Александр Викторович Иличевский

Чертеж Ньютона

© Иличевский А.В.

© Бондаренко А.Л., оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1

Путешествие

Я занимаюсь проблемой темной материи и много езжу по миру, принимаю участие в работе различных научных сообществ, которые монтируют свои установки в горах, поближе к космосу. Но одно дело собирать данные, и совсем иное – уметь их прочитать и обработать; мое ремесло – понять данные лучше других. В то же время некоторые считают, что темной материи не существует, что все ее признаки, в том числе и загадочное поведение галактик, – это следствие того, что закон всемирного тяготения Ньютона на больших расстояниях следует видоизменить. Иными словами, закон тяготения не такой уж и всемирный. Среди сторонников модернизированного закона сэра Исаака Ньютона – мой отец. Нам с ним всегда было интересно вместе, хобби каждого – профессия другого. Однако мне пересмотр фундаментального закона мироздания кажется избыточным построением, куда менее красивым, чем сама по себе тайна особой материи, занимающей бóльшую часть Вселенной, но при этом не вступающей с наблюдаемым миром во взаимодействие. Решение этой проблемы затрагивает массу важных знаний о Вселенной. Ведь что такое смысл, если не тайна в ауре понимания? Темная материя напоминает само сознание: его еще никто не смог локализовать в пространстве, хотя влияние сознания на наблюдаемый мир огромно. В сущности, нижеследующая история есть рассказ о том, как я искал темную материю, а в результате она сама нашла меня.

Вот эта мысль о разуме как dark matter снова занимала меня, когда я поглядывал то на индикатор уровня бензина, то на карту, пытаясь оценить расстояние до пересечения с очередным меридианным шоссе – частью дорожной сети, наброшенной кое-как на Неваду. Юкки – деревья Иисуса Навина – выскакивали по сторонам от дороги и проплывали, похожие на силуэты людей, вскинувших руки. Пространство лилось под колеса пятый час, и я пока не верил, что смогу пересечь Неваду, ощущая себя замершим между двумя линиями горизонта – впереди и в зеркале заднего вида, хотя стрелка спидометра не опускалась ниже восьмидесяти миль в час. Полотно дороги зыбилось в толще расплавленного воздуха, переливалось озерным блеском, небо стелилось под колеса, иногда ржаво вспыхивали и проносились мимо какие-то цистерны. Оказалось, если набраться мужества и выйти в этот адский зной, подойти и хорошенько пнуть одну из них, можно услышать всплеск в ее утробе, наполненной тухлой водой – спасением для путешественника, у которого закипел радиатор.

Сделав остановку, я обошел вокруг цистерны и увидел близ нее на песке черепашьи следы. Когда-то в детстве я слышал рассказ бабушки, как в эвакуации в Ашхабаде ее семья спасалась от голода тем, что охотилась на черепах. Ранним утром, пока не началась смертельная жара, брали мешок и шли в барханы искать черепашьи следы. Черепах приносили в барак, в котором жили несколько семей, и прятали до поры до времени. Мешок лежал под кроватью и все время шевелился. Самки весной ценились выше самцов, потому что из них добывались яйца – их жарили вместе с черепашьей печенкой, а мясо разваривали, и тогда оно напоминало курятину.

Вдруг послышался шум мотора, и я оглянулся, сощурился, чтобы лучше видеть, как над потонувшей в мареве дорогой скользит патрульный самолет. Недаром то и дело попадались мне дорожные знаки с надписями «Low Flying Aircrafts Patrole This Road»[1]. Удивленный, что я не один на сто верст вокруг, я поспешил застегнуть ширинку и зашагал к машине, показывая пилоту большой палец: мол, все в порядке, беспокоиться не о чем, – но пилот уже делал разворот. Через минуту полицейская «Сессна» с ревом пронеслась над моим «Эквиноксом», успевшим набрать прежнюю скорость, покуда я думал о черепахах, о том, что мешок с копошащимися рептилиями, наверное, гремел и стучал – панцирь о панцирь, панцирь о пол. Пилот качнул крыльями, и самолет заскользил к очередному хребту холмов – застывшему складками эху столкновения тектонических плит, породивших Сьерру. Эти хребты были единственным, что могло прервать безграничную линию горизонта, и я мчал от одной складки к другой, чтобы там наконец полететь в гору, заложить вираж, другой, третий, перевалить через хребет и, теперь спускаясь, снова поразиться простиравшемуся блюду пустыни.

Я приложился к бутылке с минералкой и, жадно сглатывая воду, вспомнил, как утром в гостиничном номере Лас-Вегаса раздался первый звонок от жены; но связь прервалась, я только успел услышать: «Ты где?» – как экран погас: разрядился аккумулятор. Отец протянул мне пиво, я покачал головой, припомнив его же поговорку «Похмеляются только слабаки и сверхчеловеки», – тут как раз швейцар заглянул в лобби и сообщил, что подъехало такси везти нас в аэропорт.

С отцом мы раза два в год видимся в различных точках планеты, поскольку оба любим путешествовать: я по необходимости – мотаясь по конференциям, симпозиумам, лабораториям; он из любопытства. Живя в Иерусалиме, где я бывал у него частым гостем, он, если я отправлялся в какое-нибудь экзотическое или интересное место, покупал билет, и мы поселялись обычно в одном гостиничном номере. На посадке и в самолете отец был словоохотлив; когда-то он мне объяснил: «С похмелья больно думать, и вместо этого я разговариваю, потому что думать и говорить одновременно невозможно». «Вот скажи, – говорил перед взлетом папка, – скажи, дружок, ты знаешь, как распознать продажную женщину? Допустим, ты приехал в Вегас, заселился в номер, спустился в бассейн и видишь прекрасную незнакомку. Вот как понять, можно с ней за деньги или нет? По двум признакам. Продажная женщина намазывает на себя все дармовые кремы, какие найдет на полках в раздевалке. Ты приходишь в бассейн, а она сидит и вся мажется солнцезащитным, увлажняющим, для ног, для рук. И как только ты заметил, что перед уходом она кидает на пол полотенца, ушные палочки, салфетки, одноразовые расчески, знай: ты на верном пути. Всё в их жизни одноразовое, и это формирует привычки».

Наш «Эмбраер», летевший в Сан-Франциско, уже набрал высоту, понемногу поворачивая к океану, к прибою ледяного течения, идущего вдоль побережья от Аляски – к волнам, что ворочались и бились в бухточках и скалах Биг-Сура, рассекались в заливе Монтерей плавниками косаток, похожими на тонущий рояль, и в лучах стального затуманенного солнца вспыхивали китовыми фонтанами. Стюардессы стали разносить напитки, я попросил воды. Сделал глоток и, прикрыв глаза, вспомнил, как проснулся утром от того, что нечто заклацало, захлопало прямо над головой. Я приоткрыл один глаз и увидел птичьи лапы, крыло. Чайка, обитавшая неподалеку на водохранилище, привлеченная распахнутым окном и фруктами на блюде, вращая желтым глазом, заскользила, зашаркала и спрыгнула на пол. В точности так же нас с отцом разбудила чайка когда-то в Бомбее, но тогда все происходило на побережье, а не посреди пустыни в Неваде. Впрочем, я давно уже стал замечать, что сознание с трудом способно быть развернутым во времени, все события воспринимаются им скорее как одновременные. Вот почему так отчетливо птица вызвала в памяти ту поездку на конференцию в Бомбей, точней то, что от нее осталось. Например, как мы с папашей сосредоточенно шагнули на обложенную тенями, затянутую ароматным дымом улочку – и оба заробели, посмотрев друг на друга. В той улочке тогда мы успели кое-что узнать об улыбчивых тайках с необыкновенно сильными руками, которые, прежде чем поцеловать вам локоть, делали затяжку, хукка булькала, и чуткие их губы соскальзывали с тонкого, как цыганская игла, медного мундштука. «Всё сводится к эросу, – объяснял мне потом отец. – Все наши чувства, и любовь, и ненависть – только разная степень наличия или недостатка эроса. И стремление наше к знаниям есть по сути та же любовь, прокаленная силой разума». Помню, я слушал его, постепенно теряя себя, чувствуя, как голова, плывущая в дурмане наслаждения, обертывается шелковыми алыми полотнищами, просвеченными луной и наготой.

У отца хватало странностей, и одной из них было то, что он по всему миру возил с собой фотопортрет Ингрид Бергман в рамке и доставал из рюкзака, чтобы водрузить на прикроватную тумбочку в отеле, считая, что актриса отражает образ плетущей облака богини любви Фригги. Фотку Ингрид он носил с собой в бумажнике и при случае показывал в борделях и сутенерам, прося подобрать похожую девушку: «This is my goddess, I want someone like she»[2]. Я привык и к этому кошмару (человек не блоха, ко всему привыкнет), и, случалось, таскался за сжигаемым любопытством отцом и по дымящимся вертепам, и по благородным домам терпимости – при том что не только не понимал и стыдился этой его причуды с Бергман, я вообще стеснялся европеек, в отличие от не слишком важничавших, но ловких, деловито покладистых девушек с оливковой дурманной кожей.

Помню, однажды мы ехали через весь Цейлон на поезде. Сначала долго бродили по переполненным вагонам, пока отец по одному ему понятным признакам в одежде, в амулетах, в том, как прибраны волосы у пассажиров, пытался распознать кастовую принадлежность тех или других. Окна были выбиты, поезд не шел, а плелся, и мы по лесенке между вагонами вылезли на крышу. Там, сидя на хребте состава перед текущим, словно берегá вдоль реки, пейзажем, глядя на завешенные вечерним паром чайные террасные холмы, на склонившихся над охапками нарезанных веток слонов и на махавших с порогов лачуг детишек, впервые обсудили рабочую идею, которая будет занимать меня следующие несколько лет. Мы заговорили о Ньютоне, о том, что пришла пора и науке, и религии опомниться и попробовать чему-нибудь научиться друг у друга. Научное отношение Ньютона к теологическим аспектам бытия мы решили считать символом подобного отношения.

Тогда же я поделился с отцом своей задумкой, касающейся Памирской станции, где когда-то наша институтская группа отбывала летнюю практику. Едва ли не с тех же самых пор, в эпоху развала советской науки, станция была заброшена, но продолжала в автоматическом режиме собирать данные. Извлечь и осмыслить эти показания едва ли мог кто-нибудь в мире из-за их чрезвычайной плотности. Представьте себе лист бумаги, на котором некий текст написан в три слоя. Его практически невозможно прочесть. А теперь представьте лист с десятью слоями текста. Такая страница выглядит полностью вымаранной, и ни о каком прочтении речи быть не может. Я же, занимаясь физикой высоких энергий, разработал программный комплекс, способный прочесть и двадцать, и тридцать слоев данных. Кроме того, самым главным событием на конференции в Лас-Вегасе стало признание Янга, что его лаборатория разработала высокоточные способы распознавания треков[3], и при определенной модификации они могли бы оказаться успешными в чтении данных высокой плотности, таких, например, какие могут быть обнаружены на станции «Памир-Чакалтая». Таким образом, было положено начало гонке между научными организациями по выемке Памирской станции, и я в нее включился, поскольку мой собственный метод распознавания треков был на порядок эффективнее и точнее существующих.

Мне тогда показалось, что на том цейлонском поезде мы въехали в самый хрусталик холмов, крытых куполом сгущавшейся на востоке звездной глубины. Как только сошли с поезда, отец исчез и появился, уже осведомившись у таксистов о ночлеге. Ночь мы провели в соседних открытых бунгало, стоявших в бамбуковой роще. Но прежде портье отвел нас к водоразборному фонтану, где под фонарем мы помылись вместе с мальчишками, которые с воплями бегали друг за другом, обливаясь из тазиков. Белый буйвол, поджав ноги, лежал неподалеку, как спустившееся на землю облако. Еще я запомнил жемчужный блеск белков ласковой сингалки, что поднесла к моему лицу шкатулку и открыла – оттуда выпорхнули лимонницы и запутались в волосах, – и тогда она опрокинула меня на спину и потекла шелковой рекой поверх. Потом я лежал, прислушивался, как шелестел бамбук, как по антимоскитному балдахину соскальзывали гекконы. С европейками ничего похожего я не испытывал. Вот и от вчерашнего дня осталась только чайка, привлеченная в окно остатками скромного пиршества.

В аэропорту Сан-Франциско, распрощавшись с отцом, спешившим на пересадку, я отправился в рентовую контору, получил ключи от «Эквинокса» и, сев за руль, опустил в «гнездо» телефон: мне предстояло еще неделю провести на семинарах по физике высоких энергий в Стэнфорде. Автомобиль вскоре свернул с шоссе в город и тут же запетлял по односторонним улицам среди высоток к северу от улицы Маркет. Я раздраженно поглядывал на экран навигатора, ведшего меня к гостинице, когда раздался звонок. Встревоженная жена спросила, что я сейчас делаю, и потребовала остановиться и выслушать ее. Я ткнулся на перекрестке к пожарному крану и включил аварийные огни.

Немного погодя я снова вел «Эквинокс», пришвартовал его у отеля Holiday’s Inn и позвонил Стигницу: «Старик, привет, я прилетел, но у меня проблемы, мне нужно срочно обратно». – «Куда? В аэропорт?» – «В Неваду, не обессудь». – «Ты сумасшедший долбаный русский физик, вот ты кто, – после нескольких секунд молчания произнес Стигниц и добавил: – Удачи».

Через четыре часа, забравшись вместе с «Эквиноксом» на хребет Сьерра-Невады, я стоял на берегу озера Тахо и смотрел в его полукилометровую глубину, уже покинутую зашедшим за гребень гор солнцем. Тем временем жена звонила еще дважды. Причина, по которой я опять направлялся в Неваду, в городок Тонопá, касалась меня лишь вскользь, но пробивала, как пуля со смещенным центром, глубоко и рвано: мать моей жены, нелюдимая теща, с которой я виделся в прошлой жизни только на семейных торжествах или изредка на даче – в общем, странная женщина, – сейчас умирала после инсульта в крохотном городке в Неваде. Когда я летел в Лас-Вегас, жена в шутку обронила: «Может, к теще на блины явишься?» Ни о каких блинах не могло быть и речи, я и жены-то сторонился теперь, да и в принципе немыслимо это: где я – и где теща, очарованная девкалионами? Заскучав на пенсии, она стала посещать молитвенные собрания этих последователей Стивена Сполдинга, которые устраивались в арендованном помещении на территории Зачатьевского подворья. Года два спустя Виктория Павловна сошлась со старейшиной-миссионером, как раз отбывавшим восвояси, и подалась за ним, стала жить в Солт-Лейк-Сити, но года три назад не то провинилась перед девкалионской общиной, не то не заладилось с полигамным мужем, и он сослал ее в Тонопу, будто бы на послушание, в небольшую общину, откуда она иногда звонила дочери и толковала о смирении.

Мало ли грубых фантазий человечество берет на веру, но волей-неволей, повинуясь настойчивости жены, так или иначе мне приходилось во все это вникать – за ужином, завтраком, в пробке по дороге на дачу и, конечно, перед сном. В поколениях жениной семьи царил нерушимый матриархат, властвовали всем на свете Кот и Мопс; да, именно Котом звала свою мать Юля, и именно Мопсом именовала она свою бабушку. «Кот, привет, Мопс уже вернулся?» Или: «Мопс, ты слышишь меня? Мопс, это я, Киса!» Киса – так сызмала звали жену ее мать и бабушка, но сам я – никогда. «Как ужасны вообще семейные прозвища», – в который раз подумал я и двинулся по набережной в поисках ужина, пытаясь отыскать примеченный, пока брел из гостиницы, пришвартованный колесный пароход с чучелом осетра, закрепленным на борту второй палубы у самых плиц гребного колеса, над вывеской «Tahoe Tessie». Я посмотрел на часы и на гаснущее небо, прикинул, смогу ли в сумерках вести машину: в принципе, да, сумею, опыта сколько угодно, знаю, что значит мчаться ночью по незнакомой горной дороге – например, в Сочи или в Крыму, куда мы ездили как прóклятые в первые годы после женитьбы, непреклонно соблюдая священное, из детства, отношение жены к этим морским побережьям.

С заходом солнца ветер стих совсем и поверхность озера выгладилась. То там, то здесь на яхтах позвякивал такелаж: лодки швартовались и раскачивались под ногами переступавших по палубам людей. Рыбаки с пучками удочек в руках и с куканами на плечах, увешанными рыбой, вышагивали по мосткам. Я отыскал ресторан с чучелом осетра, меня усадили на корме, предложили плед. Вино допивал, всматриваясь в потекшие по глади озера неоновые ручейки, сбежавшие от баров, гостиниц и ресторанов, которыми озарилась набережная. Впервые за долгое время я думал о жене, удивляясь этому, как дивятся собственной поврежденной руке, вдруг повисшей плетью, отказавшейся повиноваться. Жизнь у нас лет пять уже не ладилась, и некого было в этом винить; точней, виноваты были оба. Что-то подсказывало мне, что у меня все шансы повторить судьбу отца жены, скромного работника Госплана, который за некую нелояльность был выдворен из семьи, когда дочери исполнилось двенадцать; так что с некоторых пор он выходил из своей комнаты лишь умыться и приготовить обед, купил себе холодильник и стал вести отдельное хозяйство. Балкон имелся только в его комнате, и дочь приходила к нему тайком кормить синичек и снегирей, прилетавших из Сокольнического парка. Жена, зачерствевшая, вероятно, еще и вследствие своей профессии, а работала она в ЗАГСе, вывесила в коридоре листок с отпечатанным кодексом поведения отлученного супруга: «Бельский не может: оставлять гостей, занимать вешалку в прихожей, музыка у него звучит шепотом», «Бельскому предписывается: держать мусорное ведро у себя, чистить балкон после голубей и от снега», «Бельский должен: мыть полы в коридоре по понедельникам, санузел по четвергам», «Бельский обязан предупреждать: когда уезжает и насколько». Бельский с тех пор жил незаметней мыши, а отставившая его жена наскоро преобразилась в корпулентную мадам, которая по утрам выпивала после зарядки сырое яйцо, носила высокие прически, шелковые балахоны и пылала коралловыми браслетами и ожерельями. Так она окончательно превратилась в Кота.

Дочь поначалу внешне была совершенной ее противоположностью: тоненькая, высокая, даже несколько долговязая, гибкая, тешившая себя амбициями в Гнесинском училище, но бросившая фортепьяно ради филологии, а ту – ради торговли недвижимостью, в коей преуспела; приумножила и «запросы» в музыке и литературе, преобразив их в «глубокий интерес». И на всевозможных концертах и литературных чтениях – в «консе» и по камерным залам – мне приходилось стоять в антрактах в сторонке со стаканом сока в руке, пока жена выпивала, отходила посудачить с элегантными музыкантами и неопрятными литераторами, восторженно или с нарочито сдержанной страстностью пожиравшими ее глазами, ахала, всплескивала руками, покачивала головой и у вешалки расцеловывалась с музыкальными приятельницами и критикессами. Потом подхватывала двух-трех верных подруг – и я принужден был развозить их из конца в конец по апоплексически закупоренной, застывшей тормозными сигналами, как красными тельцами, Москве. А после такого адского бала, по дороге домой, на пути из запредельного Медведкова, где улицы сплошь были с мрачным ледовитым подтекстом (Полярная, Седова, Амундсена, Студеная), еще и выслушивать от жены, оборвавшей поводья, залпы сплетен и перетолков из мира, что представлялся мне преисподней. В этом мире размытых рангов категория истинности, если слушать только музыкантов или только писателей, понималась как болотистое «нравится – не нравится», в отличие от критериев мира научного, их алмазной твердости и прозрачности: «доказал – не доказал», «открыл – не открыл». Тем более что музыку саму по себе я ценил высоко – но в отрыве от человечества, поскольку она относилась мною к неантропологической области, хотя я и согласен был, что душа человека обитает в пространстве, сотканном именно музыкой, чистым смыслом как таковым. Юля же была поглощена не столько музыкой и литературой, сколько их поверхностным глянцем, и, даже занимаясь йогой, умудрялась и в ней отыскать повод для тщеславия.

Глава 2

На дне Юты и Невады

Теща всю жизнь проработала в ЗАГСе, последние два десятилетия преуспела в организации торжественной регистрации браков для VIP-клиентов; вот тут-то к ней и явились девкалионы. Пришли и заявили, что им нужны усопшие. Сначала теща выгнала их, но они пришли еще и еще, и приходили уже с подарками; потом она стала получать от них зарплату – в обмен лишь на имена женщин, что почили в течение последнего месяца. Невеселый свой товар девкалионы употребляли в дело так: усопших обращали особым ритуалом в свои ряды и направляли в виртуальные гаремы старейшин. Оказалось, после смерти девкалионские старейшины, по их верованию, превращаются в верховные духовные сущности, владеющие определенными планетами, для управления которыми им необходим гарем из отлетевших душ. Таковые как раз и поставляются регистрационными конторами вроде ЗАГСа. Как любая молодая религия, девкалионская вера пассионарна и делает все возможное для своей экспансии.

Я с самого начала этой истории сказал Юле, что речь идет о гипнозе. Ибо чего ради кому бы то ни было понадобилась в жены вздорная, деспотичная пожилая женщина, не привыкшая терпеть никого рядом? Оказалось, все не так просто. Мать жены, некогда способная, как пепел в пальцах, растереть в прах и бывшего мужа, и зятя, стала теперь посещать религиозные собрания, по целым дням пропадала у метро, где вместе с иными прихожанками раскидывала пропагандистские сети выходящим на улицу людям, спрашивая с озабоченной улыбкой: «Вы верите в Бога?» Я с женой и дочерью давно жил от тещи отдельно (в квартире, купленной Юлей, где начинал чувствовать себя этаким Бельским номер два) и потому перемену участи Кота обнаружил запоздало, когда поймал себя на том, что, возвращаясь домой, прежде чем выйти из метро, осматриваюсь, не стоит ли где девкалионская бригада, чтобы затем прицелиться и прошмыгнуть сквозь машущие двери вестибюля без запинки.

И тут скончалась Мопс – властная глухая старуха, которую я никогда не видал в ином состоянии, кроме как у безмолвного телевизора, гремевшего у нее в наушниках, – их она забывала снять, когда вставала, и наушники грохались на пол, но этого Мопс не замечала. И, несмотря на свою глухоту, она вечно за всеми приглядывала; мне казалось, что старуха вообще никогда не спит, но умерла она во сне. Дочь наша тогда, получив диплом, второй год училась в Лондоне, и я, чуть свет торопясь с женой с Пресни в Сокольники, думал: «Одна в жизни радость, что Ленка всего этого не увидит».

Дом Мопса уже был полон девкалионской братии – степенных женщин в туго повязанных платках, руководимых мужчиной в окладистой бороде, но с бритой верхней губой. Я обратил внимание, как переменилась теща – исхудавшая, помолодевшая, с отвесной спиной, но с нездоровым румянцем и невидящими глазами, необычайно теперь похожая на дочь; она была поглощена молитвой, шевелила беззвучно губами и не реагировала на то, что ей втолковывала Юля. Я втайне обрадовался возможности поболтать по-английски и выяснил, что главного девкалиона, приветливого, ничуть не скорбящего, но торжественно-чопорного мужика зовут Стивен Хинкли. Он сносно говорил по-русски, сообщил, что выучил «язык Евгения Онегина» еще во времена холодной войны в военном колледже, а также счел уместным сообщить, что Виктория и он приняли решение соединить свои судьбы и что в скором времени отправятся в Юту.

И вот квартира была продана, Бельский стал жить в купленной ему однокомнатной на «Речном вокзале», а Кот свою часть вырученных денег забрала в Юту – укатила, не оставив ни адреса, ни телефона своего избранника. Только два месяца спустя пришло первое письмо от нее; дочь порядком извелась. Секта девкалионов не пользовалась современными видами связи, а в бумажном письме не было ни приветствия, ни описаний, только призыв к дочери покаяться, ибо последние дни настали и необходимо привести душу в порядок, дабы предстать достойно пред Святыми. «Кто же эти Святые?» – пробормотал я, поглаживая спину рыдающей жены. Потом стали приходить послания, в которых Кот сама в чем-то каялась, сообщала, что недостойна своей судьбы. Некоторые письма были написаны старательным почерком на корявом английском и выправлены поверх красным карандашом. И наконец Виктория Павловна прислала письмо, где сообщала о драме. Мол, она провинилась в том, что напутала что-то в важном обряде, позволив усомниться в предписании, и потому справедливо наказана мужем. Кот заклинала не беспокоиться, ибо ее поддерживают святые сестры, теперь она живет с ними в Неваде, где должна искупить провинность работой на серебряном прииске. И пусть Юля не думает, будто мать ее сослана в рудники, нет, это прекрасная работа на драге – двое ее новых братьев бросают добытый грунт на вибрационную сетку, от нее же требуется внимание, с которым вместе со святыми сестрами она отыскивает среди промытых камушков крупинки серебра; щепотки этого драгметалла идут потом на сувенирную продажу туристам. «Я ни черта не понимаю, – сказала беспомощно заплаканная Юля, – какая драга, какое серебро, почему рудники? Что за Тонóпа?… Или Тонопá? Ее нужно оттуда спасать». «Если ты ее здесь не удержала…» – сказал я и подумал про себя: «Сжечь мосты ради межпланетного чужого господства… Что ж, серьезные ребята эти девкалионы, раз сумели такую бабу, да об колено». Юля принялась перечитывать письмо, а я поглядывал на нее и думал: «Такие женщины могут жить только с мечтой о непобедимом космическом ковбое-пришельце».

…Я оторвался от телефона и всмотрелся в опаловый сумрак озера, проколотый там и здесь слабыми фонарями на мачтах и кокпитах лодок; поискал глазами официанта, чтобы дать ему знак, что готов расплатиться, но тут звякнуло сообщение от Стигница и на вопрос: «Are you ok?» – я ответил: «On Tahoe. Heading East tomorrow morning»[4]. Перед тем как отправиться в гостиницу, решил перечитать письмо от дочери, по которому днем только пробежался глазами. Дочь писала с одного пропащего архипелага в Индонезии, где третью неделю зависала с компанией экологов-добровольцев, просвещала местное население и брала пробы воды. В тех местах рыбаки бедствовали, уловы стали мизерными из-за браконьеров, глушивших рыбу динамитом, от взрывов обрушался коралловый риф. «Местные жители, в сущности, голодают, и мы вместе с ними, питаясь одними бананами, а в деревнях, даже на одном острове, пользуются различными диалектами, и всюду нужны переводчики. Сидящие на обочине дороги старухи торгуют бензином для мопедов, они разливают их по литровым бутылкам из-под кока-колы. Вот такие пока у меня новости, папочка. Целую тебя!»

Я выехал, чуть только рассвело, но уже часа через два горизонт расчистился, заблестел, дорогу размыло заструившееся марево, и я незаметно соскользнул в опасную дрему. Пришлось опустошить термос с кофе, так что к полудню не стерпелось окончательно и понадобилось остановиться. Солнце рушилось раскаленной добела плитой на плечи. Я уж было повернулся, чтобы поскорей сесть в машину, как под ногами дрогнула земля. Затем еще и еще. Осмотревшись, я определил источник звука. Им оказалось животное. Я потом уверял себя, что в то же мгновение мог объяснить, на что оно походило, просто мой мозг был озадачен его, животного, размерами. Невиданному существу оставалось до шоссе еще метров двести, но не было сомнений, что передо мной долбил со всего маху землю – грунт взмывал и рушился – гигантский серый кролик. Метров шесть в высоту, в длину – втрое больше, плоские мощные задние лапы толщиной с легковушку, меховой вагон на месте хвоста, прижатые к спине устрашающие уши и налитые кровью глаза, а благодаря резким толчкам, вполне кроличьим, с помощью которых животное приближалось, стало еще очевидней, что вместо передних лап у этого монстра располагались роговые колеса, которые я с перепугу принял за колесообразные бивни. Колеса эти – или, точней, подобные колесам части тела кроличьего чудища – поблескивали именно что костяным блеском. Животное задыхалось. Я слышал шум его дыхания, видел, как ходят бока. После передышки калощадка – когда-то выдуманное отцом существо – шаркнуло задними лапами, выбило когтями из земли струи пыли, и роговые безосевые колеса взметнулись вверх, чтобы тут же ужасающе удариться оземь. Когда перед самым препятствием – дорогой и автомобилем – животина снова остановилась, мне удалось разглядеть и выражение на его морде – вполне звериное, с выставленными вперед резцами, бешеными глазами, в которых, как в круглых выпуклых зеркалах, устанавливаемых на слепых поворотах, теперь отражались серебристой коробочкой «Эквинокс» и я сам, в беспамятстве застегивавший джинсы. Хорошо, подумал я, повидал я на своем веку и ирландского волкодава высотой с мула, и крыс размером с фокстерьера; а бройлерные цыплята – так те вообще вырастают до размеров духовки всего за восемнадцать дней, и никто еще не знает, какими бы они вымахали, живи дольше. Но все равно в воображение не вмещалась реальность калощадки: огромное, размером с двухэтажный дом, с мансардой и гаражом, снабженное костяными колодками вместо передних конечностей, косматое животное, оглушительно вонявшее мускусом, над чьей шкурой витали тучами мухи и перепрыгивали блохи, швырнуло себя через дорогу, обдав меня воздушной волной, и земля снова размеренно задрожала, затихая по мере удаления монстра.

