое с тех пор, как вернулся из Бостона. Сидел напротив телевизора, отказывался отвечать на телефонные звонки, не хотел ни с кем разговаривать, даже с Люси и Скарпеттой. Около часа назад из офиса Люси пришло сообщение на его мобильный телефон, которое, наконец, протрезвило Марино ровно настолько, чтобы он смог встать с кресла.

Трикси поднимает бутылку, пытается вытолкнуть застрявший кусок лайма языком. Ей это удается, и пиво выплескивается ей в рот, стекает по подбородку. Раньше это показалось бы Марино смешным, но сейчас ничто не может заставить его улыбнуться. Он открывает дверцу морозилки, достает кубики льда и бросает их в свой контейнер. Настоящее имя Трикси — Тереза, ей тридцать лет, в дом Марино, расположенный в одном из рабочих кварталов Ричмонда, она переехала меньше года назад.

Марино зажигает сигарету и бросает взгляд на Трикси, на ее отекшее от выпивки лицо, на постоянно размазанную под глазами тушь. Ее светлые волосы настолько сожжены частыми окрашиваниями, что Марино противно к ним прикасаться. Он сказал ей об этом однажды, когда был пьян. Периодически ее оскорбленные чувства выплескиваются наружу, и когда он чувствует близкую бурю, то предпочитает уйти в себя или из квартиры.

— Пожалуйста, не уходи, — Трикси глубоко затягивается, и, едва вдохнув, выпускает дым. — Я знаю, что ты сделаешь. Ты просто не вернешься больше. Я видела, что ты запихивал в свой грузовик. Пистолеты, шар для боулинга, даже свои трофеи и рыболовные снасти, не говоря уже об одежде, которая тут висит бог весть сколько.

Она подходит к Марино и хватает его за руки. Тот щурится от дыма.

— Я тебе позвоню. Мне нужно в Луизиану, ты же знаешь. Док сейчас там, собирается там остаться, я ее знаю. Я ее слишком хорошо знаю, поэтому догадываюсь, что она хочет сделать. Даже если она мне ничего не говорит. Ты же не хочешь ее смерти, Трикси.

— Черт, я сыта ей по горло, не желаю больше слышать. Док то, Док это! — ее лицо становится злым, она отталкивает руку Марино, словно дотронуться до нее было его идеей. — С тех самых пор, как мы познакомились, ты не перестаешь твердить о ней. Она единственная женщина в твоей жизни. Я всего-навсего второсортный запасной игрок.

Марино морщится. Он не переносит экспрессивных определений Трикси, которые звучат из ее уст, словно фальшивые аккорды расстроенного пианино.

— Я всего лишь девушка, не приглашенная на праздник твоей жизни, — она продолжает разыгрывать драму. Драма — это все, что осталось от их отношений, плохо сыгранная мыльная опера.

Их ссоры происходят по большей части механически, и хотя Марино не любитель психологии, даже он понимает причину. Они с Трикси ссорятся из-за всего, потому что на самом деле ссорятся из-за ничего.

Трикси разворачивается и уходит, шлепая по полу босыми ногами с ярко-красным лаком на ногтях и размахивая толстыми руками. Пепел с сигареты падает на линолеум.

— Давай, катись в свою Луизиану к Доку, и может, когда ты вернешься, если вернешься, кто-нибудь другой будет жить на этой свалке, а я уйду. Уйду, уйду!

Час назад Марино попросил Трикси выставить дом на продажу. Она может тут жить, пока его не продадут.

Трикси выходит из комнаты, ее полная грудь, обтянутая цветастым синтетическим платьем подпрыгивает при каждом шаге. Марино испытывает чувство вины и в то же время злится на Трикси. Каждый раз, когда она попрекает его Скарпеттой, он выходит из себя, не в силах сдержать гнев, но не может защититься от ее нападок.

К сожалению, у него никогда ничего не было со Скарпеттой, и замечания Трикси еще сильнее ранят его задетое самолюбие. Марино плевать, что он потерял всех женщин, которые были в его жизни, для него важна лишь одна, которую ему никогда не получить. Вспышка гнева Трикси близится к пику и скоро пойдет на спад, приближая обычный неизбежный финал.

— Просто смотреть противно, до какой степени ты на ней помешан, — кричит Трикси. — Ты для нее всего лишь безотказный болван. Вот кем ты всегда для нее будешь. Здоровый, жирный, тупой болван! — ее голос срывается. — И мне плевать, умрет, она или нет! Смерть — это все равно единственное, что она знает.

Марино поднимает контейнер, словно пушинку, пересекает обшарпанную, захламленную гостиную и подходит к двери. Он окидывает взглядом комнату, останавливаясь на цветном телевизоре, уже не новом, но все-таки хорошем, фирмы «Сони». Он с грустью смотрит на свое любимое кресло, в котором провалялся, кажется, половину жизни, и сердце его сжимается. Марино представляет, сколько часов провел полупьяный, глядя футбол, как долго тратил время и силы на таких, как Трикси.

Она неплохая женщина, не злая. Ни одна из них не была злой, все они оказались просто жалкими, и сейчас он понимает, до какой степени жалок сам, потому что никогда не настаивал на большем, а мог бы.

— Я не буду тебе звонить, — говорит Марино. — Мне плевать, что станет с домом. Можешь его продать, сдать, жить в нем, плевать.

— Ты же это несерьезно, малыш, — Трикси начинает плакать. — Я люблю тебя.

— Ты не знаешь меня, — говорит с порога Марино. Он не чувствует в себе сил, чтобы уехать, он слишком устал, но сил на то, чтобы остаться, у него тоже нет.

— Конечно знаю, малыш, — она гасит об раковину сигарету и достает из холодильника еще одно пиво. — Ты будешь по мне скучать, — ее лицо, мокрое от слез, искажает улыбка. — Ты снова сюда притащишься. Я чуть с ума не сошла, когда ты сказал, что не вернешься. Ты вернешься, — она открывает бутылку. — И знаешь, почему? Знаешь, что заметила Детектив Трикси, а? Ты не берешь свои рождественские украшения. Все эти миллионы пластмассовых Санта Клаусов, оленей, снеговиков, гирлянд и остальных вещиц, которые ты так долго коллекционировал… Ты собираешься просто уехать и оставить все это в подвале? Ну уж нет, ни за что!

Она убеждает себя, что так оно и есть, Марино не уехал бы навсегда, не забрав любимые рождественские украшения.

— Рокко умер, — говорит он.

— Кто? — переспрашивает Трикси, ее лицо ничего не выражает.

— Вот видишь, именно это я имел в виду. Ты не знаешь меня, — произносит он. — Ну ничего, ты не виновата, — говорит Марино уходя. Из жизни Трикси, из Ричмонда. Навсегда.

87

Пропавшую женщину зовут Кэтрин Брусс.

Это последняя жертва серийного убийцы. Она считается похищенной, предположительно убитой. Ее муж, бывший пилот ВВС, сейчас работающий на компанию «Континенталь», был в отъезде. После того как на протяжении двух дней жена не отвечала на телефонные звонки, он забеспокоился и попросил друга зайти к нему домой. Кэтрин дома не оказалось, как и ее машины, которую впоследствии обнаружили на стоянке магазина «Уол-Март» возле университета Луизианы. Машина не привлекала внимания, потому что с таким количеством покупателей, стремящихся попасть в магазин, стоянка никогда не пустует, даже ночью. Ключи оказались в замке зажигания, двери не заперты, кошелек и бумажник исчезли.

Солнце только начинает всходить и постепенно освещает еще сонное небо, которое обещает сегодня быть ясным и голубым. До вчерашнего шестичасового выпуска новостей Ник ничего не знала о похищении. Она все еще не может в это поверить. Согласно имеющимся данным, друг Кэтрин Брусс сразу же обратился в полицию, то есть, вчера утром. Эта информация должна была тут же появиться в новостях. Чем занимаются эти идиоты в рабочей группе? Проверяли друга семьи, чье имя, кстати, не разглашается, на детекторе лжи, желая удостовериться, что Кэтрин действительно пропала? Или вскопали задний двор, чтобы убедиться, что муженек не прикончил ее перед отъездом?

Убийца получил дополнительные восемь часов, люди их потеряли, Кэтрин их потеряла. Она могла быть еще жива, а сейчас, скорее всего, уже мертва. Кто-то мог заметить ее и убийцу. Все может быть. Ник как одержимая ходит по стоянке в поисках хоть чего-нибудь, способного навести на след. Но место преступления не выдает своих тайн. Машину Кэтрин Брусс увезли, на стоянке повсюду валяется только мусор, жвачка и куча окурков.

Лишь в семь шестнадцать Ник повезло. Эта маленькая находка в детстве привела бы ее в восторг — две монеты по двадцать пять центов. Обе лежат решкой вверх. Когда выпадает решка — это к удаче, а сейчас удача нужна ей, как никогда. Услышав сообщение в новостях, она сразу примчалась сюда. Если эти две монетки и лежали здесь, фары их не высветили. И сегодня утром она их не увидела. Когда Ник приехала на стоянку, было еще темно. Она делает снимки монет и записывает их расположение, как ее учили в Академии. Надев перчатки, она кладет монеты в бумажный конверт и направляется в магазин.

— Мне нужно поговорить с менеджером, — обращается Ник к кассиру. Тот пробивает целую гору детской одежды, пока женщина с усталыми глазами, вероятно, мать, достает кредитку.

Ник думает о Бадди, и ей становится стыдно.

— Сюда, — кассир указывает на деревянную дверь.

Слава богу, менеджер на месте.

Ник показывает ему значок, спрашивая:

— Вы можете показать мне точное место, где нашли машину Кэтрин Брусс?

Менеджер, молодой приветливый парень, заметно расстроен.

— С радостью вам покажу. Я точно знаю, где это произошло. Полиция торчала тут несколько часов, пока машину не увезли. Это ужасно.

— Да, это ужасно, — соглашается Ник.

Когда они выходят на улицу, уже светло.

Монеты лежали примерно в семи метрах от того места, где нашли машину Кэтрин Брусс, черную «максиму» девяносто девятого года.

— Вы уверены, что именно здесь?

— Да, совершенно уверен, мадам. Именно здесь, в пятом ряду. Многие женщины, если приезжают вечером, предпочитают парковаться ближе к входу.

В ее случае это не помогло, но она хотя бы задумывалась о своей безопасности. А может, и нет. Большинство людей паркуются близко к входу, если не ездят на дорогих машинах и не боятся, что им поцарапают дверь. Обычно об этом волнуются мужчины. Ник никогда не понимала, почему женщины не интересуются машинами, и не заботятся о них так, как мужчины. Будь у нее дочь, она бы позаботилась о том, чтобы ее малышка знала название всех моделей машин. Ник говорила бы ей, что если она станет хорошо учиться и найдет хорошую работу, однажды будет ездить на «ламборгини». То же самое она говорит Бадди, у которого полно игрушечных спортивных машин, он любит катать их по стенам.

— Ничего необычного не заметили в тот вечер, когда она поставила машину на стоянку? Кто-нибудь вообще видел Кэтрин Брусс? — Ник обращается к менеджеру, с которым они осматривают стоянку.

— Нет. Не думаю, что она заходила в магазин, — отвечает тот.

88

«Белл-407» — самый красивый вертолет, который когда-либо видела Люси.

Естественно, ведь это ее вертолет, она разрабатывала в нем каждую деталь, за исключением изначального заводского набора компонентов. Четыре лопасти, мягкое планирование, максимальная скорость сто сорок узлов (чертовски здорово для гражданского вертолета) и компьютерный контроль за топливом — лишь часть основного оборудования. Плюс к этому — кожаные сиденья, баллонеты шасси для аварийной посадки на воду (что маловероятно), заземление, если вертолет врежется в высоковольтную линию (Люси обычно очень осторожно водит, чтобы допустить такое), запасной бак с горючим, система наблюдения за погодой, за воздушным пространством и компьютерная система позиционирования — все технические новинки, разработанные Люси.

Вертолетная стоянка находится на Гудзоне. На второй стартовой площадке Люси уже в четвертый раз обходит свою «ласточку», осматривает двигатель, проверяет уровень масла, фильтры, гидравлику. Если во время полета она потеряет гидравлику, ей придется вручную выравнивать вертолет. Слабой женщине это вряд ли удастся, именно поэтому Люси постоянно поднимает тяжести в спортзале.

Она с нежностью проводит рукой по хвостовой части и приседает, чтобы еще раз проверить антенны на днище вертолета. Люси залезает в кабину и глазами ищет Руди, ругая его за медлительность. Словно услышав ее, в дверях появляется Руди со спортивной сумкой в руках. Он направляется к вертолету и разочарованно смотрит на свободное левое сиденье. Сегодня он как всегда второй пилот. На Руди форменные штаны и тенниска, он выглядит простым симпатичным парнем.

— Знаешь, — говорит он, пристегиваясь, пока Люси быстро, но тщательно проводит предполетную проверку, проверяет предохранители, выключатели, дроссель. — Ты ужасно жадная, — говорит он. — Просто собственница какая-то!

— Потому что это мой вертолет, умник, — она заводит мотор. — Двадцать шесть ампер. Полный бак горючего. Не забывай, у меня больше часов и, кстати, больше свидетельств.

— Молчи, — добродушно говорит Руди, он всегда в отличном настроении, когда они летят вместе. — Слева чисто.

— Справа чисто.

89

Только во время полета с Люси Руди может испытать настоящий экстаз, почувствовать себя с ней единым целым.

Люси никогда не заканчивает то, что иногда начинает. Руди мог бы чувствовать себя использованным после того, как они уехали из Щецина, если бы не понимал, что произошло на самом деле. Простая реакция, характерная для большинства людей, видевших смерть или побывавших в любой стрессовой ситуации. Они нуждаются в тепле человеческого тела, для них секс — доказательство, что они живы. Руди иногда спрашивает себя, не поэтому ли он постоянно думает о сексе.

Он не влюблен в Люси, никогда бы не позволил этому случиться. Впервые увидев ее давным-давно, он и не собирался обращать на нее внимание. Она вылезала из огромного «Белл-412» после обычного показательного полета, который проводили каждый раз, когда эксперты из ФБР или какая-нибудь важная шишка посещала Академию. Руди полагал, что корректнее будет позволить молодой и привлекательной Люси, единственной женщине в Службе спасения, приветствовать какого-то там министра.

Он наблюдал, как она выключила двигатель громадного двухмоторного чудовища и вылезла из вертолета. На ней была темно-синяя форма и черные сапоги по щиколотку. Он удивился, увидев красивую девушку, которая уверенно и грациозно шагала к министру. Она выглядела очень женственно, и Руди начал сомневаться в правдивости слухов о ней. Ее тело притягивало взгляд, она двигалась, словно экзотическое животное, тигр, подумал Руди, наблюдая, как она подошла к министру юстиции и вежливо пожала ему руку.

Люси атлетического сложения, но при этом женственна, к ней очень приятно прикасаться. Руди научился не любить ее слишком сильно, он знает, когда остановиться.

Через минуту вертолет готов к взлету, электроника и наушники включены, шумно вращаются лопасти — самая чудесная музыка. Руди чувствует, как вместе с вертолетом поднимается настроение Люси.

— Мы взлетели, — говорит она в микрофон. — Вертолет четыре-ноль-семь Танго-Лима, направляется на юг с тридцать четвертой.

Больше всего на свете Люси нравится летать. Она может ровно держать вертолет даже при сильном ветре. Развернув вертолет, она отжимает рычаг и направляется на юг.

90

Скарпетта вылетает в Хьюстон самым ранним рейсом, и, учитывая разницу во времени, приземляется в аэропорту Джорджа Буша в пятнадцать минут одиннадцатого утра.

Путь на север в Ливингстон занял еще час сорок. Она не стала брать напрокат машину и самостоятельно искать дорогу к Полунской тюрьме, а наняла шофера, как оказалось, это было мудрое решение. По пути Скарпетта насчитала столько поворотов, что наверняка заблудилась бы, поехав одна. Мысли беспорядочно бродят в голове, Скарпетта не в силах сейчас ни о чем думать.

Она совершенно бесстрастна, обычное состояние при даче показаний в суде, когда адвокаты защиты нападают, словно хищники, с нетерпением ожидая запаха крови. Но редко удается ее ранить и никогда — ранить смертельно. Где-то в глубине, в спасительном убежище своего мозга, Скарпетта молчит всю дорогу. Она не разговаривает с водителем, сказав лишь, куда ехать. Водитель явно очень разговорчивая женщина, но Скарпетта сразу предупредила, что не хочет беседовать, ей нужно поработать.

— Хорошо, — ответила женщина, одетая в черную форму, кепку и галстук.

— Вы можете снять кепку, — сказала ей Скарпетта.

— Спасибо большое, — женщина с облегчением сняла кепку. — Не представляете, как я не люблю эту форму, но большинство пассажиров предпочитают, чтобы я выглядела, как подобает шоферу.

— Уж лучше не надо, — сказала Скарпетта.

Впереди появляется тюрьма, современная бетонная крепость, больше похожая на огромный плавучий корабль с рядом симметричных маленьких окошек. Двое рабочих на крыше что-то оживленно обсуждают. Вокруг здания разбит большой газон, по периметру тюрьму окружают толстые кольца колючей проволоки, они сверкают на солнце, словно полированное серебро. Охранники на постах то и дело осматривают территорию в бинокль.

— Брр, — содрогается шофер. — От этого места мне не по себе.

— Все будет нормально, — уверяет ее Скарпетта. — Они покажут вам, где припарковать машину, и вы подождете меня там. Не советую тут прогуливаться.

— А если мне понадобится в туалет? — беспокойно спрашивает шофер, останавливаясь у поста.

Началось. Это, наверное, самая опасная миссия, которую когда-либо брала на себя Скарпетта.

— Тогда, думаю, вам просто надо будет у кого-нибудь спросить, — отстраненно произносит она, опускает окно и передает охраннику свои водительские права, значок, бумажник с удостоверением личности и документами медэксперта.

Оставив работу в Ричмонде, она чувствовала себя так же ужасно, как и Марино. Скарпетта так и не вернула свой значок, и никто не подумал попросить его. Или никто не осмелился. Может, она и правда больше не главная, но Люси права — никто не может лишить Скарпетту природного дара, умения делать работу, которую она все еще любит. Скарпетта знает, что она хороший эксперт, даже если никогда в этом не признается.

— К кому? — спрашивает охранник, протягивая ей права и документы.

— К Жан-Батисту Шандонне, — отвечает Скарпетта, вздрогнув от звука его имени.

Кажется, будто охранник довольно небрежно относится к своим обязанностям, учитывая обстановку и ответственность, возложенную на него. Но его поведение и возраст говорят скорее о том, что он уже давно работает в тюремной системе и едва ли замечает атмосферу угрозы и опасности, неизбежно исходящую от мира, частью которого он становится каждый день, приходя на работу. Он заходит в будку и проверяет список.

— Мадам, — обращается он к шоферу, указывая на стеклянный фасад здания тюрьмы, — поезжайте вперед, вам скажут, где припарковать машину.

Развевающийся флаг Техаса словно провожает Скарпетту. Погода напоминает ей осень, небо кристально чистое, щебечут птицы. Природа живет своей жизнью, не зная зла.

91

Жизнь в тюрьме не меняется.

Приговоренные приходят и уходят, старые имена исчезают в безмолвии. Спустя несколько дней, а может, недель — Жан-Батист часто теряет счет времени — имена бывших заключенных забываются, их заменяют новые, прибывшие для ожидания смерти. Камера 30 — Жан-Батист. Камера 31 — справа от Жан-Батиста — Мотылек. Этого маньяка-некрофила так называют, потому что у него постоянно трясутся руки, словно он машет крыльями, и кожа у него серого цвета. Он любит спать на полу, просыпаясь, когда гасят свет, и его тюремная одежда всегда покрыта толстым слоем серой пыли, словно крылышки мотылька.

Жан-Батист бреет руки, длинные завитки волос медленно падают в раковину.

— Так, Волосатик, — в окошке появляются чьи-то глаза. — Твои пятнадцать минут почти истекли. Еще две минуты, и я забираю бритву.

— Certainment[27], — он намыливает другую руку дешевым мылом, осторожно выбривая пространство между пальцами.

Нелегко ему даются и пучки волос, торчащие из ушей, но кое-как он справляется и с ними.

— Время вышло.

Жан-Батист не спеша споласкивает бритву.

— Ты побрился, — Мотылек говорит так тихо, что другие редко его слышат.

— Oui, mon ami[28]. Я выгляжу прекрасно.

Из-под двери выезжает ящик, и охранник отступает назад, подальше от бледных голых пальцев, возвращающих пластиковую бритву.

92

Мотылек сидит на полу и катает мяч так, чтобы тот ударился о стену и вернулся по той же траектории.

Он молчит, кажется таким слабым. Единственное удовольствие, которое он получал от убийств, это секс с мертвым телом. У мертвой плоти нет энергии, кровь теряет магнетические свойства. Жан-Батист использовал очень эффективный метод, когда убивал — женщина с тяжелой травмой головы могла прожить довольно долго, достаточно долго, чтобы Жан-Батист успел укусить и выпить ее жизнь, ее кровь, подпитывая свой магнетизм.

— Прекрасный денек, не так ли? — тихое замечание Мотылька осторожно проникает в камеру Жан-Батиста. Он единственный может услышать этот голос. — Облаков нет, позже может появиться некоторая облачность, но после полудня она уйдет на юг.

У Мотылька есть радио, он как одержимый постоянно слушает прогноз погоды.

— Вижу, у мисс Джитльмэн новая машина, симпатичный маленький «БМВ-роудстер», серебряного цвета.

В каждой камере есть маленькое отверстие с решеткой, оно выходит на улицу, и заключенные могут увидеть парковку перед главным входом в тюрьму. В одиночных камерах смотреть больше не на что, поэтому заключенные весь день таращатся в это окно. В каком-то смысле, это их маленькая месть охранникам, ведь работники тюрьмы не любят, когда заключенные узнают какие-то детали из их личной жизни. Теперь жертвой стала мисс Джитльмэн, молодая симпатичная сотрудница информационной службы — сообщение про ее новенький «БМВ» будет передаваться из уст в уста, пока не обойдет всю тюрьму.

Жан-Батист, наверное, единственный, кто редко смотрит в эту щель, называемую окном. После того как он запомнил все машины, их цвета, модели, номера и, конечно, владельцев, Жан-Батист считает бессмысленным подходить к окну. Единственное, что там меняется — цвет неба. Он слезает с унитаза, даже не натянув штаны, и выглядывает в окно. Слова Мотылька показались ему интересными. Заметив на стоянке «БМВ», Жан-Батист задумчиво возвращается на унитаз.

Он думает о письме, которое послал прекрасной Скарпетте, представляет, как это письмо все изменило, и теперь она, наконец, должна подчиниться его воле.

Сегодня Зверю разрешат четыре часа общения со священником и семьей. Потом его отвезут в Хантсвиль, и в шесть часов он умрет.

Это тоже все меняет.

В правом углу двери появляется сложенный листок бумаги. Жан-Батист слезает с унитаза, снова не надев штаны, поднимает записку и возвращается на место.

Камера Зверя находится через пять камер слева от Жан-Батиста, поэтому он всегда может сказать, когда записка приходит от Зверя. Сложенный листок бумаги становится почти серым внутри и снаружи оттого, что каждый заключенный, к кому попадает записка, разворачивает и читает ее, некоторые даже добавляют свои комментарии.

Жан-Батист согнувшись сидит на унитазе, длинные спутанные волосы на его спине хорошо видны сквозь белую, мокрую от пота рубашку. Каждый раз, когда он чувствует магнетизм, ему становится жарко, а здесь, в тюрьме, он постоянно окружен магнетизмом. Его энергия проходит по металлическим решеткам камеры, возвращается в кровь и снова продолжает этот бесконечный круг.

«Сегодня, — пишет Зверь карандашом, — ты, наверное, обрадуешься, когда меня увезут. Ты будешь по мне скучать? Может, и нет».

Впервые Зверь не прибавил никаких оскорблений, хотя Жан-Батист уверен, что остальные заключенные все равно восприняли эту записку как насмешку.

«Тебе не придется скучать по мне, mon ami», — пишет в ответ Жан-Батист.

Зверь поймет, что он имеет в виду, но ничего не будет знать о том, каким образом Жан-Батист избавит его от свидания со смертью. За дверью раздаются громкие шаги охранников. Жан-Батист рвет записку Зверя на куски и запихивает их в рот.

93

Должно быть, убийца подошел сразу после того, как она припарковала машину. Кэтрин даже не успела вытащить ключи из зажигания.

Ник полагает, что кошелек и бумажник выбросили на стоянке, а за два дня их наверняка кто-нибудь подобрал. К сожалению, пока никто не сознался. Дело Кэтрин Брусс очень широко освещается на телевидении, поэтому тот, кто подобрал кошелек или бумажник, точно знает, что располагает уликой. Какой-нибудь слюнтяй, время от времени действующий из моральных соображений. Теперь он вряд ли позвонит в полицию и признается, что держал кошелек у себя, не предполагая, что он может принадлежать убитой женщине, если Кэтрин действительно убили.