Я поглядел ему вслед, сошел с обочины, чтобы получше разглядеть следы – борозды, прочерченные чудовищными когтями задних лап. Заметил, что дрожат руки, колени ослабли, и сел на землю, вдруг осознав, чтó именно видел. «Здравствуйте, приехали… – прошептал я. – Это ж ведь тварь из отцовского бестиария… От него, родимого, весточка!»

Теперь «Эквинокс» летел во весь опор, и, только когда дорога сужалась и колеса переставали четко улавливать конус скольжения, я бросал взгляд на спидометр и сдергивал ногу с педали газа. Я никак не мог отойти от видения, калощадка все еще скакала по коре моего головного мозга, сотрясая черепную коробку. Этого зверя я помнил из детства, из сказок отца, в которых тот составлял для меня настоящий чудо-зоопарк, включавший и летающего жирафа, и гусеничного единорога. Я понимал, что следует взять себя в руки, что такая езда себе дороже, что нужно как-то встряхнуться, и тут увидел мигающий на обочине «дом на колесах» с рекламой All You Can Drive In USA[5]. Я сбросил скорость, пристроился сзади, заметив группу молодежи, сгрудившуюся перед зеленой дорожной вывеской, обклеенной стикерами со всех концов страны. Парни фотографировались в обнимку с плюшевым зеленым человечком. Я приблизился и не сразу разобрал среди стикеров типа Don’t Fly Northwest Airlines[6] и Jesus Is Coming, Look Busy[7] буквы Extraterrestrial Highway[8] и две летающие тарелки с ножками. Парни оказались бакалаврами из Оклахомы, путешествующими вскладчину по национальным паркам по дороге в Сан-Франциско, откуда они двинут на юг вдоль побережья. На прощание я сфотографировал ребят всех вместе и махнул им вслед, вновь ощущая, как накатывает волшебное одиночество по мере того, как опускается пыль, поднятая колесами на развороте.

И снова «Эквинокс» нес меня через Неваду, мелькали изредка фермы, снова проносились танцующие свой восточный танец деревья Иисуса, особенно заметные на безупречно пустой плоскости, чуть не за милю; на фермах попадались аршинные вывески Fresh Beef Jerky[9] – и я вздрагивал, представляя, как мое все-таки заблудившееся, опрокинутое солнцем тело, мумифицированное солнечной плазмой, плывет, тихо скворча, подобно желтку шаровой молнии; как, весь просвеченный насквозь, стекловидный, я вплываю в коровник, где к стойлам тянутся безразличные коровы, и в такой форме предельного накала облетаю каждую, отражаясь в их печальных карих радужках, опаляя ресницы; но скоро на пути возникает бойня, тело мое скользит в это страшное, с облупленной штукатуркой вонючее здание, перегороженное трубами оград. И там оно взрывается. И бойня испаряется. Нет, не разлетается, не выстреливает вверх фонтаном крупных, мелких фракций, струями крошева, а просто растворяется облачком, как пропадает туманный вензель над горлышком бутылки шампанского, только что лишившейся пробки…

Еще не отдавая себе отчета в происходящем, я сбросил скорость и ударил по тормозам. Девочка в красном платье, подобрав подол, неслась наперерез «Эквиноксу». Сработала ABS, педаль отбила дробь в ступню, девочка с бледным, как яичная скорлупа, лицом и с каштановой неприбранной копной на голове положила руку на качнувшийся капот. Сначала мне показалось, что это просто красная тряпка, зацепившаяся за дерево Иисуса, сорвана смерчем и вынеслась на дорогу. Но вот она вся стоит передо мной – хрупкая, тоненькая, как щепочка, и медленно подносит палец к губам, и смотрит исподлобья: порочный всезнающий взгляд и одновременно невинность выражения. Девочка куксится, и плаксивая гримаса сменяется хитроватой улыбкой, потом делает книксен – как вдруг порыв ветра бьет в «Эквинокс» и видение срывается с места.

Я посмотрел ей вслед и швырнул автомобиль вперед. Молотил по рулю ребром ладони, пока боль не заставила прийти в себя.

Вечером я уперся в горную гряду, у подножия которой были рассыпаны домишки. Расспросил на заправке, где здесь девкалионская церковь. Здание ее – амбар с островерхой крышей – оказалось запертым. Пока я крутился вокруг, на карниз уселась ворона с коркой в клюве и зашкрябала по жести. Я сошел с крыльца, огляделся, утирая пот со лба и вдыхая запах пыли и полыни. Наконец на пустырь выкатил белый пикап. Водитель вопросительно посмотрел на меня поверх спущенного стекла.

– Я ищу кого-нибудь из девкалионской общины. Мне нужна русская женщина, член этой общины.

– Вам нужен Стивен?

– Я никого не знаю, мне нужен кто-нибудь из общины. Я ищу Викторию Бельскую. Слышали это имя?

– Вам нужен Стивен.

– Хорошо. Мне нужен Стивен. Как его найти?

– Там были? – усатый мужчина с красной морщинистой шеей показал пальцем куда-то за церковь.

– Дом Стивена – в горах?

– На шахте были?

– Нет.

– Следуйте за мной, – он кивнул и остался сидеть, держа руки на руле.

Пробираясь переулками, мы подъехали к арочно-ажурному сооружению шахтного подъемника, у которого светились окна большого, обнесенного свайной галереей дома. Белый пикап тут же укатил. Мне открыла женщина лет сорока, в блузке и юбке в пол. Она проводила меня в гостиную, где за столом, застеленном белой скатертью, сидел седой, неприятно гладкокожий мужчина с аккуратными бакенбардами.

– Вы Стивен?

– Нет. Меня зовут Мартин, – мужчина поднял брови. – Стивен в отлучке. Что привело вас сюда?

– Я ищу Викторию Бельскую. Это русская женщина, она работала здесь, на шахте.

– Она заболела, – нахмурил брови Мартин. – Серьезно заболела. Виктория получила прощение, за ней приехали сестры и вместе со Стивеном забрали ее в Юту.

– Прощение?

– Она грешница, – развел руками Мартин.

– Мы все грешники, – сказал я.

– Грех греху рознь, – твердо сказал Мартин.

– Я муж дочери Виктории. Мне нужен ее адрес.

– А мне нужны ваши документы.

Я достал паспорт, водительские права, протянул Мартину, тот вышел вместе с ними в другую комнату и закрыл за собой дверь. Минут через пять вернулся, отдал документы.

– Вы верите в Бога? – спросил Мартин.

– Да.

– Тогда возьмите. – Мартин придвинул по столу белую книжицу.

– То есть я хотел сказать, что… я агностик. Но я признаю, что в мироздании есть явления непостижимые.

– Непостижимее Бога?

– Наука очень сложна, вот что я имею в виду. Сложнее разума.

– Тогда тем более возьмите.

Я машинально взял и перелистал.

– Спасибо. А адрес? Адрес Виктории в Юте?

Мартин протянул визитную карточку. На ней значилось: Steven P. Hinckley, 623 Stevenson Road, Chinook Cliff, Utah.

– А телефон? Телефон там есть?

– На обороте.

Провожала меня уже другая женщина, значительно моложе первой, одетая во все серое.

Глава 3

Леди в красном

«Эквинокс» завелся со второго раза; ничего вроде особенного, с какой железкой не бывает, но я запаниковал. Теперь нужно было найти гостиницу, доложить жене и выспаться перед дорогой.

И хотя Тонопа была дырой даже в этой пустыне, но и тут перед стойкой оказалась очередь: пожилая полная дама, то и дело переговариваясь со старушкой-портье, заполняла гостевой бланк, а я пока рассматривал облезлое чучело гризли, стоявшее с разинутой пастью сбоку от стойки. Я покашлял и улыбнулся, тогда портье обратила ко мне свою увенчанную фиолетовой сединой аккуратную голову и ласково кивнула: «Одну минуту, юноша!».

Комнату я нашел, едва справившись с допотопным лифтом, решетка которого, собираясь гармошкой, сцапала меня за рукав. Это была первая гостиница в моей жизни, где на двери номера имелась надпись, обведенная красной рамкой: «Держите дверь на цепочке, не открывайте незнакомцам!» Номер был увешан старыми фотографиями: рудокопы в группах и по отдельности, Джек Демпси на ринге с поднятой рефери рукой, старт ракеты, густой смерч, надвигающийся юлой на Тонопу с соседней горы, семейные портреты достопочтенных граждан в белых рубашках и с обугленными солнцем лицами, портрет милой девушки с пышной, по моде начала века прической. Та же фотография на буклете, подобранном с тумбочки, согласно которому здесь, в Mizpah Hotel, родилась легенда о Леди в красном. На тумбочке я нашел также путеводитель для охотников за привидениями, где были перечислены многие места по всей стране, подобные этому отелю, – и кладбища, и руины, и старые усадьбы. Среди прочего мне запомнилась одна проселочная дорога в Алабаме, на которой после захода солнца, едва натянет на луга туману, появляются призраки когда-то, во время войны Юга и Севера, умерших от горя женщин: мать и дочь, не дождавшиеся отца и жениха, погибших в боях, каждый день выходили на эту дорогу, поджидая повозку почтальона; выходят они и сейчас.

Как сообщал путеводитель, отель потому носит древнееврейское название («mizpah» – наблюдательный пункт), что первыми поселенцами здесь были девкалионы, которые, как и народ Завета, перво-наперво на новом месте обзаводились смотровой вышкой, откуда удобно было наблюдать за окрестностями. Отель превзошел высотой эту каланчу и стал особой достопримечательностью, где будущий чемпион мира в среднем весе Джек Демпси тренировался на подвыпивших рудокопах, а на верхнем этаже была застрелена восемнадцатилетняя Элизабет Несбит, одна из ночных бабочек. Убийство совершено было Стэном Доу, который заявил присяжным, будто он поступил так из ревности, обнаружив, что в тот злосчастный вечер Элизабет не дождалась его и приняла постояльца отеля, наладчика шахтного оборудования из Лас-Вегаса. Стэн Доу утверждал, что намерен был жениться на Элизабет, и не понимал, что делает, в результате чего избежал смерти на электрическом стуле и был отправлен в лечебницу. А призрак его невесты с тех пор время от времени можно видеть и слышать. Но чаще слышать – из толщи стен и воздуховода доносится женский плач. Случается, Элизабет Несбит является в конце коридора в своем любимом красном платье, а иногда проникает в номер и ложится рядом с гостем на постель. Наутро постоялец на прикроватной тумбочке находит свидетельство – серебряную сережку, одну из пары, что была подарена Элизабет в день помолвки Стэном Доу.

После душа я едва нашел в себе силы одеться, спуститься вниз, где в пустом ресторане съел стейк и сел за стойку выпить пива. Бар был совмещен с казино; в допотопной кассе восседала девица, торговавшая фишками, в черных кружевах и в шляпке с вуалью; проходя к стойке, я наклонился получше разглядеть ее, но отшатнулся, поразившись мертвым глазам манекена.

Тут за стойку села парочка сухопарых супругов, заказавших по миске салата и стакану молока. Заунывно поглощая все это, они разглядывали по очереди карту и перелистывали уже знакомую мне книгу с черно-желтой обложкой «Привидения для чайников», от которой я теперь не мог оторвать взгляда, чем вызвал беспокойство мужчины лет пятидесяти, в клетчатой рубашке, чопорно поджавшего губы и переложившего книгу поближе к жене.

Перед сном я взял с тумбочки брошюру, полученную от девкалиона Мартина, но скоро отложил, включил телефон и набрал номер жены. Глухо. Позвонил на домашний, с каждым гудком замирая, но с тем же успехом. Послал смс: «Кота перевезли обратно в Юту. Завтра выезжаю в Роквилль», – и поторопился выключить телефон.

Я уже не отличал явь от сновидения; уже плыли передо мной чужие планеты, собираясь в чашу галактического амфитеатра, – небольшие, занятые величавыми старцами, стоящими, как римляне в сенате, в длиннополых бело-пурпурных одеждах, а за их спинами на каждой планете трудились в садах нагие девичьи тела, проглядывавшие в зелени, как апельсины в листве, – и тут сквозь сон я услышал топот, будто кто-то громыхал по подмосткам, выбегая на сцену, потом крик, еще раз пронзительно закричала женщина, раздалась ругань и после плач, сначала навзрыд, затем кто-то заскулил. Я не собирался выходить, но вдруг что-то подняло меня, и я приблизился к двери. Ничего не разобрав, я снова лег, опять вскочил и все-таки оделся, открыл дверь, прошел по коридору и поднялся на один пролет к чердачному этажу. На ступеньке, обхватив колени, сидела худенькая девушка в красном старомодном платье, плечи ее вздрагивали от рыданий. Она взглянула на меня, и я увидел пьяные слезы, зареванное личико, размазанную по щекам тушь. «Вы в порядке? Что случилось?» Она кивнула, залепетала: «Я повздорила со Стэном, он чуть не придушил меня, ударил, вот так, вот так», – взмахнула кулачком, и дальше ее было не остановить. Я присел на корточки, чтобы убедиться в ее физическом существовании – Элизабет, хрупкой девочки, сегодня днем ринувшейся наперерез «Эквиноксу».

В это мгновение я снова испытал редкое чувство – возбуждение исследователя, столкнувшегося с тайной открытия. Впервые со мной это произошло на Памире, летом между первым и вторым курсом, на летней практике, на высоте четырех с половиной километров. Тогда, укладывая вместе с однокурсником Гошей Серебряковым тонкие свинцовые листы на кассеты с фотоэмульсионными пленками, я услышал памирскую легенду о верхних людях. В те времена на такой высоте в приграничной глухомани воровать свинец было некому, но все равно по протоколу к складированным его запасам был приставлен вечный сторож, местный житель Рахим, лет тридцати пяти, без переднего зуба, но со стальной фиксой на клыке. Обычно он сидел неподалеку от нас на корточках и держал в одной руке карандаш, а в другой бухгалтерскую книгу, в которой ставил галочку после того, как мы поднимали из стопки лист, вносили в ангар и укладывали в реперную рамку из дюралевого уголка. Рахим скучал и на перекуре травил нам байки из своей жизни в стройбате, а служил он в Подмосковье и этим был горд не менее, чем тем, что в данный момент ассистировал столичным студентам в их необъяснимом деле. Рахим любил описывать себя в самоволке: он весь озарялся мечтательным воодушевлением, вскакивал на камень, расправлял плечи, сдвигал на затылок воображаемую пилотку и, обнажив под верхней губой фиксу, сплевывал и приговаривал, явно изображая кого-то, кто когда-то вызывал в нем восхищение: «Милка, дай пива!»

Однажды беззаботный Рахим переменился в лице, упал на колени и стал истово кланяться и бормотать, косясь вверх и прикрывая затылок. «Что такое, Рахим?» – удивились мы. «Верхние люди прошли. Шесть человек, с оружием и собаками». – «Что за верхние люди? Чего перепугался?» – «Вам, городским, не понять. У нас, на Памире, есть нижний мир и есть верхний мир. В нижнем мы живем, то есть колхозы, совхозы, наши собаки, наши бараны, козы, машины. А как помрем, так часть из наших переселяется в мир верхний. Он почти прозрачный, а жители его ходят по воздуху. Иногда они приходят к нам и забирают скотину или живого человека уводят, если у них там не хватает рук для чего-то. Или девчонок замуж забрать могут. Некоторые возвращаются, а некоторые нет. Мать моя рассказывала: когда еще не замужем была, у них в ауле одна женщина жила, про которую говорили, что муж ее – из верхних. Никто из соседей к ней не заглядывал, боялись, да и она сама ни к кому не ходила; болтали про нее, что она спит на ходу, потому что ночью ей муж спать не дает». Я удивился: «Так получается, в ваших поверьях тот свет устроен подобно нашему миру, никаких отличий, просто туда мертвые переселяются вместе со своими пожитками?» – «Не все туда попадают, а может, мертвые совсем и не туда идут. Я тебе говорю – я вижу их: вдруг в воздухе засверкает, заблестит, будто вверху сойдутся много лезвий; их не видно, только когда поворачиваются, блестят». – «А какой они высоты?» – «Я знаю? Пять метров, шесть. И кони у них, как два слона». – «Так получается, когда верхние забирают живых, они их в великанов переделывают?» – «Зачем? Живые там у них в рабах ходят. Никто у нас про верхних ничего не знает, только боятся их, и всё. Кому охота раньше срока у верхних на снежных пастбищах рабствовать?». – «А где же они пасут своих коней? Им самим-то ведь тоже нужно чем-то питаться?» – «Они снегом питаются, а кони их лед лижут, как наши – соль. Живут верхние на неприступных вершинах, куда только альпинисты могут забраться. Говорят, перед тем как Сарыз затопило, они явились ночью в аул и всех жителей забрали к себе». – «А это что за история?» – «Землетрясение было, прорвало плотину на аул, теперь там озеро». – «А почему к себе взяли, а не спасли?» – «Зачем спасать, когда к себе забрать можно?»

Тогда история про верхний мир прозвучала для меня как объяснение недоступности горных вершин, издревле испытывавшей местных жителей. Никому из памирских жителей, хоть и привычных к высокогорью, ибо уродились здесь, не приходило в голову штурмовать горные вершины, чьи недостижимость и притягательность рождали мифологизированное к ним отношение, фольклорно выразившееся в легенде о верхнем мире и прозрачных его жителях-великанах. Но понемногу я начал различать иногда в массивных букетах заката слоистые структуры и граненые силуэты всадников, которые зарывались в кучевую сердцевину, пронизывали облака мерным галопом. Все то далекое студенческое лето я поглядывал вверх: не мелькнет ли где-нибудь блистание множества углов.

Я спустился в бар, заказал пива, пригубил бокал и понял, что Элизабет пахла только что скошенной травой. Сейчас она сидела, тихонько глядя перед собой, на свои положенные на стойку руки. «Повторить пиво, сэр?» – кивнул бармен, и я сообразил, что он не видит ее.

– Да, пожалуйста. И «Кровавую Мери» для моей девушки.

– Для вашей девушки. Она сейчас спустится?

– Да, для Девушки в красном. «Кровавая Мери» – это то, что ей нужно, – отвечал я.

Бармен не сразу улыбнулся:

– А, точно, это ваши такие специальные шутки. Никак не привыкну с тех пор, как мы открылись с этой новой фишкой про Леди в красном.

– Понимаю, – сказал я, – так что будьте уж добры, добавьте немного чили и края бокала обмажьте беконовой солью.

– Обижаете, сэр, у нас хоть и глушь, но я родом из Сан-Диего и порядки знаю.

– Тогда удвойте порцию в честь нашей дамы за мой счет, а мне еще стаканчик пива и текилы, – сказал человек с длинными, собранными в хвост волосами, взбираясь на высокий стул. – Вы тоже приехали поохотиться на Даму в красном?

– Я проездом.

– А я здесь вторую неделю. Мы с Мэрилин собирались зависнуть дня на три, но подвернулась отличная компания. Чак, Уоллес, Крейн, милашка Долли… Мы любим вот так скорешиться с другими охотниками за привидениями и прокатиться в отпуск по одному маршруту. В прошлом году Чак и его подружка колесили по Алабаме, позвонили нам, и мы тут же примчались. Тогда мы охотились за старой девой, которую нашли в высохшем колодце, и с тех пор ее призрак являлся в кронах деревьев, перелетая с места на место.

– Но ведь это может быть ночная птица? – заметил прислушивавшийся бармен.

– Это я-то не смогу отличить призрак старухи с развевающимися волосами от совы? Да у меня зрение как у орла. О, приятель, прости, я двину к своим, – вдруг сказал охотник за привидениями, оставил пятерку, опрокинул рюмку, взял бокал с пивом и отошел к компании, толкавшейся у музыкального автомата и спорившей, чего бы такого послушать.

Глава 4

Странник

Миссис Крафтверк только что пропылесосила чучело медведя и теперь мягкой щеткой приглаживала вставшую дыбом шерсть.

– Доброй ночи, миссис Крафтверк, – сказала запыхавшаяся Элизабет.

– Рада тебя видеть, девочка, – кивнула миссис Крафтверк, на которую всегда снисходило благостное настроение, когда она занималась своим медведем.

– Миссис Крафтверк, – сказала Элизабет, – в четыреста третьем бузит русский.

– Не бойся, девочка, – отвечала ей старушка, нахмурившись, но продолжая сверху вниз выглаживать щеткой косолапого. – Я позабочусь об этом. И не забудь взять свои деньги.

Элизабет встала на цыпочки и, перегнувшись через стойку, вытащила из-под кассового ящика три двадцатки.

– Спасибо, миссис Крафтверк! Я побежала.

– До свидания, дитя мое, приятных снов, – пробормотала старуха, продолжая орудовать щеткой и сейчас же забывая предупреждение Элизабет.

Той ночью я даже не пытался заснуть, долго стоял у окна. Фонари освещали паркинг перед гостиницей, на котором стоял десяток автомобилей, включая мой «Эквинокс». Пустыня тонула в звездной тьме. Пятнышко неизвестной туманности, казавшейся незначительной и безымянной, на самом деле содержало сонмы звезд и дрожало на краю поля зрения. В коридоре протопал кто-то из постояльцев; я слышал, как он рыгнул.

Духи пустыни носились передо мной неясными тенями. Я решил прогуляться, выскользнул из гостиницы, помахав дремлющей за стойкой миссис Крафтверк, перешел через дорогу, тут же побеспокоил взмывшую из-под ног птицу и через несколько шагов зыбуче провалился в какую-то нору. Я шел наобум все дальше, то увязая в мелком текучем песке, то выбираясь на травные кочковатые участки. Почти сразу я утратил ощущение близости жилья за спиной. Терпкий запах трав, дрожащие звёзды над головой, на которые я опасался долго смотреть, чтобы не закружилась голова, – всё было настолько ярким, что мне показалось, будто мироздание всматривается в меня. Я хотел было сдаться и упасть навзничь в отверстое во всю окружность горизонта небо, как вдруг звёзды запрыгали вокруг, точно я теперь смотрел на них в бинокль, и пустыня ожила. Я присел на корточки и охнул. Повсюду проступили, как силуэты в негативе, подвижные духи пустыни. Вверху, очерчивая уровни небосвода, метались и проплывали сгустки легкокрылых существ; многие не обладали сформировавшимся обликом, как если бы оставались недоношенными, проточеловеческими сущностями. Они, казалось, не замечали меня, и я был тому рад, хотя любопытство и заставляло вытягивать шею, чтобы посмотреть вослед очередному особенно причудливому духу, безрукому, с обезображенной костяным наростом головой, с бесформенным туловом, трехпальцевыми клешнями или с отчетливым лицом, человеческим, даже с усиками и бородкой, но с телом крылатого пузатого козла, с острыми копытами и куцым оттопыренным хвостом. Крылья у духов менялись в размерах – от носового платка до журавлиных; один пронесся так низко и явственно, что обоняние учуяло мускусную нотку, тут же сменившуюся ошеломительным запахом реки, точней, только что вынутой из нее рыбы. Духи понемногу стали замечать меня, некоторые снижались, всматриваясь и пугая сильней, доказывая мысль, что ангелы и существа бесплотные не обязательно антропоморфны. Один, вполне очеловеченный, подлетел и вопрошал мысленно и с помощью жестов и телодвижений, словно смысл вопроса в виде тока пропускался через существо и был слышим не только как передача мыслей, но и благодаря своеобразной пантомиме, похожей на ту, что я видел когда-то в одном небольшом парижском театре, куда во время отпуска увлекла меня жена. Всё это – и про мысли, и про пантомиму, приведшую в восторг еще крохотную тогда дочку, – я понял только потом, когда в самом деле осознал, что язык духов, каков бы он ни был, подлинно всечеловечен. А тогда я ощутил вопрошание: «Ты кто таков?» – озадачил меня атлетически сложенный, но с разорванным от уха до уха ртом бритоголовый дух. И я отвечал: «Я? Я никто». «А-ха-ха-ха… – раскатился громовым хохотом дух. – Никто – это я. А ты – ты кто?» – рявкнул и распрямился. «Я человек. Я послан женой своей отыскать ее больную мать и вернуться с ней обратно». – «Это вот эту?» – ухмыльнулся беззубым ртом дух и ткнул большим пальцем себе за спину. Там как раз проплывала небольшая лодка-колыбель, и в ней навзничь лежала полупрозрачная женщина, в которой я едва узнал свою тещу, Кота, Викторию Павловну: лицо ее показалось молодым, разглаженным, даже фарфоровым. «А-ха-ха!» – загрохотал снова дух и взвился в небосвод.

Я еще долго сидел на теплой земле, то сокрушаясь, то восторгаясь тем, что мне дозволено было видеть. Объемный калейдоскоп из различной плотности существ сновал надо мной и скрывался, сгущая трассирующие свои пути в пучок, утыкавшийся позади в Тонопу, у подъемной башни шахты. Это было похоже одновременно на бесшумный, с приглушенной яркостью салют и некое театральное шествие, заполнившее сеть воздушных дорог. И я вдруг почувствовал себя ребенком. Вера в сказочные события вернулась ко мне – живая и теплая, как щенок. Но я все равно не смел и помыслить, что наконец-то исполнилось мое детское желание присоединиться к игре, которой были поглощены взрослые и чьих правил я не был в силах постичь. Изредка до меня доносились обрывки речемыслей проносившихся надо мной существ, что складывались в некий ропот, то хоровой, то мычащий, то хохочущий, то стонущий. Духи, казалось, неслись к звездам подобно тому, как ласточки вьются у своих гнезд, прилепленных где-нибудь под сводами моста или под куполом заброшенной церкви, возвращаясь из полей с добычей. Во всяком случае, звёзды если и не были впрямую гнездами этих существ, то участвовали в этой оптической иллюзии. За этим зрелищем можно было наблюдать отстраненно и безболезненно – так туристы в горах в начале августа проводят ночи напролет под чиркающими по небу шипящими искрами Плеяд, – но я едва сдерживал восторг и ужас.

Постепенно видение стало нестерпимо, и я побрел обратно – к бензоколонке, к ее озаренному фонарями портику, где темнели стеклянная колба магазинчика и кассы. Я вошел под портик, настороженно поглядывая вверх, чтобы убедиться в надежности потолка: защитит ли он меня от нашествия духов. Я простоял так час, другой, и духи явились вновь; один выглянул из-за колонны, отражение другого я заметил в озерце ведра, откуда торчала рукоятка скребка для протирания стекол. Я стоял и думал: как то, что я видел сегодня, относится к темной материи? Из существующей логики эта связь была невыводима. Но кто сказал, что логика вообще что-либо диктует миру? Я думал о Енохе, любимом библейском персонаже Ньютона. Енох был первым ученым-пророком, он обладал таинственной для ветхозаветных времен страстью к познанию устройства мироздания. Архангел Метатрон поднял его на небеса, чтобы показать внутренние механизмы Вселенной. Ньютон поражался тому, что Енох описывает звёзды как «горящие горы», ибо мысль, что небесные светила суть протяженные объекты, а не точки на небосводе, для той поры глубоко нетривиальная. Это Енох впервые объяснил человечеству, что можно попасть живым на небеса, в мир потусторонний, и вернуться обратно. Одно время, в третьем-втором веках до нашей эры, фигура его была настолько важна для евреев, что можно говорить о енохическом иудаизме; существовало несколько апокрифических книг Еноха, от которых осталось лишь короткое упоминание его имени в Книге Бытия. Мне, конечно, до Еноха было далеко, но за что только мозг не ухватится в попытках удержаться на плаву.

На рассвете я отправился в отель, поспал, принял душ и спустился к стойке, где дождался, когда миссис Крафтверк вернется, чтобы выпить кружку кофе и расспросить о девушке в красном платье, где та живет. Старушка отвечала, что Элизабет вчера как раз беспокоилась обо мне, а живет она на южной окраине Тонопы, в одном из трейлеров, точней не скажет.

Я отправился в путь, на всякий случай заправив «Эквинокс». Я постучал в первый трейлер, мне никто не открыл, и я сунулся наугад в другой; дверь распахнул ногой безрукий человек.

– Пицца? Так быстро? – инвалид взмахнул культями.

– Простите, где живет Элизабет?

– Я заказывал на завтрак пепперони, а не твою рожу. Элизабет? Это девчонка, которая работает в гостинице?

Я кивнул.

– Окей, я тебе доложу, приятель. Живет она неподалеку, отсчитай четыре дома вдоль этого проулка. Но я тебе не советую к ней соваться. И знаешь почему? Потому что Робби-мотыга повадился к ней шастать, – безрукий ухмыльнулся и подмигнул.

Я повернулся и зашагал к цели.

Открыла мне Элизабет, пригласила войти. Я уселся в кресло, глядя прямо перед собой. Я молчал. Только когда она вздохнула и тихо сказала: «Господи, что же мне делать?» – я посмотрел на нее и прошептал: «Калощадка вернулась». И это были единственные слова, что ей удалось от меня услышать. Она кричала, она пихала меня, пытаясь выдворить из трейлера. Наконец ей стало жаль гостя, и она оставила меня в покое. Тут как раз вагончик вздрогнул – дверь распахнул кривоногий рыжий парень. Подождав, когда глаза остынут от зноя, он огляделся и гаркнул:

– Что здесь, черт возьми, происходит? Дорогая, ты не говорила мне, что отсасываешь на дому.

Парень вышвырнул меня из вагончика, и, поднявшись с земли, я побрел, побрел и кое-как набрел на «Эквинокс».

Утром, выписываясь из номера, я заполнял подсунутую миссис Крафтверк анкету отзыва о пребывании в отеле «Mizpah» и напротив вопроса: «Удалось ли вам наблюдать привидения?» – поставил аккуратную галочку.

Глава 5

Ссадина

В 16:47 я встал на обочине, включил аварийку и взглянул на карту, чтобы соразмерить свое местоположение у Bison Creek, который я только что миновал, с Chinook Cliff.

По адресу 623 Stevenson Road мне открыла женщина, которой, оказалось, не нужно было объяснять, зачем я здесь. Она кивнула мне с грустной улыбкой и сказала: «Мы ждали вас», – однако осталась стоять передо мной в нерешительности. Потом произнесла: «Я хочу пригласить вас в дом. Но прежде прошу пройти процедуру дезинфекции – у нас маленькие дети, много маленьких детей». Я шагнул в переднюю, и там мне пришлось надеть бахилы, чепчик, бумажный зеленый халат и намазать руки по локоть ржавой пеной, выдавленной из сифона. Меня посадили за стол в гостиной, где под присмотром двух молодых женщин играла стайка детишек, подали стакан со льдом, который залили водой из кувшина. Лед затрещал, и напротив меня за стол села открывшая мне дверь женщина. «Я Мэйдлен, старшая жена мистера Стивена Хинкли, – сказала она. – Мы все с нежностью вспоминаем вашу мать и с горячей надеждой восприняли ее переход к новой жизни». «Мать? К новой жизни?» – подумал я, желая поскорей снова оказаться за рулем «Эквинокса». Я взял ледяной стакан и впился в край губами. «Я догадываюсь, вам это важно знать, и я не премину сообщить, что мы похоронили ее на одном из почетных мест нашего семейного кладбища». – «Похоронили? Уже похоронили?» – только и сумел вымолвить я. Женщина кивнула, а кудрявый симпатяга-малыш подбежал ко мне забрать подкатившийся под ноги мяч. «Вы хотите взглянуть?» – спросила Мэйдлен. «Конечно, конечно, я желаю взглянуть и взгляну», – бормотал я, срывая с себя стерильную амуницию, не находя, куда ее бросить, и мельком соображая, как я выглядел там, в гостиной, – наверное, дети привыкли к незнакомцам-пугалам.

До кладбища оказалось рукой подать, но по такой жаре и миля – край света. Погост напоминал небольшой город, в котором могли бы жить лилипуты, – множество приукрашенных усыпальниц, притопленных в землю, как домики хоббитов-эстетов, пожелавших выстроить псевдоготические жилища, больше похожие на крохотные модели знаменитых соборов, чем на надгробия. На одной богатой усыпальнице я заметил среди химер и густой растительности прилепившуюся фигурку космонавта – в скафандре, ботах и рюкзаке с кислородным баллоном.

Могила, к которой меня привели, входила в когорту других погребений, окружавших склеп необычного вида, напоминавший спиралевидную Вавилонскую башню; могила была покрыта свежим дерном и производила впечатление, будто она здесь уже давно, если бы мрамор не предъявлял совсем свежую дату захоронения. Кроме того, на камне значилось имя Victoria Belsky. Я стоял и смотрел на надгробие, понимая, что потерялся в календаре, что дата, которая стоит на камне, по ощущениям, еще не настала, – но сколько я зависал в Тонопе?

Распрощавшись с Мэйдлен, я влетел в «Эквинокс», врубил на всю катушку кондиционер и, включив впервые за все это время телефон, стал посматривать на спидометр.

Жена ответила не сразу, что меня чуть успокоило. Я сказал, что все еще в поездке, что Кот умерла, что был на кладбище и что сам приеду вскоре, как только доберусь до аэропорта. Связь оборвалась, я отослал фотографию могилы и тут же выключил телефон, ощущая острый запах чего-то медицинского, больничного, которым меня вымазали в девкалионском жилище. Я весь благоухал йодом, как ссадина.

Солнце Невады испепеляет реальность. Вдруг впереди появляется голубоватая дымка – соляная пудра, поднятая с солончака порывом ветра. Песочные смерчи вспыхивают и гуляют там и здесь, внезапно подлетая к обочине, и, провожая автомобиль, отплясывают, крутясь юлой, как суфий[10], и так же внезапно шумно отдаляются. По сторонам изредка возникают уединенные ранчо – в сущности, свалки прожитых здесь предметов: подобные каравеллам автомобили 1960-х, циклопические грузовики конца 1980-х, разные поколения мобильных домов, превращенные в сараи. Вокруг на сотни миль простираются военные полигоны, сообщающиеся с миром только при помощи самолетов. В 1950-х ядерный гриб виден был из Лас-Вегаса, а сейчас с гражданских дорог можно увидеть, как стратосферу пронзает баллистическая ракета, после чего небо дышит свечением ионизованного воздуха, подобным полярному сиянию.

Но вот Невада позади, и я на пороге заповедника Сион. Юта полна библейских топонимов, точно так же, как среди девкалионов предостаточно имен героев Пятикнижия. Те самые нефийцы, среди которых проповедовал Девкалион, названы были по имени Нефия – пророка и народного лидера, который с семьей покинул Иерусалим в седьмом веке до Рождества Христова и прибыл в Америку, чтобы привить здешним народам монотеистическое свободолюбие израильтян. Не знаю, есть ли среди девкалионов верование, что они одно из затерянных колен Израиля. Знаю только, что книга Девкалиона среди прочего содержит краткую запись летописи древних нефийцев.

В Сион я въехал в сумерках и ничего толком не успел рассмотреть, кроме приковывающих взгляд красноватых скал. Я нашел отель, поселился и тут же упал в бассейн, откуда, хорошенько отмокнув, отправился в ближайший ресторанчик, где выудил из меню местную форель, зажаренную во фритюре, и бутылку белого из Napa Valley. Ужинал я на террасе с Млечным Путем наедине, проступившим брошенной в синий бархат горстью соли. Осознав это, я понял, что возвращаюсь к жизни. Я позвонил отцу, мы немного поболтали. Я рассказал ему о своих приключениях, но он впечатлился слабо. Эта его отстраненность показалась мне подозрительной. Когда-то она означала, что он собирается уйти в отрыв, исчезнуть без предупреждения на некоторое время. Что ж поделать? Я никогда ни в чем не был способен его переубедить.

Что касается местных особенностей в обычаях, то из-за принципиальной герметичности девкалионов узреть что-то необычное шансов не было; правда, трудно было не заметить, что в Юте на заправках и в магазинчиках владельцы не здороваются с посетителями. Такое со мной случалось лишь в Эдинбурге, но шотландцы вообще ребята суровые.

В каньон Virgin River отправляется множество народу, вот только немногие достигают мест, где небо сверху смотрит на вас сквозь смежённые веки пропасти, и скалы вокруг, и каверны нависают сумеречно, как будто вы находитесь на улочке средневекового города крестоносцев, соперничающего по высоте зданий с Манхэттеном. Журчит река, глубина которой здесь по лодыжку, но случаются на пути и ямы по пояс и по грудь, в которые приятно окунуться, изнемогая от жары и усталости, – так что гермомешок для фотоаппарата, мобильного телефона и сухой одежды обязателен. Я достиг почти пещерного холода у развилки, где толща каньона расщепляется надвое, – здесь в Virgin River впадает ее невеликий приток. Скалы-берега вытесаны водой, формы их изборождены плавными желобами, отмечающими средние уровни сезонных паводков, с завихрениями и глубинными нишами, подобными желобчатым виражам саночной трассы. Все это окрашено сангинно-мглистым, как на картинах Рембрандта, таинственно-сумрачным цветом. Дальше развилки, носящей название Wall Street, я не рискнул идти, хотя впереди лежал еще десяток миль подобных приключений: упираясь посохом в камни, шагать по бегущей воде, задирая голову, чтобы оценить высоту погружения в осадочную толщу планеты.

Юта – дно высохшего бессточного бассейна, изрезанного водомоинами, реками, расколотого ледовыми клиньями, большими и маленькими. Bryce Canyon – шедевр эрозии: причудливой формы столбы и гряды, напоминающие шахматные фигуры или идолов острова Пасха, цвет известняка меняется здесь от рудого до фарфорово-лимонного, чуть даже просвечивающего вглубь. Каньон этот – индейское святилище. Каменные столпы, населяющие его, зовутся hoodoo. Слово имеет индейское происхождение и стало геологическим термином. Скажем, Каппадокия тоже населена именно hoodoos. Столпы Bryce Canyon и в самом деле напоминают широкоскулых истуканов. Когда-то вулканическая лава изверглась на дно древнего моря, и базальтовая корка легла сверху известняка; потом она растрескалась, и все, что было под отдельными плитами, оказалось в сохранности. Bryce завораживает особенно на закате, после исчезновения солнца, когда каньон наполняется тихим отраженным, телесно-теплым светом. Все пребывание в Юте я спрашивал себя, почему этот ландшафт так воздействует на восприятие. Загадочным тут казалось всё: и нелюдимые девкалионы, и обилие библейских коннотаций, и то, что это было самое тихое место из всех, где я бывал. Но не это главное. Не только тишина вселяет в вас особенную впечатленность. Все дело в цвете, в особенных, чуть красноватых оттенках сепии, которыми наделены здешние известняки – от лимонно-розоватых Bryce Canyon до кирпично-багряных готических стен Capitol Reef. Причина этого – в специфике осадочных пород, из которых сложены испещренные эрозией равнины, долины и горы Юты, представляющие собой настоящие холсты для скрупулезно филигранных или размашистых кистей и резцов – воды, ветра и солнца. Было бы хорошей задачей для науки о перцепции выяснить, почему человек так чувствителен к определенным сочетаниям цветных плоскостей большого масштаба. И начать следовало бы именно отсюда, с Юты. На эту мысль меня натолкнуло воспоминание о гигантских полотнищах Марка Ротко. В полотнах родоначальника абстрактного экспрессионизма и автора одной из самых дорогих картин на планете зафиксированы иероглифы ландшафта Virgin River. Это сочетание красноватых, насыщенных окислами железа скал, крытых пронзительно-глубоким небом, накрепко связано для меня с цветовыми полями Ротко, который, без сомнения, работал с открытиями архетипов цветосочетаний, занимающих без остатка все поле зрения человеческого глаза. Представляете полотно высотой в сотню метров и куполом ультрамарина над ним? Ротко, в определенном смысле, писал пейзажи, доведенные до своей квинтэссенции, до предела восприятия.

Как-то так меня понесло, насчет палитры Юты. Вслух такое подумать я бы не посмел: жена б меня высмеяла, сказав, что мои умничанья – жалкая пародия на выдумки моего папаши, а отец только бы ухмыльнулся: он никогда не принимал от меня ничего всерьез, кроме науки.

Глава 6

Жена

Как-то раз жена, еще питавшая снобистский интерес к литературе, вкрадчиво сообщила, что ее подруга-однокурсница, о ту пору уже доктор филологических наук, специалист по творчеству Юрия Тынянова, изъявила любопытство, и что я мог бы отдать ученой даме достояние своей личной республики – подборку стихов отца – на экспертизу художественной ценности. «А чего ты боишься?» Я размышлял месяц и все-таки не решился. Но жена сама утянула у меня из папки листки. Ответом стала двухстраничная рецензия ни о чем: «Школа Бродского, влияние метаметафорического наследия Парщикова» – у меня дрожали руки при чтении.

В позапрошлой жизни Юля какое-то время была девушкой отца – я тихонечко влюблялся в некоторых пассий своего папаши, подсознательно считая это правильным для взросления. Отец был флагманом не только для меня. В нашей компании, вращавшейся вокруг него, следили за тем, какие книжки появлялись в его руках, кого он цитировал – Камю, Милоша, Шестова, – чтó слушал, какие приносил кассеты от своих консерваторских знакомых, проповедовавших авангардную музыку, – Булеза, Штокхаузена, Фриза; все это становилось обязательным для прочтения, прослушивания и обожания с целью внутреннего развития. А какой переполох приключился, когда у отца появился «Опиум» Жана Кокто – страницы на недосягаемом для обыденности языке, страницы, отдающие тошнотой богов, Шагалом, надрезающим кистью небо по холсту, и Модильяни, бросающим охапку роз в парижское окно ломкой русской поэтессы. К тому же на портрете Кокто разительно походил на отца – твердой очерченностью овала, непреклонностью скул и подбородка, густыми волнистыми волосами, зачесанными вверх, выразительными веками и пронизывающим взглядом волхва.

Как раз в той окрестности «Опиума» я и встретил Юлю. Она взглянула на меня, приподняв голову с плеча папани, – парочка сидела на подоконнике лестничного пролета главного учебного корпуса ВГИКа, куда мы захаживали посмотреть вместе со студентами мировое кино, – и я замер.

Тот день я запомнил тем, что ничего в нем не было, кроме лица Юли, мерцавшего отсветом кадров «8½»: на нее я смотрел больше, чем на экран, освещавший шею, ключицу, плечи женщины, с которой мне суждено было быть вместе.

Осенью того же года у матери отца обнаружили опухоль, и они срочно уехали в Израиль, где бабушка (это она ловила черепах) прожила еще три года, а отец так и не вернулся. Я прилепился к Юле тогда же, ночью в Шереметьеве. Смесь отчаяния и зависти перед неизвестностью, предстоящей отцу, бывшему на пике популярности – сборник «Список облаков» с предисловием Бродского вышел той весной, – объединяла нашу компанию, напившуюся из рукава и подзабывшую о печальности повода, по которому мы и оказались здесь, на краю воздушной воронки в пространстве. Наконец отец послал нас к черту и повел мать к таможне, а у меня на руках осталась пьяная Юля, все время бормотавшая: «Не уезжай, ты ничего не понимаешь, как грустно…» Мы вышли под эстакаду, где дежурили бомбилы, и ее стошнило на капот «мерседеса», а мне пришлось снегом счищать конфуз перед молча выдвинувшимся из-за руля водилой.

Я выждал, когда время залижет Юлины раны и отвращение сменится привычкой. Каждый вечер я с «Арбатской» мчался на Поварскую, чтобы встретить Юлю у Гнесинки, а после вечеринки она всегда знала, кто проводит ее немым дозором. Спустя год Юля обвыкла достаточно, чтобы потерять бдительность, залететь, родить дочь и не оставлять меня надолго. Нынче утвердившаяся в достатке, но чем-то не удовлетворенная, тщеславная, обретшая себе невеликую, но уютную нишу в социальной среде современной культуры, взвешенно изменявшая (при том что в глубине души испытывала ко мне и сентиментальность, и ревность), в последние лет шесть она нашла занятие, способное ее утолить: завела блог «Лоскутный Заяц», где публиковала мнения о том и об этом, о московских барах, о литературе, светской культурной жизни, – и внезапно стала критиком-инкогнито, которого опасались. Постепенно блог наполнился уничижительными рецензиями – они сбрасывали с пьедесталов и разрушали иерархии и приличия, собирали сонмы лайков, рукоплескания в комментариях и репосты. Паллиативно скрываясь за кротким псевдонимом, Юля собирала под лоскутные знамена все более обширную армию радетелей своего таланта народного мстителя. Она явно упивалась тем, что ее светскости и ума, стилистической убедительности и темперамента достаточно, чтобы разгромить любой сколь угодно премированный и растиражированный авторитет.

Меня жалила ее придирчивость; что бы, казалось, ей до моей жизни, моей науки – ей, ухоженной, состоятельной, умной женщине, властной снобке, жесткой и упрямой, с особенным диктатом в представлениях о прекрасном? Полгода на двенадцатом этаже нового дома на улице Климашкина, на двух сотнях квадратных метров некий модный московский дизайнер воплощал интерьеры ее подсознания, в результате чего все предметы оказались прикручены к полу и стенам намертво; кровати, лежанки и подложки под пуфы, журнальный столик и обеденный стол – все было изваяно из бетона; спальня жены выкрашена в цвет шоколада и изображала альков-пещеру, с размашистыми сангинными петроглифами и наскальной охотой на бизона. К счастью, мой кабинет-спаленка был помилован. На следующий день после новоселья, осознав, что напоминаю себе того бизона, я стоял у окна и смотрел, как снег ложится на жестяные кровли, на палисады, как дворники прочерчивают далеко внизу контурную карту конца ноября, и впервые за два десятка лет задумался о том, чтó именно глубинно связывает меня с женой.

Осеннее время поднимало меня с места и опускало в кроссовки. Я натягивал штормовку, и Москва трусцой набегала на меня. Тем утром, вскоре после моего возвращения из Юты, подморозило и приходилось то ступать на мысок, то раскорячиться, то поскользнуться, растянуться, ища дополнительную опору, где успели поработать дворники, встававшие спозаранку узбеки, слава Ташкенту, когда же, когда же тут станет тепло и хлебно, как в золотозубой Средней Азии, аккуратно, бедненько, но чисто, когда же, когда… а вот тут места нехоженые, здесь лучше сойти на обочинку, а там еще не расплылись зернышки реагента, еще не расплавили наледь до асфальта, сцепления не будет, лучше же надо скрести и сыпать, малоопытный дворник работал, должно быть, тот молодой таджик… эх, Душанбе не Ташкент, это точно, знаем, плавали, точней, летали; кстати, как там «Памир» поживает? Надо ехать! После Янга на фиановской конференции Дедович заикался, что будут восстанавливать станцию. Ага, и тут бы еще не растянуться… огибаем киоск «Колбасный домик», пересекаем Малую Грузинскую, берем курс на «Газеты и журналы» и цветочный киоск, по левую руку оставляем кафе «Айва», никогда не был там, уж лет пять, как открылось, а все брезжит тусклая мечта заглянуть с женой, да хоть и в гордом одиночестве, ознакомиться с меню, о сколько нам открытий вкусных… ой, и тут бы не раскваситься, возраст-то поди уж не младенческий, скелет не гуттаперчевый.

На втором круге из подъездов стали появляться работяги, чтобы ввалиться в «газель», завестись и, хоть спички в глаза вставляй – настолько заспанные, – влиться на ощупь в мерзлый, извергающий клубы выхлопного пара поток Садового кольца, то и дело вспыхивающего заревом стоп-сигналов. На третьем круге, прикрывая рот ладошкой, поспешали офисные девицы; мне нравился этот момент, потому что, случалось, за какой-нибудь тянулся тонкий след необыкновенного парфюма – я все пытался уловить нотку камфоры, появился недавно в воздухе какой-то новый аромат, что нес в себе вот этот сердечно-обморочный оттенок, богини так и должны пахнуть, обмороком; я сдвигал на затылок капюшон, чтобы воздух от горячей спины из-под куртки не заволакивал испариной очки, и припускал к Зоологическому переулку.

Прожив на Пресне жизнь, я ощущал себя здесь по-свойски, как «на раёне». Единственным неприютным на всей Пресне для меня оставался дом, в котором я имел свой угол; мне неприятен был даже двор, где тусовались охранники, стебущиеся над моей «Фабией»: «Помоечку свою, может, отгоните с пандуса?» – «Это не пандус. Это подъезд». – «А нам все одно. Лишь бы вы машинку прибрали».

Венцом неприятных обстоятельств места был выход из подъезда в сторону Малой Грузинской; тут редко, но могло случиться самое гадкое, ибо через несколько шагов по панели я попадал к парадному входу ресторана «Карузо». Здесь обедал самый злачный «жир» столицы. Например, подъезжал «майбах», или «бентли», или «роллс-ройс», а за ним бампер в бампер «крузак» охраны: четыре молодца из ларца с автоматами и в бронежилетах выкатывались из джипа и становились по четырем сторонам, после чего бодигарды выводили хозяина из машины и сдавали на руки уже выглядывавшему из-за двери метрдотелю. Из рассеянности я не раз оказывался под раздачей в самый момент выгрузки и поначалу мешкал, тыкался то влево, то вправо, заставляя охрану ерзать и зыркать.

Перебиваясь с быстрого шага на бег, я проскочил Пресненский вал, свернул на Малую Грузинскую, поднялся в лифте со стеклянной стеной над Пресней, будто пропустил ее в пищевод, и мне стало легче выносить город, когда я оказался в мире крыш – обители отвлеченной, ненаселенной. Жена, расстелив коврик перед окном, занималась йогой. Я сел рядом, отставил ладони и стал дышать. Юля во время занятий была глуха и нема, только покосилась на меня и снова выровняла дыхание. Так мы просидели долго, пока она вполголоса не спросила: «Что случилось?».

И тут позвонил Янг. Разговор длился минуту. Янг сказал, что получил грант для работы с данными Памирской станции. И что, если только я пожелаю, у меня по праву есть месяц их опередить. Я лишь сумел пробормотать: «Понял, успею». Так в одно мгновение переменилась жизнь. Я посмотрел на жену, ожидавшую пояснений. «Я еду на Памир», – сказал я.

Глава 7

В Мургаб

Добравшись из Бишкека в Ош на рейсовом автобусе, я добрел от автовокзала до выездного поста Ак-Босого, где познакомился с японкой Аюко, направлявшейся в Китай. Когда мы потом тряслись в хлебовозке, в щели кузова которой сочились дорожная пыль и лезвия солнечных лучей, я заметил тату-ящерку на ее лодыжке.

После перевала Талдык мы остановились. Замученный болтанкой, я сполз к ручью, опустил в него лицо. Японка разминалась у машины, опираясь на бампер, как на балетный станок; водитель сидел на корточках, курил.

Из Оша в Сары-Таш на границу с Китаем шли порожние фуры, обратный поток с грузом поднимался тяжело, дымя на низких передачах. Водила сказал, что граница с Китаем открыта только пять дней в неделю, поэтому в субботу попутных машин нет.

Сары-Таш находится на перекрестке четырех дорог, идущих на Ош, Таджикистан, Китай и на пик Ленина, и потому через поселок ежедневно струился поток иностранных туристов, включавших Памирский тракт в кругосветный маршрут: велосипедисты, мотоциклисты, пешие. Особенно популярным было направление на пик Ленина, куда стремились сотни альпинистов; иные же ехали в Китай или возвращались обратно, уже бородатые, навьюченные рюкзаками, и детишки встречали их воплями: «Хэллоу!».

В Сары-Таше, у ворот Памира, на меня обрушился позабытый свет заснеженных вершин. Альтиметр японки показывал около трех километров, и я обрадовался, когда она согласилась заночевать в мечети, куда мы добрели как раз к вечерней молитве, на которую явился один только старичок – имам и в то же время муэдзин, встретивший нас на пороге азаном[11]. Мы поужинали лепешками и кефиром и прогулялись по холмам, окружавшим село, а ночевать вернулись в мечеть. Ночью я слышал, как где-то капала вода, шуршали мыши. В приоткрытую дверь заглядывали звезды, заслонявшие друг друга в толще космического хрусталя; в эту толщу я и провалился, засыпая.

Рано утром мы вышли на трассу и до поста Бор-Дёбё тряслись в кузове, где ерзал плохо закрепленный мини-погрузчик – пришлось на него забраться, чтобы не оказаться раздавленными. Дальше пошли пешком, любуясь слепящими горами, словно отставленными солнечным светом одновременно и в непомерную даль, и в пристальную из-за прозрачности воздуха близость. В полдень зашли в домик к пастухам, где Аюко-Ящерка принялась фотографировать хозяйку, что крутила за столом ручку сепаратора, подливая в него молоко из помятого бидона. Дети тут же заварили чай, поставили на дастархан чашки и тарелку с лепешками, поглотив которые, я тут же захотел прикорнуть; но Аюко, расплатившись, потребовала продолжать путь, и мы, клонясь против ветра, зашагали навстречу меркнущему небу. Машин не было, высота чувствовалась по тому, как подкашивались ноги. На закате мы достигли барака, где жили пастухи, поставили рядом палатки. В ту ночь я часто просыпался, слышал, как Аюко ворочается, скрежеща зубами и поскуливая во сне. Утром, перед тем как собрать палатку, я походил вокруг бесцельно, хрупая ледком, когда ступал по замерзшим лужам. Мы поднялись к трассе, но сил идти не было – так и просидели на рюкзаках до полудня, пока не показался порожний джип, направлявшийся к таджикской границе, чтобы забрать туристов.

В Кызыл-Арте мне снова, как и накануне утром, когда мы шли, ослепленные сиянием гор, почудилось в воздухе какое-то мельтешение – будто кристалл рассыпался на множество граней, а они, запорхав, составили вдруг крылатое чудище и после снова рассыпались и растворились.

К полуночи мы оказались в Мургабе, где опять ночевали в мечети; на рассвете нас разбудили старики, пришедшие на молитву, и один из них пригласил нас на завтрак. В полдень стих пронизывающий ветер, всю дорогу забивавший нам уши и рты, выцарапывавший глаза, и теперь я стал узнавать этот городок. На рынке здесь из вагончиков, оставшихся после геологических партий советских времен, торговали втридорога всякой всячиной: гнилыми яблоками, разбавленной газировкой, просроченными медикаментами. Повсюду бестолково бродили люди, и над главной улицей высился огромный стенд: «Достойно встретим двадцатилетие независимости Таджикистана!»

Здесь я расстался с Аюко; мы обнялись, сфотографировали друг друга на телефоны, и я помог ей загрузиться в джип – с водителем она сторговалась, и он принял ее в группу туристов, которых взялся доставить на границу с Китаем. Так я остался один на один с рыже-серыми горами, с тусклой зеленью, акварельно проступающей в речных поймах, среди густой лазури, окаймленной парусами гор; плато, где я стоял, казалось ступенькой стремянки, с которой можно заглянуть на стропила небес.

От Мургаба до Ак-Архара я шел тридцать верст, и сдавалось мне, я узнаю эти места. Путь мой проходил через выпуклое плато, то узкое, то простиравшееся до горизонта, и все время отодвигавшее зубья горных вершин. Дышать стало легче, и после двух перекладок с машины на машину я прибыл в кишлак, находившийся в устье ущелья Ак-Архар; оттуда мне предстояло подняться к лаборатории физики высоких энергий «Памир-Чакалтая». В пору, когда я был здесь студентом, походы за молоком и сыром в этот кишлак были единственным развлечением практикантов. Станция находилась словно в открытом космосе – кругом камни, скалы, сыпучка, по которой некуда и незачем, да и мучительно для ног гулять: угол обзора и вид не менялись нисколько. После тяжелой работы мы просиживали вечера за преферансом; и было еще развлечение – подняться от кишлака через рощу арчовника к пиру – священному месту, в пещеру, почитавшуюся захоронением некоего великого суфия, когда-то принесшего свет познания божественной сущности в эти пустынные высоты. Посреди пещеры находилось огромное надгробие, выбеленное и выкрашенное синькой. Я представлял себе, что здесь лежит великан – волшебник, воин размером с каланчу. Мне нравилось на закате прийти в пещеру, развести костерок у входа и смотреть на клонившееся за горные вершины солнце, оглядываясь иногда на гробницу, большую и синюю, как небо.

В кишлаке я заглянул на метеостанцию, где познакомился с Хуршедом – сорокалетним метеорологом, владельцем зеленой «Нивы», под капотом которой он проводил существенную часть дневного времени, снова и снова разбирая и продувая карбюратор, требовавший особой настройки жиклёров в условиях высокогорья. Он был мне рад, Хуршед, добродушный памирец с иссиня-черной, без единого седого волоска шевелюрой, с ровными зубами, коренастый, скуластый, с выскобленной солнцем и ветром кожей. Оказалось, он и сельчане уже двадцать лет ждут хоть кого-нибудь, кому можно было бы дать отчет по станции, над которой они взяли шефство. С годами она превратилась для них в храм неведомой религии, они решили сберечь его из почтения, как сберегали, например, русские церкви в республиках Средней Азии. Я стал расспрашивать, сохранилось ли что-нибудь из оборудования, в каком состоянии эмульсионная камера, заряжена ли. Хуршед созвал соседей, привел барана и устроил пир горой; тогда я и узнал, что в начале девяностых явились в кишлак крутые парни с оружием и велели провести их на станцию; осмотрелись, решили продать свинец в Китай и отправились искать покупателя, а тем временем жители кишлака переписали все оборудование и разобрали приборы по домам. С тех пор было тихо, дорогу на станцию рассек оползень, так что большегрузам там не проехать, а этой зимой сошла лавина, примяла ангар.

– А если честно? – спросил я. – Так не бывает. Прошло двадцать лет, и вы утверждаете, что станция осталась в неприкосновенности. За пять лет может исчезнуть город, если его оставить наедине с пустыней. Песок заметет улицы, осыплются кровли, руины смолотит буран. А здесь всего только станция.

– Еще пленный немец строил, крепко строил, – сказал Хуршед. – Ты прав, дорогой гость. Бандиты еще раз приходили, с покупателем, китайцем, пришел смотреть свинец. Жили на станции. Только потом они все бежали. Зверь их порвал. Большой когти, – памирец расставил пальцы и согнул их. – Ашур говорил, что на станцию зверь пришел. Большой зверь, но его не видно, только Ашур видеть может.

– Кто такой Ашур? – спросил я.

– Святой человек, – покачал головой Хуршед. – Сторож пира. Хазрат[12] Перс охраняет нас. Ашур помогает ему. Почему я не хочу в Россию? Четыре раза ездил на стройку, не остался. Здесь мои горы, хазрат Перс нас держит, такой зикр[13]. Горы вокруг – это его молитва. Он держит их и меня вместе с ними.