Даже если она ее еще жива, то это ненадолго.

Неожиданно Ник приходит мысль, что этот человек мог позвонить рабочей группе Батон-Руж, а у тех, вне всякого сомнения, нашелся бы повод не разглашать информацию о находке. Ник постоянно думает об «Уол-Марте», о том, что сама находилась там примерно в то же время, когда похитили Кэтрин Брусс.

Убийца наверняка сразу увез женщину в тайное место, куда отвозил и предыдущих жертв.

Ник допускает вероятность, хоть и очень слабую, что Кэтрин могла зайти в «Уол-Март», пока она бродила там, как делала каждый день после возвращения из Ноксвиля.

Фотографии привлекательной блондинки часто мелькают на экране телевизора, появляются в ежедневных выпусках газет. Но Ник не видела ни одной женщины, даже отдаленно напоминающей блондинку, пока бродила по «Уол-Марту» в тот день, разглядывала вышивание, которым никогда не занималась, и перебирала безвкусное яркое белье, которое никогда бы не надела.

Почему-то в памяти Ник постоянно всплывает образ той странной женщины с больным коленом. Что-то в этой женщине тревожит ее.

94

Во время приливов маленькие лодки могут заплывать в заводи, куда почти невозможно добраться при отливе и куда нормальные люди не поплывут даже в благоприятную погоду.

Даррен Ситрон обычно на полной скорости врывается в такие заводи на своей старой лодке, скользит по мелководью пока наконец нос лодки не уткнется в грязь. Сегодня прилив ниже, чем хотелось бы, но он все равно давит на газ, устремляясь вверх по Блайнд-ривер. Его лодка врезается в ил, который здесь может достигать полутора метров в глубину. Там запросто можно оставить свои ботинки, и хотя Даррену обычно удается вытащить лодку, он не любит бродить в воде, кишащей змеями.

Загорелый восемнадцатилетний парень, он занимается тем, что ищет новые места охоты на аллигаторов. Из-за этого занятия его не очень-то жалуют. Чтобы поймать больших аллигаторов, чью шкуру, мясо и голову можно выгодно продать, Даррену нужна крепкая веревка, большой стальной крючок и, конечно, наживка. Чем выше наживка висит над водой, тем длиннее должен быть аллигатор, чтобы достать ее. Самая лучшая наживка — собаки. Даррен добывает их в приютах, обманывая всех своим невинным видом. Он делает то, что должен, и убеждает себя в том, что собак все равно усыпят. Когда Даррен охотится, он думает только об аллигаторе, а не о наживке и о том, как добыл ее. Обычно они появляются ночью, особенно если Даррен сидит тихо в лодке, включив кассету с записью собачьего воя. Он научился не обращать внимания на наживку, а думать только об огромном аллигаторе, который появится из воды, сомкнет свои челюсти и попадется на крючок. Затем Даррен застрелит хищника в голову из ружья.

Он скользит в лодке по мутной воде, заросшей кувшинками, болотной травой и словно разлинованной тенями от кипарисов, одетых в испанский мох, которые выставляют из воды спутанные корни. Глаза аллигаторов то появляются, то исчезают, особенно если где-то поблизости самка отложила яйца. Длинные хвосты оставляют на земле заметные следы, и как только Даррен видит множество следов, он запоминает это место и возвращается ночью, если позволяет погода и прилив.

В воздух поднимается голубая цапля, недовольная вторжением человека. Даррен ищет на берегу следы, а за ним по пятам, переливаясь на солнце, следуют стрекозы. Глаза аллигаторов напоминают ему крошечные туннели, исчезающие под водой, как только он посмотрит на них. За поворотом он замечает огромное количество следов и желтую веревку на дереве. На огромном стальном крюке висит остаток приманки — человеческая рука.

95

Сегодня, впервые более чем за пять лет, Бентон разговаривает с сенатором Фрэнком Лордом из телефонной будки.

Ситуация представляется Бентону почти комичной — серьезный, безукоризненно одетый сенатор Лорд по пути в Конгресс останавливается на заправке, чтобы позвонить из телефона-автомата. Бентон устроил этот разговор после того, как вчера ночью получил от сенатора неожиданное электронное письмо.

«Проблемы, — говорилось в письме. — Завтра в 7:15. Скажи номер».

Бентон узнал номер автомата, по которому сейчас говорил, и немедленно отослал его сенатору. Если возможно, всегда выбирай простой, самый очевидный план. Слишком сложные и тщательно продуманные планы имеют обыкновение расстраиваться, теперь Бентон знает точно.

Он прислоняется к стене и следит, как бы кто не заинтересовался его побитым «кадиллаком». Бентон отмечает про себя каждую подозрительную деталь на улице, пока сенатор Лорд рассказывает ему о письме, которое Шандонне написал Скарпетте. О письме с каллиграфическим почерком.

— Как ты об этом узнал? — спрашивает его Бентон.

— Вчера вечером мне домой позвонила Хайме Берген. Она обеспокоена этим письмом, считает, что Шандонне устроил ловушку, а Скарпетта идет прямиком в нее. Она хочет, чтобы я вмешался и помог. Люди забывают, что и у меня есть некоторые ограничения. Зато мои враги всегда об этом помнят.

Сенатор с удовольствием послал бы в Батон-Руж федеральных агентов, но даже он не может нарушать закон. Рабочая группа Батон-Ружа должна сама попросить ФБР участвовать в расследовании, но только под контролем рабочей группы. В деле с этими похищениями, вернее, убийствами, есть непреодолимая проблема разграничения полномочий, но пока никакие законы не нарушены, хотя федералы и пытаются вмешаться.

— Черт бы побрал их невежественность, — говорит сенатор Лорд. — Черт бы побрал этих глупцов.

— Уже близко, — произносит Бентон. — Письмо означает, что развязка близится. Все идет не так, как я хотел. Это плохо, очень плохо. И я волнуюсь вовсе не за себя.

— Можно как-нибудь это уладить?

— Только я знаю, как. Но это потребует разоблачения.

— Думаю, что здесь ты прав, — говорит сенатор Лорд после долгой паузы. — Но назад дороги нет, мы не можем снова пройти через это. Ты правда?..

— Мне придется. Письмо значительно меняет дело, а ты ее знаешь. Он заманивает ее туда.

— Она сейчас там.

— В Батон-Руж? — у Бентона внутри все опускается.

— В Техасе. Я хотел сказать, она сейчас в Техасе.

— Черт. Это тоже не очень хорошо. Это письмо… на сей раз оно настоящее. В Техасе для нее небезопасно.

На мгновение он представляет себе, как Скарпетта разговаривает с Шандонне. Вначале у него были свои причины желать этой встречи, но, если честно, он никогда не думал, что она пойдет на это, никогда, несмотря на все усилия с его стороны. Сейчас она не должна быть там. Проклятье.

— Мы можем сколько угодно сокрушаться, но факт остается фактом, Бентон, она там.

— Фрэнк, он обязательно воспользуется этим.

— Сомневаюсь, что ему удастся. Только не оттуда. Даже если он очень умен. Я предупрежу их немедленно.

— Он более чем умен. Суть в том, что если Шандонне заманивает ее в Батон-Руж, он собирается быть там. Я его знаю. Я знаю ее. Она поедет туда, как только покинет Техас, если только он не перехватит ее где-нибудь в Техасе. Надеюсь, все произойдет не так быстро. Но в любом случае, она подвергается серьезной опасности. И это не только из-за него, но и из-за его сообщников. Наверное, они уже в Батон-Руж. Его брат должен быть там. Теперь эти убийства легко объяснить: это он, а его подружка помогает. Ее еще не поймали, поэтому у меня есть основания полагать, что они с Бев Киффин прячутся вместе.

— Похищать женщин — огромный риск для таких известных преступников, как они.

— Ему скучно, — замечает Бентон.

96

Сотрудники Полунской тюрьмы носят серую форму и черные бейсболки.

Двое охранников ведут Жан-Батиста через ряд железных дверей, которые оглушительно захлопываются за его спиной, напоминая ему звук выстрела. На поясах охранников тихонько бряцают наручники. Каждый звук отзывается в крови Жан-Батиста, тонны стали вокруг превращают его магнетизм в огромную энергию, которая с каждым шагом вспыхивает с новой силой. Он чувствует себя свободным, шагая в наручниках.

— Понять не могу, кого угораздило тебя навестить, — говорит ему один из охранников. — По-моему, первый твой посетитель, да?

Его зовут Филипп Уилсон. У него красный «мустанг» с буквами ХЗН на номерном знаке.

Хозяин, — решил про себя Жан-Батист в первый же день, как попал сюда.

Он молча проходит в очередную дверь, задыхаясь от жары.

— Ни одного посетителя? — вторит ему другой охранник, Рон Абрамс, высокий, с редеющими светлыми волосами. — Печально, не так ли, месье Шандонне? — с издевкой произносит он.

Здесь охранники меняются часто, Абрамс — новенький, Жан-Батист чувствует, как он радуется возможности отвести знаменитого монстра на встречу с загадочным посетителем. Новым охранникам всегда любопытен Жан-Батист, это потом, привыкнув, они начинают испытывать к нему отвращение. По словам Мотылька, Абрамс ездит на черной спортивной «тойоте», а уж он-то знает каждую машину на стоянке, так же, как всегда знает самый последний прогноз погоды.

У крошечной камеры в зале для свиданий сзади крепкая сетчатая дверь из металлической проволоки, выкрашенной в белый цвет. Уилсон отпирает ее и, сняв с Жан-Батиста наручники, снова запирает. Внутри стоит стул, на маленькой полке — черный телефон с металлическим кабелем.

— Я бы хотел «пепси» и шоколадные пирожные, пожалуйста, — говорит сквозь стекло Жан-Батист.

— У тебя есть деньги?

— У меня нет денег, — тихо отвечает он.

— Ладно. На этот раз сделаю тебе одолжение, если уж тебя еще ни разу не навещали. Было бы глупо со стороны леди покупать что-нибудь такому засранцу, как ты, — бесцеремонно произносит Абрамс.

Через стекло Жан-Батист оглядывает просторную чистую комнату, видит торговые автоматы и все их содержимое. Трое других заключенных разговаривают по телефону с посетителями.

Ее здесь нет.

Энергия вокруг Жан-Батиста начинает потрескивать от гнева.

97

Как всегда бывает когда дело срочное, все усилия разбиваются вдребезги о мерное течение повседневной жизни.

Сенатор Лорд не страдал чрезмерным самомнением и вполне мог сам сделать звонок. Он считал, что намного удобнее уладить дело лично, чем объяснять кому-то, как это сделать. Повесив трубку в телефонной будке, сенатор садится обратно в машину и едет на север, набирает номер помощника.

— Джеф, мне нужен телефон коменданта Полунской тюрьмы, срочно.

Записывать информацию и одновременно вести машину по трассе в час пик — особое искусство, которому Фрэнку пришлось научиться много лет назад.

Но тут сигнал пропадает, связь обрывается.

Теперь сенатор либо вообще не может дозвониться, либо попадает на голосовую почту. Видимо, Джеф тоже ему перезванивает.

— Повесь трубку! — восклицает сенатор.

Через двадцать минут секретарша в Полунской тюрьме все еще ищет коменданта. Наверное, ей не верится, что человек на другом конце провода — действительно сенатор Фрэнк Лорд, один из самых влиятельных и заметных политиков страны. Обычно, такие люди, как он, договариваются о встречах и делают звонки через помощников.

Сенатор Лорд пытается сосредоточиться на еле ползущем транспорте и сердитых водителях. Он уже несколько минут ждет ответа. Ни один разумный человек, вернее, ни один человек, знающий, что разговаривает с сенатором Лордом, не осмелился бы заставить его ждать. Вот тебе и награда за скромность, за то, что иногда хочешь что-то сделать сам. Например, забрать вещи из химчистки, сходить за покупками или заказать столик в ресторане, несмотря на подозрительность метрдотелей, которые решают, что это какой-то розыгрыш или что звонивший просто пытается выбить лучший столик.

— Извините, — наконец произносит секретарша. — Я не могу найти коменданта. Сегодня он очень занят, вечером у нас казнь. Что-нибудь передать?

— Как ваше имя?

— Джоди.

— Нет, Джоди, вы не можете ничего ему передать. Дело срочное.

— Ну, — она колеблется. — Судя по номеру, вы звоните не из Вашингтона. Не могу же я вытащить коменданта с важного собрания, а потом окажется, что вы — не сенатор.

— У меня нет времени. Найдите его. Господи! А заместитель у него есть?

Связь обрывается, проходит пятнадцать минут, прежде чем он снова дозванивается до секретарши. Та девушка уже ушла, звонок принимает другая, но сигнал снова пропадает.

98

— Как мне это надоело, — говорит Ник отцу.

Она ездила в полицейское управление Батон-Руж, но смогла добраться лишь до фойе первого этажа. Наконец, когда она сказала, что, возможно, у нее есть улика по делу, появился детектив и тупо уставился на монетки в конверте. Посмотрел снимки, которые она сделала на стоянке «Уол-Марта», и равнодушно выслушал теорию Ник, все время поглядывая на часы. Она отдала ему монеты с твердой уверенностью, что стала посмешищем.

— Мы работаем над одним и тем же, а эти засранцы и говорить со мной не хотят. Извини, — Ник иногда забывает, что ее отец не выносит бранные слова. — Может быть, они знают что-то, что может помочь нам в Закари. Но нет, они рады выслушать меня, но на их помощь рассчитывать не приходится.

— Ты выглядишь усталой, Ник, — замечает отец, доедая омлет с сыром и кусочками колбасы.

Бадди увлеченно играет напротив телевизора, не замечая ничего вокруг.

— Хочешь еще овсяных хлопьев?

— Больше не могу, хотя, у тебя лучше всех получается заливать их молоком.

— Ты всегда это говоришь.

— Потому что это правда.

— Будь осторожна, эти люди в Батон-Руж не любят таких как ты, особенно женщин.

— Они меня даже не знают.

— Им не обязательно тебя знать, чтобы ненавидеть. Они хотят сохранить репутацию. В мое время хорошая репутация значила, что я могу прийти в магазин, взять что-нибудь и заплатить позже, когда будут деньги. Было доверие. А теперь один эгоизм. Эти ребята из Батон-Руж не хотят пачкаться.

— А об этом поподробнее. — Ник намазывает маслом еще одно печенье. — Когда ты готовишь, я слишком много ем.

— Они готовы на все, будут лгать, увиливать, красть, — говорит отец.

— А женщины продолжают умирать, — у Ник пропадает аппетит и она кладет печенье обратно на тарелку. — И кто хуже? Человек, который их убивает, или люди, которым нет дела ни до преступлений, ни до жертв?

— Два минуса никогда не дают плюс, Ник, — кивает он. — Я рад, что ты не работаешь там, иначе я бы волновался за тебя еще больше. И вовсе не из-за маньяка, разгуливающего на свободе, а из-за твоих коллег.

Ник обводит взглядом кухню, которую помнит с детства. С тех пор как умерла ее мать, здесь ничего не изменилось. Электрическая плита с четырьмя конфорками, белый холодильник, белые шкафчики. Ее мать хотела сделать кухню во французском стиле, поставить старинную мебель, купить бело-голубые занавески, может быть, какую-нибудь оригинальную настенную плитку. Но ей это так и не удалось. Поэтому кухня осталась белой. Даже если испортится какой-нибудь электроприбор, ее отец, наверняка, не захочет его заменить, пусть даже придется каждый день есть консервы. Ник беспокоит, что он не может расстаться с прошлым и продолжает жить, затаив горе и злость.

Ник поднимается из-за стола, целует отца в макушку. Ее глаза наполняются слезами.

— Я люблю тебя, па. Позаботься, пожалуйста, о Бадди. Обещаю, что скоро стану хорошей мамой.

— Ты и так хорошая мама. — Ковыряя вилкой яичницу, он поднимает глаза. — Важно не то, сколько времени ты проводишь с ребенком, а то, как ты его проводишь.

Ник думает о матери. Они провели вместе так мало времени, зато каждая минута была счастливой. Так ей теперь кажется.

— Ну вот, ты плачешь, — говорит отец. — Что с тобой происходит, Ник?

— Не знаю, не знаю. Задумалась, и вдруг — разревелась. Наверное, это из-за мамы. Все эти события напомнили мне о прошлом, затронули во мне какую-то невидимую струну, о которой я даже не подозревала, и которая отозвалась во мне странным, пугающим звуком. Мне страшно, папа. Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста.

Отец медленно поднимается из-за стола, прекрасно понимая, о чем она говорит.

— Не надо, Ник, — со вздохом произносит он. — Посмотри на меня. Я перестал жить. Когда я вернулся домой тем вечером и увидел… — Он откашливается, пытаясь побороть слезы. — Я почувствовал, что во мне что-то перевернулось, словно сердце оборвалось. Зачем тебе это, Ник?

— Потому что я хочу знать правду. Может быть, то, что я себе воображаю, намного страшнее правды.

Он соглашается и снова вздыхает:

— Поднимись на чердак. Там, под грудой старых ковров, ее маленький голубой чемоданчик.

— Я помню, — шепотом говорит Ник, вспоминая, как мама собирала этот чемоданчик перед отъездом в Нэшвиль к тете, перенесшей операцию на глазах.

— Она никогда не меняла код, потому что не могла его запомнить. Ноль, ноль, ноль, прямо как из магазина. — Он снова откашливается, отводя взгляд. — Все что тебе надо — там. Некоторые вещи достались мне незаконно, но я, как и ты, хотел знать все. У меня училась дочь начальника полиции, и, как ни стыдно это признавать, он сделал мне пару одолжений за то, что я поставил ей хорошую оценку и написал рекомендацию в колледж. Я получил, что хотел, и пожалел об этом, — продолжает он. — Только не приноси чемоданчик сюда, никогда не хочу больше этого видеть.

99

Сотрудница информационной службы Джейн Джитльмэн извиняется за то, что Скарпетте пришлось столько ждать.

Пятнадцать минут она стояла под дверью с надписью «Аллан Б., Полунская тюрьма». Яркое полуденное солнце жарило нещадно, так что Скарпетта даже вспотела. С дороги она чувствует себя совершенно вымотанной, ей хочется в душ. Она решила не давать воли эмоциям, но терпение начинает потихоньку иссякать. Больше всего на свете она мечтает, чтобы все поскорее закончилось, закончилось навсегда.

— Журналисты буквально оборвали нам телефон. Вечером казнь, — объясняет мисс Джитльмэн.

Она дает Скарпетте бэдж посетителя, и та прикрепляет его к одежде. Костюм она не меняла с тех пор, как выехала из Флориды. Правда, погладила его вчера в отеле, после того как они расстались с Люси. Слава богу, Люси не знает где она сейчас. Если бы Скарпетта сказала, куда направляется, племянница попыталась бы ее остановить или отправиться вместе с ней. Скарпетта поехала в Полунскую тюрьму, даже не договорившись о визите, и позвонила уже из Хьюстона. Как она и думала, Шандонне согласился ее принять. Однако было неприятно узнать, что он давно включил ее в список посетителей. По крайней мере, его дурацкая шутка оказала ей услугу. Теперь Скарпетта здесь. Возможно, даже хорошо, что у него не было времени подготовиться к их встрече.

Охранники проверяют документы Скарпетты, и мисс Джитльмэн проводит ее через тяжелые железные двери, затем через маленький садик — место отдыха для персонала тюрьмы. Миновав еще несколько автоматических дверей, Скарпетта решает, что поступает глупо. Не стоило сюда приходить — Шандонне ей манипулирует, она обязательно пожалеет об этом визите, потому что в итоге Жан-Батист получит то, что хочет.

Туфли Скарпетты звонко цокают по кафельному полу вестибюля — с точки зрения психологии, неверный ход. Строгий официальный костюм в полоску и белая рубашка с отворотами лучше бы соответствовали обстановке. И даже если бы этот ублюдок и не увидел разницы, в костюме бы она, по крайней мере, чувствовала себя не такой уязвимой.

При виде Жан-Батиста, спокойно сидящего во второй кабинке, у Скарпетты подкашиваются ноги. Гладко выбритый с головы до ног, он с наслаждением потягивает «пепси» и ест шоколадное пирожное, притворяясь, что не замечает посетительницу.

Скарпетта отказывается подыгрывать и смотрит на него в упор. Она удивлена, что он выбрит и одет во все белое. Без пучков торчащих во все стороны волос, он выглядит почти нормальным, даже со своим уродливым лицом. Шандонне допивает «пепси», облизывает пальцы. Усевшись напротив, Скарпетта берет трубку телефона.

Взгляд косых глаз Шандонне блуждает по комнате, на бледном как полотно лице появляется хищная улыбка. Рукава белой рубашки оторваны, и Скарпетта отмечает, какие у него мускулистые руки. Уродливые длинные волосы выбиваются из подмышек, торчат из ворота рубашки. Очевидно, Жан-Батист выбрил только те места, которые нельзя прикрыть одеждой.

— Как мило, — холодно говорит она в трубку. — Ты побрился для меня.

— Конечно. Хорошо, что вы пришли. Я знал, что вы придете. — Он поворачивается к ней, но, похоже, не может сфокусировать на ней взгляд.

— Сам брился?

— Да. Сегодня. Специально для вас.

— Это трудно, если не видишь, — ровным голосом замечает Скарпетта.

— Мне не нужны глаза, чтобы видеть. — Он проводит языком по мелким острым зубам, берет банку из-под «пепси». — Что вы думаете о моем письме?

— А что мне о нем думать?

— Что у меня талант, конечно.

— Ты научился каллиграфии в тюрьме?

— Я всегда умел красиво писать. Когда я был petit[29], родители запирали меня в подвале, и у меня было достаточно времени, чтобы развивать способности.

— Кто послал письмо? — продолжает расспрашивать Скарпетта.

— Мой дорогой покойный адвокат, — Жан-Батист щелкает языком. — Представить не могу, почему он решил себя убить. Но возможно, и к лучшему. Вы же знаете, он был совершенно никчемным. Может быть, дурная наследственность.

Скарпетта вытаскивает блокнот и ручку:

— Ты сказал, у тебя есть для меня информация. Поэтому я здесь. Если просто хочешь поболтать — я ухожу. У меня нет ни малейшего желания сидеть с тобой.

— Вторая часть сделки, мадам Скарпетта, — произносит он, блуждая взглядом по комнате, — это моя казнь.

— Я согласна.

Он довольно улыбается.

— Расскажите, — он подпирает щеку рукой. — Как это происходит?

— Безболезненно. Тиопентал натрия оказывает седативное действие, панкурониум-бромид — расслабляющее. Бертолевая соль останавливает сердце, — по-научному объясняет Скарпетта. Жан-Батист зачарованно слушает. — Довольно дешевое средство, со стопроцентным результатом. Смерть наступает через несколько минут.

— А мне не будет больно, когда вы сделаете укол?

— Ты никогда не испытаешь ту боль, которую причинял другим. Ты мгновенно заснешь.

— Вы обещаете, что станете моим доктором? — Он начинает поглаживать банку из-под «пепси». Ужасный длинный ноготь на правом большом пальце испачкан шоколадом, видимо, от пирожного.

— Хорошо, если ты поможешь полиции. Так что за информация?

Он диктует ничего не говорящие Скарпетте имена и адреса. Исписав страниц двадцать, она начинает подозревать, что Шандонне морочит ей голову. Информация бесполезна. Может быть.

Дожидаясь, пока он дожует пирожное, Скарпетта спрашивает:

— Где твой брат и Бев Киффин?

Жан-Батист вытирает рот и руки рубашкой, мускулы напрягаются при каждом движении. Шандонне очень силен и невероятно проворен. Скарпетте все труднее подавлять эмоции, в памяти упорно всплывает та ночь, когда этот человек, отделенный сейчас лишь стеклом, пытался ее убить. Она вспоминает лицо Джея Талли, который обманул ее, а потом тоже пришел за ней. Просто необъяснимо, как близнецы помешаны на Скарпетте. Она сама не верит в это. Удивительно, но сейчас Жан-Батист Шандонне вызывает у нее одно чувство — желание поскорее забыть ужасы прошлого. Здесь он безобиден. А через несколько дней будет мертв.

Скарпетта не вернется, чтобы сделать инъекцию, ее совершенно не волнует, что пришлось лгать.

Он не отвечает на ее вопрос, а вместо этого произносит:

— У Рокко есть небольшой château[30] в Батон-Руж, странное местечко, где живут гомосексуалисты. Прямо в центре города. Я бывал там много раз.

— Ты слышал о женщине из Батон-Руж, по имени Шарлота Дард?

— Конечно. Она была слишком некрасивой для моего брата.

— Ее убил Рокко Каджиано?

— Нет, — Шандонне вздыхает, словно ему вдруг стало скучно. — Я же сказал, она была слишком некрасивой для моего брата. Вам стоит внимательней меня слушать. Батон-Руж. — Он отвратительно ухмыляется, взгляд блуждает по комнате. — Знаете, жизнь человека можно прочитать по его рукам.