– Я понял. На станции поселился зверь, который никого к станции не подпускает, а в пещере у пира обитает Ашур, который охраняет могилу хазрата Перса.

Хуршед кивнул.

– А почему никто не видел зверя на станции? – спросил я. – Может, это только медведь?

– Хирс не может быть. Хирс кушать должен, барана драть будет. У нас стада целые, одна-другой баран пропадет, остальные гуляют. Я слышал, как он кричит.

– И я слышал, – закивал человек с татуировкой «Маша + пронзенное сердце» на запястье. – Очень страшно, так зверь не кричит. Пограничники тоже говорили. Начальник их не смеялся. Он знает, что бывает, если верхние приходят.

Хуршед глянул на меня исподлобья:

– Завтра к Ашуру пойдем. Сходим, доложимся.

Я засыпал, предвкушая завтрашний день и переживая, не подпортила ли влага пленки: лавина – дело нешуточное, и, если кассеты пролежали половину зимы и весну под завалом, наверняка что-то оказалось подмоченным. Потом вдруг всполошился: а как же электричество, как насчет электричества? Я ворочался с боку на бок, пока не пробрался в коридор, постучал в косяк двери:

– Хуршед!

– Да, уважаемый.

– А электричество на станции есть?

– Э-э, я отключил трансформатор. Боялся, если кто провода отнять хочет: цветной металл! Завтра я тебе намотаю.

– Стой, Хуршед. Я не понял. Ты обесточил трансформатор и снял со столбов провода?

– Не так немножко. Провод оставил, снял только на «воздушках», чтобы вор не видел.

– Ладно. Просто мне электричество там нужно.

– Если не будет напряжения, возьму у брата генератор. Два киловатта!

Наутро я проснулся один в доме, но в печурке тлел кизяк, за порогом сыпал дождь в кромешной мгле – набежала облачность, и вокруг за несколько шагов ничего не было видно. На станцию подниматься в такую погоду не могло быть и речи, и я присел рядом с печкой погреться, послушать, как шумит на ней и пощелкивает алюминиевый мятый чайник.

Хуршед незаметно возник на пороге, сказал:

– Хоп! Как спал, дорогой гость? – и присел ко мне, раздул огонь, стал варить какао.

После завтрака Хуршед собрал в полотняный мешочек конфеты и лепешки, я взял рюкзак, и мы отправились через арчовник к Ашуру. Я заметил, что деревья нисколько не подросли за двадцать лет, потому что арча – медленное дерево, как фисташка или секвойя, она застывает в веках. Пещера оказалась пуста, лишь теплился очаг; там Хуршед и оставил меня, а сам скользнул обратно в туман; оглядевшись, я обнаружил дастархан, медный чайник, котелок, немного дров, которые подложил в очаг, но главное – могилу хазрата. Пламя разгорелось, и я присел к гробнице, представляя, как великан хазрат раскинулся под камнем, но тут жемчужный туман, теперь мешавшийся с дымом, сгустился, и шагнул из него на порог Ашур – высокий человек, с посохом, в брезентовой куртке нараспашку, босой, с закатанными штанинами, со смуглой грудью, твердой и выпуклой, как орех, увешанной амулетами на кожаных шнурках, заросший бородой, но не непроницаемо густо, а с открытым ясным лицом, и главное – с чуть раскосо посаженными газельими глазами. Ашур опирался на узловатый отполированный в верхней части посох; все долгое тело суфия было сложено необыкновенно, пластика сосредоточенных движений, как у фехтовальщика, заставляла следить за ним: тонкие стопы, волосатые сухие лодыжки, израненные колючками, длинные пальцы, вымазанные углем, в мехе бараньей шапочки застряли веточки и травинки. Говорил он по-английски, всё уже знал обо мне от Хуршеда. Английский язык Ашура был британским, выученным по лингафонным пластинкам, размеренным и чуть манерно аккуратным.

Недолго помолившись у гробницы, Ашур расправил лоскутные одеяла и несколько овчин вокруг плоского камня у очага, насыпал конфет, заварил чай, и мы занялись беседой. Оказалось, Ашур – житель Ирана, суфий, каждый год в апреле оставляет семью и отправляется на послушание; живет здесь до сентября, присматривает за гробницей, кормится подношениями, которые оставляют ему благочестивые паломники и жители Ак-Архара. Еще во времена СССР Ашур приходил сюда ребенком вместе со своим отцом; когда тот умирал, Ашур обещал присматривать за ложем хазрата, что с помощью Бога и совершает: в позапрошлом году Хуршед помогал ему чинить гробницу, крышка которой треснула после землетрясения (потом я рассмотрел на каменной плите, испещренной вязью, трещину, аккуратно замазанную алебастром).

Ашур принял пиалу с чаем от Хуршеда и заговорил:

– Ты собираешься забрать то, что хранится на станции. Я вижу тебя, и я понимаю, что это важное для тебя дело. Но существо, которое поселилось на станции, не даст тебе унести знание.

– Там медведь?

Ашур склонил голову:

– Нет, хирс в арче ходит.

– А кто же там, на станции?

Ашур промолчал.

Хуршед положил руку мне на плечо:

– Ашур скажет – так делай.

– Хорошо, – я кивнул.

Вечером мы сидели у костра, как вдруг совсем рядом раздался рык. Я вскочил. Хуршед схватил из огня горящую ветку. Ашур собрал с дастархана конфеты, лепешку и шагнул в темноту.

Через некоторое время он вернулся:

– Старый хирс приходил. Слышит, нас трое, заволновался, решил проведать.

Спали крепко. Утром Хуршед молился, Ашур сидел в медитации, я сходил за водой к роднику, разжег костер. Попили чаю, и Хуршед простился.

Когда его спина скрылась в арчовнике, Ашур произнес:

– Не бойся ничего. Я помогу.

Глава 8

Станция

Вечером я спросил вернувшегося от родника Ашура:

– Как же я пойду на станцию?

Ашур поставил баклажку с водой на землю:

– Зверь ждал тебя. С одной стороны, он охранял. С другой – зверь есть зверь и сразу не пустит. Но не бойся, я дам тебе вот это. – Ашур снял с груди амулет – гвоздь. – Это могучее оружие. Если что – бей в глаз.

Я недоверчиво рассмотрел гвоздь:

– Оружие?

Утром Ашура в пещере не было; я умылся, глотнул холодного чаю и быстро собрался. Дорога на станцию заняла остаток светового дня, и, когда я вышел к ангару и двум зданиям основательной постройки, уже садилось солнце. Я обрадовался, увидев перед ангаром (как оказалось, не слишком поврежденным лавиной) «Ниву» Хуршеда. Оглядевшись, я увидал его на взгорке – он спускался со столба на «кошках», закончив монтаж проводов.

– Принимай работу, – приветствовал меня Хуршед. – Найди розетку.

Простившись с Хуршедом, я постоял, глядя, как кивают и рыскают фары, как ближний свет зарывается в колею, как густеет тьма над Памиром и гаснут отсветы с вершин уже канувшего за горизонт, но еще подсвечивающего высотные зубья солнца, и отправился оборудовать ночлег. В ангаре я сложил из камней очаг, развел костер, отломав от кабельных катушек несколько досок. Пламя поднялось повыше, и в его отблесках я хорошо рассмотрел массив из стопок листового свинца и перемежавшихся им кассет.

Видели ли вы, как кладоискатель после удара кирки по кованой крышке сундука впивается лопатой в оставшийся грунт? Видели ли вы, как споро и точно каменщики возводят кладку, строя дом для собрата своего каменщика? Так и я не заметил, как сознание погрузилось в мед сосредоточенности, уступив телу свою выносливость.

Первым делом я оборудовал на стеллаже в ангаре лежанку, распустил для очага на щепы крышку стоявшей тут школьной парты, за которой когда-то сидели лаборантки, с лупой изучавшие каждый квадратный сантиметр пленки, но прежде обследовал заброшенные здания и особенной разрухи не обнаружил. Мне было интересно покопаться в архивных закутках, где нашлись фотки с субботников и походов на ближайшие вершины участников того или другого сезона и групповые снимки вместе с более или менее значительными учеными, посещавшими станцию. Я узнал Скобельцына, Гинзбурга, Векслера, Тамма; Векслер был одним из основных энтузиастов создания станции, и за его плечами на фотографиях можно было рассмотреть все стадии строительства. Вот возводятся одноэтажные приземистые строения – торчат стропила, кладется кровля; а вот сооружается первая версия рентген-эмульсионной камеры, раз в двадцать меньшей по площади, чем нынешняя, первопроходческий вариант: горят горелки, клепаются ребра швеллеров, вся конструкция напоминает пролет моста – раскосины, перекладины, этажерчатые переносицы кровли. Теперь мне предстояло карабкаться по этим стальным бровям, чтобы демонтировать колонны свинцовых кассет, собравших двадцатилетний урожай сообщений Вселенной – речений мироздания, пронизавших фотоэмульсию космическими ливнями, вызванных ударами разогнанных взрывчатым рождением мира частиц. Я всматривался в фотографии неизвестных или смутно знакомых людей, пока наконец не осознал, чтó именно так завораживает меня: коллективные снимки – головы и плечи веером в несколько рядов – напоминали снимки хора, поставленного так, чтобы звук шел поверх каждого следующего ряда в фокус параболы, по которой их выстроил дирижер, формируя амфитеатр тел, тонущих в пучине времени.

Я приспособил снятую в жилом корпусе дверь под верстак, заточил нож, положил рядом с ноутом, сканером, воткнул накопитель, метнулся в лабораторный корпус, поискал, нашел стабилизатор, проверил его работоспособность. Потом устроил перекус и, пока прихлебывал крепчайший чай, оглядывал вприщур пирамиду кассет, прикидывая, во что мне обойдется взятие этой вершины. Никак не мог точно сосчитать стопки и взобрался по швеллерам повыше – вот они все, метр на метр, две тысячи кассет горкой. Я засучил рукава. Цикл состоял в том, чтобы вскарабкаться на рабочий участок, затем, орудуя по периметру отверткой, вскрыть кассету, лист свинца снять аккуратно, не повреждая плотный конверт с пленкой, отложить, конверт пронумеровать в соответствии с утвержденной в журнале работ координатной сеткой, распаковать так десяток кассет, спуститься к верстаку и с помощью рейсшины, подобранной вместе с другими инструментами в проявочной, приняться за точную кройку. Затем я снова нумеровал раскроенные части, а когда все было готово, отправлял полученные сканы в программную сшивку, после чего сбрасывал результат на накопитель. Дня за три такой работы, которой не было конца и краю, я вошел в состояние, похожее на глубоководное погружение. Единственной эмоцией, пробивавшейся ко мне с поверхности мира, была уверенность в моем методе, в том, что он сможет справиться с такой густотой данных, с пережженными струями частиц участками пленки; но, сканировав и оцифровав две тысячи квадратных метров, восемь тысяч сканов, при обработке я еще должен был совместить все стопки и восстановить в одну объемную картину все струи-события, прошившие камеру.

День я начинал на рассвете и заканчивал с заходом солнца, поднимаясь на ближайший взгорок, откуда закат выглядел в точности марсианским: косые солнечные лучи делали еще смуглей шершавые от острых камней скулы склонов.

Долго ли, коротко, я потерял счет дням. Иногда, чтобы встряхнуться, я уходил слоняться по станции, снова и снова заглядывал во все комнаты и помещения, примечая там и здесь полезные вещи, находя то коробку рассохшихся карандашей, то рулоны кальки, то упаковку копирки, аптечку с истлевшими эластичными бинтами, жгутами и пузырьком с марганцовкой; нашел и кипятильник.

Ничто ни на земле, ни на небе не было способно отвлечь меня от дела. Но уже два или три раза то ли во сне, то ли наяву отдаленно слышал я некий мрачный низкий рев, не предвещавший ничего хорошего. И сегодня днем он раздался отчетливо. Я выскочил наружу. Нечто сгустилось в воздухе, заиграло кристальными гранями, смутная фигура крылатого существа взметнулась передо мной, заколыхалась блестевшими срезами, будто покрытое дробящейся чешуей, и вдруг грани стерлись на распахнутых крыльях, и вновь прозрачный объем приземистых зданий, окруженных изломанной гористой местностью, предстал передо мной, будто на поверхности воды успокоилась мгновенно рябь.

Вечером заехал ненадолго Хуршед, привез продуктов, сказал на прощание:

– Ашур велел передать, чтобы ты не боялся.

– Да как тут не убоишься?

– Ашур сказал: не бойся, делай свое дело.

А что мне еще оставалось? С юности я знал, что работа может человека если не спасти, то облагородить. Чумные годы, когда Кембридж опустел в 1665 году, Ньютон провел в уединении. Он уехал домой, в Вулсторп, захватив с собой книги и тетради, спасаясь не только от опустошительной эпидемии, но и от войны с Голландией и от Великого лондонского пожара. Там он и сделал большую часть своих научных открытий, там открыл закон всемирного тяготения. Именно тогда, писал Галлею позднее Ньютон, он выразил обратную квадратичную пропорциональность тяготения планет к Солнцу в зависимости от расстояния и вычислил правильное отношение земной тяжести и стремления Луны к центру Земли. Пример отшельнической работы молодого Ньютона всегда был для меня образцом сосредоточенности, тем более сейчас, когда я вплотную приблизился к бесценным залежам данных, способных приоткрыть тайну темной материи, имеющей непосредственное отношение к закону тяготения. И мне было безразлично, во что мне обойдется «сопротивление материала».

Глава 9

Работа

Я все готов был стерпеть ради работы. Однажды проспал рассвет и в счастливом полусне приоткрыл глаза: в проеме ангара дышала огромная шерстяная спина с заложенными на загривок ушами-простынями. Я зажмурился и пробормотал, улыбнувшись: «Калощадка пришла», – махнул рукой, словно пытаясь погладить, но забылся, а когда снова открыл глаза, увидал, как широченная меховая спина рванула за угол ангара.

С тех пор калощадку я видел на склонах регулярно, гадая, что же она делала: паслась, слонялась, облизывая голые камни, или просто сидела там и тут – мне некогда было подолгу за ней следить. Она могла несколько часов кряду пробыть в одном и том же месте, понемногу сползая своими роговыми колесами по склону и вызывая осыпь, а то вдруг этот слоновый кролик начинал громко вздыхать, будто разгонял внутри мехи, и кидался со всего маху куда-нибудь, причем момент полета был великолепен: чудовищного объема живая масса внезапным скачком проносилась по склону, только развевались рваные кончики ушей да слышалось из-под земли идущее эхо удара.

А особа в красном появлялась вскользь, непременно в боковом поле зрения, пока я сканировал кройку; стояла скромно, прекрасное лицо ее было скрыто вуалью теней, и любая попытка обратиться к ней, даже мысленно, приводила к ее исчезновению: она пропадала, как вспархивает бабочка под протянутыми пальцами. Понемногу я привык к ней, поняв, что это один из примкнувших ко мне стражей, и, когда спускался с пирамиды и усаживался за кройку и сканирование, ждал ее появления – сначала напряженно, а потом уже слегка даже бравируя, мол, соскучился, – но все равно пугался, только меньше, ибо человек способен привыкнуть ко всему, в том числе и к рассеченной реальности.

И пусть работа спорилась, все же меня стало занимать, что происходит на станции, пока я сплю, – поскольку однажды окончательно пришлось себе признаться, что за ночь по мелочи, но неизбежно что-то меняется в обстановке: то пропадет рейсшина, то перепутана последняя кройка, то вдруг на пирамиде сдвинута кассета, даже вскрыта, но лист не убран, просто отложен в сторону, конверт с пленкой не тронут. Наконец, когда утром я не обнаружил на верстаке сканер и искал его в панике по всему ангару, а нашел только у лежанки, в ногах, спрятанный под рюкзаком, я из фотоувеличителя, выисканного в проявочной, соорудил штатив и укладывался теперь на сон грядущий под неусыпным оком видеокамеры, устанавливая ее под разными углами и в разных местах, пытаясь получить представление о ночной жизни на станции.

Несколько ночей понадобились мне, чтобы понять, что к чему. Я так изнемогал за день, осваивая верхотуру в ангаре, что едва успевал застегнуть спальник, как сон валил меня борцовски в партер небытия. И хоть и помнил я успокоительные слова Ашура, все равно после того, как утром проснулся с накопителем, зажатым в руке, мною овладела оторопь. В результате охоты за самим собой с помощью камеры стало ясно, что редкую ночь целиком я провожу на лежанке. Непременно через полтора-два часа покоя встаю, обхожу ангар, беру с верстака накопитель и с ним в руках возвращаюсь к пирамиде. Я взбираюсь на нее и затем по верхним швеллерам поднимаюсь на стропила, откуда шагаю ровнехонько под самый конек ангара, где и стою полночи. Несколько раз я слышал в записи знакомый рев, и однажды перед камерой метнулось что-то блескучее, как крылатая змея, и я сбросил все видеофайлы на ноут.

Вскоре пришлось всерьез сопротивляться погоде: облако наползло, уселось на мель на здешнем высокогорье, его клочья вползали в прорехи ангара, сбавляя видимость. Постепенно интерес мой к ночным похождениям ослаб, мне наскучило раз за разом видеть, как я прохожу на цыпочках мимо камеры, пропадаю из виду, а через некоторое время появляюсь в глубине кадра, взбираюсь на верхотуру, где простаиваю до предрассветного полумрака словно часовой. Днем в памяти вспышками возникали пугающие картины: я видел с высоты, как внизу подо мной бушевало и бесновалось крылатое существо, мельтеша потоками как будто бы зеркальных перьев, и мне непонятно было, отчего ему никак не удавалось прихватить меня своим клювом.

Однажды утром я заметил явный кавардак с кассетами. Пирамида понемногу таяла, вершина ее заострялась, становилась все меньше площадью, пустые кассеты приходилось из экономии сил складировать тут же, так что ангар внутри все больше напоминал скалистое урочище, лабиринт, в котором телу было проще ориентироваться, чем мозгу, и телесным наитием я понял, что за ночь что-то преобразилось в расположении пустых кассет, что-то произошло с их стопками, и это меня взволновало, ибо раз кто-то был способен перемешать пустые кассеты, то он же может перепутать еще не отработанные кассеты, что окажется труднопреодолимым препятствием при обработке данных.

Я отложил работу и принялся отсматривать запись. Сначала все шло как обычно: я отправился на свой пост – силуэт мой поместился в северо-восточную прореху в крыше ангара, – вскарабкался на самую макушку пирамиды и оттуда стал взбираться наверх обычным путем по стропилам, как вдруг кто-то отвернул камеру, в динамиках зашуршало чье-то прикосновение и дернувшийся кадр остановился на верстаке. Немного погодя камера задрожала от чьей-то поступи, затем промелькнул силуэт Ашура – а в замедленной съемке было ясно видно, как он летел в прыжке, занеся подобно копью свой посох. Какое-то время изображение тряслось и скакало, потом штатив опрокинулся, и наискосок я увидел, что происходит: Ашур бился с исполином. Нельзя было рассмотреть в подробностях, но постепенно стало понятно, что это некое соединение туловища человека с птичьей головой. Колосс, забранный в подобие стеклянно-перистой брони, блестевшей в темноте антрацитом, титан с тлеющими желтыми глазами чудовища и человеческой гибкой фигурой в полной тишине противостоял Ашуру, который бил его нещадно, орудуя посохом будто двуручным мечом. Все это время я видел себя стоящим высоко над сценой битвы; чудище с птичьей хищной головой щелкало клювом и пыталось вскинуться повыше, чтобы сбить меня, еле державшегося на мысках на узкой жердочке; я стоял, вытянув над головой руки с обмотанным вокруг пальцев шнурком накопителя, словно стараясь уберечь бесценный груз, как стоят, замерев, на краю трамплина прыгуны в воду. В какой-то момент птичья химера, издав гортанный рокот, низкий, но недостаточный для рокового пробуждения сомнамбулы, изловчилась и в хитроумном кульбите, выставив вперед плюсну, сумела выбить у Ашура посох. Потом запись оборвалась.

Я взглянул на часы и спохватился. Ясно было, что делать нечего, остается только ускорить работу и поскорей исчезнуть отсюда. В тот день я решил не ставить камеру на запись, считая, что раз уж дело приобрело столь угрожающий вид, лучше зажмуриться.

На следующее утро я проснулся от сильного солнца, вставшего во весь рост своими теплыми пятками на мои веки. В ясные дни станция и горы вокруг преображались и переставали быть декорациями чистилища, предбанника ледяного гиперборейского рая – ада для смертных, расположенного двумя километрами выше. Я потянулся, щурясь на два сахарно-каменных пика, проступивших в прозрачном воздухе, и решил залениться сегодня, сделать себе подобие выходного – отлежаться и потом сварить овсянку на сухом молоке с лишней горстью изюма. Но тут взгляд мой упал на пирамиду и метнулся к вершине ангара. Солнечный луч, бивший в прореху в крыше, ложился на лицо и тело обезображенного могучим ударом нагого человека. Привязанный за руки к потолочной балке, располосованный снизу доверху, над моим сокровищем висел Ашур.

Я кинулся наверх. С трудом распутал веревки, тело скользнуло на склон пирамиды, и суфий застонал. Я уложил Ашура на брезент. В тот день должен был явиться с продуктами Хуршед, и он не заставил себя ждать. Вместе мы перетащили Ашура в машину и отправились в путь.

Но не успели мы миновать кишлак, как Хуршед вдруг ударил по тормозам и выскочил из машины. На ближайшем гребне четыре волка рылись во внутренностях какого-то существа. Хуршед зашагал в их сторону, волки ощерились и зарычали; тогда он развернулся, достал из багажника дробовик, побежал и не сбавляя хода выстрелил – дробь хлестнула и застучала по камням, а волки затрусили прочь. Вблизи нам предстала картина развороченной части туши – груда мяса и лоскуты кроличьей шкуры. Хуршед покачал головой и пробормотал: «Верхние чудят». Я сообразил, что это кусок калощадки, и крикнул: «Поехали!».

Мы отвезли Ашура в Хорог. Выжил он чудом только потому, что раны еще в дороге необъяснимым образом стали сами затягиваться.

Прошла неделя, а я все не решался вернуться на станцию, жил теперь в пещере хазрата, отчасти подменяя Ашура: поддерживал огонь в очаге, принимал паломников, рассказывал им, что случилось с суфием, те цокали языками и бормотали молитвы. Каждую ночь приходил к пещере хирс, и я выхватывал головню из костра, другой рукой собирал кусочки лепешек, брал плошку с недоеденным «дошираком» и выносил медведю. Последние два дня я проводил время на метеостанции, помогая Хуршеду.

Вдруг он спросил:

– Когда работать пойдешь?

– Боюсь я, Хуршед.

– Ашур велел: не бойся. Кончил дело – гуляй смело. Меня так в армии учили.

Я промолчал, но на следующий день все утро провел у порога пещеры, собираясь с духом перед возвращением на станцию. Я сидел, глядя из бельэтажа на партер гористых увалов, на светлую нитку дороги на станцию, вспоминал всякую всячину и думал о том, что делает отец в самый ответственный момент моей жизни.

Следующие две недели я пробыл на станции, завершил запись данных до самого последнего фотоэмульсионного листа и благополучно, без приключений вернулся в Москву, прежде навестив в больнице идущего на поправку Ашура.

Глава 10

Отец

Я долго не знал отца – тот пропадал в геологоразведке, пока на Чукотке не завершились изыскания россыпного золота. А потом вдруг появился он, пахнущий сыромятной кожей и табаком. Одно из первых воспоминаний: мать вынесла ночью меня к только что прибывшему отцу, резкий свет, зажмуренные глаза, и колючая прохладная сила подхватывает меня целовать, а дальше вспыхивает утро, и я вижу приоткрытую балконную дверь с полосой луча, добирающегося от порога до спинки кровати. Никогда прежде не видел я так близко ни одного мужчину. Сказочный великан лежал навзничь на постели, куда я любил скользнуть поутру, прижаться к материнской теплой мякоти, и я оказался пленен этим властным вторжением крупного плана, ошеломлен, разглядывая торчащие из-под простыни ступни, складки простыни, текущие по телу, закинутые за голову руки, вздымающуюся грудь, плечи и темные подмышки, волевой подбородок, опрокинутые брови, прямой нос с сужающимися от дыхания ноздрями. Так же зачарованно я разглядывал потом чудеса – море и жирафа. Так же десятилетия спустя в роще секвой в Йосемити я буду рассматривать поверженный бурей колосс: купол вывороченного корневища, ствол уходит вверх по склону подобно связанному лилипутами земного притяжения Гулливеру. Так же тело отца длилось ростом вдоль кровати.

Кажется, я во многом унаследовал отцовский характер, состоявший в яростной пытливости: например, побуждаемый ею, отец, к ужасу матери, заглядывал на прогулках в окна, с кошачьей ловкостью пользуясь пожарной лестницей, – вот эта страсть любопытства передалась мне сполна.

Мать сокрушенно вздыхала, глядя, как я разбирал снятый с антресолей рюкзак с альбомами, набитыми снимками, – с их помощью отец собирался извлечь достоверное описание той или иной местности. Альбомы были пронумерованы и поименованы на корешках и назывались: «Планетарий», «Хлебозавод № 5», «Дом Наркомфина», «Бахметьевский гараж», «ДК Русакова», – всё это были памятники московского конструктивизма, пренебреженные варварской современностью. Отец собирался писать книгу (но потом бросил), посвященную этим уходящим в безвременье образцам культурного слоя. Замысел его состоял не в осмыслении архитектуры – он собирался сделать книгу о людях, связанных прямо или рикошетом с этими объектами, о людях, либо живущих подле, либо работающих в них, о тех, кто создает мифологическую плоть особенных локусов московской действительности. Идея книги была вполне конструктивистская, и я отдавал должное стремлению отца превозмочь дядю Гиляя уже с помощью новаторского приема. Отец писал: «Не сходя с места, стоя где-нибудь на Остоженке, я за минуту способен насчитать пяток-другой различных архитектурных стилей. Я хочу вгрызться в глотку этому эклектичному, одновременно уродливому и милому божеству – Москве, представляющейся мне в песьем бездомном облике, изгвазданном проплешинами пустырей и лишаями провалов; стаи бродячих собак – ее жрецы, но есть, есть такие обличья столицы, к которым хочется пригнуться, приласкать, подкормить».

Я часто слышал от отца: «Чтобы чего-то достигнуть, нужно быть немного сумасшедшим. Нормальным людям большие дела не по Сеньке шапка». – «Но что, если эта шапка – шутовской колпак?» – думал я про себя, зная, как порывисто отец способен себя вести: то мчаться искать в Замоскворечье масонские церкви с двумя храмовыми столбами у входа или рыбачить на Пестовское водохранилище, всю ночь трепаться у костра, быть рубахой-парнем, то вдруг омрачиться, зыркать исподлобья и обругивать тогда всё на свете. Как правило, небо и преисподняя у него сходились в одну лиловую плоскость, и никак нельзя было предугадать, к какой из ипостасей относил он светлые длинные волосы, хрупкий облик мадонны, совершенные колени: отец считал, что колени – главная телесная часть женщины, по которой весь ее облик воссоздается точней, чем по иной части тела: «Что нам видно из Платоновой пещеры? Лишь колени».

Отца всегда хватало на многое: это был и выносливый опытный геолог посреди Чукотки, и странный человек, живущий на краю Иудейской пустыни; поэт, увлеченный Москвой и Иерусалимом; специалист, сменивший занятие геологией на иерусалимскую археологию. Но только на первый взгляд в этом виделось противоречие: отец читал геологические и культурные пласты как книгу, он просто переменил тома. Ему и Ньютона было мало, в отличие от меня.

В тот далекий полдень отец сидел у меня в общежитии в Долгопрудном. На Физтехе даже москвичам давали комнату в общаге, чтобы легче было учиться, а отец вырос и жил тогда в унаследованной коммуналке там же, в Долгопрудном, наведываясь ко мне, да и я к нему хаживал нередко. Он сидел, как обычно, на подоконнике, упершись взглядом в общую тетрадь, в которой рисовал балерин или кубистических самураев – с флажками в бою, выхватывающих катану. Я слушал Led Zeppelin из самодельных погромыхивающих колонок, тихонько подпевая «Лестнице на небеса» – боясь отцовой насмешки над моим стремлением походить на Роберта Планта: я отпускал волосы и так же порой развязно двигался, будто вокруг воображаемой стойки с микрофоном.

За окном гудели, набирая скорость, и грохотали при торможении электрички, щебетали воробьи, студенты перекрикивались и стучали баскетбольным мячом, как вдруг отец соскочил с подоконника:

– Костик, ты же, в сущности, сирота, да?

– Не знаю. Мать жива, отец – вот он.

– Так и есть, сирота, – заходил по комнате папка. – Неполная. По отцу сирота. Сиротинушка ты моя саженная. А почему тебя так назвали? Костик. Кортик. Косточка. Костяное имечко.

– Уж как назвали.

– Так и поплывешь. Костьми ляжешь, но доплывешь. Константин, константа, постоянный. Верный пес!

– Не знаю, – пожал я плечами, – мне нравится. Мать говорила: ты назвал в честь Циолковского.

Отец рассмеялся, прошелся по комнате, хлопнул меня по плечу.

– А вот скажи мне, Циолковский, ты отца-то помнишь?