Ее руки лежат на коленях, она держит блокнот и ручку. Шандонне говорит о ее руках, словно может их видеть, хотя взгляд его остается бессмысленным, как у слепого.

Симулянт.

— Господь ставит знаки на руках сынов человеческих, чтобы они знали о поступках своих. Каждая мысль и деяние оставляет свой след. Рука может рассказать об уме и талантах человека.

Скарпетта внимательно слушает, удивляясь, к чему он клонит.

— Во Франции можно увидеть в основном точеные руки. Как мои. — Он поднимает вверх ладонь с длинными узкими пальцами. — И как ваши, мадам Скарпетта. У вас изящные руки художника. Теперь вы знаете, почему я не трогаю руки. «Психономия рук, или руки как показатель умственного развития». Monsieur Ричард Бимиш. Очень занятная книга, с примерами из жизни. Но вы, скорее всего, не найдете ее в обычной библиотеке, она старая, тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Там есть два типа рук, напоминающих ваш. Квадратная ладонь, точеная, но сильная. И ладонь художника, мягкая и гибкая, и, опять же, точеная. Обычно бывает у людей импульсивных.

Скарпетта молчит.

— Да, импульсивных. Вот вы пришли без предупреждения. Неожиданно. Вы — человек резкий. Хотя сангвиник.

Он смакует слово «сангвиник». В средневековой медицине так называли человека, у которого кровь преобладает над остальными жидкостями организма. Считается, что сангвиники — жизнерадостные и оптимистичные, но сейчас Скарпетта этого не чувствует.

— Значит, ты не трогаешь руки. Поэтому на руках твоих жертв нет следов укусов, — произносит Скарпетта.

— Руки — это душа. Я не трогаю средоточие того, что освобождаю. Я только облизываю руки избранных.

Он определенно пытается унизить ее, но Скарпетта еще не все выяснила.

— Следов укусов нет и на стопах ног, — замечает она.

Вертя пустую банку из-под «пепси», Шандонне пожимает плечами.

— Ноги меня не интересуют.

— Где Джей Талли и Бев Киффин? — снова спрашивает Скарпетта.

— Я устал.

— Зачем тебе защищать брата после того, как он обращался с тобой всю жизнь?

— Я мой брат, — странно отвечает Шандонне. Затем морщится и начинает тереть живот, взгляд бесцельно бродит по комнате. — Кажется, меня тошнит.

— Тебе больше нечего сказать? Если нет, я ухожу.

— Я слепой.

— Ты притворяешься, — выдает Скарпетта.

— Вы лишили меня зрения, но я видел вас. — Он проводит языком по острым маленьким зубам. — Помните свой замечательный домик и гараж с душем? Вернувшись из Ричмонда, с места преступления, вы пошли в гараж, чтобы переодеться. Вы были в душе.

Скарпетта пытается подавить гнев и стыд. Она ездила на место преступления, обследовала полуразложившийся труп, найденный на причале в Ричмонде. Вернувшись домой, она проделала в гараже обычную процедуру: сняла рабочую одежду, ботинки, завернула все в пластиковый мешок и пошла в душ. Скарпетта не могла войти в дом, не смыв с себя запах смерти.

— Маленькое окошко в двери вашего гаража так похоже на окошко в моей камере, — продолжает Шандонне, отрешенно блуждая взглядом по комнате. — Я видел вас.

Его губы искривляются в уродливой улыбке, из языка течет кровь.

У Скарпетты холодеют руки, по спине пробегают мурашки.

— Обнаженной. — Он начинает сосать язык. — Я смотрел, как вы раздевались. Это было прекрасно, словно изысканное вино. Вы были бургундским, округлым и терпким, со сложным букетом. Такое нужно пить сразу, одним глотком. А сейчас вы больше похожи на бордо, потому что становитесь насыщеннее, когда говорите. Не в физическом смысле, конечно. Мне нужно было увидеть вас обнаженной, чтобы прийти к этому выводу. — Он прижимает руку к стеклу, руку, способную превратить человеческое тело в кровавое бесформенное месиво. — Да, определенно красное вино. Вы всегда…

— Довольно! — голос Скарпетты срывается на крик, ярость выплескивается наружу, словно внезапная буря. — Заткнись, ты, грязный кусок дерьма. — Она вплотную подходит к стеклу. — Я не собираюсь выслушивать этот бред. Мне плевать, что ты тут говоришь. Мне плевать, что ты видел меня голой. Думаешь, ты меня испугал? Думаешь, мне есть дело до твоих извращенных фантазий? Мне плевать, что я сожгла тебе глаза, когда ты размахивал этим чертовым молотком перед моим лицом. И знаешь что самое смешное, Жан-Батист Шандонне? Ты здесь из-за меня. Так кто же победил? Должна тебя огорчить, но я не вернусь, чтобы сделать инъекцию. Это сделает посторонний человек. Каким и ты являлся для тех, кого убивал.

Вдруг Жан-Батист резко оборачивается к двери из кабинки.

— Кто здесь? — произносит он шепотом.

Скарпетта бросает трубку и уходит.

— Кто здесь?! — кричит он.

100

Жан-Батист любит наручники.

Толстые стальные браслеты на запястьях — словно кольца магнетической силы, которая волнами проходит сквозь него. Сейчас он спокоен, даже разговаривает с охранниками. Офицеры Абрамс и Уилсон ведут его через железные двери, на каждом посту предъявляют бэджи с фотографией и именем. Охранник по другую сторону двери открывает замок, и путешествие продолжается.

— Она очень меня расстроила, — произносит Шандонне своим мягким голосом. — Мне не нужно было давать волю чувствам. Она лишила меня глаз и даже не извинилась.

— Вообще не понимаю, зачем ей понадобился такой засранец, как ты, — размышляет вслух Абрамс. — Если кто и должен расстраиваться, так она, после того что ты пытался сделать. Я читал об этом и все знаю о твоей никчемной жизни.

Абрамс совершает ошибку, поддаваясь эмоциям. Он ненавидит Жан-Батиста. Он хочет его задеть.

— Меня тошнит, — слабым голосом произносит Жан-Батист.

Они останавливаются перед очередной дверью, и Абрамс показывает бэдж в стеклянное окошко. Дверь открывается. Жан-Батист смотрит в пол, отворачиваясь от охранников, которые пропускают их дальше в тюрьму.

— Я ем бумагу, — признается Жан-Батист. — Это нервное. А сегодня съел много бумаги.

— Пишешь себе письма, да? — усмехается Абрамс. — Неудивительно, что ты столько времени проводишь на унитазе.

— Вы правы, — соглашается Жан-Батист. — Но на этот раз мне совсем плохо. Я чувствую слабость, и у меня болит живот.

— Пройдет.

— Не волнуйся, если не пройдет, отправим тебя в лазарет, — вступает в разговор Уилсон. — Сделают тебе клизму. Думаю, ты оценишь.

Голоса заключенных отражаются эхом от стен и решеток. Шум стоит ужасный. Жан-Батист не знает, как бы вынес это, если бы не умел управлять своим слухом. Если и этого не достаточно, он мысленно отправлялся во Францию. Но сегодня он уедет в Батон-Руж, где воссоединится с братом. Со своим братом? Это кажется Жан-Батисту таким запутанным. Когда они вместе, он остро ощущает различие между ними, словно они ничем не связаны. Когда нет, их связь усиливается, и они сливаются в единое целое, выполняя свое предназначение. Жан-Батист знакомится с красивой женщиной, она страстно его желает. Они занимаются сексом. Потом он освобождает ее, пробуждая в ней восторг, и когда все заканчивается, и она свободна, Жан-Батист упивается ее кровью, наслаждаясь солоноватым вкусом с привкусом железа, которое ему так необходимо. Потом иногда у него болят зубы, и он массирует десны и моется.

Наконец показывается камера, и он смотрит, кто сегодня на дежурном посту. С этой женщиной могут возникнуть проблемы, но они преодолимы. Никто не может наблюдать одновременно за всем. Жан-Батист медленно проходит мимо, держась за живот. Женщина даже не поворачивается в его сторону. Этот полдень принадлежит Зверю. Сейчас он в комнате для свиданий, еще одной, расположенной в конце коридора. Она сделана специально для встречи с семьей или священником, поэтому выглядит поприличней. За последние три-четыре часа посетителей было много, женщина должна обратить внимание на то, что устроит Зверь. Почему бы и нет? Ему нечего терять.

Дверь помещения, в котором находится Зверь, прозрачная, поэтому охранники могут видеть каждое его движение, следить, чтобы он ничего не сделал добрым людям с грустными взглядами, которые пришли его навестить. Зверь смотрит через стекло на Жан-Батиста, тот останавливается напротив своей камеры, охранники снимают с него наручники и открывают дверь.

Неожиданно Зверь начинает истошно вопить, подбегает к двери и пытается залезть наверх, матерится, колотит руками по стеклу. Все внимание переключается на него. Жан-Батист с такой силой хватает Уилсона и Абрамса за широкие кожаные пояса, что отрывает охранников от земли. Их крики сливаются с оглушительными воплями беснующегося Зверя. Мощным ударом Жан-Батист впечатывает обоих в бетонную стену камеры, не забыв распахнуть дверь, чтобы та не захлопнулась. Длинным отвратительным ногтем он вырывает им глаза, и его сильные руки с легкостью переламывают им шеи. Лица охранников синеют, они перестают сопротивляться. Жан-Батист убил их почти без крови, если не считать маленьких струек из глаз и раны на голове Уилсона.

Жан-Батист снимает с Абрамса форму и переодевается. Все это занимает считанные секунды. Он надвигает на глаза черную бейсболку, надевает очки охранника. Он выходит из камеры, захлопывает дверь. Лязг теряется в криках Зверя, только что получившего в лицо струю из баллончика с перцовым газом. Но это только подхлестывает его, и он начинает сопротивляться по-настоящему.

Спокойно предъявляя бэдж Абрамса, Жан-Батист проходит одну дверь за другой. Он настолько уверен в успехе, что чувствует себя как рыба в воде. Его ноги словно оторвались от земли. Будто по воздуху, он беспрепятственно выходит на свободу, доставая из кармана ключи от машины Абрамса.

101

Прислонившись к стене, Скарпетта медленно пьет черный кофе в международном аэропорту Джорджа Буша.

Прекрасно зная, что от кофе станет хуже, она упрямо делает глоток за глотком. Аппетита нет, она только что купила гамбургер, но даже не смогла к нему притронуться. От кофеина у нее дрожат руки. Возможно, ее бы успокоил глоток виски, но эффект все равно будет недолгим. К тому же, сейчас нужно мыслить трезво. Она сможет справиться со стрессом и без ущерба для здоровья.

Пожалуйста, возьми трубку, — умоляет она.

Три гудка. Наконец:

— Да.

На другом конце слышен грохот мотора, Марино едет на грузовике.

— Слава богу! — восклицает Скарпетта, отходя в сторону от суетливых пассажиров. — Ради всего святого, Марино, где ты был? Я несколько дней пытаюсь дозвониться до тебя. Сожалею по поводу Рокко…

Она должна была это сказать ради Марино.

— Не хочу об этом говорить, — подавленно отвечает он. — Где я был? В аду. Побил собственный рекорд потребления бурбона и пива, не отвечал на телефон.

— О нет, опять поссорился с Трикси? Я столько раз говорила, что…

— Давай не будем, — обрывает ее он. — Не обижайся, Док.

— Я в Хьюстоне, — выдает она.

— О черт!

— Я все записала. Может, конечно, это всего лишь его выдумки. Он сказал, что у Рокко дом в Батон-Руж, в каком-то районе, где живет много голубых, в центре. Вполне возможно, дом оформлен на чужое имя. Соседи должны знать Рокко. Там могут быть улики.

— Да, кстати, если ты не слушаешь новости, Док. В одной из заводей нашли человеческую руку, — рассказывает Марино. — Сейчас проверяют ДНК. Возможно, это его последняя жертва, Кэтрин Брусс. Если так, парень совсем рехнулся. Руку нашли в правом притоке Блайнд-ривер, она впадает в озеро Морепа. Наш приятель должен знать там все закоулки, в эту заводь просто так не доберешься, туда почти никто не заглядывает. Он подвесил руку на крючок в качестве приманки для аллигаторов.

— Или для устрашения.

— Не думаю, — говорит Марино.

— Что бы там ни было, ты прав: похоже, он спятил.

— Должно быть, сейчас ищет новую жертву, — произносит он.

— Я еду в Батон-Руж, — сообщает Скарпетта.

— Я так и думал, что ты бросишься туда, — голос Марино теряется в оглушительном реве мотора. — И все из-за какого-то дурацкого передоза восьмилетней давности.

— Это не просто передозировка, и ты это знаешь.

— Что бы это ни было, там небезопасно, поэтому я направляюсь туда же. Выехал прошлой ночью, теперь заправляюсь кофе на каждой стоянке и постоянно останавливаюсь, чтобы сходить в туалет.

Скарпетта неохотно рассказывает Марино о причастности Рокко к делу Шарлотты Дард: тот представлял подозреваемого — ее лечащего врача.

— Осталось еще часов десять, — говорит Марино, словно не слыша ее. — И нужно где-то поспать, поэтому, скорее всего, увидимся только завтра.

102

По радио Джей слышит новость о своем брате-мутанте Жан-Батисте. В его затуманенном сознании возникают противоречивые чувства.

Потный, он лежит в душной рыбацкой хижине, ощущая, как его красота уходит с каждым днем. Во всем виновата Бев. Чем чаще она ездит на материк, тем больше привозит пива. Раньше Джей мог неделями обходиться без пива, сейчас холодильник не пустует никогда.

Ему всегда было трудно воздерживаться от алкоголя, с тех самых пор, как еще мальчиком он начал пробовать во Франции изысканные вина отца, вина богов, как говорил тот. Когда Джей ни от чего не зависел, он пил умеренно — он наслаждался винами, терпеливо их смаковал. А теперь стал заложником дешевого пива. Со времени последней поездки Бев, он пил по ящику в день.

— Думаю, придется смотаться еще раз, — говорит Бев, наблюдая, как Джей осушает очередную банку.

— Да уж, смотайся, — пиво стекает по его голой груди.

— Как хочешь.

— Да пошла ты. Этого, по-моему, ты чего-то хочешь. — Он подходит ближе, глаза пылают гневом. — Я опускаюсь на дно, — кричит он и в ярости швыряет пустую банку в стену. — Ты во всем виновата! Разве можно торчать здесь с такой тупой коровой и не спиться!

Он хватает из холодильника еще одну банку и выходит, пнув ногой дверь. Сдерживая улыбку, Бев спокойно смотрит ему вслед. Ничто так не радует ее, как пьяный, потерянный Джей. Наконец она нашла способ вернуть его. Теперь, когда его мерзкий братец на свободе, Джей станет еще невыносимей, попытается что-нибудь сделать, поэтому нужно быть начеку. Бев чувствует себя в безопасности, только когда он пьян. Странно, что она не додумалась до этого раньше, но тогда она нечасто бывала на материке и не покупала столько пива. Неожиданно Джей начал требовать, чтобы она ездила за выпивкой раз или даже два в месяц. Она возвращалась с ящиками пива и удивлялась, сколько он пьет. До недавнего времени он не напивался. Зато пьяный Джей не отталкивает ее. Теперь Бев вытирает его влажным полотенцем и ждет, когда он впадет в забытье. На следующее утро Джей не помнит, как она изобретательно удовлетворяла с его помощью собственные желания. Трезвый, он бы не стал этого делать.

Она наблюдает за тем, как он возится с радио, пытается включить последние новости. Джей уже порядком нализался. С тех пор как они знакомы, он не набрал ни грамма. Она всегда завидовала его великолепно сложенному телу. Но скоро все изменится. Вокруг талии появится жирок, и самооценка Джея падет под тяжестью набранного, несмотря на упражнения, веса. Это неизбежно. Может, и его божественное лицо перестанет быть таким красивым. Забавно, если Джей станет настолько уродливым, что даже она — по его мнению, отнюдь не красавица — перестанет его хотеть. Что там за история была в Библии? Самсон, могущественный, великолепный Самсон, поддался чарам… как же ее звали? Она срезала его волшебные волосы, или что-то вроде. И он потерял свою силу.

— Эй, ты, тупая дрянь! — кричит Джей. — Какого черта ты там стоишь? Мой брат едет сюда, если уже не здесь. Он найдет меня, он всегда находит.

— Я слышала, что близнецы мыслят одинаково. Они как бы настроены друг на друга. — Бев намеренно сказала «близнецы», чтобы его подколоть. — Он не тронет ни тебя, ни меня. Забыл, мы с ним уже встречались. Мне кажется, я ему даже нравлюсь, я на него хоть смотрю без отвращения.

— Ему никто не нравится. — Джей сдается и со злостью выключает радио. — Не выдумывай. Мне нужно найти его, прежде чем он выкинет какую-нибудь глупость. Например, найдет бабу и прикончит ее, проломив череп и оставив эти чертовы укусы.

— Ты когда-нибудь видел, как он это делает? — небрежно спрашивает она.

— Иди, приготовь лодку, Бев.

Она уже не помнит, когда он последний раз называл ее по имени. Какой сладкий звук! Но Джей тут же портит счастливый момент, добавляя:

— Еще эта чертова рука на крючке… Все из-за тебя, если бы ты привезла щенка, ничего бы не произошло.

С тех пор как Бев вернулась из последней поездки на берег, он только и упрекал ее, что она не достала наживку для аллигаторов. Ни слова благодарности за то, кого она вместо этого принесла.

Бев смотрит на матрас возле стены. «У тебя полно наживки, — на днях сказала она Джею. — Уже не знаешь, что с ней делать». Бев убедила его использовать человеческое мясо. Джей забавляется, мучая рептилий, которые даже больше него самого. Сначала смотрит, как аллигатор трепыхается на крючке, потом ему это наскучивает, и он убивает рептилию выстрелом в голову, но никогда не забирает добычу. Срезает веревку и наблюдает, как труп погружается в воду. Потом возвращается в хижину.

В этот раз все пошло не так. Джей с трудом помнит, как привязал веревку с крючком к огромной ветке кипариса. Затем, по его словам, он услышал мотор еще одной лодки — возможно, кто-то тоже охотился на аллигаторов или лягушек. Джей поспешил убраться, а крючок так и остался висеть на желтой веревке. Надо было его срезать. Джей совершил большую ошибку, но не хочет этого признавать. Возможно, там и не было никакого охотника, просто Джей напился, и ему почудилось. Если бы он соображал, до него бы дошло, что охотник может найти пойманного аллигатора и приманку — в пасти, или в желудке.

— Делай, что я сказал, черт возьми. Иди, приготовь лодку, — приказывает Джей. — Чтобы я с ним разобрался.

— И как ты собираешься это сделать? — спокойно интересуется Бев, злорадно наблюдая, как он бесится.

— Я уже сказал, он меня найдет, — говорит Джей, чувствуя пульсирующую боль в голове. — Он не может без меня жить. Даже умереть без меня не может.

103

Вечереет. Скарпетта сидит в самом хвосте самолета, в пятнадцатом ряду, ноги у нее затекли.

Слева от нее — маленький мальчик, симпатичный, светловолосый, со скобками на зубах, он уныло перекладывает карточки «Супер Юги[31]». Справа, возле иллюминатора — крупный мужчина, на вид лет пятидесяти. Шумно листая журнал «Уолл-стрит», он то и дело поправляет очки в огромной овальной оправе, почти как у Элвиса, и поднимает глаза на Скарпетту. Наверное, хочет поговорить. Но она продолжает его игнорировать.

Мальчик вытаскивает очередную карточку и кладет на столик.

— Кто выигрывает? — улыбается Скарпетта.

— Мне не с кем играть, — отвечает мальчик, не поднимая головы.

Ему лет десять, одет в джинсы, выцветшую рубашку с Человеком-Пауком и кроссовки.

— Чтобы играть, нужно иметь хотя бы сорок карточек, — добавляет он.

— Тогда я точно пас.

Он берет в руки карточку с изображением огромного топора.

— Смотри, — говорит он, — моя любимая. «Топор ненависти». Отличное оружие для монстра. Стоит тысячу очков. — Он вытаскивает другую карточку, на которой написано «Охотник с топором». — А это очень сильный монстр с топором, — рассказывает он.

— Извини, — говорит Скарпетта, изучив картинку, — для меня слишком сложно.

— Хочешь научиться играть?

— Думаю, у меня не получится, — отвечает Скарпетта. — Как тебя зовут?

— Элберт. — Он снова принимается перекладывать карточки. — Только не Эл, — предупреждает он. — Все думают, можно называть меня Эл, но я Элберт.

— Очень приятно, Элберт. — Скарпетта не называет своего имени.

Мужчина поворачивается к ней, его плечо упирается ей в руку.

— Судя по вашему акценту, вы не из Луизианы, — констатирует он.

— Нет, — отвечает Скарпетта и отодвигается, задыхаясь от резкого запаха его одеколона.

— Я понял. Одно-два слова — и это ясно. — Он делает глоток «отвертки». — Дайте подумать. Не из Техаса, на мексиканку не похожи, — усмехается он.

Скарпетта продолжает читать статью по биологии в журнале «Сайнс», гадая, когда же он поймет ее прозрачный намек и оставит ее в покое. Скарпетта не любит разговаривать с незнакомцами. Минуты через две человек начинает интересоваться, куда она едет и зачем, и затрагивает щекотливую тему ее профессии. Если она говорит, что работает врачом или адвокатом, это не унимает любопытство соседа. Если признается, что одновременно и врач, и адвокат — последствия оказываются хуже. А признание, что она патологоанатом, вообще равносильно катастрофе. Всплывают разные подробности загадочных дел и судебных ошибок, и на высоте в тридцать тысяч футов Скарпетта чувствует себя в ловушке. Есть и другие. Этим нет дела до того, где она работает, зато они совсем не прочь поужинать с ней. Или выпить в баре, а потом отправиться в гостиничный номер. Их, как и ее подвыпившего соседа, больше интересует ее тело, а не резюме.

— Да, кажется, непростая статейка, — замечает он. — Наверное, вы учительница.

Скарпетта не отвечает.

— Видите, у меня хорошо получается. — Он прищуривает глаза, щелкая толстыми пальцами перед ее лицом. — Учительница биологии! Дети сейчас пошли совсем бестолковые. — Он поднимает пластмассовый стаканчик с напитком, взбалтывает лед. — Честно говоря, не представляю, как вы с ними управляетесь, — продолжает он, видимо, и вправду решив, что она учительница. — Могут и пистолет в школу запросто притащить.

Продолжая читать, Скарпетта чувствует на себе его взгляд.

— У вас есть дети? У меня трое подростков. Неудивительно, я женился в двенадцать, — смеется он, брызгая слюной. — Может, оставите мне свои координаты, на случай, если мне понадобятся уроки биологии, пока мы оба будем в Батон-Руж? Вы туда, или дальше? Я живу в центре. Уэлдон Винн, с двумя «н». Хорошее имя для политика, верно?

Скарпетта смотрит на часы, пытаясь изобразить на лице улыбку, имя Уэлдона Винна приводит ее в замешательство.

— Уже недолго осталось, — отвечает она.

— Представляете, если буду баллотироваться в правительство? Рекламные плакаты по всей Луизиане: «Истина в Винне». Поняли? Или «От Винна всем оппонентам». Если повезет, моим соперником будет какой-нибудь мистер Маслоу. Когда его рейтинги упадут, про него скажут: «Мистер Маслоу растаял». — Он подмигивает Скарпетте.

— А вы не задумывались, что вашим соперником может быть женщина? — интересуется Скарпетта, не отрывая взгляд от журнала, словно ей неизвестно, что Уэлдон Винн — прокурор штата Луизиана. Это на него жаловалась Ник Робияр.

— Черта с два. Любая женщина побоится со мной соперничать.

— Понятно. Так вы политик? — наконец спрашивает Скарпетта.

— Прокурор округа Батон-Руж, красотка. Собственной персоной.

Он выдерживает эффектную паузу, допивает напиток и поворачивает голову в поисках стюардессы. Заметив ее, машет рукой.

Неужели это простое совпадение? То, что Уэлдон Винн сидит рядом в самолете, а Скарпетта как раз расследует загадочную смерть, которой прокурор, по словам Ланье, так интересуется в последнее время? То, что всего пару часов назад она виделась с Жан-Батистом Шандонне?

Скарпетта недоумевает, как Уэлдону Винну удалось перехватить ее в Хьюстоне. Может быть, он уже был там? Она не сомневается, он знает, кто она и зачем летит в Батон-Руж.

— В Новом Орлеане у меня уютный домик во французском квартале. Может, зайдете? Я буду там всего пару дней, надо уладить кое-какие дела с губернатором. Буду рад предложить свои услуги в качестве гида. Могу показать колонну, где сохранился след от пули, которой застрелили Хью Лонга.

Скарпетта знает все о печально известном убийстве сенатора Лонга. Когда в девяностых дело снова открыли, результаты повторного расследования обсуждались на всех симпозиумах судмедэкспертов. Все, хватит с нее напыщенной болтовни Винна!

— К вашему сведению, — начинает она, — так называемый «след» на мраморной колонне оставлен не пулей, предназначавшейся Хью Лонгу или кому бы то ни было. Вероятнее всего, это дефект камня или искусственное повреждение для привлечения туристов. Кстати, — добавляет она, наблюдая, как тает улыбка на лице Винна, — после убийства здание Конгресса ремонтировали и мраморные колонны заменили. Я удивлена, вы столько времени проводите в столице и не знаете этого, — закачивает Скарпетта.

— Меня должна встретить тетя, а если мы опоздаем, вдруг она уйдет? — Элберт спрашивает Скарпетту, словно они летят вместе. Он потерял интерес к своим карточкам, теперь аккуратно сложенным возле голубого сотового телефона. — Скажи, сколько времени? — спрашивает он.

— Почти шесть, — отвечает Скарпетта. — Если хочешь поспать — обещаю, что разбужу тебя, когда будем подлетать.

— Мне не хочется спать.

Она вспоминает, когда в первый раз заметила в аэропорту мальчика, играющего с карточками. Тогда он был со взрослыми, и Скарпетта решила, что он летит с семьей — просто сидят на разных местах. Ей и в голову не могло прийти, что маленького ребенка отпустили одного. Тем более, в такое время.

— Ничего себе. Мало кто так хорошо разбирается в следах от пуль, — произносит прокурор штата, забирая у стюардессы напиток.

— Вы правы. — Скарпетта думает о бедном мальчике. — Так ты что, один? — спрашивает она. — А почему не в школе?

— Сейчас весенние каникулы. Дядя Уолт подвез меня и передал стюардессе. И я не устал. Иногда я сижу дома допоздна, смотрю разные фильмы. У нас тысяча каналов. — Он делает паузу и пожимает плечами. — Ну, может, не тысяча, но очень много. У тебя есть домашние животные? У меня была собачка; ее звали Нестле, потому что она была коричневая, как шоколадка.

— Понятно, — отвечает Скарпетта. — Собачки цвета шоколадки у меня нет, зато есть английский бульдог, коричневый с белым, с очень большими зубами. Его зовут Билли. Знаешь, как выглядит английский бульдог?

— Как питбуль?

— Вовсе нет.

— Могу я спросить, где вы остановитесь в городе? — встревает в разговор Уэлдон Винн.

— Нестле по мне очень скучала, когда меня не было дома, — жалобно произносит Элберт.

— Еще бы, — отвечает Скарпетта. — Думаю, Билли тоже по мне скучает. Но мой секретарь о нем заботится.

— Нестле была девочкой.

— И что с ней случилось?

— Не знаю.

— Да уж, а вы — загадочная леди, — говорит прокурор, глядя на Скарпетту.

Поймав его холодный взгляд, Скарпетта поворачивается к нему, наклоняется и шепчет ему на ухо:

— Хватит с меня вашего дерьма.

104

Бентон — единственный пассажир на борту самолета службы внутренней безопасности.

Приземлившись в аэропорту Луизианы, он торопливо спускается по трапу, с небольшой спортивной сумкой в руках. Он совсем не похож на того, прежнего Бентона, каким его помнили друзья: щетина на лице, черная бейсболка с эмблемой Суперкубка и темные очки изменили его до неузнаваемости. Черный костюм, купленный вчера в мужском отделе «Сакс». Ботинки от «Прада» на резиновой подошве, пояс, тоже «Прада», и черная футболка. Хорошо на нем сидят только футболка и ботинки. Костюм он не носил уже несколько лет, и вчера в примерочной вдруг понял, как ему не хватает нового мягкого кашемира, шерсти и хлопка из прошлого, когда портные отмечали мелком, где нужно подправить.

Интересно, кому после его мнимой смерти Скарпетта отдала его дорогую одежду. Учитывая ее характер, скорее всего, она либо вообще не притрагивалась к его вещам, либо попросила кого-нибудь их забрать. Может быть, Люси — ей было бы проще избавиться от остатков его присутствия в доме, ведь она знала, что он жив. Но, опять же, все зависело от актерских способностей Люси и от конкретной ситуации. На секунду Бентон представляет боль Скарпетты, ее нескрываемое горе, и у него сжимается сердце.

Стоп! Пустая трата времени и сил на бесполезные размышления. Нужно сосредоточиться.

Быстро пересекая взлетную полосу, Бентон замечает «Белл-407», темно-синий вертолет с шасси для посадки на воду, заземлением и яркими полосками по бокам. Номер 407. Особый отдел.

От Нью-Йорка до Батон-Руж примерно тысяча миль. Если ей не повезло с ветром, она добралась сюда за десять часов, сделав несколько дозаправок по дороге. Если ветер был попутный — гораздо меньше. В любом случае, если она вылетела сегодня утром, то должна была прилететь после полудня. Он спрашивает себя, что она делала с тех пор, и с ней ли Марино.

Машина уже ждет Бентона на стоянке — темно-красный «ягуар», взятый напрокат в Новом Орлеане, одна из привилегий частных клиентов. Бентон подходит к девушке за стойкой, позади нее на экране отображаются прибывающие рейсы. Их немного, напротив его рейса написано — совершил посадку. Вертолета Люси не видно, значит, она прилетела давно.

— Для меня должна быть машина, — уверенно произносит Бентон: сенатор позаботился о каждой детали.

Девушка просматривает списки. Обводя взглядом фойе, Бентон замечает на диванчике пилотов, с интересом смотрящих выпуск новостей. На экране — старая фотография Жан-Батиста Шандонне. Неудивительно: он сбежал сегодня днем, переодевшись в форму одного из двух убитых им охранников.

— Господи, только посмотри на этого отвратительного парня, — комментирует один из пилотов.

— Смеёшься? Да разве это человек?

Эта фотография Шандонне сделана в Ричмонде, Виргиния, три года назад, после его ареста. Тогда он был небрит: все лицо, включая лоб, покрыто завитками волос. Глупо показывать такое старье: Шандонне не стал бы убегать из тюрьмы, не побрившись, — он был бы слишком заметен. Эти фотографии не помогут, особенно, если он наденет кепку и солнечные очки, или как-нибудь по-другому скроет свое уродливое лицо.

Девушка в ужасе смотрит на экран.

— Если бы я его увидела, тут же умерла бы от сердечного приступа! — восклицает она. — Он что, правда, такой, или это розыгрыш?

Бентон нетерпеливо смотрит на часы — обычный преуспевающий бизнесмен, который спешит по делам. Однако, верный своему призванию, он не может не сделать предостережение.

— Боюсь, правда, — говорит он девушке. — Я слышал о его зверствах несколько лет назад. Думаю, стоит быть бдительнее, пока его не поймали.

— Кошмар! — Она передает ему документы на машину. — Вашу кредитку?

Бентон достает платиновую карточку «Америкэн Экспресс» из бумажника, в котором лежат еще две тысячи долларов, в основном сотнями. Остальные деньги рассованы по карманам. Не зная, насколько затянется дело, Бентон готов ко всему. Он подписывает документы.

— Спасибо, мистер Эндрюс. Будьте осторожны на дороге, — широко улыбаясь, произносит девушка. Улыбка — неотъемлемая часть ее профессии. — Надеюсь, вам понравится в Батон-Руж.

105

Скарпетта и Элберт наблюдают за разгрузкой багажа в главном терминале аэропорта Батон-Руж. Ее тревога усиливается.

Сейчас уже около семи, и Скарпетта начинает не на шутку волноваться, что за мальчиком никто не приедет. Он забирает чемодан и подходит к Скарпетте, только что выловившей сумку.

— Похоже, вы нашли себе нового друга, — за ее спиной раздается голос Уэлдона Винна.

— Пойдем, — обращается она к Элберту. Они проходят сквозь автоматические стеклянные двери. — Я уверена, твоя тетя приедет с минуты на минуту. Наверное, не может поставить машину, здесь парковаться запрещено.

Вокруг ходят суровые солдаты в камуфляже с автоматами наготове. Элберт, похоже, их не замечает, лицо его раскраснелось.

— Нам нужно поговорить, доктор Скарпетта, — прокурор, наконец, произносит ее имя и обнимает за плечи.

— Лучше уберите руки, — тихо предупреждает она.

Он убирает.

— Думаю, вам стоит кое-что уяснить, — Винн рассматривает машины, припаркованные у тротуара. — Любая информация, связанная с расследованием, очень важна. И если кто-то ей обладает…

— Я не информатор, — перебивает она его возмутительный намек, что, если она не будет сотрудничать, он лишит ее полномочий. — И кто сообщил вам, что я приезжаю в Батон-Руж?

Элберт начинает плакать.

— Позвольте раскрыть вам маленькую тайну, красавица. Я всегда в курсе того, что здесь происходит.

— Мистер Винн, — говорит Скарпетта, — если у вас ко мне претензии, я буду счастлива поговорить с вами, но я не обязана выслушивать посреди улицы ваши недвусмысленные намеки.

— Мы с вами еще встретимся, — он поднимает руку и машет шоферу.

Скарпетта вешает сумку на плечо и берет Элберта за руку.

— Не беспокойся, все в порядке, — говорит она. — Я уверена, твоя тетя уже едет, но даже если она опоздает, я не брошу тебя одного.

— Я тебя не знаю. Мне не разрешают ходить куда-то с незнакомыми людьми, — хнычет мальчик.

— Мы же вместе сидели в самолете, верно? — отвечает Скарпетта. К обочине подъезжает белый лимузин Уэлдона Винна. — Так что мы с тобой знакомы. Обещаю тебе, все будет в порядке.

Винн садится на заднее сиденье, захлопывает дверь и исчезает за тонированным стеклом. У тротуара останавливаются такси, вещи кладут в багажники, люди обнимаются после разлуки. Элберт вертит головой, смотрит на подъезжающие машины, в его глазах читается страх, который вот-вот перерастет в истерику. Скарпетта чувствует на себе взгляд Уэлдона Винна, уезжающего на своем лимузине. Скарпетта лихорадочно соображает, что делать. Для начала она набирает номер справочной и выясняет, что в Новом Орлеане, где, по словам прокурора, у него домик, нет никакого Уэлдона Винна, и вообще какого-либо Винна. Номер в Батон-Руж на его имя не зарегистрирован.

— Почему-то меня это не удивляет, — тихо произносит она. Судя по всему, Винну сообщили, что сегодня вечером она летит в Батон-Руж. Он примчался в Хьюстон и позаботился о том, чтобы оказаться с ней на одном самолете. Более того, на одном ряду.

Помимо этого неприятного и загадочного происшествия, теперь у Скарпетты еще одна проблема — мальчик, которого, похоже, все бросили.

— У тебя есть телефон тети? — спрашивает она Элберта. — Давай ей позвоним. Кстати, — неожиданно вспоминает она, — я так и не спросила твою фамилию.

— Дард, — говорит Элберт. — Есть, в мобильнике, только у него сел аккумулятор.

— Прости? Как твоя фамилия?

— Дард, — он вытирает глаза.

106

Элберт Дард опускает глаза и тоскливо смотрит под ноги.

— Что ты делал в Хьюстоне? — спрашивает его Скарпетта.

— Пересаживался на другой самолет. — Он начинает всхлипывать.

— А откуда ты летел?

— Из Майами, — грустно отвечает Элберт. — Я был у дяди на весенних каникулах, а потом тетя сказала, что мне пора домой.

— Когда она это сказала? — Скарпетта берет его за руку, они возвращаются в аэропорт и направляются к терминалу.

— Сегодня утром, — отвечает Элберт. — Я, наверное, что-то натворил. Дядя Уолт разбудил меня сегодня утром и сказал, что я лечу домой. Нечестно, мне оставалось еще три дня.

Скарпетта садится на корточки, осторожно обнимает его за плечи.

— Элберт, а где твоя мама?

— С ангелами, — он кусает нижнюю губу. — Тетя говорит, ангелы всегда рядом, но я ни одного не видел.

— А папа?

— Его нет. Он очень занят.

— Скажи мне свой домашний номер, попробуем узнать, что случилось, — говорит она. — Или, может, ты знаешь номер мобильного тети? Как ее зовут?

Элберт называет имя и домашний номер. Скарпетта звонит. После нескольких гудков в трубке раздается женский голос.

— Могу я поговорить с миссис Гидон? — просит Скарпетта. Элберт стоит рядом, крепко сжимая ее руку.

— Кто ее спрашивает? — Женщина говорит с французским акцентом.

— Она меня не знает, но со мной ее племянник, Элберт. Мы в аэропорту, за ним никто не приехал, — Скарпетта протягивает трубку Элберту. — Держи.

— Алло, кто это? — настороженно спрашивает он. После некоторой паузы продолжает: — Потому что ты не приехала, вот почему. Я не знаю, как ее зовут, — хмурится мальчик.

Скарпетта до сих пор не представилась. Элберт отпускает ее руку, сжимает кулак и начинает стучать себе по ноге.

Женщина говорит быстро, слышен ее голос, но слов понять невозможно: Элберт разговаривает с тетей по-французски. Скарпетта изумленно смотрит на него. Элберт сердито выключает телефон и возвращает его Скарпетте.

— Где ты выучил французский? — спрашивает она.

— Мама научила, — мрачно произносит мальчик. — Тетя Эвелина постоянно заставляет меня на нем говорить, — он снова начинает плакать.

— Знаешь что, давай отыщем мою машину, и я отвезу тебя домой. Сможешь показать дорогу?

Он вытирает глаза, кивая головой.

107

На фоне темного неба проступает силуэт Батон-Руж, черные трубы различной величины выступают из жемчужных клубов смога. Вдалеке ночь расцвечена огнями нефтеперерабатывающих заводов.

Настроение Элберта Дарда улучшается, с новым другом, Скарпеттой, они проезжают по Ривер-роуд, мимо футбольного стадиона Луизианского университета, выруливают на набережную. Элберт показывает на железные ворота с кирпичными колоннами.

— Вот, — говорит он. — Здесь.

Дом расположен в четверти мили от дороги. Над густо посаженными деревьями виднеется массивная, покрытая шиферной плиткой крыша и несколько дымовых труб. Скарпетта останавливается. Элберт выходит из машины, набирает код и открывает ворота. Они медленно подъезжают к вилле в классическом стиле, с резными окнами и кирпичной верандой. Вокруг, словно охраняя дом, растут старые дубы. Единственный автомобиль возле виллы — старая белая «вольво».

— А папа дома? — спрашивает Скарпетта, паркуя взятый напрокат серебристый «линкольн» у обочины.

— Нет, — угрюмо отвечает Элберт.

Они вылезают из машины, поднимаются по крутым ступенькам. Элберт открывает дверь, выключает сигнализацию, и они оказываются в отреставрированном доме середины девятнадцатого века с мебелью красного дерева, наборным потолком и старыми восточными коврами. На окнах тяжелые портьеры, перехваченные плетеными шнурами с кисточками, сквозь них с улицы пробивается тусклый свет. Винтовая лестница ведет на второй этаж, откуда слышны чьи-то торопливые шаги.

— Это моя тетя, — говорит Элберт.

Держась за лакированные перила, вниз спускается хрупкая женщина с темными недобрыми глазами.

— Я миссис Гидон. — Она подходит к ним легкой стремительной походкой.

С чувственными губами и правильным носом, миссис Гидон можно было бы назвать симпатичной, если бы не каменное выражение лица и строгая черная одежда. Высокий воротник, украшенный золотой брошью, длинная юбка, тяжелые ботинки. Черные волосы заколоты наверх. На вид женщине лет сорок, но точный возраст определить сложно. На лице ни морщинки, бледная, почти прозрачная кожа, словно миссис Гидон никогда не была на солнце.

— Не хотите чашечку чая? — ее улыбка так же прохладна, как и неподвижный, спертый воздух в доме.

— Да! — Элберт хватает Скарпетту за руку. — Пожалуйста, давай выпьем чаю. У нас еще печенье есть. Ты теперь мой друг!

— А тебе сегодня придется остаться без чая, — говорит ему миссис Гидон. — Сейчас же ступай к себе вместе с чемоданом. Я позову, когда ты сможешь спуститься.

— Не уходи, — Эл жалобно смотрит на Скарпетту. — Ненавижу тебя, — кричит он миссис Гидон.

Она не обращает внимания, наверное, слышит такое не в первый раз.

— Какой непослушный мальчик, раскапризничался, потому что пора спать. Ладно, попрощайся с этой милой леди. Боюсь, вы больше не увидитесь.

Скарпетта с нежность говорит ему «до свиданья».

Элберт сердито топает по ступенькам, несколько раз оглядывается на нее. У Скарпетты щемит сердце. Мальчик исчезает на втором этаже, и Скарпетта с неприязнью смотрит на хозяйку дома.

— Как жестко вы обходитесь с ребенком, миссис Гидон, — говорит она. — Что же вы за люди, если надеетесь, что его привезет домой чужой человек?

— Вы меня разочаровываете, — с высокомерием произносит хозяйка. — Я думала, такой известный ученый, как вы, предпочтет не строить догадки, а сначала во всем разобраться.

108

Люси говорит с Марино по мобильному.

— Где она остановилась? — спрашивает Люси.

Они с Руди решили, что самый верный способ остаться незамеченными — поставить внедорожник «линкольн» на стоянку гостиницы «Рэдиссон», выключить двигатель и фары и сидеть тихо.

— У судебного следователя. Хорошо, что не одна в каком-нибудь отеле.

— Нам не стоит сейчас светиться в отелях, — говорит Люси. — Черт, выбрал бы грузовик еще погромче!

— Обязательно, если бы у меня было время.

— Ты проверил этого парня? Как его зовут?

— Сэм Ланье. Чист как стеклышко. Когда он звонил насчет Дока, мне показалось, с ним можно иметь дело.

— Даже если что-то не так, с ней все будет в порядке, потому что скоро у следователя появится еще трое постояльцев, — хмыкает Люси.

109

Скарпетта аккуратно опускает фарфоровую чашку на блюдце. Они с миссис Гидон сидят за кухонным столом, сделанным из старинной колоды мясника. Скарпетта находит это отвратительным. Она представляет, сколько животных было разделано на этом столе, на его блеклой потрескавшейся поверхности. В таком пористом материале, как дерево, почти невозможно до конца уничтожить бактерий. В силу своей профессии Скарпетта знает даже такие неприятные подробности.

— Сколько раз мне повторить этот вопрос? Зачем я здесь, и как вам удалось меня сюда заманить? — Скарпетта пристально смотрит на миссис Гидон.

— Забавно. Элберт решил, что вы его друг, — произносит та. — Я так стараюсь, чтобы он заводил побольше друзей, но он не хочет посещать ни школьные спортивные секции, ни другие мероприятия, где бывают его сверстники. Он предпочитает проводить время здесь, — она кладет бледную, почти прозрачную руку на стол, — и общается с нами, будто с ровесниками.

На протяжении долгих лет Скарпетте приходилось иметь дело с людьми, которые отказывались или не могли отвечать на ее вопросы, и она привыкла вычислять правду по неуловимым намекам.

— Почему он не общается с детьми своего возраста? — спрашивает она.

— Кто знает. Это загадка. Он всегда был слегка нестандартным, предпочитал сидеть и учиться дома, играть сам с собой в эти странные игры, в которые играют сейчас дети. Карточки с этими ужасными существами. Карточки, компьютер и снова карточки, — она говорит с сильным французским акцентом, картинно взмахивает руками. — И с возрастом это не проходит, он все больше замыкается в себе, сидит один в комнате, отказывается выходить, — неожиданно ее голос становится мягче, словно это на самом деле ее тревожит.

Все здесь кажется Скарпетте странным и неприятным. Эта старомодная кухня как нельзя лучше олицетворяет дом и его обитателей. Сзади расположился внушительный камин с впечатляющего размера подставкой ручной ковки — для дров. Подставка явно рассчитана на три таких кухни. Напротив двери — пульт охранной системы с монитором. Наверняка перед каждым входом — камеры наблюдения. С помощью второй панели можно управлять температурой, светом, влажностью, подачей газа и всевозможными бытовыми и электрическими приборами на кухне и в комнатах. Однако, все оборудование и термостаты — не самые современные, они устарели еще лет тридцать назад.

На кухне не видно ни одного ножа — ни в подставке на гранитном столике, ни в фарфоровой раковине. Зато над камином висит несколько шпаг девятнадцатого века, а на каминной полке, в черной кожаной кобуре, лежит револьвер с резиновыми накладками. Похоже, тридцать восьмого калибра.

Проследив за взглядом Скарпетты, миссис Гидон хмурится, плохо скрывая раздражение. Она допустила ошибку, револьвер явно не должен здесь находиться.

— Я думаю, вы заметили, что мистер Дард уделяет большое внимание безопасности. — Она вздыхает и пожимает плечами, словно намекая, что осторожность мистера Дарда смахивает уже на паранойю. — Батон-Руж город неспокойный, и вам это известно. Жить в таком доме, с таким состоянием требует определенных мер.

Скарпетта пытается скрыть неприязнь к миссис Гидон, она представляет, как тяжело здесь живется Элберту. Какие же тайны хранит это старинное поместье?

— Элберт показался мне очень несчастным, он скучает по своей собаке, — говорит Скарпетта. — Может, стоит купить ему другую собаку, если, как вы говорите, он не хочет общаться со сверстниками.

— Думаю, это наследственное. С его матерью, моей сестрой, тоже не все было в порядке. — Миссис Гидон делает паузу, потом добавляет: — Но вам, конечно, это известно.

— Почему бы вам не рассказать мне, что именно я знаю? Обо мне вы отлично информированы.

— А вы проницательны, — снисходительно отвечает миссис Гидон. — Но все же не так осторожны, как я предполагала. Элберт звонил мне с вашего мобильного, помните? При вашей репутации, весьма неосмотрительно.

— Причем тут моя репутация?

— По номеру легко определить имя. Как я понимаю, вы прилетели в Батон-Руж не на отдых. Дело Шарлотты весьма запутанное. Никто не понял, что с ней произошло, зачем она поехала в этот ужасный отель, где останавливаются одни дальнобойщики и отбросы общества. Значит, к вам обратился доктор Ланье? Что ж, я вам благодарна: как и было запланировано, Элберт сидел рядом с вами, и вы повезли его домой. И вот вы здесь. — Она поднимает чашку. — Ничего в мире не происходит просто так, вам ли этого не знать?

— Как вам удалось все это провернуть? — резко спрашивает Скарпетта — ей надоело играть. — А прокурор штата Уэлдон Винн — тоже часть вашего гениального плана? Потому что, случайно или нет, он тоже оказался моим соседом.

— Мистер Винн — близкий друг нашей семьи.

— Какой семьи? Отец Элберта не явился в аэропорт, Элберт даже не знает, где он. Вы представляете, что может случиться с мальчиком, который путешествует один?

— Он был не один. Он был с вами. И вы приехали ко мне. Все вышло как нельзя лучше.

— Друг семьи? — повторяет Скарпетта. — Но почему тогда Элберт не узнал Уэлдона Винна?

— Он никогда его не видел.

— По-моему, это бессмысленно.

— Не вам это говорить.

— Я буду говорить, что сочту нужным. Вы сами поручили мне Элберта, вы решили, что он будет в безопасности с посторонним человеком, что я привезу его домой. С чего вы взяли, что я возьму на себя такую ответственность, что мне можно доверять? — Скарпетта со скрежетом отодвигает стул и поднимается. — Он потерял маму, ничего не знает об отце, скучает по собаке, которая неизвестно где, он одинок и напуган. Вы о нем совсем не заботитесь, — в ней вспыхивает злость.

— Я сестра Шарлотты, — миссис Гидон тоже поднимается.

— Вы просто манипулировали мной. Я ухожу.

— Пожалуйста, давайте, сначала я покажу вам дом, — говорит миссис Гидон. — И наш le cave.

— О каком погребе может идти речь, если из-за подземных вод окрестные дома стоят на сваях? — спрашивает Скарпетта.

— Вы не слишком наблюдательны. Вилла построена на возвышенности, в тысяча семьсот девяносто третьем году. У первого владельца были грандиозные планы, и он нашел прекрасное место. Это был француз, знаток вин, он часто ездил во Францию. Его рабы соорудили винный погреб по образцу французских, я сомневаюсь, что где-нибудь еще в этой стране есть что-то похожее. — Она подходит к выходу и открывает дверь. — Вы просто обязаны увидеть секрет Батон-Руж.

— Нет. — Скарпетта не двигается.

Миссис Гидон понижает голос и мягко объясняет:

— Вы ошиблись насчет Элберта. Я была в аэропорту. Я видела, как вы с ним стояли на тротуаре. Если бы вы ушли, я бы его забрала. Но я знала, вы его не бросите. Вы отзывчивая и заботливая, боретесь за добро и справедливость во всем мире. — Она говорит это без эмоций, словно констатирует факт.

— Как вы могли оказаться в аэропорту, если я звонила вам домой?