– Пока ты не сбежал – помню.

Отец устремил взгляд исподлобья:

– Извини, что спрашиваю. Просто в силу биографии мне недоступны кое-какие чувства. Приходится прибегать к чужому опыту. Мой-то родитель нас с матерью покинул еще до моего рождения, и ничего о совместном проживании с Эдипом я сказать не умею. А нынче мне позарез нужно кое-что уразуметь. Про любовь к отцу. Возможна ли она? Тебя пороли, признавайся?

– Лучше бы пороли, – буркнул я.

Отец снова прошелся по комнате.

– И что, как ты без мужика в доме рос? Неужто мать в дом никого не привела?

– А твоя?

– Пыталась.

– Вот и моя пробовала. У нее товарищ был. Корабельников.

– Знаю такого.

– Никто его по имени не звал, Корабельников да Корабельников. Так он стал приходить к нам. Меня воспитывал. Но один раз я ему на голову «Радугу» вылил, чернила. На меня нашло что-то. До сих пор стыдно. Мать его чаем поила. А я ручку заправлял. Стал закрывать флакон, но передумал, подошел и вылил Корабельникову на макушку. Отошел и смотрю, как он сейчас меня убивать будет. Но мать только сказала: «Уходи».

– Легко отделался.

– Это она ему сказала.

Отец хмыкнул.

– Хорошая у тебя мать. Моя, ехидна, увещевала, мирила, мораль читала.

– Моя тоже: «Нам нужно крепкое плечо».

– Эка невидаль, – отец развел руками. – Чернильницу, говоришь, ему на плешь устаканил? Уважаю. А я мельчил, мамкиным хахалям кнопки в ботинки отсыпал, клей лил, нарывался. Но один гад стойкий оказался.

Отец замолчал. Я смутился. Мне очень хотелось, чтобы он что-то получил от меня, какой-то важный смысл.

– Я понял, старик. Конец связи, – сказал отец и снова переместился на подоконник.

Тем временем я вернулся к занятиям теорфизом, прикончил главу, решил задачи к ней, одну отложил на вечер; по коридору ходили парни, стучали мячом в двери, набирая команду, и я обрадовался возможности погонять в футбол часа два; вернулся, спустился в душ, поднялся, развесил постиранное, приготовил бутерброды с килькой, сел пить чай и повторять главу; взялся уже за задачу, а отец всё мусолил листки и грыз карандаш. Кто-то из парней, с которыми я играл в футбол, заглянул за хлебушком, но я не успел ополовинить буханку, как отец соскочил с подоконника, вытолкал парня за дверь и буркнул:

– Слушать будешь?

– Давай, – сказал я.

Изгнанный снова открыл дверь. Я протянул буханку и махнул рукой; тот исчез.

Отец еще раз перечитал, что-то подправил и хотел сам читать, вдохнул, но передумал и протянул чистовик мне.

– Короче, Циолковский, не взыщи.

Портрет с пчелами

Идя на могилу отца, он надевал маску из пчел.

И пока сидел на корточках, ожидая ответов

на вопросы, рой пчел жил на

его лице, пчёлы пробирались

в его рот и там вылепляли новые соты.

Иные облетали кладбищенские цветы и травы,

возвращаясь с пыльцой и нектаром, чтобы

вложить ему в уста по капле слово,

всё, что земля могла сообщить о молчании.

После Авеля так много сгинуло людей,

что их упорное молчание с тех пор сгустилось

в огромный многотонный слиток чистого урана.

Он чувствовал, как вместо сердца в его груди

пытается пульсировать этот урановый слиток,

но кровоток застыл вместе с ответом.

Сын спрашивает отца: «Почему ты оставил меня?»

И прислушивается к молчанию в груди, пока пчёлы

приносят нектар истины в его уста, жаля в язык.

Но вот рой снимается с места и оставляет

сына стоять с чистым лицом и вырванным сердцем.

Зато его уста, глазницы сочатся медом, он полон

золота речи. Снова отец не ответил.

Снова сын придет на могилу, чтобы вновь

попробовать откатить слиток молчания.

Я прочитал, ничего не понял и обиделся.

Отец схватил меня за плечо:

– Прости, старик! Тебе не понравилось? – И тут же отстранился: – Не знаю, на что тут кукситься. Это же метафизика, понимаешь?

Я кивнул:

– И на том спасибо.

Я вышел в коридор, где постоял с курильщиками у лестницы, послушал их разговоры. Когда вернулся в комнату, на подушке обнаружил листок – переписанное стихотворение «Rolling Stones. Портрет с пчелами» с посвящением в углу: «Моему Константину».

Английская добавленная часть названия сбила меня с толку, но я спрятал листок в тетрадь и стал его хранить.

Однажды отец решил начать очерки о столице с каталогизации и детализации архитектурных ее образов. Непостижимым способом он проникал в самую их сердцевину, и спустя десятилетия я с оторопью всматривался в видневшийся далеко внизу Донской монастырь и мыски ботинок отца, лежавшего на ребре Шуховской башни. При просмотре альбомов (они давно уже были неинтересны отцу, он остывал ко многим черновикам) складывалось впечатление, что каждый из них – коллекция кадров неких фильмов, налипших, как зрячие соринки, на сетчатку. В них были и ломти стен, окрыленных перистыми облаками, и кровли, впивающиеся клиньями в небо, и окна-иллюминаторы дома-парохода, и веера лестничных ступеней, и цейсовский, похожий на гигантского термита проектор звездного неба, и составные лекала куполов, и сложно устроенные потолочные плоскости, отражающие белизну в белизне, и напоминающие фермы космического корабля шуховские перекрытия – на них отец вскарабкивался, чтобы снять работу автопарка: косые ряды машин, бригады ремонтников, но главное – лица: Москва увлекала отца лицами. В дневнике он писал: «Безлюдье только горожанам чудится благом. Седьмой год в медвежьем краю, где лица наперечет, где главный твой собеседник – пламя в печурке и река в половодье, бьющая в излучину, как из ружья; в ее грохоте беззвучно одна за другой, как подкошенные, опрокидываются с подмываемого берега лиственницы, и ни единой живой души на сотни верст вокруг. Это при том, что подводники всего за пять лет совокупной вахты в пучине получают тучную пенсию. Что ж? Довольно растрачено здоровья на благо родины. Довольно! Dahin, dahin, в столицу, в ужасную и милую Москву, обнять Нюшу, затискать Костика».

Фотографий Чукотки в отцовском архиве почти не было. Мшистая плоскость раскисшей тундры, палатки с торчащими жестяными трубами, россыпь железных мятых бочек с соляркой, пилы, груды ящиков и хлама, наваленного подле стоящих или сидящих на корточках людей, их напряженные от голода и усталости, заросшие бородами лица. Снимать не полагалось из секретности – геологоразведка в СССР относилась к стратегическим исследованиям, и, например, крупные геологи становились лицами, подлежащими контролю и охране, подобно физикам-ядерщикам. Вдобавок не очень-то и хотелось: «Для запечатления мгновения, как и для любого художественного жеста, необходимо усилие души, а душевные усилия на Чукотке – нонсенс; в этих краях тренируются только воля и печень».

В другом месте по тому же поводу, в марте 1978 года отец писал: «Рекорды и достижения в борьбе человека с географией, восхождения на горы и броски на полюса Земли – антигуманные предприятия, во время которых природа человека, непрестанно упирающегося лбом в лоб со смертью, подвергается унизительному испытанию, уменьшаясь до звериной малости. В большом таком предприятии гуманизм держится исключительно на требовании взаимовыручки ради жизни каждого звена, остающегося невредимым только благодаря своей нужности. Амундсен успехом обязан собакам, которых члены его экспедиции скормили другим псам, чтобы обеспечить продвижение вперед и возвращение – наряду с поддержкой тающих сил, необходимых и для переноса продовольствия».

Мать рассказывала: начальник партии послал отца за сто сорок верст по тундре в ближайшее зимовье – добыть медикаментов и привести оленеводов на подмогу, чтобы, если надо будет, они забрали заболевшего плевритом геолога. Дело было в октябре, отец шел трое суток, дважды переплывал реку, завязав у брезентовой штормовки бечевой рукава и горло и сделав пузырь, который зажимал в руке, выгребая другой; высушивать одежду приходилось на ходу, питая ее теплом собственного тела, разогретого темпом перехода.

«Он вернулся, – вспоминала мать, – и от счастья не находил себе места. Звали его в компании, а он метался по городу. Прямо ошалел. Иногда сажал тебя на плечи и утаскивал ходить по редакциям, предлагать рассказы. Смеялся: мужчина с ребенком всегда вызывает сочувствие. Никогда не расставался с фотоаппаратом. Принес гонорар за повесть и кинул пачку в абажур. Вот, говорит, написал – и еще напишу. А ты ползал вокруг стола и кричал: „Денежка! Денежка!“»

В московских альбомах отца мелькали лица прохожих, идущих мимо, например, чуднóго, будто состоящего из колб и реторт Дворца культуры «Каучук» за Плющихой, или размолотившего пространство пикирующими углами ДК имени Русакова. Я всматривался в череду лиц в тянущейся очереди за билетами, в лица ждущих свидания – юных и зрелых, привлекательных и некрасивых, с цветами в руках или зонтами, часто встревоженных вторжением фотографа, отворачивающихся от него или, напротив, готовых дать отпор, с вызовом или застенчиво улыбаясь; лица детей и взрослых перед входом в планетарий – и те же лица, снятые на выходе из храма звезд. Встречались снимки с намеренно размытым изображением, сделанные с приоткрытым рукой объективом; отец объяснял в дневнике: «Любая фотография придает реальности загадку: что было до? что стало после? Обращаясь к воображению, снимок повышает ранг реальности, заставляя вас достраивать связи этого мгновения с цельным миром, с его протяженным временем и пространством. Фотография устремлена в тайну действительности».

Единственная повесть отца пришлась по вкусу советским критикам – в основном из-за отсутствия романтических черт, свойственных любому тексту об экспедициях в неосвоенные края. Больше он прозы не писал, зарабатывал путеводителями по Израилю, а составил себе имя именно поэзией, щедро отмеченной во всех смыслах Иосифом Бродским. Я не брался судить о творчестве отца, но про себя мучился сторонними мнениями о нем.

Вослед ему я крепко любил Москву, всматривался, приноравливался, опасался, ужасался, отчуждался, радовался, когда находил осмысленный или даже вдохновляющий ракурс – из Милютинского ли сквера, откуда эсеры лупили из пушки по Кремлю, с берегов ли Коломенского, утопавшего в мае в белом яблочном дыму, – всё старался представить целиком и понять город.

Отец все время передвигался по городу трусцой. Он бегал, чтобы застать Москву врасплох, успеть запечатлеть внезапно срез московской жизни. Я бегал, чтобы догнать отца.

Три раза он возил нас в Крым, и успел научить меня плавать и ловить бычков на креветку с пирса. Мать на увитой мускатом веранде пекла баклажаны, чистила и жарила улов и все время в гамаке и на пляже читала Цвейга, Фейхтвангера, Голсуорси: эти имена я знал сызмала, поскольку она вдохновенно пересказывала отцу прочитанное, а тот слушал вполуха, занятый собственным чтением, жадно вникая в грубо переплетенные книги, желтые страницы которых были испещрены бледно-лиловыми нечитаемыми строчками. Для него это было привычно: в нашей огромной комнате в коммуналке на Преображенке не было перегородок, и все занятия были совместными; отец обычно читал, стучал по клавишам пишмашинки или перепаивал радиоприемник, наматывая на ферромагнитный сердечник дополнительные витки медной паутины, расширяя диапазон приема, чтобы потом приложить палец к губам, призвать нас с матерью к тишине и долго шуршать риской по шкале, вылавливая сквозь вой, свист и шорох строгую обличительную речь. О, этот запах дымной ниточки от шипящей под жалом паяльника канифоли, эти блестящие капельки припоя, отражающие всю комнату, мгновенно матово слепнущие, если на них подуть (что было почетной моей обязанностью).

В переходном возрасте я стал испытывать обиду на отца: мне казалось, он, месяцами в одиночку шедший через тайгу, пропадавший и выживавший, был сильней всего на свете, – но почему же он ушел от нас, какая сила его увлекла? В институте я рвался в сложные походы по всей стране, ездил и на ББС – Беломорскую биостанцию, был на том скалистом крохотном острове, где когда-то отец отшельничал две недели, пока о нем не вспомнили и не соизволили забрать на материк. Заброшенный, погасший вместе с прекращением судоходства маяк; сосны на светлом утесе; деревянный сарай для сушки рыбы, крытый дранкой, – в щели меж бревнами просматривался солнечный ломоть моря, серебряные слитки рыбин покачивались от ветра на разлиновке веревок; к вечеру море мрачнело. Я садился за грубо сколоченный стол, приспособленный для разбора снастей и разделки рыбы и потому усыпанный чешуей, ставил керосинку, открывал отцовскую тетрадь и представлял, что когда-то на этом месте, за выскобленным после вечернего улова столом сидел он и, посматривая в морскую даль, обращался к черновику.

«Есть такой сюжет в агиографии, – записал отец на Беломорье. – Один отшельник стремился обрести святость, но боялся, что на самом деле он желает в своих глубинах не святости, а уважения и почета, чтобы к нему всё больше приходили за исцелениями и напутствиями. То есть что его подлинное „я“ стремится к власти, а не к растворению в мире ради оплодотворения мира. И чтобы проверить себя на своем поприще, святой этот взмолился к Христу, чтобы Тот пришел и разрешил его сомнения.

Наконец Христос явился отшельнику в его пещере.

Святой преклонил колена, но заметил, что на голове видения не терновый венец, а венец из стеблей роз.

Отшельник тут же встал и замахнулся посохом на дьявола, который поспешил убраться прочь.

В следующую ночь, едва живой от горя, отшельник забылся сном и вдруг увидел на краю своей каменной лежанки человека.

Тот сидел и тихо плакал.

Из рук его, сложенных горстью, из стигматов росло дерево.

Оно поднималось к потолку пещеры и открывало в своей кроне лазурную бездну.

Отшельник понял во сне, что дерево это – крест, а перед ним Христос.

И больше никогда не спрашивал себя, чего он подлинно желает – небес или каменной пустыни».

Глава 11

Четырнадцать терабайт

Явернулся в Москву в ясную погоду и на посадке, пока самолет разворачивался в углах квадрата перед заходом на Домодедово, несколько минут дивился тому, до чего же похожа столица на смазанный почтовый штемпель.

Не успел я оказаться в Москве, как среди просыпавшихся градом сообщений нашлась весточка от Беллы: отец пропал без вести и объявлен в розыск. Отец и вправду исчез со всех радаров, но я и сам только что вновь на них появился. Тем более он и раньше иногда пропадал где-то в пустыне в одиночном походе. Я навел справки, дозвонился Белле. Сейчас происходит что-то особенное, сказала она. Никому прежде не приходилось его искать. К тому же нашлась записка: «Раз, два, три, четыре, пять» – дата и подпись. Белла рассматривала все варианты, вплоть до худшего, но тогда где хотя бы тело. Самому мне некогда было беспокоиться, да и тон записки показался игривым. Я лучше других знал, чего ожидать от моего сумасбродного папки. Я занялся своими делами, будучи уверен, что вскоре получу что-нибудь вроде месседжа с его любимым эмоджи – матросом, салютующим с кораблика: «Ahoy!».

Москва встретила бесснежным предзимьем и женой, отчужденно-приветливой; но на этот раз меня не успели задеть ни взвешенный взгляд, ни заторможенность в ответах на самые простые вопросы, ибо я тут же переселился в лабораторию и очнулся только на третью неделю – после того как были распознаны все сканы, а полученный для обсчета массив в четырнадцать терабайт выложен распределенно на сервера. За это время Москва погрузилась в снегопад, утонула в долгожданных морозах и сугробах, город преобразился в одну ночь, просветлел, и после передышки в пару дней, проведенных на катке в парке Горького и на Воробьевых горах, я начал готовиться к обсчету, что технически означало прощупывание массива на предмет оптимизации – сжатия и разведывания подходящих структур, пригодных для метода. В целом это напоминало игру в снежки: прежде чем отправить снаряд в снежную крепость, мальчишки обхлопывают ладонями со всех сторон комок рыхлого снега, который, конечно, в таком виде далеко не полетит, но, если его половчей уплотнить, тогда точность и дальность возрастут многократно. И тут произошло трудно представимое – вот уже пятый день векторный анализ пространства массива не давал нужных результатов; попросту говоря, эти четырнадцать терабайт вели себя во многих местах как слитный кусок базальта, будучи гораздо плотней всех тех массивов, с которыми мне приходилось уже иметь дело. Такого не могло быть, это противоречило всему на свете, как если бы подобранный на дороге камень оказался ограненным бриллиантом. Означало данное обстоятельство только одно: массив, привезенный мною с Памира, уже был сжат.

Представьте: вы раскапываете бархан при помощи лопаты. Сухой мелкий песок податлив штыку. Вы археолог и работаете над барханом годы и десятилетия – в надежде отыскать в нем хотя бы осколки керамики, некие знаки канувшей цивилизации, по которым вы пробуете воссоздать часть минувшего, лучше понять мироздание. Вы настолько привыкли к тому, что лопата легко погружается в песочную тяжесть, что не верите своим ощущениям, когда она вдруг ударяется во что-то твердое. Вы смещаетесь по склону бархана и понимаете, что теперь под всей его поверхностью на глубине в полтора штыка находится нечто непроницаемое: стены, купола, площадь, улицы древнего города, неведомой цивилизации – кто знает?

Результат был настолько поразителен, что я не торопился удивляться и для начала разбил массив на части, чтобы поработать с каждой отдельно. В ночь после завершения предварительного анализа я отправился побродить по квартире, услыхал разговоры на кухне, женские голоса – это были посиделки жены с подругами; я потоптался в коридоре, расслышал, как поминали тещу, как всхлипывала Юля, но заглянуть не решился и улегся в кабинете, краешком мыслей обращаясь к обнаруженному обстоятельству несжимаемости, боясь задуматься о нем всерьез, чтобы не свалиться в бессонницу.

Утром я зашел на кухню, там было стерильно: ни крошки, ни бокала, – верный признак, что жена пригуляла накануне; позавтракав в «Крошке-Картошке», я явился в институт и включил печку – кварцевую лампу, малиновым жаром занявшуюся на кирпичах, составленных колодцем на полу; так я обогревал свое логово, уставленное книжными шкафами, этажерками со всякой всячиной, включая научные журналы, камни и альбомы марок, фотографию в рамке со станции «Памир-Чакалтая»: голые по пояс первокурсники на фоне гор держали над головами свинцовую кассету; за фоткой шли коробочки с блеснами и мушками, несколько трубок, которые иногда я брал в зубы, чтобы почуять невыветриваемый кислый вкус табачной смолы; существенную часть «лабы», как любовно в институте многие называли свои закутки и убежища, занимал серверный стенд.

Я присел к дисплею, загрузился в терминал и первым делом стукнулся к Ваське Уразметову.

– Вась, я сгонял на Памир, привез кое-что.

– Не заставляй меня нукать.

– Ты можешь сейчас говорить?

– Ну.

– Можно я к тебе приеду?

За деревней Калиново у поворота на Тарусу автобус миновал мемориальный Т-34, стоявший на пригорке, и я стал собирать сумку, готовясь к выходу. Вскоре я сидел напротив Васьки с пивом в руке.

– С чем пожаловал? – спросил он и прищурился. – Снова в плену фантазий?

– Как успехи, Базилеус? – глядя ему в глаза, спросил я.

– Наше дело безнадежное.

– Ясно, – кивнул я. – Развлекаешься, в общем.

– Каждый из нас забавляется по мере сил и умения, – пожал плечами Вася. – Ты вот тоже не на каторгу на Памир катался. Колись, что привез?

– Пока вез – знал. Теперь – не пойму. Я всегда искал в данных несжимаемые кластеры, у меня алгоритм – все функции-обработчики настроены на работу прежде всего с такими областями. Они используют их для базисного размежевания. Иногда я позволяю себе ради любопытства покопаться в них в поисках исполнительного кода. Есть такое прикладное искусство – пейзаж в камне. Берется опал, сердолик, яшма, халцедон – все они слоистые, структурно нетривиальные, потому что образовались путем просачивания кальцинирующих вод, путем обработки температурой и давлением на вулканической глубине. Формировались слой за слоем, и их слой за слоем срезают, полируют, ищут такой узор, который был бы похож на «море-скалы-горизонт», на «холм-березка-поле-река», на пейзаж какой-нибудь вообще или на человеческое лицо.

– Только не надо мне рассказывать, что ты занялся расшифровкой Божьего гласа, прозвучавшего из глубин Вселенной, – поморщился Васька.

– Надеюсь, что нет. Давай представим некий искусственный интеллект, а именно – довольно хорошо симулирующий работу мозга алгоритм с почти неограниченными техническими возможностями. Нынче вычислительные мощности достаточно сильны, чтобы вполне имитировать мышление, подражать сложности выбора… пусть не сознания, но мозга. Любая программа – это исполняемый файл, некий экзешник, и я задаюсь вопросом: каков размер этого файла? И еще вопрос вдогонку, ты оценишь его мнимую простоту: каков размер человеческой памяти в байтах?

– Это сложные вопросы, – кивнул Васька. – В мозге синапсов в среднем раз в десять больше, чем деревьев на Земле. Хороших оценок я не встречал. На сегодняшний день мы закладываемся по шестнадцати байт на синапс. Но данная модель простовата. Вообще, уместно говорить о сотне байт на синапс и о миллионе на нейрон. В мозге взрослого человека порядка ста миллиардов нейронов. Также нужно знать концентрации всех нейромедиаторов, передающих сигналы, но это копейки. Получим в результате величину порядка ста гигабайт на описание текущего состояния конкретного мозга – кратковременной памяти, внимания и тому подобного. Это наша оперативка. Долговременная память хранится где-то еще, пока точно не понятно где. То ли в структуре связей нейронов, то ли еще и в глие[14] тоже. Так вот, сколько бит нужно на то, чтобы адекватно задать не только состояние нейрона, но и все его связи? Это тоже точно неизвестно. Для структуры связей, я уже говорил, нужно порядка ста тысяч бит на нейрон. Но это избыточное кодирование. Допустим, реально нужно от тысячи до десяти тысяч. Получаем, примерно, от десяти до ста терабайт на весь мозг.

– Как раз то, что нужно, – пробормотал я.

– С другой стороны, весь генетический код конкретного человека – это всего порядка одного гигабайта информации. И тут не только мозг с душой, но и всё остальное. Так чего с тобой приключилось?

– Я ездил на Памир. Собрал старые данные. Вернулся, сумел распознать. Не могу поверить: они несжимаемые. Либо их уже кто-то паковал, либо…

– Либо это прообраз исполняемого файла, да?

– Я же говорю, я спятил.

– Это еще неизвестно, кто спятил – ты или мироздание. А что, мне нравится! Ты говоришь, что ловишь не сообщения, а иное сознание в целом. В космосе мы ищем не телеграммы от Всевышнего и ангелов, но самих ангелов в качестве числовых массивов, которые можем интерпретировать как мыслительную деятельность. Получается, кругом нас вполне осмысленный числовой пантеизм. Мироздание вообще – круговорот чисел. Течения в океане. Движение атмосферных масс. Твои частицы. Обменные процессы геосферы – облака, океанские течения, циклоны, – если их научиться измерять, вполне могут содержать не сообщения, но само пантеистическое сознание. Вселенная есть мозг! Точней, речение Создателя.

– Ты издеваешься? – настороженно спросил я.

– Ладно, извини. Не принимай близко к сердцу, бери ближе к печени. Сколько там по объему вышло?

– Четырнадцать теров.

– Многовато для небесного казино.

– Не то слово.

– Если мы сводим к физической сущности большое число, то неизбежно интерпретируем его в статистических терминах, обнаруживаем его флуктуации и способность к фазовому переходу. Понимаешь?

– Получается, что мышление – это как раз и есть необратимые процессы, фазовые переходы первого, второго рода на поле сверхбольших чисел?

– Именно.

– Конечно, конечно, – сказал я и осекся, вдруг понимая: – А если все они, эти числа, некий организм или здание? Что, если я имею дело с продуктом некоего разума? И что, если я попробую использовать этот «естественный» разум для решения каких-нибудь важных задач? Например, для начала попробую заставить его распознать самое себя. Попробую снарядить его по пути к рефлексии. А что? Разве не красиво – числовой массив, использующий себя как исполнительный алгоритм, для того чтобы проанализировать, чтó он, массив, такое есть.

– Флаг тебе в руки, дружочек, – хмыкнул Васька, как мне показалось, после слишком долгого размышления.

Для выхода в свет потребовалось две недели тестирования каналов связи, дублирования и запуска рутинного обсчета, в результате чего спустя время должны были появиться первые данные о природе сверхэнергетических частиц, что, вероятно, внесет новый вклад в физику темной материи. И настал день, когда к вечеру все было готово. Янг был в восторге. Его группа хорошо на мне сэкономила. Четырнадцать бесценных терабайт, заработанных мной, отныне находились в «облаке» и могли подвергнуться вычислениям, так что присматривать за результатами и настройками я мог из любой точки мира.

Запустив обсчет и разослав препринт со всеми входными данными эксперимента, я купил две бутылки шампанского, большую банку кижучевой икры и отправился домой, размышляя о необходимости отдохновения после трудов праведных. Я сел в кухне и, поглощая бутерброды, запивая их брютом, одним глазом просматривал новости, другим косился на ноутбук, где в одном окошке бежали параметры репликаций, в другом я видел их трехмерную карту. Вдруг заворочался замок входной двери, зашелестела подкладка, послышались стук каблуков и шлепки об пол снятых сапог, затем с шорохом по стенке в кухню проникла жена. Необыкновенно пьяная, навылет, с размазанными по лицу вместе с косметикой слезами, она уселась напротив меня.

– Ты хороший, – сказала она, показав на меня пальцем.

Я настороженно улыбнулся.

– Ты хороший, – кивнула она. – А он гений.

– Допустим, – согласился я.

– Угостите даму спичкой, – кивнула жена на бутылку.

Я покорно встал за бокалом.

Она пригубила и вытянула до дна.

– Ты хороший, – повторила жена, стукнув бокалом о столешницу. – И живой. Сидишь здесь. А он гений. И его нет.

– Да кто же?… – пробормотал я, успевая заметить, что после перекомпиляции все четыре верификации дали положительный результат и теперь шар памирских данных начинает по чуть-чуть разогреваться.

– Слушай, Костик, ты извини… – жена всматривалась в меня с вызовом.

Вместо того чтобы сказать, что хотел, я схватил непочатую бутылку и стал раскручивать оплетку пробки. Жена продолжала сидеть с горестно-пьяным выражением на лице, о чем-то размышляя, пока я разливал. Потом осушила бокал и сказала:

– Беда случилась с твоим отцом. А ты тут сидишь.

– Погиб? – я откинулся на спинку стула, вдруг вспомнив.

– Беда! – выпрямилась жена.

Я едва услышал ее, потому что сам уже писал отцу в мессенджере: «Прости, как дела?» – нажал каретку, но никто не ответил.

Жена заревела, закрыв лицо руками.

Я набрал номер Беллы и выслушал ее сухой доклад, из которого следовало, что отца так нигде и не нашли, что полевые поиски остановлены.

Я встал, увел жену в спальню, уложил и отправился в кухню. Мне понадобилось несколько минут, чтобы купить билет на утренний рейс и вызвать такси.

Через четыре часа, после взлета и набора высоты, я отстегнул ремень и тут же отключился.

Глава 12

Пузырек

Есть гора на южных окраинах Иерусалима и северных – Вифлеема. Она высится у Хевронского тракта, неподалеку от того места, где, возвращаясь после поездки к гробнице праматери Рахели, писатель Иван Бунин с женой Верой чудом остались живы, столкнувшись с бедуинами лунной весенней ночью 1907 года. Гора эта имеет два названия: гора Четырех и гора Элиягу. Утопает она в небесах чуть глубже Храмовой горы, которая золотится купольной макушкой всего в шести верстах отсюда. На вершине горы Четырех когда-то бежавший от царя Ахава пророк Элиягу просил у Бога смерти, но ангел велел ему встать и следовать дальше, чтобы позже быть вознесенным на небо живым неподалеку от этих мест, в глубине Иудейской пустыни, со склонов ущелья речки Прат. В конце Второй мировой войны вершина горы Четырех была испещрена окопами линии обороны иорданской армии; теперь же на ней лишь изредка появляются любители трекинга, антилопы и еще реже – археологи. Вокруг ее подножия в античные времена стояли богатые усадьбы с банями, питавшимися водой из храмового акведука. С веками поместья были вытеснены несколькими монастырями, но уцелел только самый поздний, грубо сложенный из известняка тамплиерами. Сейчас здесь живет и служит всего один монах, отец Ставрос; по воскресеньям к нему на службу собирается человек тридцать паствы, большей частью из Вифлеема. Фрески в монастырской церкви ультрамариновые, как мгновенные иерусалимские сумерки; алтарь скромный, озаренный из-под купола бронзовой смуглотой Спаса, грозно смотрящего на молящихся. Отец Ставрос после службы обедает с прихожанами в гулкой трапезной. Сюда же в будни автобусы завозят оголодавших после целого дня экскурсий туристов. Стряпают в столовой женщины арабской семьи, чей оливковый сад примыкает к монастырской ограде. Автобусы приезжают редко, еда туристам достается подстывшая, и сёстры в хиджабах на раздаче просыпаются от галдежа пришельцев не сразу.