— Звонок переадресуется на мой мобильный. Я видела, как вы набирали мой номер. — Это кажется ей забавным. — Я приехала домой всего за пятнадцать минут до вас, доктор Скарпетта. Я понимаю ваше недовольство, но мне хотелось поговорить с вами без Джейсона, отца Элберта. Поверьте, вам очень повезло, что его нет. — Она замолкает и нерешительно стоит у двери. — Когда он дома, поговорить не удастся. Пойдемте. — Она указывает на дверь.

Скарпетта бросает взгляд на панель сигнализации. На улице темные деревья, мрачные и унылые под убывающей луной, окутаны вуалью молодых листьев.

— Хорошо, я выведу вас через черный ход. До машин отсюда недалеко. Только пообещайте мне, что вернетесь посмотреть винный погреб, — решает она.

— Я выйду через парадную дверь, — и Скарпетта направляется обратно.

110

Бентон покатался по городу, доехал до гостиницы «Рэдиссон» и взял номер под вымышленным именем Тони Уилсон. А теперь сидит у себя на кровати и поглядывает на закрытую на замок и цепочку дверь. Он попросил администратора ни с кем его не соединять. Никаких вопросов не возникло: состоятельный бизнесмен из Лос-Анджелеса хочет отдохнуть. В Батон-Руж «Рэдиссон» — самая приличная гостиница. Здесь привыкли принимать людей из разных уголков земли. Постояльцы приезжают так же незаметно, как и исчезают, и предпочитают не пользоваться услугами коридорного. Они просят, чтобы их не беспокоили, и редко задерживаются надолго.

Бентон подсоединяет ноутбук к телефонной линии. Вводит код и открывает свой новый черный чемодан, который стал потрепанным в одночасье — после того как Бентон специально повозил его по полу.

Снимает кобуру с лодыжки, кладет на кровать «магнум-357», пятизарядный пистолет с двухрядным магазином, и патроны «шпеер голд дот» весом 126 гран.

Из чемодана достает еще два пистолета.

Компактный «глок-27» сорокового калибра, на десять патронов — девять в обойме и один в стволе. Пули — «гидрошок», 135 грэйн, полуоболочечные с выемкой и бронебойным сердечником, высокая начальная скорость — 1190 футов в секунду, отличное пробивное действие, входит в тело и раскрывается как цветок из лезвий.

Второй, самый удобный пистолет — девятимиллиметровый шестнадцатизарядный «зиг-зауэр П-226». Патроны — тоже «гидрошок», 124 грэйн, полуоболочечные с выемкой и бронебойным сердечником, начальная скорость — 1120 футов в секунду, входят в тело как в масло.

Иногда Бентон носит три пистолета одновременно: «магнум-357» на лодыжке, «глок» сорокового калибра в наплечной кобуре, а девятимиллиметровый «зиг-зауэр» сзади за поясом.

Запасные магазины и патроны лежат в специальном кожаном футляре. На Бентоне свободная ветровка, мешковатые джинсы, которые ему длинноваты, бейсболка, темные очки и туфли «Прада» на резиновой подошве. Он вполне может сойти за туриста. Или местного рабочего. В городе с сотней профессий, где полным-полно рассеянных студентов, эксцентричных профессоров и людей всевозможных возрастов и национальностей, на него вряд ли обратят внимание. Он может быть обычным человеком, может быть геем, кем угодно.

111

На следующее утро Скарпетта стоит возле окна, наблюдает за грязным течением Миссисипи, уносящейся вдаль к кораблику с вывеской «казино», к военному эсминцу «Кидд» и дальше, к Старому мосту. Скарпетта поворачивается к Сэму Ланье.

За те несколько минут, которые она видела его вчера, когда, наконец, добралась сюда, он, чтобы не будить жену, проводил Скарпетту через задний двор в домик для гостей. Скарпетта боялась, что Сэм ей не понравится, но он произвел на нее хорошее впечатление.

— Вы работали с семьей Дард? — спрашивает Скарпетта. — Насколько хорошо вам и вашим коллегам удалось с ними пообщаться?

— Меньше, чем хотелось бы, — поджимает губы Сэм. — Я говорил только с сестрой Шарлотты, миссис Гидон. Правда, недолго. Она немного странная. Ладно, давайте, расскажу вам о городе. — Ланье быстро меняет тему, словно кто-то может их подслушивать. Развернувшись к окну, он показывает на запад: — Со Старого моста в Миссисипи постоянно прыгают разные бедолаги. Не представляете, сколько раз нам приходилось вылавливать их тела, потому что, когда полиция пытается снять несчастных, люди вопят: «Давай, прыгай!» Потому что, видите ли, бедняги создают пробку. Представляете? А вон там, немного подальше, видите? Один парень в душевой занавеске и с автоматом Калашникова пытался захватить эсминец «Кидд» и поплыть на русских. Его остановили, — прибавляет Сэм. — И убийцами, и психами занимается один и тот же отдел. На ненормальных приходится три тысячи задержаний в год.

— И как это работает? — интересуется Скарпетта. — Члены семьи просят взять родственника под стражу?

— Да, почти всегда. Либо полиция. И если судебный следователь — в данном случае, я — решает, что человек представляет опасность для себя и окружающих и не желает или не может получать должное лечение, делу дается ход.

— Судебный следователь — выборная должность. Хорошо, если у него нормальные отношения с мэром, полицией, шерифом, Луизианским университетом, окружным прокурором, судьями, прокурором штата, не говоря уже о городских политиках, — она делает паузу. — Политики умеют влиять на людей и на их голоса. Но вот полиция советует поместить такого-то в психиатрическую лечебницу, и что следователю, соглашаться? Так происходит столкновение интересов.

— А еще следователь решает, в состоянии ли обвиняемый предстать перед судом.

— Значит, вы присутствуете при вскрытии жертв убийств, устанавливаете причину смерти, а затем, если подозреваемого задерживают, определяете, может ли он отвечать на процессе?

— Я провожу анализ ДНК, затем подозреваемого приводят ко мне в кабинет, и я — в присутствии копа и прокурора — веду допрос.

— Более странной системы судопроизводства, чем в этом штате, я не встречала, доктор Ланье. Если вы чем-то не понравитесь властям, вы совершенно беззащитны.

— Добро пожаловать в Луизиану. Но если кто-то будет указывать мне, как работать, я пошлю его в задницу.

— А уровень преступности? Насколько я знаю, с этим здесь плохо.

— Не просто плохо, а ужасно, — отвечает Сэм. — На сегодняшний день в Батон-Руж самый высокий процент нераскрытых преступлений по стране.

— Почему?

— Ну, Батон-Руж вообще неспокойный город. Не знаю, почему.

— А полиция?

— Знаете, я уважаю патрульных, многие прямо из кожи вон лезут. Но власти выгоняют хороших парней и набирают таких же уродов, как они сами. Политика. — Сэм откидывается на спинку стула. — А у нас тут серийный убийца. И за несколько десятков лет — явно не один. — Он качает головой. — Политика, снова политика.

— А организованная преступность?

— Мы — пятый по размеру порт в США. Второй по величине нефтеперерабатывающий центр — Луизиана добывает шестнадцать процентов нефти страны. Давайте лучше, — Ланье встает из-за стола, — пообедаем. Всем нужно есть, а у меня такое чувство, что вы давно этого не делали. Выглядите замученной, и брюки висят.

Скарпетта почти ненавидит свой черный костюм.

Они с доктором Ланье выходят из кабинета, все встречают их любопытными взглядами.

— Вас ждать? — холодно спрашивает у босса полная женщина с седыми волосами.

Скарпетта почему-то уверена, что это на нее тогда жаловался доктор.

— Кто знает… — отвечает ровным голосом Сэм, словно на даче показаний в суде.

Скарпетта видит, доктору не нравится эта женщина. Между ними пробегают почти видимые электрические разряды. И тут Сэм облегченно вздыхает — дверь открывается, и на пороге возникает высокий симпатичный мужчина в темно-синих брюках и куртке следователя. От него за несколько шагов веет силой. Как только он входит, седая женщина впивается в него недобрым взглядом.

Эрик Мерфи, следователь по уголовным делам, приветствует Скарпетту.

— Куда идем обедать? — спрашивает он.

— Вам нужно поесть, доктор Скарпетта, — повторяет Ланье у лифта. — А о ней я уже говорил, не могу от нее избавиться, — он кивает в сторону кабинета, нажимая кнопку нижнего этажа автостоянки. — Черт, она работает здесь дольше, чем я. Переходит от следователя к следователю по наследству.

Лифт открывается, и они оказываются на просторной автостоянке. То и дело хлопают двери, выпуская людей на обед. Доктор Ланье подходит к черному «шевроле-каприс», оснащенной мигалкой, рацией, системой позиционирования и мощным двигателем, «незаменимым при любой погоне», хвастается Сэм. Скарпетта занимает заднее сиденье.

— Вы не должны сидеть сзади, это неправильно, — озадаченно произносит Эрик, открывая переднюю дверь. — Вы же наша гостья, мэм.

— И, пожалуйста, только не мэм. Кей. И вообще, у меня ноги короче, поэтому я буду сидеть сзади.

— А меня можете называть как хотите, — весело замечает Эрик. — Все так и поступают.

— Ладно, тогда я — Сэм. Хватит с меня этого «доктора».

— Меня тоже так лучше не звать, — говорит Эрик. — Я не доктор. — Оставив попытки уговорить Скарпетту забраться вперед, он залезает в машину.

— Да, доктором ты был, — Ланье заводит машину, — лет в десять-двенадцать, когда облапал всех девочек в округе. Господи, терпеть не логу парковать машину между бетонными столбами!

— Они опять подкрадываются к тебе, да, Сэм? — подмигивает Эрик Скарпетте. — Так и норовят схватить его тачку. Смотрите, — он показывает на выбоину и следы черной краски на столбе. — Что бы вы могли сказать об этом месте преступления? — Эрик открывает упаковку жвачки. — Я вам намекну. Раньше это было местом парковки одного судебного следователя, но не так давно он — а он у нас, как вы понимаете, один — пожаловался, что оно слишком маленькое, заявив, что здесь невозможно парковаться.

— Ну хватит уже, а то выдашь все мои секреты, — Ланье аккуратно выруливает со стоянки. — Кроме того, это моя жена дел наделала. А из нее водитель…

— Она тоже следователь, по уголовным делам. — Эрик снова поворачивается к Скарпетте. — Работает за гроши. Впрочем, как и мы все.

— Черт, — Ланье переключает скорость. — Тебе платят намного больше, чем ты заслуживаешь.

— Теперь можно поговорить? — спрашивает Скарпетта.

— Теперь, да. Может, мой кабинет и прослушивают, черт знает. Но мою машину или «харлей» точно нет, — поясняет Сэм.

— Совершенно случайно в моем самолете оказались маленький Дард и ваш прокурор, Уэлдон Винн, — сообщает Скарпетта. — В конце концов, пришлось отвозить Элберта домой. Не знаете, что все это значит?

— Вы меня путаете.

— Мальчик гостил в Майами. Вчера утром его неожиданно отвезли в аэропорт и посадили на самолет с пересадкой в Хьюстоне. И он — случайно — оказался на моем рейсе в Батон-Руж. Видимо, так же случайно, как и Винн. А вы, Сэм, не похожи на человека, которого легко напутать.

— Вот что я скажу вам, вы не знаете меня и не знаете, что здесь творится.

— Где был Элберт восемь лет назад, когда умерла его мать? — спрашивает Скарпетта. — И где его отец, почему этого мистического персонажа никогда нет, как говорит мальчик?

— Этого не знаю. Могу только сказать, что знаком с Элбертом. В прошлом году мне пришлось обследовать его, без шума и пыли, учитывая богатую семью и загадочную смерть матери. Затем мальчика отправили в частную психиатрическую клинику в Новом Орлеане.

— Господи, что? — возмущается Скарпетта. — Он лежал в лечебнице, а его одного отправляют на самолете.

— Судя по тому, что вы рассказали, он был не один. Дядя оставил его на попечение стюардессы, а та, в свою очередь, проследила, чтобы он прилетел в Хьюстон. А потом с ним были вы. И вот еще что. Три года назад, в октябре, его тетя позвонила в Службу спасения и сообщила, что племянник — кажется, тогда ему было семь — весь в крови, говорит, что на него напали, когда он катался на велосипеде. Мальчик был в истерике и перепуган до смерти. Но никто на него не нападал, Кей. Вы сказали, я могу вас так называть? Так вот, он сам нанес себе увечья. Очевидно, незадолго до того, как я его обследовал. Неприятная картина.

Скарпетта вспоминает, что на кухне у миссис Гидон не было ножей.

— Вы абсолютно уверены, что он сам это сделал? — спрашивает она.

— Я ни в чем абсолютно не уверен, Кей, — отвечает доктор. — Я обнаружил много странных порезов, на первый взгляд — просто царапин. Первые попытки. Все порезы небольшие, в малозаметных местах — на животе, бедрах, ягодицах.

— Тогда понятно, почему я не видела шрамов, когда сидела с мальчиком, — кивает Скарпетта. — Я бы заметила.

— Меня больше тревожит другое, — говорит Сэм. — Кто-то хочет видеть вас в Батон-Руж. Зачем?

— Это вы мне скажите. Кто мог проговориться о моем приезде? Только вы или кто-то из вашего офиса.

— Исключено. Конечно, у меня было достаточно информации, и я мог такое провернуть, если бы мы с Винном были друзьями. Но я ненавижу сукиного сына. На нем столько грязи — вовек не отмыться. И куча денег. Он говорит, что вырос в богатой семье. Чушь. Винн из Миртл-Бич, Южная Каролина. Отец работал управляющим в гольф-клубе, мать, как каторжная, — медсестрой. С большими деньгами он вырос, верно?

— Откуда вы это узнали?

— Все вопросы к Эрику.

— Я начинал в ФБР, — улыбается тот. — Иногда удается оторваться от бумажной рутины и кое-что проверить.

— Дело в том, что Винн погряз в коррупции, — продолжает Ланье. — Можно ли это доказать — другой вопрос. Но я знаю, что кое-кто из тех, кого арестовывали за последние несколько лет в Батон-Руж, каким-то образом не попали под программу высылки и не получили лишние пять лет за использование огнестрельного оружия при совершении преступления. Прокурор почему-то не обратил на это внимания, так же как и контролирующий комитет. Я никому не лижу задницу — одна из причин, почему меня так здесь не любят. В следующем году выборы, а у меня тут целая куча засранцев, которым очень не хочется снова увидеть меня в кресле следователя. Плохие парни меня не жалуют, и я с ними не общаюсь. Правда, их неприязнь делает мне честь.

— Мы говорили с вами по телефону, — напоминает Скарпетта. — Кто-то из ваших помощников заказал для меня машину.

— Это была ошибка. Ужасно глупо с моей стороны. Моему секретарю можно доверять, но эта сотрудница, которую вы только что видели, должно быть, подслушала. Вечно сует нос не в свои дела.

Они проезжают по непримечательному району Батон-Руж мимо университета — похоже, главного здания в городе. Доктор Ланье паркуется возле популярной студенческой забегаловки и вешает на приборную доску красную металлическую табличку с надписью «судебный следователь», словно они приехали не пообедать, а на место преступления.

112

Марино сворачивает на стоянку аэропорта и останавливается рядом с машиной Люси.

— Отлично. Ты избавился от своего грузовика, — Люси даже не поздоровалась. — Не стоит светить здесь твоего монстра с номерами Виргинии.

— Эй, я же не дурак, даже если езжу на этом дерьме, — он похлопывает по двери свою шестицилиндровую «тойоту». На машине даже нет стеклоочистителей.

— Куда ты его дел? — спрашивает Люси.

— Оставил на стоянке. Надеюсь, никто в него не залезет, там все мое барахло, пусть его и мало.

— Пошли.

Они паркуют машины подальше друг от друга.

— А где твой парень? — спрашивает Марино, пока они шагают к зданию аэропорта.

— Да так, пытается выяснить, как можно найти дом Рокко во Французском квартале.

Они останавливаются возле терминала.

— «Белл-407», — Люси называет только бортовой номер.

Больше ничего и не требуется, ведь ее вертолет — единственный на площадке. Женщина нажимает кнопку, дверь открывается, и на них обрушивается мощный поток воздуха и грохот моторов. Шум настолько нестерпим, что Люси и Марино зажимают руками уши, пока пробираются к вертолету. Они стараются не обходить самолеты сзади, чтобы не попасть под воздушную струю. Есть риск, что одежда провоняет бензином, а в маленькой кабине вертолета с этим запахом недолго заработать головную боль. Вертолетная площадка расположена подальше от самолетов, на самом краю летного поля, потому что люди, которые ничего не понимают в вертолетах, уверены, что их лопасти поднимают столько пыли и гравия, что могут поцарапать самолет.

Марино не интересуется вертолетами и не очень их любит. Он с трудом втискивается в кабину, пытается отодвинуть кресло подальше, у него не получается.

— Чертов сукин сын, — все, что он может сказать, оттягивая пристяжной ремень как можно дальше.

Завершив обычную предполетную проверку, Люси еще раз проверяет предохранители, выключатели и поворачивает ключ зажигания. Подождав немного, она заводит мотор и сбрасывает обороты двигателя до ста в минуту. На этот раз ей не пригодится система позиционирования, как и другие навигационные приборы. Поэтому она разворачивает на коленях карту Батон-Руж и проводит пальцем по шоссе 408, также известному как Хупер-роуд.

— На карте не обозначено место, куда мы летим, — говорит она в микрофон. — Озеро Морепа. Полетим в этом направлении к Новому Орлеану, надеюсь, не окажемся вместо этого на озере Пончартрейн. Это будет означать, что мы пролетели и озеро Морепа, и Блайнд-ривер, и Голландскую заводь. Но я думаю, все будет в порядке.

— Давай быстрей, — говорит Марино. — Ненавижу вертолеты, твой в том числе.

— Взлетаем, — Люси кладет руки на штурвал и поднимает вертолет в воздух.

113

В ресторанчике Скарпетта обращает внимание на грубый дощатый пол и старые музыкальные аппараты с пластинками, воздух пропитан запахом пива.

Сделав заказ молодому официанту, Эрик и доктор Ланье исчезают в мужском туалете.

— Говорю тебе, — произносит Эрик, открывая дверь в туалет, — я бы пригласил ее к себе в любое время. Как насчет сегодняшнего вечера?

— Ты ей неинтересен, — возражает доктор Ланье. В конце каждой фразы он повышает голос, что делает простые фразы похожими на вопросы. — Прекрати.

— Она же не замужем.

— Не приставай к моим консультантам, особенно к этой. Она тебя живьем съест.

— О господи, пусть так и будет.

— Каждый раз, как тебя бросает очередная подружка, у тебя сносит крышу.

Они продолжают разговор, стоя возле писсуаров. Это единственное место в мире, где они позволяют себе повернуться спиной к двери.

— Я пытаюсь понять, как ее охарактеризовать, — говорит Эрик. — Не симпатичная, как твоя жена, нет, в ней есть что-то посильней. А для меня нет ничего сексуальней прекрасного тела в строгой одежде или форме.

— Вытри слюни, Эрик. Забудь о ней, слышишь?

— Ее маленькие очки мне тоже нравятся. Интересно, она с кем-нибудь встречается? Ее одежда подчеркивает все, что нужно, заметил?

— Нет, я ничего не заметил, — доктор Ланье тщательно моет руки, словно перед операцией. — Я слепой. Не забудь руки помыть.

Рассмеявшись, Эрик подходит к раковине, выдавливает на ладонь жидкое мыло и ополаскивает руки горячей водой.

— Ну, я серьезно, шеф. Что если я приглашу ее? По-моему, ничего такого в этом нет.

— Может, стоит попытать счастья с ее племянницей? Она тебе по возрасту ближе. Весьма привлекательная особа и чертовски умна, хоть она тебе и не по зубам. Она приедет с парнем, но спят они в разных комнатах.

— Когда я увижу ее? Сегодня? Кто готовит, ты? Может, лучше сходим в ресторан?

— Да что с тобой?

— Переел устриц вчера.

Доктор Ланье берет бумажные полотенца, протягивает одно Эрику и выходит из туалета. Он наблюдает за Скарпеттой, отмечая про себя, что все в ней необычно, даже то, как она берет чашку, медленно, осторожно.

От нее веет уверенностью и силой, даже когда она просто сидит с чашкой кофе в простом ресторанчике. Она листает органайзер в черном кожаном переплете. Доктору Ланье приходит в голову, Скарпетта наверняка часто меняет блоки в своем органайзере, потому что производит впечатление человека, подмечающего даже самые незначительные детали, которые, на ее взгляд, могут оказаться важными впоследствии. Такая щепетильность, наверное, у нее в крови, этому сложно научиться. Он опускается на соседний стул.

— Советую заказать их фирменный суп, — говорит доктор Ланье.

Его мобильный издает тонкий однотонный звук пятой симфонии Бетховена.

— Когда ты, наконец, сменишь эту мелодию, — ворчит Эрик.

— Ланье, — произносит он в трубку. Несколько секунд слушает, все больше хмурясь и с тревогой глядя на Эрика. — Сейчас будем.

— Поехали, — говорит он. — Еще одна.

114

От аэропорта Батон-Руж до озера Морепа тянется однообразная болотистая местность со множеством заводей и речушек, от которых Люси становится не по себе.

Даже с надувными баллонетами здесь почти невозможно совершить аварийную посадку. Сможет ли кто-нибудь их тут найти? Хороший вопрос. Люси заставляет себя не думать об отвратительных опасных рептилиях, которые обитают в этих темных зловещих водах, на илистых берегах, прячутся в тени поросших мхом кипарисов. В багажном отделении у нее всегда с собой чемоданчик с вещами, необходимыми при аварийной ситуации. Рация, питьевая вода, белковые добавки, спрей от насекомых.

Сквозь сплошную стену деревьев то и дело виднеются стаи уток или рыбацкая хижина. Люси специально летит медленно и спускается ниже, чтобы разглядеть хоть какое-нибудь присутствие человека. В некоторых местах проходы такие узкие, что проплыть там может только маленькая лодка, с высоты они кажутся Люси тонкими сосудами на огромном теле мрачной реки.

— Видишь внизу аллигаторов? — спрашивает она Марино.

— Я не смотрю на аллигаторов. Там внизу ничего нет.

Наконец заводи превращаются в реки, на горизонте появляется едва различимая голубая полоса, они приближаются к цивилизации. Погода для прогулки по воде стоит отличная: день не слишком облачный, природа благоухает. Внизу можно заметить множество лодок, рыбаки и отдыхающие задирают головы, смотрят на вертолет. Люси осторожна, летит не слишком низко, чтобы не демонстрировать излишний интерес к этим местам. Просто вертолет куда-то летит. Люси поворачивает на восток и высматривает Блайнд-ривер, попросив Марино тоже смотреть.

— Знаешь, почему эту реку так называют? — говорит он. — Потому что ее ни черта не видно.

Чем дальше они летят на восток, тем больше попадается рыбацких хижин. Большинство из них обитаемы, к ним пришвартованы лодки. Люси замечает канал, поворачивает на юг и следует по его извилистому руслу, которое вскоре превращается в реку и, наконец, теряется в водах озера. Под ними от реки разбегаются многочисленные каналы, над которыми и кружит Люси, сбросив высоту. Но ни одной рыбацкой хижины не видно.

— Если это Талли привязал крючок с рукой, — говорит Люси, — тогда у меня такое чувство, что он должен прятаться где-то поблизости.

— Черт, если ты права, и мы будем тут кружить, он точно нас заметит, — отвечает Марино.

Люси поворачивает назад, следя за тем, чтобы не задеть антенну и не дай бог не залететь на территорию завода. Вдалеке она замечает несколько оранжевых вертолетов береговой охраны, которые с недавнего времени стали обеспечивать внутреннюю безопасность страны. Их задача — предотвращение террористических актов. Пролететь над нефтеперерабатывающим заводом считается сегодня очень неосмотрительным, а влететь в антенну, расположенную на трехсотметровой высоте, и того хуже. Люси сбросила скорость до девяноста узлов. Она не торопится возвращаться в аэропорт, ее терзает мыслью о том, не пора ли сказать Марино правду.

Ей не придется смотреть ему в глаза сейчас, когда они в воздухе и нужно внимательно следить за тем, чтобы не врезаться во что-нибудь. Внутри у нее все переворачивается, сердце яростно колотится.

— Не знаю, как тебе сказать, — начинает она.

— Тебе не надо ничего говорить, — отвечает Марино. — Я все знаю.

— Откуда? — Люси сбита с толку и напугана.

— Я же детектив, так? Шандонне послал два письма в конверте Национальной Академии Юстиции, одно тебе, другое мне. Ты мне свое так и не показала, сказала, что там полный бред. Я мог бы настоять, но что-то удерживало меня. Потом вы с Руди исчезаете, а через несколько дней выясняется, что Рокко мертв. Я хочу знать одно — Шандонне действительно написал, где найти Рокко и дал вам достаточно доказательств, чтобы Интерпол объявил его в розыск?

— Да. Я не показывала тебе письмо, боялась, что ты сам поедешь в Польшу.

— Зачем?