На этот раз в один из декабрьских дождливых вечеров едоков привез Сережа Розенберг по прозвищу Трубадур, профессиональный гид и один из приятелей отца, красивый и ладный, как принц из телесказок про Золушку. Так прозвали его потому, что, специализируясь на христианских достопримечательностях, непременно в одной из церквей, куда приводил туристов, в конце рассказа он начинал распевать гимны, «трубадурить и пономарить», как выражался отец.

Сережа живет в Старом городе на границе Армянского и Христианского кварталов, в доме, возведенном в четырнадцатом веке при эмире Танкизе; у него трое детей и молодая жена, вечно раздраженно-сонная, целыми днями вяло слоняющаяся по дому в шелковом халате и турецких остроносых шлепанцах. Иногда она рассеянно подбирает то там, то здесь шпильку, чтобы, прищурив влажные близорукие глазищи и подняв тоненькие руки, напрасно укротить гриву каштановых волос. Сережа хорошо играет на лютне, элегантно носит джинсы и кожаные куртки, дом у него – музейная полная чаша, а возводя несколько лет назад антресольный этаж, он углублял пол и нашел клад серебряных монет. Пришлось вызвать чиновников Министерства древностей, вытерпеть три месяца раскопок, зато на долю от стоимости клада, выплаченную государством, семья живет до сих пор.

После ужина Сережа-Трубадур получает от отца Ставроса благословение и комиссионные – две-три купюры из горки, что скопилась после перекусивших туристов, – и завершает день рассказом о том, что православный Илья-пророк, рождающий гром своей тряской колесницей, и пророк Элиягу – одно лицо, что вокруг Иерусалима и вообще по всей Святой земле на каждой почти господствующей высоте были установлены жертвенники, против чего боролись и пророки, и цари Ирмиягу и Иоссия, поставившие себе целью упразднить «деревенских левитов» и сосредоточить жертвоприношения в Храме. Именно так – Храм – всегда называли храм, возведенный Соломоном, разрушенный вавилонянами, через полтора столетия восстановленный на том же месте Зерубавелем, а после перестроенный Иродом и вскоре сожженный римлянами.

Гора Четырех среди иерусалимских высот не исключение, там тоже были жертвенники, как показывают раскопки руин, правда, изрядно стертых военными действиями. Затем Трубадур машет рукой в сторону Вифлеема, показывая зигзагом, как светло вьется в темноте грунтовая дорога, на которой Богоматерь, почувствовав, что воды отошли, спешилась с ослика и поторопилась к жилью, чтобы разродиться Господом. Объясняет он также, почему гора носит имя четырех волхвов, в то время как Писание сообщает только о трех: о Каспаре, Мельхиоре и Бальтазаре. На самом деле волхвов было двенадцать, но говорится о тройственности их даров – от каждого по три, – вот и получается, что четыре: «С четвертым обсчитались, утрачено и его имя», – говорит Сережа.

После экскурсии он прощается, принимает благодарности, выслушивает тетеньку-активистку, восхищенную его пением в церкви, и покидает автобус. Он выходит под морось, в туман, смешанный со сползающими в пустыню облаками, и начинает спуск от монастыря в обход горы к востоку. Трубадур шарит за пазухой, закуривает и сквозь дым и влагу щурится на огонек в стороне от дороги, на одинокий огонек в башенке, окруженной пристройками и верандами, какие были бы видны, конечно, если бы не мгла и потемки. Когда-то этот рillbox – Пузырек, как величает его нынешний хозяин, – служил при британском мандате полицейским участком. Сейчас там уже много лет живет русский поэт, приятель многих и ничейный друг, к кому стоит завернуть иногда по случаю, вот как сейчас, когда накануне разжился хорошим вином. Поэт любит принимать подношения на алтарь литературы. Водку не уважает совсем, и Сереже-Трубадуру это приятно вспомнить, ибо вчера он получил приглашение в святилище русской литературы и теперь нащупывает в кармане маленькую бутылку редкого мерло из Кацрина. «Кому гостинец мы несем? Ура, ура, ура. Да, с пустыми руками в гости ходят только маленькие глупые медвежата», – бормочет он про себя.

…Минут десять Сережа набирал номер, морщился: «Абонент недоступен» – и продолжал топтаться у забора, прислушиваясь к поскуливанию Ватсона, хозяйского лабрадора, по всей видимости, оставшегося дома одного. «И куда его в такую погоду черти понесли?» – пробурчал Трубадур, открыл на смартфоне Gett и вскоре выкатывал, сидя на заднем сиденье такси, на Дерех Хеврон, соображая, открыли ли полицейские проезд через Яффские ворота: с утра проезд блокировали из-за демонстрации, но сейчас уже по домам пора, в такую-то погоду. «Ничего, завтра еще зайду, завтра снова в забой», – кивнул сам себе и стал смотреть, как мокрый Иерусалим пестро расползается в мокром асфальте огнями вывесок и светофоров.

Назавтра в конце дня Трубадур с обычным энтузиазмом попрощался с группой и, пытаясь скрыть улыбку, потому что ему нравилось, когда его хвалили, соскочил с подножки автобуса в темноту. Погода была получше вчерашней. Огонек в башне горел веселей, кое-где над пустыней даже мелькали в облачности звезды, а у театра близ Пузырька, стык в стык к его высоченной ограде, в пристроенной к бывшему полицейскому участку КПЗ с зарешеченными окнами и прогулочным двориком, заросшим трехцветной бугенвиллеей, громко спорила горстка актеров, собравшихся на репетицию. Израиль – театральная страна, поскольку «театр – мессианское искусство, в сущности, абсолютно еврейское ремесло, ибо меняет реальность с помощью той же веры – веры зрителей в то, что изображают актеры». Так говорил поэт, которого и нынче не было дома, а судя по лаю Ватсона, почуявшего людей, отлично знавших пса и его хозяина и теперь обеспокоенно переговаривавшихся у калитки, не было больше суток. При том что он никогда без предупреждения не покидал дом надолго без собаки.

Долго ли, коротко, Сережа-Трубадур вскочил на сложенные двумя парнями руки, перемахнул через забор, открыл калитку и спас Ватсона, которому тут же перепала половина закуски из театра.

Вскоре появилась Белла, встревоженно отперла дом и пролетела по всем комнатам, затем вышла на галерею и закурила. Через час переговоров по телефону с друзьями, через два – после поста в «Фейсбуке», решено было звонить в полицию. Так начались поиски.

Рудимент британского мандата, рillbox в записях отца именовался то Пузырьком, то Башней, то Парусом; редко когда он писал: «Я вернулся домой». Возвращался он обычно в Башенку, обустраивал Пузырек, прибирался тоже в Пузырьке, а садовничал или выпивал под Парусом (засыпанное хвоей кресло-качалка, этажерка с журналами, по углу заплетенная плющом, пулеметный магазин, приспособленный под мангал, собачьи миски).

Пузырек был не выше пожарной каланчи и укрыт свечным строем кипарисов, тянувшихся темной зеленью в синеву наподобие донжона на краю усадебного дворика, принадлежавшего муниципальному камерному театру «Мыши в клетке» – «Ахбарим бе клув» на иврите, или, как его называл отец, «Мышеловка».

Некоторые сотрудники «Мышеловки», стоявшие у истоков театра, основанного в те времена, когда многие – от актеров и костюмеров до театроведов и режиссеров, – покинув вместе с отчизной подмостки Москвы и Ленинграда, работали дворниками, сторожами или торговали шавермой наравне с профессорами и доцентами лучших вузов СССР, – в доисторический период первых годов эмиграции составляли круг общения отца. А Белла Крауз, руководившая в «Мышеловке» студией современного танца, некогда жила с ним. Да и сам театр когда-то переехал на новое место не случайно: тюрьма при полицейском участке, повидавшая легендарных шейхов-абреков, включая самого Юсуфа аль-Хакима, зря пустовала.

Сочетавшая в себе нелюдимость с компанейскостью, необходимой для театрального мира, Белла блюла каждое свое движение; каждый вдох ее, жест, слово были вышколены танцем. Хорошо ее знавшие смотрели на нее словно сквозь линзу из балетных образов; воздух вокруг Беллы был сгущен от моторики танца, будто тело ее было скручено в кинетическую воронку претворенных в танец движений.

Будучи слишком умной, чтобы разрывать отношения, а не преобразовывать их, она продолжала присматривать за отцом – и теперь стала привечать меня; я виделся с ней почти каждый приезд, но еще чаще слышал о ней. Отец говорил: «Белла – ведьма. Она как звезда: загадочная – издали, вблизи – раскаленная». Белла умудрялась присматривать, не цацкаясь при этом, подлечивала, колдовала, уложив на кашемировую свою шаль, давала травные сборы, чтобы «почиститься», вывозила в места силы – «набраться соку земли». Иногда обращалась за помощью к отцу – за какой-нибудь вещицей или обсудить деталь интерьера в постановке. Он мотался на блошиный рынок ради ее заказа, советовал, какая именно расцветка ткани придаст галстуку качество «от Шакса», чтобы его, галстук, мог носить какой-нибудь франт чеховских времен. Отец был знатоком множества давно канувших фактов и, казалось, знал всё и вся – от ремонта автомобиля до радиотелескопов, от изготовления по античной моде сандалий до половой жизни шершней. Общаясь с Беллой, и я невольно перенимал кое-какие местные навыки своего родителя.

Встретившись со мной в полиции на приеме у следователя Шимона Леви, поначалу Белла была строга и утилитарна: «Может быть, присмотришь за Ватсоном, а то помрет собачка от горя». Потом зачем-то стала брать меня, как некогда отца, в специальные шаманские места, куда ездила, как в храм, на выходные. Это могли быть и пустыня, и горный лес, и берег Иордана. Суть камлания состояла в обособленной медитации: Белла оставляла меня, а сама отходила в сторону и исчезала из виду. Полдня мы проводили порознь, почти и не разговаривали в дороге. Обычно во время ее шаманской службы я разбирался с очередной порцией отцовских дневников, которыми занялся из беспомощности, но однажды отправился гулять и случайно наткнулся на Беллу, стоявшую на опушке. Было стыдно подсматривать, но я увидел, как она, будто цапля, подтянула вверх ногу, постояла, вытянув сведенные руки к небу, что-то негромко мыча. Потом стала раскачиваться и вдруг как завопит, совершенно животно-диким голосом. Я не видел ее лица. Но представил, как оно должно быть искажено звуком, на какой не способно ни одно разумное существо. Я опешил и пригнулся, соображая: что же, не я ли сам стал причиной этого вопля, – но нет, – и я поспешил отступить, понимая, что оказался свидетелем чего-то интимного.

Обычно мы вечером приезжали на место, ставили палатки при свете фар, на рассвете Белла куда-то уходила, возвращалась, когда я уже возился с горелкой и джезвой, вместе пили кофе, а затем я обходил местность, получив наставления: не двигаться в том или другом направлении, не трогать здесь ни одного камешка или коряги, курить только у машины и так далее. Тем временем Белла наряжала какое-нибудь дерево украшениями из обрезков рюшей, бисера, кружев, оставшихся после пошива реквизитного платья в театре, и я вспоминал, как мы с матерью вместе снаряжали елку, ставили табурет, чтобы пригнуть макушку и водрузить стеклянно-полую звезду. Тотемом Беллы была Белая Медведица, и она полагала, что минералы собирают тусклое время миллионов лет, подобно тому как линзы телескопа стягивают свет созвездий.

Есть города на планете, что безразличны к человеку и диктуют ему собственное устройство. Долгая жизнь в таких пространствах общности преобразует человека в соответствии с бытием самого города, сводя влияние личности к минимуму. Иерусалим отцом относился именно к категории «городов скромности», переселившись в которые, любой богач становился горожанином – так любая планета, будучи сравнена со звездой, превращается в обломок.

Замаскированное преимущество Пузырька в рельефе, сжатом горами и холмами, долинами и оврагами, подпорными стенами и садовыми террасами, руинами и стройками новых кварталов, в соединении с военным выбором преобладающей высоты и, следовательно, баллистической широты обозрения, каковое открывалось уже с порога, превращали его в настоящую дозорную опору. Башня отца была своего рода зрящей его, ландшафта, проекцией на самое себя, служа в соответствии с изначальным предназначением – каждый дом в Иерусалиме строился еще и как крепость; а как иначе жить во времена, когда городские ворота закрывались с заходом солнца, издавая под натиском охранных турок в засаленных фесках оглушительный вой, от которого у ночных сторожей потом еще долго болели зубы и ныли плечевые суставы.

Мы прокрадываемся в Пузырек и заглядываем за плечо отца, откинувшегося на спинку стула; он грызет карандаш, щурясь на раскрытые книги, в которые всматривается настольная лампа, уже прочитавшая подле себя веер листов, покрытых крупным неряшливым почерком. Перед нами верстак, отцов лучший друг, – нелаченый икейный стол, изгвазданный стеарином, изрезанный перочинным ножом, точившим здесь грифель, шинковавшим табак. Стол кормил своего хозяина сытно и экономно, в основном борщом, чечевичной похлебкой, ухой из лососевых голов, марокканским помидорным супом, но главное – хорошей работой, по которой отец после походов тосковал, как скучает рыба по морю. Сейчас на столе чашка с остатком масала-чая, хвостики маринованных перчиков, заветренный хумус на блюдце, посыпанный иссопом с зернышками кунжута, кусок питы, скомканная салфетка, обертка фольги, надломанная зубочистка. Стол следит за нами хмурясь, недовольный нашим любопытством: ведь хозяин его чýток и уже косится в угол, где собрались после заката зрячие иерусалимские сумерки. Но вскоре он снова увлекается, и нам удается приблизиться так, что тот, у кого слух тоньше, наверняка слышит, как он бормочет себе под нос и потом записывает. Нам не видно строк, плечо заслоняет, мы лишь замечаем в воздухе тающие следы уносящихся повыше, к склонам Восточного Тальпиота, духов поэтической речи.

Я машинально следил за разогревавшимся обсчетом памирских данных – мне теперь было важно сосредоточиться на последних отцовских идеях, если только я мог ручаться за реконструкцию верхних слоев залежей черновиков. Беловых текстов почти не попадалось – законченность не была сильной чертой отца, и особенно в прошедшее десятилетие, после выхода в свет его последней книги «Четыре оливковые косточки» (имелась в виду знаменитая находка археологов, сумевших датировать медным веком капище в Араде по обнаруженным в каменной кладке оливковым косточкам: строители всех эпох на востоке в обеденный перерыв присаживались на незавершенную кладку и перекусывали хлебом с оливками).

Вся жизнь отца, в общем-то, состояла из лирических и не слишком отступлений, но мне в любом случае требовалось отыскать результирующее направление его метаний, чтобы хоть как-то сузить свои поиски. Почему он пропал? Его всегда привлекало отшельничество; я говорил ему, что это форма бегства, и однажды услышал в ответ: «А хоть бы и так».

Много записей из верхних слоев относилось к работе, которую я озаглавил бы «Библейское откровение В.Д.Поленова: пейзаж как „человек в ландшафте“ и сознание как „храм в мироздании“». Отец всегда был увлечен Поленовым, судя хотя бы по тому, что множество пожелтевших репродукций палестинского цикла было развешано на всех уровнях Пузырька. Я помнил, что в последние годы Поленов стал для отца чем-то вроде наваждения. Началось с того, что коллекционер Исаак Камилевич, бывший советский инженер, а ныне американский пенсионер, жилистый, лысый и усатый дядька, с сильным рукопожатием-лопатой, вежливый и хитрый, напал на след поленовских картин, исчезнувших после выставки 1924 года в Нью-Йорке. Тогда молодое советское правительство остро нуждалось в валюте – и продавало по миру всё подряд, всё, хоть на что-то годное. За бесценок оно и толкнуло с молотка картины художника, чудом отстоявшего свое имение перед угрозой конфискации. «Чудо» это носило фамилию его старого приятеля Луначарского, но даже и ему Поленов не посмел напомнить о словно бы канувшей в Атлантике целой главе его личного Евангелия, исполненного языком пейзажа. Камилевич купил пару этюдов на гаражной распродаже респектабельного квартала городка Стэмфорд в Коннектикуте. Хозяева не выказали почтения к «быстрым» пейзажам: кипарисы, руины, прекрасная юница идет по горной тропке, держа за поводья ослицу, или же стоит у косяка дверного проема, поднеся ко рту руку, сдерживая восклицание. В Израиль Камилевич приехал, чтобы по следам экспедиций Поленова снять фильм в жанре «как было и как стало спустя век». Случайно попав на экскурсию к отцу и впечатлившись, он сделал ему предложение вместе поискать на карте точки, с которых Поленов писал свои пейзажи. Отец согласился и взялся за дело с той же пылкостью, с какой его лабрадор срывался с поводка, завидев пенную полосу морского прибоя. Камилевич рассчитывал только сделать рекламный любительский фильм для своих приобретений, перед тем как предложить их аукционным домам. Отец же из этого скромного предприятия извлек жемчужину: он собрал репродукции почти всех картин цикла и полгода носился по стране, выверяя намеченные Поленовым тропинки, валуны, иерусалимские и вифлеемские переулки, линии горизонта, ступенчатую перспективу ландшафтов в тех или иных местах. В результате он догадался о главном: Поленов, будучи командирован масонской ложей «Гелиополь», рядовым послушником которой состоял, приезжал в Палестину с распространенной среди масонов целью: наблюдая руины Палестины и широких окрестностей, собрать сведения об архитектурных навыках строителей иродианской эпохи, когда Второй Храм достиг апогея своего физического существования.

Кстати заметить, одним из любимых героев отца был царь Ирод – новатор архитектуры и дерзновенный эстет, понимавший, что единственный способ отвратить от себя главное оружие ненависти евреев – забвение – это гигантское строительство во всей вверенной ему провинции – и в масштабах, сравнимых с египетскими пирамидами, под стать каковым и был отстроенный Иродом для своих враждебных подданных Храм. Однако деяние это так и не сберегло его гробницу на холме Иродион, вершина которого так хорошо просматривалась из Пузырька. Но особенно восхищало отца не множество Иродовых убежищ – крепостей, дворцов, – а его дерзновенное эстетство: ради единственного представления царь мог построить театр на Иродионе только для того, чтобы, помотав Марка Агриппу по пустыне в колеснице, отмокнуть с ним в бассейне, затем подняться в царских носилках на вершину дворцовой горы и насладиться «Антигоной» в декорациях Иудейских холмов, ныне не сильно искаженных бетонными кубиками разбросанных поселков.

Масоны почитали Храм в качестве явленной копии Вселенной, а его строительство – одним из важнейших дел, которое предпринимает человек, соучаствуя в творении мира. Возникновение у человечества садов и храмов в представлении масонов означало конец кочевого варварского образа жизни и начало досуга искусства и цивилизации, хотя бы и в ущерб сытости. Сады и храмы увенчиваются созданием книги и с ней – воображения мира, ибо все существующее – от элементарных частиц, генного кода и видового разнообразия до виртуальных миров и звездной бездны – это слова, что подчиняются разным грамматикам – естественных языков, физических законов или математических теорем.

Отцу была близка убежденность Поленова в том, что пейзаж – это преобразование Вселенной в состояние мысли. «Почему пейзаж может быть красивым? – спрашивал себя Поленов, и я вспоминал Юту и Ротко. – Почему новая живопись все-таки оказывает впечатление на зрителя? Разве геометрия палитры не древний отпечаток на сетчатке неба и причудливых скал? Что глаз видит и чего он не видит в ландшафте? Полагаю, в этом свойство мозга, преображающее наше зрение». Поленов подбирается к тайне света палестинского пейзажа, и отец обводит эту выписку рамкой: «Солнце выжигает на сетчатке отпечаток-негатив, как на серебряной пластинке: иерусалимские холмы ослепительны и оставляют на зрительном нерве скудный отпечаток тьмы». Здесь же отец помечает: «В 1920-х годах близ Старого города располагалась глазная клиника! Художница Анна Тихо, жена офтальмолога, точно передала теменное свойство света Иудейских гор. Она показывала свои картины больным, развешивала их по всему дому, будучи уверена в их целительности».

Посылая Поленова в Палестину и Египет, «Гелиополь» старался поспеть вслед за французскими братьями: ложа Эрнеста Ренана ранее снарядила в путешествие на Восток писателя и археолога Мельхиора Вогюэ, и тот привез из Палестины труд «Иерусалим», в котором была опубликована его версия археологического плана Храмовой горы. В братском соперничестве русские масоны поспешили сравняться с французскими и поручили Поленову создать собственную версию Храма, завершенного Иродом. Свое решение художник представил в полотне «Христос и грешница». Христос был списан с основоположника русского пейзажа Исаака Левитана, а задник картины – часть стены Храма – написан на основе кропотливых изысканий Поленова по результатам его путешествия.

Биография Поленова как масона обрывается с началом революции. Едва оставшись у художника в собственности, его усадьба Борок становится прибежищем просвещения в духе толстовского общества. От масонства Поленов оставляет себе лишь неостриженный ноготь мизинца и фразу: «Я не художник, я – мастер». В ней он подчеркивает именно масонские полярности – Творец и Мастер, Мастер и Подмастерье, – делая, таким образом, свое путешествие в Тир, совершенное в 1889 году, к гробнице архитектора Храма, главного героя масонских мифов по имени Хирам, еще более осмысленным.

Если вкратце следовать отцу, Поленов понимал пейзаж как древнее художественное произведение, сформировавшее сознание человека, само его восприятие: «Создатель обозревает храм Вселенной глазами человека, – писал Поленов. – В будущем, вероятно, когда ученики Бехтерева научатся заглядывать в сознание, можно будет восстановить саму личность по тому, как она видит мир, как она выписывает ландшафт на ретине».

Кульминацией и, в сущности, завершением работы отца стала идея отыскать в утесах, продолжающих подножие Масличной горы, пещеры, которые служили естественными камерами обскура. Стены этих полостей могли запечатлеть контуры Храма, стоявшего напротив пещер когда-то на протяжении веков, которых, как полагал – и был прав – отец, более чем достаточно для того, чтобы известняк изменил свой цвет под воздействием снимка уникальной выдержки почти в тысячелетие, сделанного самим временем.

На стенах в отцовском жилище особое место занимали абстрактные разводы ржавого цвета, отпечатанные на фотобумаге. На эти отпечатки отец тратил последние деньги, поскольку убежден был в их бесценности – это была макросъемка стен в пещерках и нишах, усеявших склоны Масличной горы и утесы Геенны. Отец часами всматривался в эти узоры, созданные дождями, ветрами и разностью освещения, лента которого веками наматывалась на земную ось. Ему несколько раз казалось, что что-то осмысленное он в них разглядел, и он проклинал себя, что не способен это зарисовать, да и не доверял в этом деле видениям. Однажды спросил меня: «Дружочек, а есть ли возможность написать такую программу распознавания, которая бы справилась с различением в этих абстрактных полотнах геометрических образов?» Я пожал плечами: «Многое возможно, но зачем?» Папка возмутился: «Ты остолоп. Если ты когда-нибудь создашь программу, способную определить в этом тумане очертания Храма, я посажу тебя на закорки и прокачу вокруг Иерусалима». Меня настолько поразило это гомерическое предложение, что я невольно стал подумывать над сформулированной задачей. Потом, когда я сам подолгу следовал взглядом по вывешенным над рабочим столом пещерным снимкам, мне тоже стало казаться, что я вижу в них какой-то смутный силуэт, будто исполненный сильно размытой акварелью, немного напоминавший один московский ампирный дом, где когда-то доводилось бывать.

Глава 13

Корпускулы и волны

В случае камер обскура, туманные снимки которых с указанием номера той или иной пещеры были распечатаны и лежали сейчас абстракционистской грудой на подоконнике, было над чем подумать. Работа моя над памирскими данными как раз и была посвящена идентификации сложных образов, восстановлению из тумана размытости графических данных – точных траекторий. Теперь я мог бы приложить свои достижения к распознаванию более четких очертаний Храма, тем более что несжимаемые части массива данных проекта «Памир» мне удалось интерпретировать как алгоритм и замкнуть его на самого себя, причем с успехом. Мне было интересно посмотреть, как данные темной материи справляются с сакральной задачей восстановления Храма. Работа эта была бы огромная, но выполнимая; я прикинул и стал думать.

Среди поленовских записей нашлись еще рассуждения отца, нужно ли восстанавливать Храм, а также упоминание о том, что композитор Скрябин был одержим идеей написания «Симфонии Конца», исполнение которой в некоем специально для этого построенном храмовом ашраме где-то в Индии приблизило бы пришествие Христа и конец времен. Мне запомнился такой отрывок, непонятно кому принадлежавший – Поленову или отцу: «Смысл есть понимание в ауре тайны. Если не сокрыть – многое исчезнет. А есть такое сокрытие, которое только приумножает значение. Почему мы почти ничего не знаем о самом важном периоде истории цивилизации? Не потому ли, что именно сейчас пришла пора протянуть руку и продавить пальцем слой сажи забвения».

Пузырек находился подле нижнего акведука, идущего извилистой узенькой терраской от Вифлеема на Храмовую гору, самого древнего из четырех акведуков, направлявшихся из разных мест Хевронского нагорья в Иерусалим.

Источник, питавший некогда этот водовод, бьет до сих пор, и в первый же день Ватсон привел меня туда: пес сразу взял надо мной шефство и ходил, куда привык. Петляя тропами через руины и оливковые сады, однажды мы наткнулись на верблюжью семью – самка с верблюжонком ютились в скудной тени, а самец грозно восстал, надвинувшись на Ватсона, прянувшего от живой коричневой горы в облезлой шкуре. Позже в записях отца я еще встречусь с этой верблюжьей парой и узнаю, как Ватсон купался в их питьевом корыте при полном изумлении мозоленогих гигантов, как он сдружился с привязанной у шалаша собачкой: некоторые семьи из Вифлеема пытались самовольно обжить эти разоренные сельские наделы.

Я унаследовал от отца собаку и автомобиль – тарахтящий «жук» с пацификом на капоте, выкрашенный в цвета бронетанковых войск, что делало его незаметнее валуна в запретных зонах, а уж тем более среди полупрозрачных холмов, террас, заросших задичавшими злаками, – по их появлению под ногами археологи определяли близость каких-нибудь руин.

Иерусалимские холмы, пригорки и горы полны могил. Воображение легко прокладывает здесь подземные ходы, ведущие в долину Кедрона, по которым кости воскресших придут к Масличной горе, ведомые призывом шофара[15], рисует тусклые видения Храма, проступавшие в небе в безлунные ночи. Всё это хранил и за этим присматривал рillbox, расположенный на улице Варшавского восстания. Послуживший хорошо и англичанам, и Хагане, и жуликам с Махане Иегуда, и бездомным, Пузырек в 1950-х стал прибежищем богемы, одновременно романтичной и циничной, безрассудно веселой и отчаянно печальной, нищей, одетой с чужого плеча, татуированной лагерной цифирью – на прощание с Европой, с которой они расстались после того, как их сородичи удобрили ее поля. Единственное, что было у израильской молодежи тех лет, – убежденность, что ей нечего терять.

Сначала Пузырек использовали как афишную тумбу, немного великоватую, затем к этой «военной будке» (так называла рillbox одна из «звездочек» «Ахбарим бе клув» Инга Фельдман, сухая блондинка с акварельно-зелеными глазами, не выпускавшая из пальцев сигарету) присоединили волшебную шкатулку театра; сад разросся, обнесенный оградой, бронированные ставни сменились окнами, кипарисы вытянулись, и стало очевидно даже тому, кто никогда не заглядывал внутрь: Пузырек был высотным бескровным жертвенником, облитым вместо крови закатом. Он владел одним из крыльев иерусалимского ландшафта, обладал вознесенным корнем, ростком, из которого произрастало до небес растение зрения. Из кроны этого хрустального дерева обзоров открывалось раскидисто-сосредоточенное расположение города; его союз со спуском к Мертвому морю через пустыню, полную складчатых гор цвета верблюжьей шкуры, в самую глубокую впадину на суше рождал ощущение, что Иерусалим – это парящий над бездной остров.

Отец говорил о Пузырьке, что тот похож на рожковое дерево, растущее со дна колокольной пещеры, отец видел такое в холмах под Бейт Гуврином, где в пещерах издревле устраивали голубятни, высекая тетраэдры углублений для гнезд в стенах. Рожковое дерево особенное, его стручки напоминают по вкусу пастилу, а семена использовались для измерения веса драгоценных камней. Ствол царь-дерева был погружен в сумерки пещеры и поднимался в полуденный зной – вот это сочетание света и полумрака, лунного невнимательного мира и пристального солнечного, их разделение наяву (состояние, подобное тому, что отец наблюдал в 1998 году во время полного затмения, когда конус тьмы вдруг стал излучаться почерневшим солнцем и понесся шлейфом под вой собак и птичий переполох по штилевому морю), такое магическое сочетание тьмы и света – корневое для палитры Иерусалима.