— А как ты думаешь? Если бы ты нашел его в этой гостинице, столкнулся бы с ним лицом к лицу, заглянул бы в глаза тому, кем он был… Что бы ты сделал?

— Наверное, то же самое, что и вы, — произносит Марино.

— Я могу тебе все рассказать.

— Не хочу.

— Возможно, ты не смог бы это сделать сам, Марино. И слава богу, что не сделал. Он был твоим сыном, и где-то в глубине души ты любил его.

— Знаешь, что самое страшное? — отвечает он. — Что это не так.

115

Уже в метре от входной двери можно заметить первую каплю крови, маленькую круглую точку с неровными краями, словно зазубринами у ножа.

Под углом в девяносто градусов, думает Скарпетта. Капля крови при столкновении с поверхностью сохраняет практически идеально круглую форму, если она летит по прямой, под углом в девяносто градусов.

— Она стояла, — говорит Скарпетта. — Или кто-то стоял.

Она медленно переводит взгляд на следующую каплю крови на терракотовом кафельном полу. Напротив дивана, прямо возле ковра — лужа крови, в которой отпечатался нечеткий след ботинка, словно человек, наступивший туда, поскользнулся. Скарпетта подходит ближе, внимательно изучает засохшую темно-красную каплю, затем смотрит на доктора Ланье. Он подходит ближе, и Скарпетта показывает на почти неразличимый частичный отпечаток ботинка, след подошвы напоминает ей детский рисунок океанских волн.

Эрик начинает фотографировать.

Следы борьбы видны на диване и стеклянном журнальном столике, немного перекошенном. Ковер под ним задрался, на противоположной стене видны следы удара.

— Отпечатки волос, — Скарпетта показывает на кровавый паутинчатый рисунок на светло-розовых обоях.

Дверь открывается, и входит молодой полицейский с темными редеющими волосами. Он переводит взгляд с доктора Ланье на Эрика, и, наконец, останавливается на Скарпетте.

— Кто она? — спрашивает он.

— Начнем с того, кто вы? — обращается к нему доктор Ланье.

Голос полицейского звучит угрожающе, видно, что он не в духе, его взгляд блуждает где-то за их спинами.

— Детектив Кларк из Закари, — он замахивается на муху огромной рукой в медицинской перчатке. — Меня перевели на расследования в прошлом месяце, — прибавляет он. — Поэтому я не знаю, кто она, — он снова кивает на Скарпетту которая неподвижно стоит у стены.

— Консультант, — отвечает доктор Ланье. — Если вы не слышали о ней, то все еще впереди. А теперь расскажите, что тут произошло. Где тело и кто им занимается?

— В спальне для гостей. Там Робияр, делает фотографии.

При упоминании Ник Робияр Скарпетта поднимает глаза.

— Хорошо, — говорит она.

— Вы ее знаете? — теперь детектив Кларк кажется немного смущенным. — Черт возьми, терпеть не могу эту мерзость, — говорит он, раздраженно отмахиваясь от еще одной мухи.

Скарпетта обводит взглядом капли крови на полу и стене, некоторые из них совсем крошечные. Здесь жертва упала, но ей все-таки удалось встать на ноги. Рисунок капель здесь не похож на тот, что она привыкла видеть. Когда жертву избивают, кровь разлетается в стороны каждый раз, как убийца замахивается на нее своим орудием.

В гостиной происходила упорная борьба, жертва сопротивлялась, царапалась, брыкалась, видны следы ног и ударов. Все слилось в этом кровавом месиве, но нигде нет признаков того, что кровь каплями отлетала от орудия. Возможно, и не было никакого орудия. По крайней мере, пока нет, думает Скарпетта. Может, когда убийца вошел в дом, единственным орудием был кулак, может, он не предполагал, что ему понадобится орудие, а потом потерял контроль над ситуацией.

— Эрик, проверь, чтобы никаких посторонних, — произносит доктор Ланье вглубь дома. — Мы будем здесь.

— Что известно о жертве? — обращается Скарпетта к детективу Кларку. — Вы знаете, что здесь произошло?

— Известно немного, — он листает свой блокнот. — Ребекка Милтон, тридцать шесть лет. Все что пока удалось установить — она снимает этот дом. Ее друг приехал примерно в половине первого, чтобы вместе с ней поехать обедать. Она не ответила на звонок, поэтому он вошел в дом и нашел тело.

— Дверь не была заперта? — спрашивает доктор Ланье.

— Нет. Он нашел тело и вызвал полицию.

— Значит, он опознал ее, — произносит Скарпетта, поднимаясь с корточек. У нее начинают болеть колени.

Кларк ничего не отвечает.

— Он уверен? — Скарпетта не доверяет визуальному опознанию. Не факт, что тело, найденное в доме, принадлежит кому-то, кто в нем жил.

— Не знаю, — отвечает Кларк. — Думаю, он недолго там оставался. Вы сами все поймете, когда увидите. Тело в ужасном состоянии. Но Робияр тоже полагает, что это Ребекка Милтон.

— Откуда Робияр может знать? — хмурится доктор Ланье.

— Она живет всего через два дома отсюда.

— Кто? — Скарпетта обходит комнату.

— Робияр живет поблизости, — детектив Кларк показывает в сторону улицы. — Через два дома.

— Господи, — говорит доктор Ланье. — Как странно. Может, она видела что-нибудь или слышала?

— Сейчас только обед, она патрулировала улицу, как и все мы.

Хозяйка дома была аккуратной женщиной с неплохим доходом и хорошим вкусом, отмечает про себя Скарпетта. Восточные ковры машинной работы, очень милые, а слева от двери — домашний кинотеатр из вишневого дерева, с современной стереосистемой и огромным телевизором. Яркие оригинальные рисунки на стенах бросаются в глаза сочной палитрой и примитивным изображением людей, рыб, воды, деревьев. Ребекка Милтон, если это действительно она, любила искусство и жизнь. Скарпетта рассматривает фотографии в причудливых рамках. На них изображена стройная загорелая женщина с блестящими черными волосами и красивой улыбкой. На других фотографиях рядом с ней стоит еще одна женщина, тоже темноволосая. Они вполне могут быть сестрами.

— Она точно жила одна? — спрашивает Скарпетта.

— Вроде она была одна, когда на нее напали, — отвечает Кларк, просматривая свой блокнот.

— Но мы не знаем этого наверняка.

— Нет, мадам, — он пожимает плечами. — Сейчас трудно что-нибудь сказать наверняка.

— Я спрашиваю, потому что на этих фотографиях две женщины, которые, очевидно, были очень близки. Снимки сделаны в этом доме, на парадном крыльце или на заднем дворе.

Она указывает на кровавые следы волос, отпечатавшиеся на стене:

— Вот здесь она упала, или кто-то упал. Видимо, у нее было обильное кровотечение, даже волосы в крови.

— Да, у нее тяжелая травма головы и сильно разбито лицо, — соглашается Кларк.

Напротив расположена столовая, в центре которой — стол из ореха, выполненный под старину, и шесть стульев того же стиля. За стеклянными дверцами шкафчика виднеются тарелки с золотой каймой. Дальше — кухня, но, похоже, ни убийца, ни жертва там не были, погоня продолжилась по коридору, устланному синим ковром, и закончилась в спальне, окна которой выходят на передний двор.

Кровь повсюду. Темно-красные пятна почти высохли, но в некоторых местах ковер промок насквозь. Скарпетта останавливается в конце коридора, рассматривает капли крови на стене. Одна капля круглая, темно-красная по краю и совсем светлая внутри. Вокруг нее множество крошечных кровяных точек.

— У нее есть колотые раны? — Скарпетта обращается к детективу Кларку, замешкавшемуся с камерой в начале коридора.

— Есть, — из спальни выходит мрачный доктор Ланье. — Около тридцати или даже сорока.

— На стене отпечаток, словно кто-то чихал или кашлял кровью, — говорит Скарпетта. — Смотрите, капли крови темные по краю и светлые внутри, здесь, здесь и здесь, — она показывает на следы. — Это пузырьки. Такое можно наблюдать у человека, у которого кровь в легких или трахее или просто во рту.

Скарпетта подходит к двери в спальню, здесь крови совсем мало. Кровавые отпечатки ладоней на ручке и отдельные капли на полу, ведущие в комнату. За доктором Ланье, Эриком и Ник Робияр ей не видно тела. Скарпетта входит в комнату и закрывает за собой дверь, не касаясь кровавых пятен и ручки.

Ник сидит на корточках, вытянув перед собой руки в медицинских перчатках, и фотографирует.

Если она и рада видеть Скарпетту, то не показывает этого. Пот стекает у нее по шее за воротник темно-зеленой майки с надписью «Полицейский Департамент Закари», заправленной в темные форменные штаны цвета хаки. Ник поднимается и отходит в сторону, давая Скарпетте возможность осмотреть тело.

— У нее очень странные колотые раны, — говорит Ник. — Когда я приехала сюда, температура в комнате была двадцать градусов.

Поставив жертве под мышку градусник, доктор Ланье наклоняется к телу, тщательно изучает его. Скарпетта с трудом узнает женщину с фотографии.

Хотя нельзя быть уверенной до конца. Волосы испачканы засохшей кровью, лицо разбито, опухло, обезображено синяками, ранами. Степень реакции ткани на травмы свидетельствует о том, что жертва некоторое время была жива. Скарпетта дотрагивается до ее руки — тело еще не остыло. Трупное окоченение не началось, нет пока и оседания крови, которое происходит из-за давления, когда останавливается кровообращение.

— Температура тела тридцать три градуса, — сообщает доктор Ланье.

— Она умерла совсем недавно, — произносит Скарпетта. — Хотя характер крови в гостиной, коридоре и даже здесь указывает на то, что борьба происходила несколько часов назад.

— Возможно, жертва скончалась от травмы головы, но не сразу, — Ланье осторожно ощупывает сзади голову женщины. — Трещины. Серьезная травма, ей разбили голову о стену.

Скарпетта еще не готова говорить о причинах смерти, но согласна с доктором, у жертвы была тяжелая травма головы, нанесенная тупым предметом. Если бы колотые раны задели и повредили одну из главных артерий, например, сонную, смерть наступила бы мгновенно, но в данном случае жертва некоторое время оставалась жива. Кроме того, Скарпетта не замечает на теле артериальных кровотечений. Женщина могла быть еще жива, когда ее друг нашел тело в половине первого, но скончалась к тому времени, как приехала «скорая».

Сейчас примерно час тридцать пять.

На жертве бледно-голубая сатиновая пижама, разорванная сверху. На животе, груди, шее видны колотые раны диаметром около шестнадцати миллиметров, неглубокие, их характер весьма необычен, их явно нанесли не простым ножом. Судя по отпечаткам, у орудия было два острых конца, один немного уже другого, в центре отпечатался след от перемычки, возможно, это какой-то инструмент с двумя колющими концами разной длины и ширины.

— Чертовски странно, — произносит доктор Ланье, изучая тело в увеличительное стекло. — Ни разу не видел подобного ножа. А вы? — он смотрит на Скарпетту.

— Нет.

Раны нанесены под разным углом, некоторые из них V- или Y-образные, смотря в каком положении наносили удар. Некоторые травмы представляют собой открытые раны, другие — глубокие порезы, в зависимости от того, было ли орудие воткнуто в мягкие ткани, или рассекло их.

Скарпетта аккуратно разделяет края раны руками в медицинских перчатках. Ее снова удивляет нетронутая полоса ткани между двумя острыми концами орудия. Что это могло быть, спрашивает она себя, изучая раны в увеличительное стекло. Скарпетта осторожно поправляет на женщине рубашку, пытаясь понять, как она была надета, когда наносили раны. На рубашке не хватает трех пуговиц, которые валяются в стороне.

Еще две пуговицы почти оторвались и болтаются на нитках.

Скарпетта поправляет рубашку так, как она могла бы быть надета, если бы женщина стояла. Конечно, в таком положении дырки на рубашке не совпадают с ранами, на одежде отверстий больше. Скарпетта насчитывает тридцать восемь дырок и двадцать две раны. Это слишком много, обычно такая жестокость характерна для убийств на сексуальной почве, но также, если убийца и жертва знакомы.

— Есть что-нибудь? — спрашивает доктор Ланье.

Скарпетта все еще пытается соотнести отверстия на пижаме с ранами, кажется, у нее что-то получается.

— Видимо ее рубашка была задрана, когда убийца наносил удары, видите? — она поднимает рубашку, которая от крови почти потеряла голубой цвет. — Некоторые отверстия проходят через несколько слоев сложенной ткани. Поэтому на рубашке больше дырок.

— Значит, он поднял рубашку до того, как начал колоть, или во время? И только потом порвал ее?

— Не уверена, — отвечает Скарпетта. Всегда очень трудно сказать наверняка, как все было, это потребует несколько часов кропотливой спокойной работы в морге, при хорошем освещении. — Давайте повернем ее немного, чтобы посмотреть спину.

Они с доктором Ланье приподнимают тело под левую руку и немного поворачивают его в сторону, из ран с новой силой начинает идти кровь. На спине обнаруживается еще около шести колотых ран и глубокий длинный порез около шеи.

— Он бежал за ней, замахивался сзади. По крайней мере, хоть раз ей удалось вырваться, — подытоживает Эрик. Они с Ник как раз вернулись в комнату с несколькими лампами.

— Возможно, — только говорит Скарпетта.

— Размазанный след на двери означает, что ее толкнули. Может, он толкнул ее, ударил ножом, а потом ей удалось убежать сюда, — предполагает Ник.

— Возможно, — повторяет Скарпетта. Они с доктором Ланье осторожно опускают тело на пол. — Сейчас могу сказать лишь одно — пижамная рубашка была задрана, когда убийца наносил ножевые ранения.

— Это означает убийство на сексуальной почве, — говорит Эрик.

— Это и есть убийство на сексуальной почве повышенной жестокости, — отвечает Скарпетта. — Даже если ее не насиловали.

— Это необязательно, — Доктор Ланье наклоняется ближе к телу, щипцами собирая улики. — Фрагменты ткани, — произносит он вслух. — Возможно, от пижамы. Несмотря на расхожее мнение, насилие не всегда имеет место. Некоторые из этих ублюдков импотенты, другие предпочитают мастурбировать.

— Она была твоей соседкой, — обращается Скарпетта к Ник. — Ты уверена, что это именно Ребекка, а не та, другая женщина на фотографиях? Они очень похожи.

— Это Ребекка. Та женщина ее сестра.

— Сестра живет с ней? — спрашивает доктор Ланье.

— Нет. Ребекка жила одна.

— Пока мы не провели экспертизу ее зубов, нам ничего не остается, как полагаться на визуальное опознание, — доктор Ланье наблюдет, как Эрик делает снимки, положив перед фотоаппаратом линейку.

Ник угрюмо смотрит на потускневшие глаза женщины, на ее разбитое в кровь лицо.

— Мы не были друзьями, — говорит она. — Никогда не общались, но я видела, как она работала в саду, гуляла с собакой…

— С какой собакой? — Скарпетта быстро поднимает голову.

— У нее желтый лабрадор, совсем щенок, может, восемь месяцев, не знаю. Ей подарили его на Рождество, наверное, друг.

— Скажите детективу Кларку, чтобы полиция искала собаку, — говорит Ланье. — А еще передайте, пусть задействуют всех, кого могут, чтобы сюда не проник ни один посторонний. Мы еще побудем здесь некоторое время.

Доктор Ланье протягивает Скарпетте упаковку ватных палочек и маленькую бутылочку стерильной воды. Скарпетта открывает крышку и, смочив палочку, берет мазок с груди жертвы для проверки на наличие слюны, ватный наконечник сразу становится красным. Образцы из влагалища и прямой кишки могут подождать, пока тело не окажется в морге. Она начинает собирать улики.

— Я буду на улице, — говорит Ник.

— Нам нужно больше света, — голос доктора Ланье, как всегда, становится громче к концу фразы.

— Я могу принести сюда все лампы, которые есть в доме, — отвечает Эрик.

— Да, это могло бы помочь. Только сфотографируй сначала все, как есть, а то какой-нибудь чертов министр скажет, что это убийца принес в комнату лампы.

— Много волос, думаю, собачьих, наверное, от ее собаки… — Скарпетта осторожно помещает улики в прозрачный пакет. — Кто у нее? Желтый лабрадор?

Ник уже ушла, Скарпетта и Ланье остались одни в комнате.

— Да, она сказала, желтый лабрадор, — отвечает он.

— Собаку нужно найти по многим причинам. В том числе, чтобы удостовериться, что с бедняжкой все в порядке, — говорит Скарпетта. — Еще нужно сравнить образцы волос. Не могу сказать точно, но теперь мне кажется, что здесь полно собачьих волос.

— Да. Смотрите, — Доктор Ланье показывает на грудь жертвы, где особенно много волос, прилипших к крови. — Чаще всего собачью шерсть можно найти на руках или в волосах, если они попали на тело жертвы с ковра или с пола, но на груди?

Скарпетта хранит молчание. Она подбирает щипцами очередной волос и встряхивает пакет, в котором лежат уже около двадцати волосков, взятых с живота жертвы.

На улице кто-то начинает громко свистеть.

— Бэзил, ко мне! Бэзил, где ты, малыш? — раздаются голоса.

Слышно, как открывается и захлопывается дверь, кто-то торопливо идет по гостиной, направляясь к столовой. Затем раздаются голоса полицейских.

— Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! — кричит женщина.

— Мадам, вы можете показать себя на этих фотографиях?

Скарпетта узнает голос детектива Кларка. Он старается говорить громко и не слишком скорбно. Чем громче кричит женщина, тем больше повышает голос детектив.

— Извините, но вам туда нельзя.

— Но она моя сестра!

— Мне правда очень жаль.

— Господи! Господи!

Голоса становятся тише, видимо, детектив и женщина вышли во двор. Привлеченные запахом смерти, в комнату проникают несколько мух, их громкое жужжание действует Скарпетте на нервы.

— Черт, скажите им, наконец, чтобы перестали открывать дверь! — говорит она Ланье. У нее болят ноги от долгого сидения на корточках, по лицу струится пот.

— Господи, да что там происходит? — Доктор Ланье кажется очень рассерженным.

— Бэзил, Бэзил! Ко мне! — раздается свист. — Эй, Бэзил! Ты где?

Парадная дверь открывается и захлопывается.

— Ну все, — доктор Ланье поднимается на ноги. Он выходит из комнаты, на ходу снимая перчатки, в то время как Скарпетта помещает в пакетик еще один волос, на этот раз черный. Эти волоски прилипли к телу жертвы, когда кровь еще не засохла. Их много на животе и груди, но на голых, испачканных кровью ступнях женщины, волос нет.

Под хирургической маской дыхание Скарпетты становится жарким, пот заливает глаза. Она продолжает рассматривать лицо жертвы, отмахиваясь от назойливых насекомых. В увеличительное стекло картина приобретает еще более ужасающий вид. Каждая рана и царапина выглядит рваной, зияющей. На голове к крови прилипли кусочки штукатурки, очевидно, со стены в гостиной, где она ударилась головой. Такое количество шерсти животного на теле жертвы о многом говорит Скарпетте.

— Мы нашли собаку, — говорит Ник, останавливаясь в дверях.

Скарпетта отворачивается от ужасного кровавого месива в увеличительном стекле.

— Бэзил — ее собака.

— Большая часть волос не от собаки. Тут их очень много, разных цветов и разного типа. Возможно, все они собачьи, потому что по структуре немного грубоваты, хотя я не уверена.

Возвращается доктор Ланье. Он протискивается в комнату между дверью и Ник, надевает новые перчатки.

— Все это заставляет меня предположить, что волосы попали сюда с одежды убийцы. Возможно, он лег на нее.

Скарпетта немного приспускает на жертве штаны, разглядывает след резинки на талии. Потом садится на корточки и снимает маску.

— Зачем кому-то садиться на нее, не сняв с нее штаны? — удивляется доктор Ланье. — Почему эти странные волосы есть только на животе и груди, а в других местах — ничего. И вообще, откуда он взял столько волос?

— Мы нашли Бэзила, — снова повторяет Ник. — Он прятался под домом на противоположной стороне улицы, съежился там и дрожал. Наверное, выбежал, когда убийца ушел. Кто же теперь о нем позаботится?

— Думаю, ее друг возьмет его, — отвечает доктор Ланье. — Если нет, то Эрик у нас очень любит собак.

Он открывает две упаковки с чистыми простынями. Пока Скарпетта расстилает одну из них на полу, Ланье с Эриком поднимают тело и кладут его посередине. Второй простыней они накрывают тело и заворачивают как мумию, чтобы не потерять улики.

116

Джей поднимает руку, чтобы ударить Бев, но передумывает.

— Тупая корова, — холодно произносит он. — О чем ты только думала?

— Все пошло не так, как должно было.

Они направляются к пристани «У Джека» и слушают по радио шестичасовые новости.

— …Доктор Сэм Ланье, судебный следователь восточного округа Батон-Руж, еще проводит вскрытие, но, как нам стало известно, жертвой оказалась тридцатишестилетняя Ребекка Милтон из Закари. Официально о причине смерти еще не объявлено, но из достоверных источников известно, что жертва скончалась от множественных ножевых ранений. Полиция не связывает это убийство с предыдущими похищениями, произошедшими за последний год в Батон-Руж…

— Дураки, — Джей выключает радио. — Тебе повезло, если они действительно так думают.

В кузове джипа, греясь на солнце, спят четыре маленьких щенка разных пород. На заднем сиденье стоят пять ящиков пива. Бев сегодня хорошо потрудилась, она высадила Джея около озера в центре Луизианского университета. Она не знает, зачем он туда отправился и чем занимался весь день, он только велел забрать его на том же месте в половине пятого. Может, искал своего сбежавшего братца, приговоренного к смерти, а может, просто бродил по окрестностям, наслаждаясь свободой от Бев и тесных стен рыбацкой хижины. Наверное, нашел себе симпатичную студенточку и занимался с ней сексом. При этой мысли в Бев с новой силой разгорается ревность.

— Ты не должен был бросать меня одну на целый день, — говорит она.

— Чем ты думала? Собиралась похитить ее среди бела дня и отвезти на пристань?

— Сначала да, но потом я подумала, что тебе это не понравится.

Джей ничего не говорит, он сосредоточенно следит за дорогой, стараясь не гнать и вообще не нарушать правил, чтобы не попасть в лапы полицейских.

— Она была не такой. Черные волосы… Я даже не знаю, ходила ли она в колледж.

Бев не смогла побороть в себе желание найти того ягненка, ту симпатичную женщину из «Уол-Марта». Сегодня у нее было полно времени. В ту ночь она долго ездила за ней, выяснив, что та живет не в Закари, а в Олд-Гарден, около университета. Было темно, и Бев испугалась, что ягненок что-нибудь заподозрит, поэтому она свернула на соседнюю улицу, не успев хорошенько рассмотреть адрес.

Сегодня утром она объездила весь район в поисках зеленого «форда-эксплорера», но ничего не нашла и решила, если машина не припаркована возле дома, она может стоять в гараже. Очевидно, она перепутала адрес. Когда Бев вошла в дом, обратной дороги уже не было.

Но она не ожидала, что этот ягненок будет драться как волк. Как только черноволосая женщина открыла дверь, Бев достала из сумки пистолет и получила такой удар, что оружие вылетело у нее из рук. Бев упала на пол, но успела вытащить складной нож из-за пояса. Она открыла нож, по крайней мере, ей так показалось, и погоня началась. Кажется, что они пробежали не одну милю, женщина с криками убегала от нее. Один раз она упала, Бев сразу воспользовалась шансом, схватила ее за волосы и ударила головой о стену, а потом начала бить ногами.

Затем женщине удалось подняться, и она больно ударила Бев в плечо. Кажется, Бев тоже кричала, она не помнит. В голове у нее ужасно шумело, словно там мчался поезд, и она била ножом, преследовала свою добычу, кровь застилала ей глаза, и все это длилось целую вечность. На самом деле, не прошло, наверное, и нескольких минут, когда Бев добила ее в спальне на полу, она с ненавистью вонзала в нее нож еще и еще. Теперь она сомневается, было ли это на самом деле.

Но она слышит об этом по радио, помнит окровавленную открывалку для бутылок, которую вытащила из складного ножа вместо острого клинка. Она заколола женщину открывалкой.

Как это могло случиться?

Она смотрит на Джея. Они проезжают мимо ломбардов, прокатов машин, ресторанчиков, при виде которых Бев хочется остановиться.

Хрустящие кукурузные чипсы с сыром и соусом чили.

Пиццерии, автомастерские, прокаты машин, затем дорога становится уже, по краям видны почтовые ящики.

— Может, остановимся и купим карамели с арахисом — предлагает Бев.

Джей молчит.

— Ну как хочешь. Возвращайся опять в свой чертов Батон-Руж из-за этого монстра, твоего брата. Подожди, пока стемнеет, будет легче.

— Заткнись.

— А если его там нет?

Мертвая тишина.

— Даже если он там, наверняка сидит в этом жутком подвале, прячется, а может, берет деньги, которые там спрятаны. Мы можем взять еще немного денег, малыш. Все это пиво, которое я достала…

— Я сказал, заткнись!