Итак, стоя над главной жилой Иудеи, натянутой по воле царя Давида-псалмопевца, барражируя мысленно над пуповиной, по которой народ совершил еще одно восхождение – теперь из страны в государство, – над дорогой, по которой ковчег был перевезен из Хеврона в Иерусалим, над трактом, по которому позже в Вифлеем ковыляли волхвы, мы зрим в известняковый скальный монолит, в «материк», как говорят археологи. Некогда бывший морской толщей, ныне он реет островом полусвета, промытого временем, грунтовыми водами тысячелетий. Этот лунный сумрак полон скопленного смысла, в нем хранятся и путешествуют мертвые и размышляют живые, в нем вóды забвения питают оливы и смоковницы, в колокольных его пещерах обитают птицы, и со дна кое-где в дыру в куполе подземной голубятни тянется в ослепительный жар рожковое дерево. Вот такой была жизнь в Пузырьке, где солнечный и лунный свет трудно было отличить друг от друга, они менялись к новолунию местами или застывали, обладая независимым от Солнечной планетной системы ритмом, – как и положено в том месте, где время два тысячелетия назад выплеснулось в мир без остатка, его, мир, наполнив свежим током, а в Иудее, подобно иерихонской розе, замерев и иссохнув в ожидании воскрешения.

После смерти Янки и пяти лет в приюте францисканцев, иногда съезжая на алкоголь, отец стал угрюмо замечать, что дни похмелья – реально вырванные годы, и, даже если выпивать только пару раз в неделю, набегает за год до трех месяцев аутодафе; это не только обращает в пепел урожай возлияний, но впечатляет: появляется пятое время года, которое хуже зимы. Со временем он охладел к алкоголю (но не к хорошему вину) настолько же, насколько припал к психоделическому образу жизни, и порой повторял: «Мужчине нужен побег так же, как женщине необходим очаг. Скитание для мужчины – это крепость. Пустыня и литература – мое бегство».

С некоторыми друзьями отец переписывался собачьей почтой. Он выпускал Ватсона с переметной сумочкой на шее, где лежали морковка, записка с приглашением в гости и листок, на котором было напечатано на иврите: «Собака знает, куда идет». Ватсон преодолевал подъем через кипарисовый лес на Рамат Рахель, где непременно обходил лисьи и шакальи метки, чтобы потереться о них шеей и мордой и брызнуть свою собственную, после чего ему оставалось пересечь оливковый сад с тремя оливами на бетонных чашах-пьедесталах, по замыслу скульптора символизировавших оторванность корней еврейства от земли. И вот перед ним открывался южный квартал Тальпиота, в одном из двориков которого за никогда не запиравшейся калиткой сидел, с друзьями или без, Петя-Сильвер, мастер курительных трубок. Завидев Ватсона, Сильвер откладывал инструменты, шел в дом и, неторопливо прихрамывая, возвращался с коробкой из-под сигар, доставал оттуда заготовленный гостинец, писал ответ и вкладывал в сумочку, болтавшуюся на шее собаки; затем вынимал оттуда морковку, разламывал ее пополам, одну часть скармливал псу, вторую укладывал назад, и Ватсон трусцой отправлялся в обратный путь, чтобы вскоре быть вознагражденным другой половинкой морковки.

Было у отца и такое хобби: он сажал в саду разные растения, обломки которых собирал после бури у палисадников, ставил в банки с водой, дожидался корней, пересаживал и ухаживал за ними с безумием англичанина, поселившегося наконец на пенсии в загородном доме. Были у него и любимцы – он обожал дрок, выращивал его пяти видов, особенно ценил португальский, с желтыми цветочками, покрывавшими веревочные стебли растения. Праздничные метелки напоминали ему о первых походах во время студенческих побегов в весенний Крым, в пустынный Севастополь, ночевку на Историческом бульваре, заросшем выше головы этим дроком, который свисал благоухающими солнечными копнами с подпорных стен.

Имелся у отца в хозяйстве улей, к которому я боялся подходить, хотя маска пчеловода и дымарь висели рядом на стене. Отец боготворил пчел и не раз рассказывал мне об Ироде, закатавшем умерщвленную по его же ревнивому приказу юную Мирьям в мед. Улей стоял на крыше Пузырька, неподалеку от лежанки, так ловко прикрытый навесом из разломанной корзины, что перепончатокрылые заходили на посадку только с края крыши, и можно было в безопасности следить, как пчелы в шароварах пыльцы ниспадают по глиссаде, вползают-выползают на леток, трутся усиками, срываются в полет, а потом пойти гулять с Ватсоном и наблюдать своих же пчел у какого-нибудь очередного расцветшего в садах медоноса. Каждое новое цветение отец праздновал, выламывая к чаю немного новых запечатанных сот. Он понимал пчел как собирателей пространства, дающих сгущенный вариант ландшафта в виде нектара. Сохраненная в меде мумия царской возлюбленной, раскинувшейся чреслами по холмам, представлялась ему в янтаре медовой капли. Отец был убежден, что улей – прообраз не то тоталитарного государства, не то Царства Божьего на земле; он видел в пчелах кибуцный Израиль и Россию, где выдуманные Бердяевым русские люди, уподобленные древним евреям, взвинченные мессианским сознанием, ждущие мессию, жили оплодотворяющим их своей ревностью Богом. Пчёлы завораживали отца давно, и он даже написал поэму, где кровь казненного героя распылялась по цветам и потом призрак его стал обитать в улье, куда кровь внесена была пчелами вместе с нектаром. «Мед и кровь по химическому составу необычайно близки», – писал в примечании отец.

Я был в числе трех десятков адресатов, получивших когда-то эту поэму вместе с изредка присылаемыми новыми текстами. Теперь же я наткнулся на ее черновики, где на полях нашлась такая запись: «В Библии текст питается тайной так же, как это делает поэзия. С Богом можно говорить только в поэтическом ключе, поскольку именно поэзия есть то ремесло, которое дольше других занятий позволяет homo sapiens обращаться с тайной, – невыразимостью ли, пусть метафорически и лексически незамысловато, или наоборот, но именно поэзия обучает слова обращаться к незримому. Поэзия, как и священные тексты, сочиняется под камертон выверенности сообщения: все слова в нем подлежат прочтению Богом. Начиная именно с библейских и поэтических столбцов, текст человечества претендует на священность, и потому пригоден для выстраивания канонизирующей иерархии. Текст постепенно становится царем цивилизации, и это главное ее изобретение. Ни вечности, ни Бога, ни времени без человека не существует. Как только между личностью и молчанием снимается преграда – тут же возникает Бог. Но как именно эфир, делающий людей способными существовать как общность, слепляющий их пониманием, сотрудничеством, законом, отождествляется с Богом?»

Я ухватился за эту цитату, потому что она совпадала с моим убеждением: именно согласно законам природы взаимодействие сознаний рождает необходимость учитывать других людей. Наше тело подчиняется законам естествознания. Так почему же сознанию не быть согласным с той же грамматикой природы? Мораль рождается, когда один человек ставит себя в зависимость от существования другого, подобно тому как элементарные частицы связывают свои волновые функции, подчиняясь неизбежности закона природы, – думал я вопреки завету Ньютона, с одной стороны, «не измышлявшего гипотез», однако с другой, теологической, – погружавшегося в глубоко воображаемые материи, хоть и воплощенные в призраке Храма. Мир без морали – это мир корпускул, которым безразличны другие частицы-личности, они лишь сталкиваются между собой, в то время как моральный мир связывает личности в общую волновую функцию. Рождающаяся неопределенность, то есть умаление детерминизма, может быть интерпретирована как надежда. Мораль происходит из законов природы, и сознание обладает волновыми качествами, хотя, скорее всего, оно макрообъект. Мораль – это что-то вроде закона тяготения. В ней есть прогресс и варварство, ибо не каждая культура способна воспринять законы Ньютона и тем более квантовую механику с тем, чтобы понять, что многие аспекты так называемой большой проблемы сознания могут быть развиты, если принять допущение, что сознание (Я) подобно элементарной частице: обнаружить Я нельзя, но оно существует; Я взаимодействует «волновым» образом с другими сознаниями, при том что с очевидностью цельно и неделимо; Я способно к «туннелированию», то есть обладает воображением, и так далее. Парадоксальная задача состоит в том, чтобы понять, как мозг – макроскопический стохастический объект – порождает элементарность. И красота этой задачи говорит о том, что она не бессмысленна.

Глава 14

Шимон Леви

Однажды отец показал мне в Эйн-Кареме, в университетском госпитале, нобелевскую медаль Альберта Эйнштейна. Небольшая, с ломтик пеперони, червонного золота. Вручена она была формально за открытие фотоэффекта, но на самом деле – за теорию относительности. Охранник с картофельным носом, как у Рембрандта, со спины присматривал, как я стираю пальцами пыль со стекла тусклой витрины.

«Понимаешь, родной, – сказал отец, – некогда наука не отличалась от мистических исследований. Библейский Енох поведал людям, что звёзды суть огненные горы, обладающие протяженностью, а не дыры в куполе небесных сфер. В XX веке общая теория относительности сообщила человечеству о законах пространства и времени, которые соблюдаются с немыслимой точностью – на семь порядков большей, чем законы классического, видимого мира, законы Ньютона. Следовательно, законы воображения, законы невидимого мира, если угодно, мира мистики („для непосвященных“), законы, например, не познаваемой для большинства квантовой механики – сущности фундаментальные не только для мироздания, но и для человеческой жизни. Разум же обыденности до сих пор еще находится в рамках, когда грозовую молнию проще приписать колеснице Ильи-пророка, а не уравнениям Максвелла.

Пока не было квантовой механики, человек прекрасно без нее обходился. Сейчас такой „изоляционизм“ профанического существования не просто бессмыслен – он служит злу. И не только в плане общего ущерба просвещению, но хотя бы потому, что корневой принцип этики – принятие во внимание мира иного сознания (того самого библейского „ближнего“) – лежит в основе принципа неопределенности Шредингера. Ибо метафизика, в сущности, и есть физика: почти всё, что нас окружает и изменяет мир, основано на законах той области мироздания, что была открыта лишь благодаря пытливости разума, а не полноты эксперимента. Наука давно и плодотворно не столько заменяет теологию, сколько ее углубляет.

Глубинное содержание мира непредсказуемо. Оно выше логики, и от ученого требуется постоянная готовность к открытию в нем связей, несовместимых с привычным мышлением. Как воображение оплодотворяет мир и рождает новый смысл? В 1920-х годах остро стояла проблема смены научной парадигмы: новое видение физического мира не укладывалось в сознании ученых. Новое мировоззрение, связанное с открытием микромира, требовало пересмотра основных положений в философии науки.

Истина – та сущность, что открыто прорастает в мир. Ложь – обрезанная сухая ветка. XX век – груда такого валежника: идеологий, фундаментализмов и т. д.

Если отвлечься от исторических деталей, проблема человечества остается все той же: есть мораль или ее нет. Гитлер считал, что главную загвоздку для рода людского – мораль – придумали евреи. В общем-то, именно потому он и решил совместить устранение этого препятствия (то есть морали) с уничтожением его „изобретателей“.

В чем надежда на то, что удастся снова справиться с пришествием Хама? Как бы это идеалистично ни воспринималось (хотя в законах природы мало романтизма), надежда в том, что наука – а именно квантовая механика – дает нам основание говорить, что определяющий принцип этики – необходимость принятия в расчет мира других личностей – есть следствие законов природы, а не случайная мутация культуры. Именно это является главным оружием против тьмы. Ибо можно победить человека, народы, государства и империи, но не законы природы, благодаря которым Кант дивился моральному императиву и звездному небу.

Роль квантовой механики в сознании XXI века должна преобразить мышление и образ жизни человека. Сколь бы утопически это ни звучало. Ибо только с помощью утопии мир способен потянуть себя за волосы из бездны».

Я стал часто бывать в местах, особенно любимых отцом; Эйн-Карем был одним из таких мест. В здешний госпиталь потом поместят Шимона Леви, и тогда я стану ездить к нему. Пока я не освоил «жука», я приезжал сюда на автобусе, шедшем через религиозные районы; среди пассажиров можно было увидеть женщин, уткнувшихся в замызганные молитвенники, старцев с запекшимися лицами в сопровождении внуков или учеников или, как однажды (и я никак не мог перестать рассматривать его), молодого ашкеназа в обтерханной шляпе, с выражением святого отчаяния на тонком красивом лице. В таком облике актер Тараторкин стоял в роли Раскольникова на мосту через Мойку, с той только разницей, что еврей никого не собирался убивать, а был озабочен личным несовершенством и нищетой, из века в век одолевавшей его род; часть этого рода – крохотный чумазый мальчик, в кипе и c пейсами-парусами, – держался за полу отцовского лапсердака с выражением вселенского доверия, не сочетавшегося с трагедией сомнения, запечатленного в межбровных складках на лбу отца. Я нащупал монету в десять шекелей, притерся на выходе и двумя пальцами опустил ее в чужой карман, чтобы тут же шагнуть из автобуса и вдохнуть свежесть уже тронутого солнечными лучами тумана, скопившегося за ночь на блюде долины, вскормившей когда-то Иоанна Крестителя.

Шимон Леви был рослым, бритым наголо мужчиной с фигурой гребца. Немного сутулый, он нес свое тело с привычкой человека, способного спешить только по особенным случаям, и обладал лицом философа, понимающего, что мудрость – это всего лишь искусство терпения. Я казался ему тем, кто нуждается, чтобы его выслушали, хотя Леви и намекал, что дело отца, возможно, не просто несчастный случай, вопрос только в том, где тело. В пустыне даже при недалеких походах опасно; пусть отец и не «чайник», но всякое может случиться вдали от жилья с человеком за шестьдесят.

Леви не верил ни во зло, ни в добро, ни в высший смысл существования. Разведенный неуживчивый мужик, тративший зарплату на обучение двух сыновей и уход за престарелой матерью, Леви ощущал где-то глубоко тихое тлеющее отчаяние. Время от времени оно прижигало его изнутри, в области грудины. Раньше он бы забылся работой. Уже давно, когда он пробовал думать о душе, она представлялась ему куском угля, покрытым пеплом личного времени. Если подставить его дуновению тревоги, он наполнится жаром и светом, растает. Если оставить в покое – остынет, погрузится в черноту.

В один из дней, когда я присел на свою излюбленную скамейку перед институтом Шаретта в Эйн-Кареме, чтобы покурить на краю обрыва, в стороне от пространства, где спешили к стоянкам врачи, биологи, медсёстры и фельдшеры, студенты гуляли с ноутбуками или бегали по скользким от напáдавшей хвои дорожкам, – просто тихо посидеть, глядя на черную после захода солнца лесистую чашу Эйн-Карема, на огни ярусов и кварталов Иерусалима, на тускневшие купола Горненского монастыря, – я завис в размышлении об огнях автомобилей, ползущих по дуге в направлении к Мевасерет Цион. Я подумал, что зрение и мысль сделаны из того же праха, что и Вселенная, все ее звезды, галактики, туманности, звездный газ, наполнивший парсеки. И в то же время огни города: окна, лампы, люстры, фонари, экраны мобильных телефонов и фары машин, – всё это имеет напряженность той же природы, что и поля молекулярных заряженных токов, сочетающих между собой биохимическое устройство нейронов. Человек есть крупинка природы, безделушка (в самом деле, что мы знаем, например, о муравьиных чингисханах, сталиных, гитлерах, что мы вообще знаем об истории насекомых, животных; подумать только, сколько там может скрываться смысла, в том числе ужаса). Человек – прах, щепотка молекул. Однако они так сложно составлены, что этой сложностью превосходят искусность неживой Вселенной, если только в принципе возможно отделить живое от неживого. Искусство – это точная организация сложности. Но какова сложность слова? Для сотворения его требуется сознание, именно поэтому слово обладает чрезвычайной сложностью, ибо оно создано тем, что не способно быть отделенным от тела, идеально отвечая за взаимное превращение живого и материи: молекул, огней, нолей, единиц, улиц, окон, звездных туманностей и всего остального, чье обладание душой представляет собой самый интересный из возможных вопросов.

Выезжая из госпиталя в потемках, я ощущал себя летчиком, поднимающимся над далеким сверканием окон в ночных горах, над антрацитовой оправой провалов, склонов, ущелий. Я схватывал руль крепче и представлял, что держу штурвал, набирая высоту по петлистому шоссе, которое словно бы следовало над аэродромной долиной строгому коридору маневров. Я представлял, будто сижу в кабине «Сессны», и подсвеченный мокрым блеском дождя пунктир гирлянды маячковых шаров, навешанных на линии электропередачи, тянется внизу подобно поплавкам невидимой сети, улавливающей таинственных воздушных рыб, что скользят по самому дну, – невидимых днем, а ночью проступающих слитками тумана. Таким – воздухоплавающим, открывающим настоящие высоты с карнизов серпантина – был ночной путь на Мевасерет Цион, поселок, на окраинах которого пересекались многие пути, стягивающиеся со всех концов Иудеи к Иерусалиму.

Отец же жил в особенном месте близ Рамат Рахель – там англичане строили в пустыне полицейские участки, и патрули, в пробковых шлемах и верхом на верблюдах, присматривали за разбойными бедуинами и дерзкими еврейскими поселенцами, то и дело норовившими заселить какой-нибудь уголок, снабженный водой, возвести дома на руинах византийских времен, насадить сады – и пострадать всей общиной от эпидемий и малярии, с которой британцы пытались справиться высадкой эвкалиптовых рощ: лепестковые радиаторы обильных крон выкачивали грунтовые воды из малярийных болот, а саженцы привозились из Австралии. В те времена Лоуренс Аравийский исследовал Негев, зарисовывал руины Халуцы, раскапывал серебряный клад в Мамшите, где при Великом землетрясении византийской эпохи под развалинами налогового управления этой столицы Пути благовоний был погребен годовой сбор.

Напарник закрыл глаза, протянул Шимону Леви трубку и прошептал, выпуская дым:

– Амброзия, а не табачок.

Леви макнул пламя зажигалки в чашку трубки и снова уставился сквозь зеркальное стекло КПП. За ним десантник со снайперской винтовкой, взятой наизготовку, трепался со знакомой девушкой-капралом, приотставшей от патруля, который двигался в сторону Цепной улицы.

– Ты бы шел. Когда явится, я его приму как родного.

– Да, – сказал Леви. – Солнце сядет, и двину.

– Тем более у тебя там гости.

Шимон Леви поднял брови.

– Тот чудик. Сказал: только с тобой будет говорить. Хоть спровадишь его.

Леви промолчал. Зачастил к нему этот русский. Всю неделю ходит. Впрочем, кто в этом городе нормальный?

Леви проводил взглядом девушку-капрала и выглянул из будки КПП, чтобы выпустить дым.

– Али зря паниковать не станет. Даром, что ли, уже вторая группа спасателей его найти не может. Если бы от него еще толк был.

Леви затянулся поглубже и сглотнул дым.

– Похоже, подрядчик сдал Али, – сказал Леви. – Теперь ему приходится по всему Восточному Иерусалиму скакать. На связь выйти боится, послать прикрытие некуда. И, пока мечется, может дров наломать с перепугу.

Напарник шагнул из КПП, ругнулся. Теперь это была их рабочая мигрень: нынче часто приходилось латать агентуру на живую нитку. Они никогда так не работали, с таким риском провала. Толпа из глазеющих по сторонам туристов, из спешащих к Стене Плача ультраортодоксов в разнообразных шляпах и одеждах, в париках и тюрбанах, из юных торговцев, выверенными движениями пропихивающих тележки с товаром и деятельно вихляющих атлетическими ягодицами, поредела. Зажглись фонари, и под ними залоснились стертые подошвами веков каменные ступени улочек.

И тут донесся протяжный вопль муэдзина. Он наполнил каменные простенки, и погруженный уже в прохладные сумерки Иерусалим очнулся и вздохнул, будто вспомнив о себе и о своих проблемах.

– Все, я пошел, – сказал Леви. – Как явится, сразу его ко мне.

Он пристроился за спешащим мимо хасидом и вдохнул, чтобы попасть в его ритм. Эту привычку – перемещаться по городу за лидером – он перенял десятилетия назад у своего командира: тогда евреи из-за риска подвергнуться нападению прямо-таки летали от Шхемских ворот и обратно. С годами службы темп сбавился, но сейчас опасность снова возросла, и он чувствовал это собственными легкими.

Леви торопился в контору, располагавшуюся в здании Русской миссии, построенном в XIX веке, там же, где и городской мировой суд. Скоро его небольшому оперативному отделу придется разъехаться с судьями. Поговаривают, их переведут в Тальпиот, поближе к американскому посольскому городку. Леви споткнулся и машинально схватил хасида за полу, чтобы удержаться от падения. Тот только испуганно обернулся и прибавил шагу.

«Если Али выживет, в Лоде станет одним балбесом больше», – подумал Шимон Леви и вспомнил, что пора бы навестить своего давнего подопечного Хасана. Когда-то тот, как сейчас Али, но без приключений, спалился. Его вытащили, дали госзащиту и поселили в Лоде. Всех таких загоняют в Лод, полиция предпочитает изначально локализовать проблему: чего зря во все концы мотаться, когда петух жареный клюнет. Лод давно превратился в шальное место. Библейский город, у стен которого ангел Габриэль усмирил копьем Сатану, полон шлака – тех, кто некогда шпионил на израильтян; только человек с червоточиной способен стать предателем. Чем же еще аморальным иждивенцам заняться при избытке досуга, как не криминалом?

Леви подумал, что не прочь ухватить за пояс хасида, чтобы преодолеть последний подъем перед Шхемскими воротами, – и понял, что его мучает одышка.

По пути он зашел в лавку к курдским евреям, сжевал пирожок с ливером и луком и постоял, глядя на вечернюю суету, на водителей, зазывавших на маршрутки пассажиров. На улице Рава Кука на панели три парня в лапсердаках кланялись с сидурами[16] в руках и смотрели куда-то вверх. Леви поднял голову – высоко в зените стыла полная луна.

Войдя в офис, он первым делом набил трубку, толкнул раму, выпуская дым и глядя на луну. «Эх, как светит. В полнолуние начинают шастать лунатики. Весь город живет только одной ногой в реальности».

В трех освещенных окнах молились и кланялись монашки. Леви снова затянулся.

Собираясь закрыть окно, он выглянул во двор. Внизу на парапете бассейна с красными карпами кто-то лежал, скрестив руки на груди. Леви присвистнул и спустился вниз.

Заскрипел гравий под подошвами, Леви остановился. Карпы чавкали у поверхности воды, ощипывая побеги водорослей. Русский посапывал.

Шимон Леви потряс его за плечо.

Я открыл глаза и поднял голову, слепо моргая.

Леви спросил:

– Меня дожидаешься?

– Черт, простите. Я приду завтра.

– Подвезти тебя?

– А можете? – я еще не пришел в себя.

Леви помахал рукой, поторапливая.

– Куда едем? – спросил Леви в машине.

– Рамат Рахель.

Мы попетляли по ярусам иерусалимских улиц и двинулись по краю заросшей садами Немецкой колонии. Район состоял сплошь из двухэтажных домов, сложенных из блоков известняка. Такую нехитрую добротную архитектуру можно увидеть в Саксонии и в некоторых городах бывшего СССР, которые отстраивались после войны военнопленными немцами.

У Пузырька я вышел, обогнул капот и теперь смотрел перед собой, склонив голову:

– Может, зайдете, осмотритесь?

Леви подумал и, поправив кобуру, потянул на себя ручку двери. Неподалеку на тротуаре у калитки, обклеенной афишками, стояла девушка в вечернем платье. Она держала бокал с вином, курила и орала на кого-то по телефону.

Я зашагал к дому, провел Леви через калитку, прыгнул на открытую веранду, которой был обнесен фасад перед лужайкой с клумбой и зарослями вдоль забора. Распахнул дверь.

– Милости прошу, не церемоньтесь, а я за пивом метнусь, – сказал я и рванулся к калитке.

После того как я провел неделю в пустыне, пытаясь пройти по восстановленным маршрутам отца, я был в отчаянии, поэтому и явился к Леви. До меня искали спасатели, искали военные, но всё это были попытки найти иголку в стоге сена: пустыню отец знал не хуже бедуинов, и ему ничего не стоило забраться в одну из тысяч скальных пещер, которыми испещрены обрывистые склоны многочисленных ущелий, прорезанных зимними потоками через пустыню к Мертвому морю.

Леви не раз заезжал ко мне в пиллбокс, чтобы справиться, что полезного для следствия я узнал из отцовских бумаг. Особенно его интересовала деятельность отца на рынке древностей. Для меня это был темный лес, тем более никаких купчих, чеков, квитанций, ничего особенно ценного в доме не оставалось. В моем понимании самой ценной вещью был ковер – персидский, как отец утверждал.

За время службы солдатской Шимон Леви сменил четыре пиллбокса; может быть, из ностальгии он и зачастил ко мне. Пиллбокс нужен там, как-то сказал он, где требуется постоянно следить за местностью и при этом уберечься от обстрела. Первые пиллбоксы были слишком легкие и защищали только от прямых попаданий. Стоило снаряду войти в землю рядом, башня вышвыривалась вместе с грунтом из воронки, и солдаты в ней гибли. Мандатный английский «пузырек» скромнее, чем его современные многоярусные братья, похожие на поставленные на попа подводные лодки, уходящие столь же в землю, сколь и в небеса. Такие долговременные огневые точки во множестве разбросаны по палестинским территориям. Все дорожные узлы стали оснащаться башнями, после того как на перекрестке Тапуах машина с солдатами попала под перекрестный огонь.

Леви протянул руку, бережно погладил стену башенки и сказал мне: «Да-а, вот это и есть символ страны. Ладья – тура – убежище – опора. Евреи и хананейцы в таких береглись друг от друга, потом евреи скрывались от римлян, крестоносцы защищались в них от сарацин. После заступили на пост англичане, потеснившие османов, у которых с туземцами отчасти имелся общий язык. Крестоносцы строили замковые форты, надеясь удержать королевство, сторонясь вживаться в окружающую действительность. И сколько они продержались? Семьдесят лет – невеликая часть истории. Но сторожевые башенки во все времена усыпали Эрец Исраэль».

Впервые оказавшись в Пузырьке, Леви обнаружил, что к пиллбоксу пристроен узенький домик с открытой верандой, чей фасад состоял из сплошных стеклянных створок, примыкая к увитому ковром плюща забору. Леви поднялся на крышу по винтовой лесенке, постоял, пригнувшись, под навесом, увешанным по стропилам пучками трав. Днем навес скрывал от солнца верстак, два стула и протертое кресло. Леви втянул в себя свежий воздух и вспомнил звуки сумерек на высотах Самарии и Биньямины, которые он впитывал на протяжении нескольких лет, особенно когда выдавалась вахта в похожей смотровой башне на том или другом кордоне. Он вспомнил, как вскрикивают в гаснущем небе стрижи и вдруг осел орет, как неисправный водопроводный кран. Напротив одной из башен находилась запертая мечеть с пробитыми снарядами куполом и стеной, внутри оглушительно ссорились дрозды. Они влетали, вылетали из темноты, сидели в решетках окон и на хорах. В какой-то момент вдруг все затихало – и на горизонте, как дирижер за пультом, показывалась увеличенная под линзой атмосферы розовая луна.

Леви шагнул с крыши в люк и по-морскому слетел, упираясь локтями в перила, – я и глазом моргнуть не успел. Под лестницей размещались одна над другой койки, Леви хлопнул по одной рукой: «Вот о чем ты мечтаешь часа в четыре ночи во время наряда. Спроси любого бойца, и он тебе расскажет, – сказал Леви, – что в армейских пиллбоксах душа нет, биотуалет внизу за бетонным бруствером, а дверь бункерная, с рычаговыми запорами, так что, пока сверху вывалишься по нужде, перебудишь всех скрежетанием запоров и скрипучей дверью. Житуха в пиллбоксах что на орбитальной станции, поскольку неделю-другую четыре бойца трутся здесь друг о друга как карандаши в пенале, на пост выходят, надевая каску и бронежилет, а в остальное время скучают кто как умеет, наблюдая рассветы и закаты где-нибудь под Шхемом или Сартабой. В башне приходится мириться со многим, ибо выжить можно только при умении уступать сослуживцам, не выпячивать себя. Случалось, здесь становились друзьями на всю жизнь такие разные натуры, что, встреться они на гражданке, немедленно вцепились бы друг другу в горло: кибуцник и капиталист, левак и правый, русский и религиозный, тель-авивец и сельский житель, полицейский и нарушитель законов. В пиллбоксе можно увидеть, как левак угощает кофе и пончиками правого сиониста, а религиозный мракобес ласков с безбожником. Ибо одно дело в бою защищать спину друг друга, а вот ежедневное усилие над собой в пользу ближнего, делающее возможной жизнь с чужими грязными носками и тоскливой йеменской песней о несчастной любви, исполняемой в двести пятьдесят четвертый раз, – такое делает из человека как минимум ангела».

Тогда же, в первый раз побывав в Пузырьке, Леви внимательно осмотрел дом, подивившись плотности, с которой были наполнены стеллажи, полки, шкафы, подоконники: сухие, раскрошенные по полям рукописи, брошюры, книги, старые и новые, антикварные на иврите, немецком, английском, плюс куча камней – и самых невзрачных, и с друзами, кляссеры с монетами, палестинскими марками, много медных предметов – кофеварок, пепельниц, подносов. Отец любил медь, случалось, начищал мелом таз на пороге дома; эта медитация обычно завершала день, позволяя отцу быть поглощенным тем, как погружается в глубину улица, как становятся мягче очертания домов, карнизов, как притупляются углы, как тени растекаются по земле, по асфальту – тают, как это отчерпывает и поворачивает чаша меди.