Чем холоднее он с ней разговаривает, тем она больше гордится своими синяками, глубокими порезами на руках, ногах, груди и других частях тела.

Она заработала эти раны во время битвы, как она ее называет.

— Они найдут твою кровь под ее ногтями, — наконец произносит он, — и вычислят твое ДНК.

— У них нет образца моего ДНК ни в одной базе данных, — отвечает Бев. — Никто не брал у меня анализ на ДНК до того, как мы смотались оттуда. Я была всего лишь милой леди, управляла мотелем, ты что, не помнишь?

— Да уж, милой.

Бев улыбается. Ее раны — знаки смелости и силы. Она даже не знала, что может так драться. Что ж, может, однажды она сможет потягаться и с Джеем. Ее смелость неожиданно испаряется. Нет, она никогда не сможет его превзойти. Он может убить ее одним ударом в голову, он сам сказал ей. Один удар, и он раскроит ей череп, ведь у женщин они такие хрупкие. «Даже у таких тупых, как ты», — говорил он.

— Что ты с ней сделала? Ты знаешь, о чем я, — спрашивает он. — У тебя вся рубашка в крови, ты залезала на нее?

— Нет, — его это не касается.

— Тогда как ты умудрилась так испачкаться спереди, а? Залезла на бедную девочку, которая была вся в крови, и мастурбировала?

— Неважно, они все равно считают, что это не связано с предыдущими похищениями, — говорит Бев.

— Какое слово она сказала?

— Что значит, какое слово? — Бев подозрительно на него смотрит, как на сумасшедшего.

— Когда она умоляла тебя остановиться, какое слово она сказала, как она это выражала?

— Что выражала?

— Свой ужас перед болью и смертью, черт возьми! Какое слово она сказала?

— Не знаю, — Бев пытается вспомнить. — Кажется, она сказала: «Почему»?

117

Воздух в комнате прохладный, без запаха.

Ник уже пятый раз читает эту строчку. Возможно, ее мать убили всего за несколько минут до того, как пришел отец. Она спрашивает себя, слышал ли убийца, как машина подъехала к дому, или этот сукин сын убежал раньше?

Десять часов вечера. Ник, Руди, Скарпетта, Марино и Люси сидят у доктора Ланье, в домике для гостей, и пьют ароматный черный кофе, самый вкусный в округе.

— На лице многочисленные ссадины и порезы, — Скарпетта читает отчет о вскрытии.

Она сразу сказала, что не упустит из отчета ни одной детали, не станет щадить чувства Ник. Все равно это ничем ей не поможет.

— Ссадины и порезы на лбу, приокулярные кровоподтеки, трещины носовых костей, передние зубы шатаются.

— Он хорошенько поработал над ее лицом, — произносит Марино, поднося ко рту чашку с кофе. Как раз такое, как он любит — со сливками и большим количеством сахара. — Есть вероятность, что она знала убийцу? — спрашивает он Ник.

— Она открыла ему дверь. Ее нашли возле двери.

— Она всегда запирала дверь? — Люси напряженно смотрит на нее, вовлекая в разговор.

— И да, и нет, — Ник поднимает на нее взгляд. — Ночью мы запирали дверь, но тогда она знала, что скоро придет папа или я, думаю, она могла оставить дверь открытой.

— Убийца мог постучать или позвонить в дверь, — замечает Руди. — Похоже, твоя мама его не испугалась.

— Да, похоже, — говорит Ник.

— Травма головы, нанесенная тупым предметом. Рваная рана теменной части черепа три на четыре дюйма. Обширная гематома головного мозга и затылка. Пятьдесят миллилитров крови внутри черепной коробки…

Марино с Люси рассматривают снимки с места преступления. Ник пока на них даже не взглянула.

— Кровь на стене слева от двери, — замечает Марино. — Отпечатки волос. Какой длины были волосы у твоей мамы?

— По плечи, — Ник нервно глотает. — У нее были светлые волосы, почти как у меня.

— Что-то случилось в тот момент, когда он вошел. Он напал сразу, — говорит Люси. — Похоже на случай с Ребеккой Милтон: убийца нападает сразу, словно неадекватно реагирует на вид жертвы.

— Эти травмы от удара головой о стену? — спрашивает Руди.

Ник твердит про себя, что она полицейский и должна вынести все это.

— Я знаю, это трудно, Ник, — говорит Скарпетта, поймав ее взгляд. — Но мы пытаемся докопаться до правды. Если нам это удастся, возможно, у тебя не будет больше вопросов.

— У меня всегда будут вопросы, потому что мы никогда не узнаем, кто это сделал.

— Никогда не говори никогда, — отвечает Марино.

— Это точно, — кивает головой Люси.

— Осколочный перелом межтеменной и затылочной кости, перелом орбитального отдела головного мозга, двусторонние гематомы головного мозга, тридцать миллилитров крови в каждой… так, так, так… — Скарпетта переворачивает страницу напечатанного на машинке отчета. — У нее ножевые ранения, — добавляет она.

— Надеюсь, она ничего не чувствовала, — Ник закрывает глаза.

Никто не отвечает.

— То есть, — она поднимает глаза на Скарпетту, — она чувствовала это?

— Она чувствовала ужас. Что касается физической боли… трудно сказать. Когда все происходит так быстро…

— Знаешь, когда прищемишь палец или порежешься ножом, — перебивает Марино, — это ведь не больно, если только не происходит медленно, как пытка.

Сердце Ник замирает, словно останавливается на секунду.

— Ее не пытали, — обращается к ней Скарпетта. — Абсолютно точно.

— А что насчет колотых ран? — спрашивает Ник.

— Порезы на пальцах и ладонях, как если бы она защищалась, — Скарпетта снова поднимает глаза на Ник. — Проколы левого и правого легкого, двести миллилитров крови в каждом. Прости, я понимаю, как это тяжело.

— Это ее убило? Травма легких?

— В конечном счете, да. Но вместе с травмами головы это было просто неизбежно. Ногти на обеих руках сломаны, из-под ногтей извлечен непонятный материал.

— Думаете, они его сохранили? — спрашивает Люси. — Ведь тогда анализ на ДНК не был так распространен, как сейчас.

— Меня больше интересует, что значит непонятный, черт бы их побрал, — говорит Марино.

— Тип ножа? — спрашивает Ник.

— С укороченным лезвием, но насколько коротким, не могу сказать.

— Возможно, карманный нож, — предполагает Марино.

— Возможно, — соглашается Скарпетта.

— У моей матери не было карманного ножа. У нее вообще не было… — Ник уже готова дать волю эмоциям, но вовремя сдерживается. — Я хотела сказать, что она не держала дома оружия.

— Может, у нее было что-то, — мягко говорит Люси. — Но я думаю, если орудием убийства действительно был карманный нож, значит, убийца вообще не думал, что ему понадобится оружие. А нож просто случайно оказался под рукой, сейчас многие носят карманные ножи на поясе.

— Колотые раны отличаются от тех, что мы видели сегодня? — обращается Ник к Скарпетте.

— Абсолютно, — отвечает та.

118

Ник начинает рассказывать об антикварном магазинчике матери. Она работала там только половину дня, чтобы оставить время на семью. Ник говорит, что ее мать была знакома с Шарлоттой Дард.

— Если я еще раз подогрею это в микроволновке, — она смотрит на свою чашку кофе, — думаете, мне завтра будет плохо?

— Твоя мать дружила с Шарлоттой Дард? — спрашивает Марино. — Черт, что же ты раньше не сказала?

— Это правда, — отвечает Ник. — Я только что вспомнила. Наверное, я просто старалась не думать об этом, но теперь, когда начали пропадать женщины… И, потом, сегодня… когда мы были на месте преступления. Что он сделал с Ребеккой Милтон…

Она поднимается, чтобы подогреть кофе. Слышен шум работающей микроволновки. Затем Ник возвращается в гостиную с кружкой горячего кофе, которое уже не пригодно к употреблению.

— Ник, — обращается к ней Скарпетта, — Робияр — это фамилия мужа?

Та кивает.

— А девичья?

— Мэйе. Моя мама Ани Мэйе. Поэтому почти никто не ассоциирует меня с ней. Со временем люди забывают. Полицейские, которые помнят ее смерть, и не подозревают, что я — ее дочь, а я им ничего не говорю, — она отхлебывает кофе, не обращая внимания на вкус. — В ее магазинчике можно было найти витражи, двери, ставни, в общем, полно всякого старого добра, но кое-что из этого оказывалось действительно стоящим. Надо только знать, что ищешь.

— В основном мебель была сделана вручную из кипариса. Шарлотта Дард была одной из ее частых клиентов, она как раз делала ремонт и покупала у моей мамы множество всяких вещей, так они и подружились, не близко, конечно, — она на секунду задумывается. — Моя мама часто говорила об этой богатой женщине, которая разъезжала на спортивной машине, о том, каким красивым станет ее дом, когда все будет закончено.

— Думаю, процветанию своего маленького бизнеса мама обязана миссис Дард. Отец работал школьным учителем и получал не так уж много, — Ник грустно улыбается. — А у мамы дела шли хорошо, большинство из того, что есть у нас в доме, мы смогли позволить себе только благодаря маминому бизнесу.

— Миссис Дард принимала наркотики, — говорит Скарпетта. — Она умерла от передозировки, случайной или намеренной, я больше склоняюсь к последнему. У нее были провалы в памяти, это произошло как раз незадолго до ее смерти. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Здесь все об этом знают, — отвечает Ник. — Это было самой главной сплетней Батон-Руж. Ее нашли в мотеле с названием, больше подходящим кладбищу, «Райский уголок». Он расположен в самой криминальной части города. Ходили слухи, что у нее была с кем-то интрижка, и в тот день она как раз встречалась там с этим человеком. Кроме того, что сообщили в новостях, я ничего не знаю.

— А ее муж? — спрашивает Люси.

— Хороший вопрос. Я пока не слышала ни о ком, кто хоть раз его встречал. Странно, правда? Говорят только, что он какой-то аристократ и все время путешествует.

— Ты когда-нибудь видела его фотографию? — спрашивает Руди.

Ник качает головой.

— Значит, его не показывали в новостях.

— Нет, он предпочитает оставаться неизвестным, — отвечает Ник.

— Что-нибудь еще? — спрашивает Марино.

— Между всем этим есть какая-то странная связь, да? — Руди смотрит на Скарпетту. — Потом появляется лечащий врач, главный подозреваемый, а его адвокатом становится Рокко Каджиано.

Марино исчезает на кухне, вроде за тем, чтобы приготовить себе еще кофе.

— Подумай, — Люси подбадривает Ник.

— Ладно, — она делает глубокий вздох. — Ладно. Есть! Шарлотта Дард пригласила маму на вечеринку. Я точно помню. Мама никогда не ходила на вечеринки, она не пила и была застенчивой, чувствовала себя не в своей тарелке среди людей такого положения. То, что она приняла приглашение, было своего рода маленькой сенсацией. Мама пошла к Дардам, чтобы поддержать свой бизнес и из уважения к своему лучшему клиенту, миссис Дард.

— Когда это было? — спрашивает Скарпетта.

— Незадолго до того, как ее убили, — немного подумав, отвечает Ник.

— Незадолго это как? — настаивает Руди.

— Не знаю, — Ник снова чувствует комок в горле. — За несколько дней, наверное. Ей пришлось специально покупать платье для вечеринки, — Ник закрывает глаза, еле сдерживая слезы. — Оно было розовым с белым кантом. Когда ее убили, это платье все висело у нее в шкафу, словно напоминая, что его нужно отнести в химчистку.

— Твоя мама умерла почти за две недели до Шарлотты Дард, даже меньше, — замечает Скарпетта.

— Интересно, — задумчиво произносит Марино. — Шарлотта Дард была наркоманкой, периодически припадочной, но никто не беспокоился, что она организует эту милую вечеринку.

— Я тоже об этом подумал, — говорит Руди.

— Вот что, — добавляет Марино, — я ехал за рулем двадцать часов, чтобы добраться сюда, потом Люси укачала меня в своем вертолете. Мне нужно в кровать, иначе я скоро найду повод арестовать Санта-Клауса.

— Я тебя не укачала, — говорит Люси. — Ладно, иди, поспи хорошенько. Я думала, Санта-Клаус — это ты.

Марино выходит из домика для гостей, идет к дому доктора Ланье.

— Я тоже больше не могу, — Скарпетта поднимается со стула.

— Мне пора, — говорит Ник.

— Ты можешь остаться, — Скарпетта пытается хоть как-то помочь.

— Можно спросить у вас еще кое-что? — говорит Ник.

— Конечно, — она так устала, что мозг отказывается работать.

— Зачем он избил ее до смерти?

— Зачем кто-то избил до смерти Ребекку Милтон?

— Все пошло не так, как он планировал.

— Твоя мама стала бы сопротивляться? — спрашивает Люси.

— Она бы выцарапала ему глаза, — отвечает Ник.

— Возможно, это и есть ответ на твой вопрос. Пожалуйста, прости. Боюсь, от меня сейчас никакой пользы, я очень устала.

Скарпетта выходит из гостиной, открывает дверь в свою спальню.

— Ну как ты? — Люси пересаживается ближе к дивану, смотрит на Ник. — Это тяжело, очень тяжело, не представляю, как ты выдерживаешь. Ты очень смелая, Ник Робияр.

— Моему отцу еще тяжелей. Он словно перестал жить. Забросил все.

— Что, например? — мягко спрашивает Руди.

— Ну, он любил учить. Он любит воду, то есть они с мамой любили. У них была рыбацкая хижина на реке, далеко-далеко, где они могли побыть одни, никто их не беспокоил. Он ни разу не был там с тех пор.

— Где это?

— В Голландской заводи.

Руди и Люси переглядываются.

— Об этом кто-нибудь знал? — спрашивает Люси.

— Думаю, все, с кем общалась моя мама. Она любила поговорить, в отличие от отца.

— Где находится Голландская заводь? — спрашивает Люси.

— Около озера Морепа, недалеко от Блайнд-ривер.

— Ты могла бы сейчас показать это место?

— Зачем? — Ник непонимающе смотрит на Люси.

— Просто ответь на вопрос, — она легонько касается руки Ник.

Та кивает, не отводя взгляд.

— Хорошо, — Люси продолжает смотреть ей в глаза, — тогда завтра. Ты когда-нибудь летала на вертолете?

— Все, я пошел, выжат, как лимон, — Руди поднимается с кресла.

Он знает. Где-то в глубине души он принимает это. Но не хочет смотреть.

Встретившись с ним глазами, Люси осознает, что он все понимает, но никогда не поймет до конца.

— Увидимся утром, Руди.

Он уходит. Его легкие шаги слышны на лестнице.

— Только не нужно безрассудства, — говорит Люси. — Мне кажется, ты склонна к этому.

— Я проводила свои операции, — признается Ник. — Одевалась как потенциальная жертва. У меня как раз такой типаж.

Люси внимательно на нее смотрит, оценивая, словно не делала это весь вечер.

— Да, со светлыми волосами, стройная, производишь впечатление умного человека. Но ты не могла стать жертвой. От тебя исходит другая энергия, более мощная. Хотя, с другой стороны, это могло только подстегнуть убийцу, раззадорить его.

— Я все делала неправильно, — упрекает себя Ник. — Больше всего на свете я хочу, чтобы его поймали, но, признаю, я слишком агрессивна, упряма, напрасно подвергаю себя опасности только потому, что рабочая группа не желает видеть во мне настоящего копа. Даже несмотря на то, что я единственная, кто обучался в лучшей Американской Академии судебной экспертизы, и кого обучали самые лучшие, включая твою тетю.

— Ты замечала что-нибудь подозрительное во время этих твоих операций?

— Я была в «Уол-Марте», откуда пропала Кэтрин, всего за несколько часов до ее похищения. До сих пор думаю об этой женщине на стоянке, она как-то странно себя вела, упала, сказав, что подвернула ногу. Что-то меня насторожило, и я не стала ей помогать, словно внутренний голос велел не трогать ее. У нее был страшный взгляд. Она назвала меня ягненком. Меня по-разному называли, но ягненком… Думаю, какая-нибудь бездомная психопатка.

— Опиши ее, — Люси пытается оставаться спокойной, не подгонять факты под дело, не делать поспешных выводов.

Ник описывает женщину:

— Знаешь, самое странное это то, что она была похожа на женщину, которую я перед этим видела в магазине. Она копалась в дешевом белье и, кажется, украла несколько вещей.

Теперь Люси не на шутку разволновалась.

— Никому и в голову не приходило, что убийцей или сообщницей убийцы могла быть женщина, Бев Киффин, — говорит она.

Ник делает себе еще кофе. У нее дрожат руки, наверное, из-за кофеина.

— Кто такая Бев Киффин?

— Она в десятке самых опасных преступников, разыскиваемых ФБР.

— О боже! — Ник садится на диван, на этот раз ближе к Люси. Ей хочется быть к ней поближе, она сама не знает почему. Но от Люси исходит какая-то сила, притягательная сила.

— Пообещай мне, что не предпримешь ничего одна, — говорит Люси. — Считай, что ты в моей рабочей группе, ладно? И мы все делаем вместе, моя тетя, Руди, Марино.

— Обещаю.

— Ты же не хочешь наткнуться на Бев Киффин. Она наверняка отвозит похищенных женщин своему дружку, Джею Талли, номеру один в списке разыскиваемых ФБР.

— Они прячутся здесь? — Ник не может в это поверить. — Двое таких известных преступников прячутся здесь?

— Лучшего места не найти. Ты сказала, что у твоего отца есть рыбацкая хижина, в которой он не был с тех пор, как убили твою маму. Она еще цела? Могла Шарлотта Дард знать о ней?

— Папа ее так и не продал, должно быть, там все уже сгнило. Миссис Дард могла знать о хижине, ведь у моей мамы в магазинчике было столько всякого хлама. Она любила старое обветренное дерево, рекомендовала его для облицовки камина, внешних балок, для чего угодно. Особенно ей нравились массивные сваи, на которых строят рыбацкие хижины. Не знаю, что она рассказывала миссис Дард, но она всем доверяла, была уверена, что у каждого человека есть хорошие качества. Если честно, она слишком много говорила.

— Ты можешь показать, где находится хижина твоего отца?

— В Голландской заводи, недалеко от Блайнд-ривер. Я могу показать.

— С воздуха?

— Думаю, да, — кивает Ник.

119

Бентон оставил свой «ягуар» на стоянке возле церкви. Меньше полумили отделяют его от поместья Дардов, до которого предстоит добираться пешком, по мокрому от дождя шоссе. Каждый раз, когда приближается машина, Бентон сбегает с дороги и прячется за деревьями, чтобы его не увидели. Человек, одетый во все черное, шагающий один по дороге в проливной дождь привлечет к себе нежелательное внимание. Кто-нибудь может, остановиться, подумав, что у него сломался автомобиль.

Бентон видит ворота, мимо которых проезжал вчера. Он сворачивает в лес, осторожно пробирается вглубь. На его счастье, лес стоит влажный и молчаливый, ни одна веточка не трещит под ногами. Наконец перед ним возникает поместье. Вчера, когда Бентон исследовал окрестности, он не отважился зайти далеко в лес, потому что было темно, а использовать фонарь он не мог. Однако он все-таки перелез через забор, перепачкав, естественно, джинсы и куртку ржавчиной. Эта еще одна причина, по которой он снова надел сегодня эту одежду.

Интересно, изменилось ли это место с тех пор, как он последний раз приходил сюда? Трудно сказать, вчера было слишком темно. Бентон бросает камешек в кусты перед крыльцом, но датчики движения не срабатывают, он пробует еще раз — ничего. Если они еще функционируют, то сегодня утром их заметить практически невозможно, несмотря на то, что небо затянули тучи. Раньше за территорией наблюдали десятки камер, но Бентон не собирается проверять, станут ли они наблюдать за ним теперь, поворачиваясь на каждое движение, словно живые.

Около дома припаркованы две машины: белая «вольво» старой модели и «мерседес 500 АМС», которого вчера не было. Бентон не знает, кому он принадлежит, а возможности запросить данные на «мерседес» с луизианскими номерами у него нет. К тому же это отнимет драгоценное время. «Вольво» принадлежит Эвелине Гидон, по крайней мере, принадлежала шесть лет назад. Увидев, как открывается дверь, он быстро прячется за толстым ветвистым деревом, с которого стекают капли дождя. Благодаря Бога за то, что на нем черная одежда, Бентон осторожно крадется к дому.

На крыльцо выходит Уэлдон Винн, генеральный прокурор штата. Он располнел с тех пор, как Бентон последний раз видел его, но остался таким же громогласным. Наблюдая, как он спускается по ступенькам, Бентон обдумывает ситуацию. Он не планировал, что здесь окажется прокурор, но в какой-то мере это даже хорошо. Это означает, что Жан-Батист Шандонне искал или будет искать убежища в Батон-Руж, преступном оплоте своей семьи, в усадьбе, погрязшей в коррупции. О страшном секрете не знает никто, потому что люди, замешанные в этом, либо верны тайне, либо мертвы.

Бентон, например, мертв.

Он презрительно смотрит, как прокурор идет по мощеной булыжником дорожке к старому строению с темной готической дверью. Дверь ведет в винный погреб, старинную пещеру, которая представляет собой запутанную систему длинных туннелей, вырытых когда-то рабами. Как только Винн исчезает за этой дверью, Бентон начинает медленно продвигаться вперед, поглядывая то на дом, то на дверь винного погреба. Пот струится по его лицу. Следующий ход — самый рискованный. Он резко выпрямляется, поворачивается к дому спиной и, как ни в чем не бывало, идет в сторону погреба. Если кто-нибудь увидит из окна человека в черном, то наверняка примет за одного из друзей Шандонне. За толстой дубовой дверью Бентон с трудом различает голоса.

120

Мысли об Элберте Дарде не дают Скарпетте покоя. Она представляет шрамы на его худеньком тельце, прекрасно понимая, как трудно избавиться от привычки увечить себя. Если он не перестанет это делать, то снова и снова будет попадать в психиатрическую лечебницу, пока не станет похожим на больных, чей диагноз оправдывает их пребывание в этом заведении.

Элберт Дард не нуждается в госпитализации, ему нужна другая помощь. Ему нужен кто-то, кто хотя бы попытается выяснить, что случилось с ним год назад, почему он замкнулся в себе. Он так старается подавить чувства или какие-то воспоминания, что только боль может принести временное освобождение и заставить его вернуться к нормальной жизни. Скарпетта вспоминает, как он отстраненно играл в свои картинки в самолете, картинки с изображением топоров и монстров. Вспоминает, как он расстроился, узнав, что все его бросили, и никто не встречает в аэропорту. Наверняка, это случилось не в первый раз.

С каждой минутой ее неприязнь к людям, которые должны о нем заботиться, растет, она очень беспокоится за него.

Скарпетта пьет горячий черный кофе в домике для гостей и смотрит на бумажку с номером телефона Дардов. Она записала номер, когда они с Элбертом ждали его тетю, которая не собиралась его забирать, а подстроила все так, чтобы об Элберте позаботилась Скарпетта. Возможно, это была ловушка, чтобы заманить Скарпетту в дом и выяснить, что она знает о смерти Шарлотты. Как, наверное, радуется сейчас миссис Гидон, поняв, что Скарпетте ничего не известно. Она набирает номер. Как ни странно, к телефону подходит Элберт.

— Мы сидели вместе в самолете, помнишь? — произносит она.

— Привет! — в его голосе смешивается удивление и радость. — А тетя сказала, что ты не позвонишь.

— Где она?

— Не знаю. Она ушла.

— Уехала на машине?

— Нет.

— Я о тебе думала, Элберт, — говорит Скарпетта. — Я все еще в городе, но скоро уезжаю. Можно мне заехать к тебе ненадолго?

— Сейчас? — кажется, эта идея ему очень нравится. — Ты специально приедешь ко мне?

— Можно?

Он с радостью соглашается.

121

Осторожно приоткрыв дверь в винный погреб, Бентон прижимается к стене. Курок его «зиг-зауэра» взведен, он держит пистолет наготове.

Внизу лестницы слышен приглушенный разговор.

— Ты что, не закрыл ее? — раздается мужской голос.

Кто-то, скорее всего, Уэлдон Винн, подходит к двери, чтобы закрыть ее. В этот момент Бентон с силой толкает дверь вперед, она распахивается настежь, сбивая прокурора с лестницы. Тот ошеломленно лежит на каменном полу, корчась от боли. У его собеседника есть лишь доля секунды, чтобы перепрыгнуть через несколько ступенек и скрыться, что он и делает. Бентон слышит удаляющийся торопливый бег. Может, это Жан-Батист? Теперь ему не скрыться — у пещеры есть вход, но нет выхода.

— Вставай, — обращается Бентон к Винну. — Медленно.

— Я не могу. Кажется, я что-то сломал себе, — Винн смотрит, как Бентон, закрыв дверь, спускается по лестнице. Его пистолет все еще направлен в грудь Винну.

— Плевать я хотел, что ты не можешь, — говорит Бентон. — Вставай.

Бентон снимает бейсболку, швыряет ее Винну. Проходит какое-то время, прежде чем тот начинает его узнавать. Винн бледнеет как полотно и с ужасом смотрит на Бентона, открыв рот. Кажется, он запутался в собственном пальто.

— Нет, это не ты, — бормочет он. — Это невозможно!

Все это время Бентон вслушивается в тишину пещеры, тщетно пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук.

Узкое сумрачное пространство освещает одинокая тусклая лампочка на потолке, покрытая паутиной. В глубине можно заметить старинный кипарисовый стол с многочисленными красными кругами на поверхности. Сколько бутылок вина выпито здесь! Стены из голого камня, к одной из стен, слева от Бентона, прикреплены четыре железных кольца, старинных, отполированных так, что ржавчины на них почти не осталось. На полу валяется моток желтой нейлоновой веревки и адаптер.

— Вставай, — повторяет Бентон. — Кто еще здесь? С кем ты только что разговаривал?

Вдруг Уэлдон Винн выхватывает из-под пальто пистолет и перекатывается на живот.

Но не успевает он прицелиться, как раздаются два выстрела. Бентон попадает ему в грудь и в голову. Каменный пол приглушает выстрелы.

122

Веса Марино достаточно, чтобы замедлить скорость самолета на пять узлов.

Но сейчас это не имеет значения, потому что в такую погоду Люси все равно не станет разгоняться. Слишком велика опасность влететь в очередную антенну, которых здесь прорва, и которые каждые пять минут появляются из тумана, словно по волшебству. На расстоянии заметить их невозможно, поэтому Люси приходится быть осторожной. С тех пор как двадцать минут назад они вылетели из Батон-Руж, погода еще больше ухудшилась.

— Мне это не нравится, — Люси слышит в наушниках недовольный голос Марино.

— Ты тут не один летишь. Расслабься и наслаждайся полетом. Могу я вам что-нибудь предложить, сэр?

— Черт, как насчет парашюта?

Люси улыбается. Они с Руди продолжают сканировать воздушное пространство.

— Не возражаешь, если я передам тебе управление на минутку? — обращается она к Руди, ожидая реакции Марино.

— Эй, вы что, издеваетесь? — кричит тот.

— Ай, — Люси выключает звук в наушниках и передает управление Руди. — Корабль твой, — произносит она стандартную фразу, означающую, что вертолетом управляет второй пилот.

Нажав кнопку на часах, она переключает внешний дисплей на режим хронографа.

Ник никогда не летала на вертолете.

— Пожалуйста, прекратите, — говорит она Марино. — Если не с ними, то с кем еще можно чувствовать себя в безопасности? Кроме того, вероятность быть сбитым машиной намного больше, чем потерпеть катастрофу из-за плохой погоды.

— Что за бред. Здесь нет никаких машин. И было бы весьма любезно с твоей стороны не произносить больше слово «катастрофа».

— Внимание, — обращается ко всем Люси. Она больше не улыбается. — Мы, кажется, на месте, — говорит она, изучая данные системы позиционирования.

Снизившись до ста метров и уменьшив скорость до восьмидесяти узлов, она замечает внизу очертания озера Морепа. Они летят прямо над водой. Слава богу, над озером и впадающими в него речушками нет никаких антенн. Она еще больше замедляет скорость. Руди наклоняется вперед, пытаясь различить вдалеке берег.

— Ник? — спрашивает Люси. — Ты меня слышишь?

— Да, — тут же раздается голос Ник.

— Узнаешь что-нибудь?

Люси сбрасывает скорость до шестидесяти узлов. Если сбросить больше, вертолет зависнет в воздухе, но при такой плохой видимости этого лучше не делать.

— Ты можешь немного вернуться, чтобы мы смогли найти Блайнд-ривер? — спрашивает Ник. — Голландская заводь отходит от нее прямо к озеру.

— В каком направлении? — Люси осторожно разворачивает вертолет. Идея снова лететь над землей совсем ее не пугает, вчера ей хватило ума отметить расположение всех возможных препятствий.

— Ну, если следовать по реке в направлении озера, — произносит Ник после краткой паузы, — то Голландская заводь будет справа.

Вернувшись немного назад, Люси разворачивает вертолет и снова летит над водой.

— Вот она, — говорит Ник. — Это река. Видите, она уходит влево? Если бы мы летели выше, было бы лучше видно.

— Неважно, — говорит Руди.

— Думаю… да! — Ник взволнована. — Вот он, этот узкий пролив. Видите? Справа. Это Голландская заводь. До рыбацкой хижины еще около мили. Она будет слева.

Атмосфера накаляется. Руди достает из кобуры пистолет. Люси глубоко вздыхает, стараясь не показывать возбуждения. Она спускается до тридцати метров, летит прямо над заводью, густо заросшей кипарисами. В тумане они кажутся темными и зловещими.

— На такой высоте они уже нас слышат, — спокойно говорит Люси, пытаясь собраться с мыслями. Ситуация стремительно превращается в опасную авантюру.

Внезапно перед ними возникает старая полуразвалившаяся хижина. К причалу привязана белая лодка, которая разительно отличается от окружающего пейзажа.

— Ты уверена? Уверена? — кричит Люси, заводя вертолет над хижиной. Громкий голос выдает ее волнение.

— Да! Я узнаю крышу! Папа делал ее из синего металла, он все еще виден! То же крыльцо и дверь!

Люси снижается до пятнадцати метров, разворачивает вертолет так, чтобы лодка оказалась со стороны Руди, и зависает в воздухе.

— Стреляй! — кричит Люси.

Открыв окно, Руди без остановки стреляет в дно лодки. Неожиданно дверь хижины распахивается, и на причал выбегает Бев Киффин с пистолетом. Люси увеличивает обороты винта, чтобы скорость стала больше.

— Пригнитесь! Но оставайтесь на местах!

Руди уже перезарядил пистолет. Хотя задние сиденья расположены прямо над баком с горючим, Люси не волнуется. Топливо, которым заправлен ее вертолет, не так воспламеняемо, как бензин, поэтому единственное, что могут сделать пули — продырявить бак, и вертолет останется без горючего.

Руди высвобождает надувные баллонеты.

Пистолет Бев с сильной отдачей и вставными магазинами, она стреляет семь раз подряд. Пули задевают стекла, корпус, ударяются о лопасти и обшивку. Люси быстро сбрасывает скорость и снижает вертолет. Начинают мигать лампочки, различные сигналы сообщают о повреждениях. Нажав на правую педаль, Люси разворачивается по ветру. Места для посадки нет, вокруг только густые заросли осоки. Она дергает клапан, и спасательный жилет с громким свистом надувается. Вертолет наклоняется в сторону, Люси яростно пытается его выровнять, понимая, что баллонеты задело пулей.

Посадка получается довольно жесткой, срабатывают аварийные датчики, вертолет врезается в густую траву и темную грязную воду, тяжело накреняясь вправо. Люси открывает дверь и выглядывает наружу, два из трех баллонетов задели пули, но возгорания нет. Руди выключает мотор, все ошеломленно сидят несколько минут, молчат и вслушиваются в неожиданную тишину. Вертолет продолжает накреняться вправо, погружаясь в грязь. Не более чем в ста метрах от них уходит на дно лодка, последний раз показав над водой нос.

— По крайней мере, она никуда не убежит, — Руди снимает наушники.

— Пошли, — Люси активирует аварийный датчик на часах, — не можем же мы тут сидеть.

— Почему это, я могу, — отвечает Марино.

— Ник? — Люси оборачивается. — Ты не знаешь, здесь глубоко?

— Не очень, иначе не росла бы осока. Вся проблема в этой грязи, думаю, можно провалиться по колено.

— Я никуда не пойду, — говорит Марино. — Зачем? Лодка утонула, она все равно никуда не уйдет. У меня нет желания стать завтраком аллигатора или какой-нибудь болотной змеи.

— Вот что мы можем сделать, — продолжает Ник, словно не слышит Марино, сидящего рядом. — Осока растет отсюда до самой хижины и вокруг нее. Я точно знаю, там неглубоко, потому что мы просто надевали высокие сапоги и ловили мидий.

— Так, я первая, — Люси открывает дверь.

В хижине громко лают собаки.

Главная проблема для Люси — толстый спасательный жилет, который не позволит ей приземлиться на обе ноги. Она затягивает ремни на сапогах, которые доходят ей до щиколотки, передает Руди свой «глок» и запасные магазины.

— Я пошла, — говорит Люси, стоя в дверном проеме, словно собираясь прыгнуть с парашютом.

Она приземляется на воду, провалившись ненамного выше сапог. Это хорошо: если шагать быстро, то глубже не провалиться. Люси подходит к вертолету, забирает у Руди свой пистолет и засовывает его за пояс. Магазины кладет в карман.

Все по очереди вылезают из вертолета, стараясь не уронить пистолеты и боеприпасы. Руди, затем Ник выпрыгивают с той же стороны, что и Люси. Марино, надувшись, сидит сзади.

— Ждешь, пока вертолет совсем перевернется? — громко говорит Руди. — Идиот! Вылезай!

Марино перебирается на переднее сиденье, бросает Руди свой пистолет и прыгает, но теряет равновесие и ударяется головой о баллонет. Чертыхаясь, он поднимается на ноги, весь покрытый грязью.

— Тихо! — говорит Люси. — На воде голоса очень хорошо слышно. Как ты?

Марино сердито вытирает руки рубашкой Руди, забирает у него свой пистолет. Сигналы обоих аварийных датчиков уже наверняка появились на радарах, и теперь их может засечь любой пилот, проверяющий эту частоту.

Они с трудом бредут по воде, высматривая змей, которые шуршат в густой траве. Оружие все держат наготове. Когда до хижины остается около ста футов, распахивается дверь и наружу с громкими воплями выскакивает обезумевшая Бев, яростно размахивая пистолетом.

Она даже не успевает прицелиться, как Руди стреляет.

Бах-бах-бах!

Бев падает на причал, глухо ударяется о полусгнившие доски, и скатывается в воду, недалеко от затонувшей лодки.

123

Дверь открывает Элберт Дард, его рубашка спереди запачкана кровью.

— Что случилось? — Скарпетта входит в дом.

Она присаживается на корточки и аккуратно приподнимает рубашку мальчика. На животе у него неглубокие порезы. Тяжело вздохнув, Скарпетта поправляет рубашку и поднимается.

— Когда ты это сделал? — она берет Элберта за руку.

— Когда она ушла и не вернулась. Потом он тоже ушел. Человек из самолета. Он мне не нравится!

— Твоя тетя не возвращалась?

Подходя к дому, Скарпетта заметила во дворе белый «мерседес» и старую «вольво» миссис Гидон.

— Пойдем, надо что-то сделать с твоими порезами.

— Я не хочу с ними ничего делать, — качает он головой.

— А я хочу. И я доктор, пошли.

— Ты доктор? — ошеломленно произносит он, словно не представлял, что доктора могут быть женщинами.

Он ведет ее по лестнице в ванную, которую, как и кухню, давно не ремонтировали. Старомодная белая ванна, раковина и аптечный шкафчик, где Скарпетта находит йод, но не видит пластыря.

— Давай снимем твою рубашку, — она помогает ему снять ее через голову. — Ты у нас смелый? Я знаю, что смелый. Тебе же бывает больно, когда ты порежешься, правда?

Ее сердце сжимается, когда она замечает, как много шрамов у него на спине и плечах.

— Я ничего не чувствую, когда делаю это, — говорит он, с беспокойством наблюдая за тем, как она открывает пузырек с йодом.

— Боюсь, что это ты немножко почувствуешь, Элберт. Как будто комарик кусает, — она говорит неправду, как и все доктора в случаях, когда на самом деле должно быть ужасно больно.

Она быстро обрабатывает порезы. Элберт прикусывает губу, стараясь не заплакать, и машет на порезы руками, чтобы не так жгло.

— Ты очень смелый, — она опускает крышку унитаза и садится на нее. — Ты скажешь мне, почему начал это делать? Я знаю, что это началось несколько лет назад.

Он опускает голову.

— Мне ты можешь сказать, — Скарпетта берет его за руки. — Мы же друзья, правда?

Элберт медленно кивает.

— Эти люди пришли, — шепчет он. — Я слышал, как подъехали машины. Моя тетя вышла на улицу, и я тоже, только я спрятался. Она вытащили из машины ту женщину, и она пыталась кричать, но они ее связали, — он подносит руку ко рту, изображая кляп. — А потом они засунули ее в погреб.

— В винный погреб?

— Да.

Скарпетта вспоминает, как настойчиво миссис Гидон предлагала ей взглянуть на винный погреб. От страха по спине бегут мурашки. Она здесь, и неизвестно, кто еще здесь, кроме Элберта. Кто-нибудь может появиться в любой момент.

— Один человек с той связанной женщиной был настоящий монстр, — его голос срывается от страха, — прямо как я видел в ужастиках по телевизору, с длинными волосами и острыми зубами. Я так боялся, что он заметит меня за кустами!

Жан-Батист Шандонне.

— А потом моя собачка, Нестле. Она так и не вернулась! — Элберт начинает плакать.

Внезапно Скарпетта слышит, как внизу открывается дверь, и кто-то заходит в дом.

— Здесь, наверху, есть телефон? — шепотом спрашивает его Скарпетта.

Элберт дрожащими руками вытирает слезы.

Скарпетта настойчиво повторяет свой вопрос, но он лишь с ужасом на нее смотрит и молчит.

— Беги в свою комнату и запри дверь!

Элберт трет порезы на животе, они снова начинают кровоточить.

— Беги! Только не шуми.

Он тихо выходит в коридор и сворачивает в свою комнату.

Несколько минут Скарпетта ждет, нервно прислушиваясь к шагам внизу, пока они не замирают. Похоже, тяжелые шаги принадлежат мужчине. Сердце Скарпетты бешено колотится в груди, она слышит, что он направляется к лестнице. Он уже на первой ступеньке. Скарпетта быстро выходит из ванной, потому что не хочет, чтобы он, — она уверена, что это Жан-Батист Шандонне — нашел Элберта.

На лестничной площадке она останавливается как вкопаная, изо всех сил вцепляется в перила, чтобы не упасть. При виде него сердце вот-вот остановится. Скарпетта закрывает глаза и снова их открывает, ожидая, что призрак исчезнет. Затем начинает медленно спускаться с лестницы, все еще хватаясь за перила, и напряженно вглядывается в его лицо. В конце концов она опускается на ступеньку, ноги ее не держат.

Бентон Уэсли не двигается и внимательно наблюдает за Скарпеттой. В его глазах блестят слезы, которые он настойчиво смаргивает.

— Кто ты? — Скарпетта не узнает свой голос. — Это не ты.

— Это я.

Она начинает плакать.

— Пожалуйста, спускайся. Или хочешь, поднимусь я, — он не хочет прикасаться к ней, пока она не готова, пока он сам не готов.

Скарпетта встает и медленно идет вниз. Она останавливается перед Бентоном и пятится назад.

— Значит ты с ними, мерзавец. Проклятый мерзавец, — ее голос дрожит, она едва может говорить. — Теперь тебе придется пристрелить меня, потому что я все знаю. Я знаю, чем ты занимался все это время, пока я считала тебя мертвым. С ними! — она показывает на лестницу, словно кто-то стоит там. — Ты один из них!

— Это не так, — говорит он.

Порывшись в кармане куртки, он достает сложенный лист бумаги и показывает его Скарпетте. Это конверт Национальной Академии Юстиции, копию которого показывал Марино. Конверт, в котором приходили письма от Шандонне ей и Марино.

Он кладет конверт на пол, чтобы она его видела.

— Нет, — выдыхает она.

— Пожалуйста, давай поговорим.

— Ты сообщил Люси, где находится Рокко. Ты знал, что она сделает!

— Ты в безопасности.

— И ты заставил меня увидеть его. Я никогда ему не писала. Это ты написал ему письмо, якобы от меня. Сказал ему, что я хочу прийти и заключить с ним сделку.

— Да.

— Почему? Зачем ты сделал это со мной? Почему заставил увидеть этого человека, этого отвратительного монстра?

— Ты только что назвала его человеком. Ты права, Жан-Батист Шандонне человек, не монстр, не выдумка. Я хотел, чтобы ты посмотрела ему в глаза, прежде чем он умрет. Хотел, чтобы ты вернула себе силу.

— У тебя не было права так обращаться со мной, манипулировать моей жизнью!

— Ты жалеешь, что пошла?

Она молчит.

— Ты ошибся, — наконец произносит она. — Он не умер.

— Я не подумал, что если он увидит тебя, в нем проснется жажда жизни. Я должен был знать. Такие психопаты, как он, не хотят умирать. Он был приговорен к смерти в Техасе, он знал, что так случится, думаю, это ввело меня в заблуждение, и я подумал, он действительно хотел…

— Ты ошибся, — повторяет она. — У тебя было слишком много времени, черт возьми, чтобы играть в Бога. А теперь я не знаю, в кого ты превратился. В какого-нибудь, какого-нибудь…

— Да, я ошибся, я был неправ. Да, я превратился в машину, Кей.

Он произнес ее имя. Это потрясает ее до глубины души.

— Теперь ты в безопасности, — говорит он.

— Теперь?

— Рокко мертв. Уэлдон Винн и Джей Талли тоже.

— Джей?

— Сожалею, — тихо произносит Бентон, — если он тебе все еще небезразличен.

— Джей? — в воздухе повисает неловкая пауза. Ей кажется, что она вот-вот упадет в обморок. — Небезразличен мне? Как ты можешь. Ты все знаешь?

— Больше, чем все, — отвечает он.

124

Они сидят на кухне за тем же столом в стиле «колода мясника», за которым она разговаривала с миссис Гидон, когда-то очень давно, кажется, целую вечность назад.

— Я зашел слишком далеко, — говорит Бентон.

Они сидят друг напротив друга.

— Именно здесь, в этом доме, собирались главные игроки, приходили проворачивать свои грязные делишки. Рокко, Уэлдон Винн, Талли. И Жан-Батист.

— Ты видел его?

— Много раз, — отвечает Бентон. — Здесь, в этом доме. Он находил меня забавным, говорил, что я обращаюсь с ним лучше, чем остальные. Гидон здесь всем заправляла, была такой же, как они.

— Была?

— Я видел, как Винн пошел в погреб, — после некоторого колебания говорит он. — Не знал, что остальные тоже там, подумал, может, Жан-Батист прячется. А там оказалась она с Талли. У меня не было выбора.

— Ты убил их.

— У меня не было выбора, — повторяет Бентон.

Она кивает.

— Шесть лет назад со мной работал один агент — Минор, Рили Минор, якобы из этих мест. Так вот, он что-то не то сделал, я даже не знаю, что. Но они его накрыли, — Бентон кивает в сторону винного погреба. — Комната пыток, где они заставляли людей говорить. Там на стене есть железные кольца, оставшиеся еще со времен рабства. Талли любил применять раскаленное железо и другие способы добывания информации. Быстро. Когда я увидел, как они тащат Минора в погреб, понял, что операции конец и убрался отсюда.

— И даже не попытался ему помочь?

— Это было невозможно.

Она молчит.

— Если бы я не умер, мне бы все равно пришлось, Кей. Если бы я не умер, я бы все равно не смог быть с тобой, Люси, Марино. Никогда. Потому что тебя бы они тоже убили.

— Ты трус, — опустошенно произносит Скарпетта.

— Я понимаю, ты ненавидишь меня за то, что я заставил тебя страдать.

— Ты мог сказать мне! Я бы не так страдала!

Он долго смотрит на нее, вспоминая ее лицо. Она совсем не изменилась.

— Что бы ты сделала, Кей? Если бы я сказал тебе, что мою смерть необходимо сфабриковать, если бы я сказал тебе, что мы больше не увидимся? — спрашивает он.

У нее нет ответа, она не представляет, что сделала бы тогда. Но точно не позволила бы ему исчезнуть, и он это знает.

— Я бы постаралась, — ее сердце снова сжимается от горя. — Ради тебя постаралась бы.

— Тогда ты понимаешь. И если это тебя утешит, я страдал. Ни дня не проходило, чтобы я не думал о тебе.

Скарпетта закрывает глаза, пытаясь успокоить сбившееся дыхание.

— Потом я больше не смог это выносить. Чувствовал себя таким несчастным, черт, я был так зол. И я начал продумывать ходы, как в шахматах…

— Как в игре?

— Это не было игрой. Все было очень серьезно. Я должен был устранить главные опасности, зная, что если начну, дороги назад не будет, потому что, если все провалится, меня узнают. Или просто убьют.

— Я никогда не верила в наказание за двойную игру.

— Думаю, ты можешь поговорить об этом со своим другом — сенатором Лордом. Шандонне спонсируют терроризм, Кей.

— Это слишком, — она поднимается. — Для одного дня слишком, — Скарпетту охватывает беспокойство, когда она вспоминает Элберта. — Этот несчастный мальчик действительно сын Шарлотты Дард?

— Да.

— Только не говори, что ты его отец.

— Его отец Джей Талли. Элберт не знает об этом. Ему всегда рассказывали историю о деловом и вечно занятом отце, которого он никогда не видел. Это все вымысел. Но он до сих пор верит, что его всемогущий отец где-то существует. У Талли была интрижка с Шарлоттой. Однажды, когда я был здесь, у них была вечеринка, на которую она пригласила свою знакомую, владелицу антикварного магазина…

— Я знаю, — говорит Скарпетта. — По крайней мере, на этот вопрос нашелся ответ.

— Талли видел ее, говорил с ней, пошел к ней домой. Она стала сопротивляться, а он этого не любит, поэтому убил ее. Шарлотта видела их вместе, к тому же Талли устал от нее, она ему наскучила, и он позаботился, чтобы она тоже умерла. Он приносил ей лекарства.

— Бедный малыш.

— Не беспокойся, — говорит Бентон.

— Где Люси и Марино? Руди, Ник? — теперь она вспомнила о них.

— Их подобрал вертолет береговой охраны примерно полчаса назад. Они нашли убежище Джея Талли и Бев Киффин.

— Откуда ты знаешь?

— У меня свои источники, — он тоже поднимается.

Скарпетта вспоминает сенатора Лорда. Береговая охрана теперь занимается внутренней безопасностью. Да, сенатор Лорд знал бы.

— Если ты будешь меня ненавидеть вечно, я пойму, — Бентон подходит ближе, заглядывает ей в глаза. — Если не захочешь быть со мной, я пойму… да ты и не должна быть со мной. Жан-Батист все еще на свободе. Он придет за мной. Когда-нибудь.

Она молчит, все еще ожидая, что его призрак исчезнет, растает в воздухе.

— Можно прикоснуться к тебе? — спрашивает Бентон.

— Мне уже не важно, кто еще на свободе. Я столько вытерпела…

— Можно прикоснуться к тебе, Кей?

Она берет его руки и прижимает к своему лицу.

Примечания

1

Хью Лонг — губернатор Луизианы, затем сенатор США. — Здесь и далее — прим. переводчика.

2

Mais non! (фр.) — Отнюдь!

3

Mon cher monsieur (фр.) — Уважаемый господин.

4

A bientot (фр.) — До скорого.

5

Ma cherie (фр.) — моя дорогая.

6

Memoire sur la Decouverte du Magnetisme Animal (фр.) — Трактат об открытии животного магнетизма.

7

Кот-де-Бон — департамент в Бургундии, занимающийся производством вин.

8

Hôtel particulier (фр.) — особняк

9

Scheiße Arsch (нем.) — засранец.

10

Не курить (англ.).

11

Ричмонд — столица штата Виргиния

12

Bonjour mon cher ami (фр.) — здравствуй, дорогой друг.

13

Mon cher amour (фр.) — моя драгоценная любовь.

14

Geschaft (нем.) — деловая поездка.

15

Danke (нем.) — спасибо.

16

Maintenant (фр.) — сейчас.

17

Энни Оукли (1860–1926) — знаменитый стрелок. Была известна под прозвищем Малютка Меткий Глаз.

18

Прием Хаймлиха применяется, когда человек подавился. Называется также методом мануальных толчков или методом пневматического удара.

19

Je ne comprends pas (фр.) — я не понимаю.

20

Comprendez vous (фр.) — искаж. «понимаете вы».

21

Huntsville — от англ. hunt + villain — охота + злодей.

22

Mon frère (фр.) — брат мой.

23

Monsieur Canard (фр.) — мсье Утка.

24

Un grand garçon (фр.) — взрослый мальчик.

25

Le petit monstre vilain (фр.) — несносный маленький монстр.

26

Стипендия Родса — учреждена в 1902 г. по завещанию знаменитого британского миллионера и филантропа Сесиля Родса. Дает возможность учиться 2–3 года в Оксфордском университете в Англии.

27

Certainment (фр.) — конечно.

28

Oui, mon ami (фр.) — да, мой друг.

29

Petit (фр.) — маленький.

30

Château (фр.) — замок.

31

Разновидность ролевой игры, в которой используют специальные карточки.

Content

Патриция Корнуэлл
Мясная муха

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

Примечания