Леви рассматривал всё, что пылилось на полках, каждую связку травы, каждую пепельницу; вот и чубук, гроздь курительных трубок на стойке, кадило, янтарные четки с засаленной кисточкой, мастихин с засохшей масляной краской. Леви приблизил лицо к одному из пучков травы и вдруг уловил вкрадчивый и властный аромат шалфея, благовония его юности: он был пропитан этим запахом, пока служил на военной базе в районе Вади Кельт. По стенам была развешана утварь и всякая всячина: раскрашенный лепной герб Британии с розой, львом и единорогом, повсюду пустые птичьи клетки с горками шелухи от семечек и сухого помета внутри, медная и оловянная посуда.

Сейчас, поджидая чудного русского, ушедшего за пивом, Леви уселся на веранде, прежде сняв с кресла коробочки с растениями и поставив их на пол. За забором раздавались возбужденные голоса: в театральном дворике сидели двое – мужчина и женщина. Они курили и обсуждали новый скандальный спектакль театра «Габима», где «Макбет» был поставлен без слов; ни единого слова Шекспира зрители не услышали со сцены. Леви прислушался. Женский голос звонко убеждал:

– А теперь представь, что «Гамлет» – это новое Евангелие. Принц Датский – мессия.

– И кто в этом виноват? – парировал мужской голос. – Ницше, что ли?

– Орен, не паясничай.

Раздался общий смех, и кто-то, выглянув с крыльца, позвал:

– Так, братцы, второй акт начинаем.

Постепенно стало тихо. Леви закурил и подумал: «Весь Израиль, а Иерусалим тем более, – сборище сект, культурная, черт ее возьми, мозаика. Кого у нас только нет: кибуцники, сефарды, ашкеназы, левые, правые, свидетели, протестанты, католики, армяне, греки, арабы-христиане, арабы-мусульмане, друзы, а вот есть и театралы». И он вспомнил, что, когда они с русским подходили к калитке, заметил на общем заборе афишки, оборванные и новые. Но мало ли по Иерусалиму развешано объявлений о продаже шляп, талитов, об услугах водопроводчика, маляра, воззваний обратиться наконец к праведной жизни или прийти непременно на лекцию такого-то святого. Чаще всего это некрологи или призывы к скромности в одежде и нравах и к иным добродетелям. Или предупреждения вроде: «Пользование сотовыми телефонами отодвигает приход мессии». «Если бы Господь судил о городе по вывескам и афишам, Он бы не стал с нами связываться», – подумал Леви.

Раздались дребезг и звон шпаг, посыпался стук и топот, что-то зазвенело: в театре за забором репетировали стычку, и актеры выплеснулись на крыльцо, кто-то вскрикнул и шумно задышал со стоном, сдерживая боль. Раздались голоса, и снова всё стихло. «Да тут и вправду, что ли, театр», – Леви понравилось, что где-то в этом городе есть еще нормальная жизнь, еще существуют театральные кружки и люди, тратящие силы на самодеятельность.

Господи, думал Леви, какое нынче времечко. А ведь он, родившийся здесь заново, четырнадцати лет от роду приехав сюда с родителями, еще застал эпоху, очарованную делом сионизма. Леви разволновался. Он встал и снова шагнул в дом, безотчетно надеясь, что наткнется хоть на какую-то выпивку. Пробежался взглядом по корешкам книг и всякой всячине, расставленной по полкам. На столе увидел среди вороха бумаг письменный прибор. Леви так давно не видел перьевых ручек, что ему захотелось что-то написать пером. Наконец, на полке над столом он увидел искомое – ополовиненную бутылку арака.

Леви прислушался к ощущениям в носоглотке. Впервые это пойло он попробовал летом 1972 года, в кибуце на берегу Кинерета. В те достославные времена каникулы для молодежи означали общественно полезный труд. Жили они под тем самым обрывом, с которого низверглось стадо бесов, вселившихся в свиней, что пасли язычники в Гадаринских наделах. Воздух можно было, как мякиш, резать ладонью на ломти; ночью он сочился бессонницей, пронзенной писком комаров. Первой девушкой Леви была вожатая скаутов. Грудастая, с щелочкой в передних зубах – от ее прохладных волос пахло хозяйственным мылом и розовой водой, сладковатым ароматом, каким отдает варенье из лепестков роз. Вернувшись с плантации и завалившись перед ужином на гору матов в спортзале, они плыли, борясь друг с другом, в масле заката, палившего прямой наводкой по окнам из-за утеса, на котором виднелись руины колоннад Гиппоса. Перед отбоем снова сливались в объятиях, но теперь в озере.

Я вернулся, погладил Ватсона, откупорил пиво и сел, говоря возбужденно, будто по дороге разговаривал с собой, а теперь продолжил вслух:

– Отец был сильней пустыни. А я беспомощен перед ней. Прошу вас, послушайте, что он писал: «Главная особенность пустыни – оглушительная, титанической величины тишина. Ночью к ней добавляются звёзды. Ради этой сердцевины – ради тишины – стоит побыть подольше одному на дороге, которой римские легионеры при осаде доставляли из ущелья Цеелим воду к Масаде. И вот вы выходите поверху в горловину ущелья, и перед вами с высоты открывается небо над зеркальным лезвием соленого жгучего штиля, наполнившего щель Афро-Аравийского разлома. Горный массив Иордании освещен закатом: теплое мечтательное золото далеких скал и глубина синевы видимостью в обзоре на три десятка километров. Пронзительное одиночество и раскат пустынных склонов под ногами вокруг хранят полное, налитое всклянь до макушки небес, ни с чем не сравнимое молчание. Не шелохнется ничто – ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка зонтичной акации, стройной, как вскинувшая в танце руки Саломея. Только слышно, как тлеет сигарета и, может, кусачая муха звякнет над ухом. Гигантский молчащий неподвижный простор, тождественный самому себе в течение вечности, по-настоящему обретшей исток, сотворенной человеческим сознанием именно здесь, в этой смысловой точке географии цивилизации, производит гипнотическое впечатление. В этот гигантский хрусталик прозрачности и незримого можно вглядываться часами. Ибо одно из изысканных удовольствий жизни – позабыть себя. А ночью в ущелье, в завале валунов и обломков скал, некогда расколотых и зализанных селевыми потоками, с пробуравленными, телесно изгибающимися желобами, с которых сейчас там и тут сочится вода, звёзды в разломе ущелья густы настолько, что только протяни руку – и от мысли, что свет их совокупный состоит из реальной плоти времени творения (та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта – из сотни миллионов, и обе, вероятно, уж более не существуют), становится жутко. В детстве к жути примешивалась бы мечтательность, но сейчас холодок пробегает по позвоночнику».

«Израиль – это отчасти модель мира, – пишет отец. – Здесь есть почти все климатические зоны, горы, леса, поля, свой Прованс, два вида пустынь, три моря, озеро, хочешь – дюны, хочешь – скалистый берег. Снег, альпийские луга, тростниковые плавни по берегам Иордана, карстовые пещеры, рукодельные пещеры, как сыр дырками, наполняют вади[17] Иудеи и Самарии, Хевронское нагорье, где камень добывали тут же, рядом со строившимся домом. Потом эта система пещер и тоннелей пригодилась в восстаниях против Рима: легионеры годами выкуривали жителей из катакомб. Геология, география, растения, живность – всё это изучается и охраняется, это хорошая привычка общества, ею приятно заразиться. Походы отлично заменяют дачную жизнь, ибо вся страна – это твоя дача, повсюду рукой подать. В некотором смысле благодаря Иорданской долине, самой низкой впадине на суше, которая была заселена с самых древнейших времен, Израиль – это Тибет наоборот, спускающийся в глубину земли, времени и человека».

– У отца по всей стране разбросаны свои излюбленные места. С друзьями или в одиночку он пропадал то там, то здесь на несколько дней, неделю. Однажды надолго исчез из Иерусалима – вышел на Швиль Исраэль, на тропу, которая соединяет национальные парки, – девятьсот верст от Ливана до Красного моря. Иногда звонил друзьям и говорил, где будет ждать их на уик-энд, вместе с припасами. Он подрабатывал гидом, водил экскурсии, иногда с веревками, касками, жумарами, всё как полагается. У него там в подполе, – я кивнул в сторону башенного колодца, – гора снаряги, хватит на роту альпийских стрелков. Мне удалось восстановить некоторые его маршруты, найти некоторые его логова, он называл их «китами» – от слова «скит», и потому, что он воображал себя в пещере как во чреве кита. Но знать «кит» по названию – это одно. А найти его – совсем другое. Скажем, прочитали вы у него про то, как их компания зависала в Негеве, конкретно в Халуце. Хорошо, приехали в Халуцу – а там один песок и руины, к тому же только десятая часть раскопана. Куда идти? Где искать? Халуца – станция-город на Пути благовоний, выстроенная древними набатеями. Дело нехитрое – прочитать, определить на карте, добраться. А стоянку обнаружить и отыскать вокруг нее тайники – поди попробуй. Битый час бродишь в руинах, ветер воет, то на змею наткнешься, то на ящик из-под патронов – видать, солдаты заметили с дороги развалины и зарулили, как в тир, у них непомерная норма на тренировки. Ну, думаю, пока найдешь, еще подстрелят. В вади Цеелим после первой попытки я догадался взять Ватсона. Это было правильно. Пес отлежался в тени, отпился водичкой и пошел проверять свои старые метки. Так что вот он какой, мой компас ушастый.

Я погладил пса, улегшегося под столик. Леви улыбнулся, и Ватсон еще сильней завилял хвостом, стуча им по ножкам кресла и столика.

– А что такое стоянка? Просто кострище, очаг, два-три тура из камней, расчищенное место под палатку с разложенными бульниками для растяжки. Тайнички в какой-нибудь каменной ложбинке хранят разные полезные приспособления: решетку для очага, кан закопченный, иногда припасы сухофруктов, заложенные камнями – от лис и шакалов.

Пока я ходил за пивом, Леви приметил еще кое-что. Велосипед, колёса, обрезки камер, седло, запчасти, два костыля (отец когда-то зимой в снегопад сломал ногу), загаженные клетки с кусочками мела, испещренными канавками, что проточили птичьи клювы, с поилками на решетках, с подвесными зеркальцами, чтобы кенар принимал отражение за соперника и напористей распевался. С птицами отец завязал давно.

Леви по профессиональной привычке перебирал в уме всё, что увидел в доме. За его спиной теснились каменный пол, топчан, картины, стол, ковры, засовы, гардероб, буфет, свеча, бутыль, стакан, тазы, хлеб, нож, фарфор, хрусталь, посуда, ночник, белье, шкафы, стекло, часы, ступеньки лестниц, двери. И снова тряпки, бумаги, стол с ящиками – два взломаны, ключа нет. Коробка c нарезанным секатором хворостом. Хирургический зажим, которым отец пользовался как кочергой: зимой после ужина он заносил мангал с пылающими углями в дом, приоткрывал форточку, – вот почему в доме держался запах костра, смешанный с запахами табака, трав, истлевшей бумаги, пыли и чеснока, висевшего в косичках вдоль оконных рам. Буржуйка с длинной трубой, уходившей за потолочные перекрытия, была обложена камнями для теплоемкости. Куртка, горные ботинки, спальник, зеркало, кровать, венские стулья с продавленными сиденьями, проложенными соломой и кусками фанеры, репродукция старинной карты под стеклом (три лепестка, еще без Старого Света), стопка простынь на комоде, метла, запыленные сандалии, рваные кроссовки. Окно с низеньким подоконником. И дерево в окне. Подпорная стенка, недавно побеленная, нарядная, как свадебная скатерть, забрызганные известкой кусты, лиловая шапка бугенвиллеи, перебирающейся из театрального дворика. Лунный квартал, нарезанный оконной решеткой. Калитки, шпалеры над дорожкой, арки, стены, óкна. Булыжники, торцы, решетки, клумбы. Колесо спицевое от тележки, серп, подкова на стене. Кружева и пики ржавой ограды, цепи, тумбы, садовые гномы в зарослях. Двери, кóльца, ручки, замки, засовы, ржавые ключи. Шепот, шорох сада. Лишь вскрикнет сонно цикада. Рассвет не скоро. Луна стынет над Шимоном Леви, простирая свои лучи на складки верблюжьего одеяла пустыни, известняковые кубики на склонах, цилиндры бойлеров на плоских крышах, времянки, крытые гофрированной жестью, приваленной камнями, задворки, спуски, хлам под забором. В парке у монастыря Святого Креста перелаиваются шакалы, вышедшие на охоту. На остывающем капоте допотопной «субару», свернувшись калачиком, спит кошка. Луна заходит за иорданский берег, звёзды становятся ярче. Иерусалим летит. Летит Гило и Тальпиот, летят Бухарский квартал и Венгерский, Армянский и Мишкенот Шаананим, в задичавших садах летит заброшенная Лифта, звёзды плывут в провалах крыш ее домов. Мертвое море на призрачном горизонте гаснет. Страна и город видят разные сны. В палисадниках сопят, топочут ежи. Клумбы встревоженно благоухают гиацинтом. Видят свой особый звездный сон и сосны, кедры, кипарисы, фикусы, эвкалипты, пальмы. Заборы, не отличая день от ночи, дремлют, заросшие олеандром. Летят холмы, осыпи, бедуинские стоянки, скалы, ущелья, свалки, летит Кедрон, неся сточные воды деревень в пустыню. Пещеры в заброшенных тысячелетие назад лаврах бессонными глазницами всматриваются поверх пустыни; в некоторых пастухи передерживают на ночь скот, угли высвечивают закопченные стены. Летят тропы между кельями. И птицы спят, летя. Иудейский простор тих. Под Масличной горой летят мертвецы. Жалкий старик с крашенными хной волосами коротает бессонницу у окна, курит и заходится кашлем. Как рыбы в сети, барахтаются в кровати любовники. Летят колодцы, горы, камни, лес. Летят звери, птицы, живое, неживое. И тает лунный свет над горизонтом. Летят ангелы, призраки, прозрачные колоссы, гиборимы, рефаимы, зачатые ангелами и женщинами на горе Хермон. Летят цадики, средние люди, торговцы и программисты, врачи и бухгалтеры, летят политики, солдаты. Бездомная сука летит в Геенне с присосавшимися к соскам щенятами, у них лежка под Синематекой. Собака поскуливает, видя непонятный сон, где человек склоняется над стеклянным столом с рассыпанными по нему созвездиями. Город унизан жемчугом фонарей.

Летят рыцари-монахи, всхрапывают их кони в стойле. В храме Гроба Господня летит Голгофа, иконы, пламя лампад. Летят буквы в Торе. Пророки летят; и судьи, и цари. Летит тоска, грехи, и плач, и смех, и улицы, и площади, летят афиши. Все камни, тротуары, стёкла окон. Летят все львы колена Иегудова, включая и того, что спит у полицейского участка времен британского мандата на дороге в Яффо. Летят видения спящих книг. Летит ветряк Монтефиоре. Летят городские ворота, их теперь не закрывают на ночь. Летит забвенье, память, правда и прощенье, суд и милость, – всё летит.

Леви покинул Пузырек глубокой ночью и, вздохнув, уселся за руль. Он смотрел в темное небо – и видел, как сочится над Иерусалимом набранный камнями за день свет, как звёзды дрожат и плывут в восходящем мареве теплого воздуха, перемешивающегося с сумеречной прохладой. Прежде чем завести мотор, Леви вспомнил слова, которые слышал сегодня: «Эрос надежды правит Иерусалимом. Одними чаяниями здесь не обходится, поскольку концентрация влечения порой такова, что оно превращается в чернила и выплескивается вместе со столетиями на пергамент и бумагу. Кто бы стал жить в Иерусалиме для того, чтобы разбогатеть или обрести уют? Здесь вам не Галилея, здесь горы сменяются каменистой пустыней, земледелие невозможно. Вся жизнь Иудеи вращалась вокруг Храма. Сюда влеклись повозки с зерном, с мехами вина, покачивались тележные клети с голубями, выросшими в пещерах Хевронского нагорья. Там они взмывали из-под земли над холмами, кружась в горле синевы. Теперь их продадут паломникам, те передадут коэнам для жертвы, а те загонят в пламенный столб вселенского жерла – в обмен на искупление. Но все-таки для большинства Храм заменял собою сытость. Он притягивал новой возможностью выживания – наукой, как довольствоваться воображением, как питаться незримым. Это развивало плоть нематериального существования и порождало ее мышцу – письменность. В винодельне Иерусалима силы сомнений и роста, жернова времени и воображения, сойдясь в клинче, вытесняли тела в души, и в солнечных мехах вызревало чернильное вино. Оно и сейчас пьянит и кружит многих под небосводами общих и личных сказок, дарует страсть читать и думать».

– Что такое человек? – пробормотал Шимон Леви, прежде чем переключить рычаг коробки передач. – Человек – это всё и ничего, книга.

Глава 15

Лифта

Ньютон был одним из героев отца. Отец был убежден – и меня старался убедить, – что клинч, в какой вошли наука и религия, может разрешиться только синтезом науки о сознании и естествознания, благодаря чему возникнет новая теология и люди станут лучше понимать свое предназначение в качестве помощников Творца. Я же тогда цинично считал, как и многие люди моего круга, что новая религия если и явится к нам, то в виде религии информации, ибо, в сущности, нет ничего важнее, чем добыча или обработка данных с целью сделать их всеобщим достоянием.

Однажды отец торжественно повел меня в библиотеку Иерусалимского университета, чтобы показать выставку, посвященную шедеврам хранилища библиотеки – редким рукописям, среди которых находились теологические труды сэра Исаака Ньютона. Да, часть наследия этого великого ученого хранится в Иерусалиме, и это страшно нравилось отцу. Мы поднялись по лестнице и постояли перед витражами, заполнявшими панорамную стену, прошли мимо погруженных в чтение и поиски книг студентов и надолго зависли над витринами, где были выставлены раскрытые рукописи великого англичанина. «Сэр Айзек, – сказал отец, – был увлечен идеей, что в конструкции храма Соломона скрываются загадки мироздания. Посмотри, это его чертеж в пропорциях: вот святая святых, вот жертвенник, вот внутренний двор. Как ты думаешь, можно ли утверждать, что в этой простой композиции скрываются тайны тайн?» Я пожал плечами, мне было это неведомо, но я был согласен, что иррациональное отношение к Вселенной должно стать каким-либо образом настолько просвещенным, что окажется дополнением к знанию человечества.

«Детство обязано быть щадящим адом, – писал в попытке автобиографии отец. – Сложность порождает разборчивость, нежность, разнообразие, – симфония сочиняется в нескольких октавах, а не в одной. Из тонкой настройки чувств, из ранимости происходит различение и различие, то есть смысл. Причуды поведения для культуры – норма, ибо тело не способно шагнуть вперед, не утратив равновесия. Чудаки создали цивилизацию вопреки нормальности: чем неприхотливей племя в обычаях, скажем, в пищевых привычках, чем неспособней оно отличить врага от дикой свиньи, тем оно примитивней. В конце концов, искусство – это тоже этап развития дисциплины».

Жизнь отца, если не смотреть свысока, по крайней мере не поверх очков для чтения, состояла из искусства, собак (на моей памяти у него в разное время жили резвый, как петарда, бигль, престарелый грациозный риджбек, бандит боксер – милейший пес, взятый из приюта, страдавший ненавистью к котам, отчего за ним полагалось присматривать особо, поскольку за забором театр и, чтобы мыши не жрали декорации, актеры прикармливали околоточных кошек), а еще из приступов то нелюдимости, то компанейства, из «нравится» и «ненавижу», из пытливой страсти к городу, из любовных приключений, рискованных или увеселительных походов – некоторые из его экспедиций были настоящим «соитием с ландшафтом», как он выражался, а некоторые сродни поездкам на дачу. «Усадебными владениями» называл отец весь Израиль, говоря, что страна способна подарить своим гражданам «ощущение такой же интимной близости, какая была у Авраама, раздвинувшего ей, Святой земле, ложесна Афро-Аравийского разлома».

В те «лифтовые» годы отца я делил свои занятия наукой между университетами Честера и Гренобля, участвуя в проекте, использующем одни и те же детекторы и методики, но разные источники данных. Это был мой второй большой проект, и я надеялся на его основе защитить PhD. В Честере, основанном Двадцатым римским легионом, жизнь была привольна и выверенна, как выщипанные овцами пастбища там повсюду. В поселке при ускорителе жили всего несколько семей, все они работали вместе и посещали одну церковь, диаконом в которой служил потомок Льюиса Кэрролла, а среди персонажей витражей кроме евангельских героев разместились Алиса, кролик и оскалившийся кот. Двадцатикилометровое кольцо ускорителя было пробуравлено под холмами, напоминая о норе, в которую провалилась Алиса, и увенчивалось на своей северной дуге ангаром, набитым до потолка сложно смонтированной системой детекторов. Во всех лабораториях и коридорах висели предупреждения: Absolutely No Alcohol On This Site[18] – и при этом неподалеку от главного входа находился паб под названием Lord Of The Rings[19], где обсуждались события этого научного поселения. Я мотался между Честером и Греноблем, пытаясь свести воедино независимые данные и откорректировать выводы, сделанные на их основе.

Однажды мне доверили доставить из Гренобля партию подопытных мышей: животных использовали дважды, на разных ускорителях. Их облучали, пропуская пучок разогнанных частиц, – так начиналась радиотерапия наследственных заболеваний, пионером которой стал гренобльский орангутанг Бонапарт (животное излечили, и с тех пор, став талисманом научного центра, обезьяна иногда появлялась в буфете, держа за руку начальника вивария по прозвищу Гаврош, сутулого и полуслепого старика, в очках-циклопах и грязно-белом халате, расстегнутом на меховой седой груди). Перед отправкой мышей помещали в контейнер, разделенный на четыре секции. Контейнеры сдавались из рук в руки при погрузке и принимались тоже из рук в руки как хрупкий багаж. В тот день я сошел с трапа и стоял у хвоста самолета, чьи пропеллеры продолжали вращаться, поджидая, когда мне подадут контейнеры, как вдруг увидел их среди чемоданов, кувыркавшихся по ленте транспортера и падавших в багажную тележку. Один контейнер раскололся, и пьяные от наркоза французские мыши расползлись по летному полю. Так что научная деятельность обрела для меня метафору: с тех пор мне казалось, что все мои труды сходны с тем самым моментом, когда я пытался поймать, собрать и запереть стадо мышей. Правда, при этом мне помогало понимание, что я тогда, на летном поле, справился, и ни одна мышь не улизнула.

Почти все в Иерусалиме слыхали: Лифта, заброшенная деревня, – гиблое, волшебное место. Многие не раз проезжали над ущельем, в котором рассыпаны ее дома, но мало кто спускался там побродить. А были времена, когда Лифта слыла хипповой Меккой Израиля, куда бедовая молодежь стекалась со всех концов крохотной, но разнообразной страны; многих тянул туда эфедрин или герыч, захватывал незаметно и запирал навечно за ними засов тихо, без шороха.

Отец умудрился протянуть в Лифте два года. В то время я часто бывал у него в гостях, заведя обычай после каждой конференции лететь обратно в Москву через Израиль. Доехав из аэропорта до окраин города, я начинал свой спуск по кривым улочкам, затем вдоль шоссе – в ущелье, к запруженному в каменном бассейне источнику, отмечавшему когда-то границу между землями колена Иегуды и Вениамина. Здесь я первым делом отмокал, а потом уже шел дальше между обрушенными домами по заросшим в высоту человеческого роста тропкам.

Я привозил гостинцы, зависал в Лифте на несколько дней и проходил в компании под прозвищем Физик. Компания была разношерстная, многие моложе отца. Время он проводил с людьми вполне легендарными, с прозвищами Летчик, Андрюшка, Пчёл, Осс, Муравей, Афанасий, Боря-Симпсон, Англичанин; некоторые были из интеллигентных семей.

Я помнил тот день четко: 15 июня двадцать лет назад я свалился из Франкфурта в Израиль, прикатил на маршрутке на автобусную станцию Иерусалима, легкий, как перышко, как тот самый уже струящийся призраком лета, чем-то стеклянным полдень. Вот только этот день выпал из череды праздничных приездов: все было так же, но все по-другому. Сутолока на станции, взревывают автобусы, отваливая от перронов один за другим, в толпе преобладание военной формы – солдаты спешат домой к субботе; фалафельные фырчат кипящим маслом, цветочные лавки блестят сбрызнутыми водой гортензиями, розами, ирисами; канун субботы – цветочный день, какой приличный еврей явится домой в это время без вина и букета?

На спуске в Лифту меня окликнули.

– Стоять, кто идет? – в три прыжка меня нагнал Борька Фридлянд, один из частых гостей Лифты – крепенький, подвижный, но подслеповатый, в сильных очках аспирант истфака родом из Мурманска.

Фридлянд хлопнул меня по плечу и заулыбался – я вспомнил его по походу на пустырь за Лифтой, заросший местами цветущим дурманом. Обратно возвращались под кайфом через ряды катившихся на нас огромных шестеренок и гигантских гусениц, так что, когда они проносились перед самым носом, я приседал от ужаса.

– Оба-на, какие гости!

Фридлянд вышагивал вниз по крутому склону чуть вприпрыжку, в горных Boreal, с подвернутым толстым носком – как и полагается профессиональным походникам, в отличие от «чайников» в сандалиях вроде меня.

– Какими судьбами?

– Хочу отца навестить.

– А ты не знаешь?

– Связи не было.

Фридлянд сокрушенно покачал головой:

– Тут такое творилось, мама дорогая. Папашу твоего месяц как прибрали. По осени в Ган Сакере[20] появился герыч дешевый. Народ стал травиться. Пять человек полегло. Янка не проснулась. Родители схоронили в Беэр-Шеве. Я думал, он после такого завяжет. Куда там. Сидит, плачет, мол, я сам должен был вместе с ней. Потом решил Яира, дилера, подстеречь. Хорошо, менты его успели свинтить, сами Яира пасли. Тут же в Лифте всех и повязали, а батя твой пропал. Встретил я Муравья на автовокзале, тот сам только что из кутузки вышел, ничего не знает, говорит, у Андрюшки надо спросить.

Мы дошли до источника, и Фридлянд стал раздеваться:

– Ты чего, чего. Ты искупнись.

Я тоже стянул майку, уронил джинсы и нырнул.

Я пробыл под водой сколько хватило воздуха.

– Зашибись поплавать, да? Ты это, ты не расстраивайся так. После Янки он двинулся головой. Стал проповедовать очищение, мытье, постоянно мылся. Говорил, что погряз в нечистоте и теперь ему следует отмыться. Вот отсюда, из источника, не вылезал. Как он тут только не околел зимой.

Я молчал, ощущая, как по лицу стекает вода.

– Слышь, я вспомнил, Андрюшка говорил, что надо поискать в приюте в Эйн-Кареме, у францисканцев. Он сам там зависал, когда его в прошлый раз загребли.

Не став обсыхать, я пошел обратно по каменистой грунтовке, карабкающейся сначала к шоссе и от него к рынку, через Нахлаот. Я был растерян и смотрел по сторонам, будто пытаясь наткнуться на чей-то совет, что же мне делать. Многое в этом квартале сохранилось в том же виде, в каком было построено больше века назад. Отец по всегдашней своей привычке и здесь обожал поздним вечером заглядывать в окна, всматриваться в старомодные интерьеры, книжные полки, серванты, соваться в дворики, заставленные вазонами с цветами, кактусами, нелепыми скульптурами, приоткрывать двери в сенцы пристроек. Я ужасался хирургической решимости его любопытства.

В Нахлаоте я запутался в клубке улочек, но все-таки они вытолкнули меня к забранным под крышу торговым рядам Махане Иегуда. Потянулись перед глазами глянцевые горы плодов, скрытно подсвеченные лампочками, выкрашенными зеленой краской над овощами и красной над фруктами, запестрели мешки с конусами специй, чаны с разносортными оливками, посыпались оглушительно-дикие выкрики продавцов, стали встречаться закусочные с толпами клиентов у входа; я погрузился в мешанину горячности и безразличия толпы, одновременно придирчивой и увлеченной товаром, в быстрые, точные движения торговцев; миновал старика, такого согбенного, что он не видел ничего, кроме носков своих шаркающих ботинок, и упорно семенил со скоростью улитки через хаотично влекущуюся толпу, подтягивая за собой тележку-авоську. Два парня с бесовским азартом и умением чистили рыбу. Тучный дядька с приплясывающим попугаем на плече покачивал крышкой плачущей фисгармонии. Я смотрел на горы мусора и товара, на просветы между смыкавшимися карнизами крыш, меня накрывали резкие ароматы – и все это казалось мне до того несовместимым с тем, что я видел в Европе, с готическими ее соборами, нарядностью витрин, выверенностью быта, с тем, что произведено на свет было из этой вот корневой системы, в спутанных сочленениях которой я сейчас брел, – что не укладывалось в голове. Но я помнил, как отец говорил в ответ на подобные вопрошания: «Видишь ли, мой дорогой, евреи изобрели два самых страшных оружия: терпение и терпимость. С помощью первого они выжили, а с помощью второго немножечко обратили мир к милосердию. Нельзя евреев порицать за неаккуратность – неряшливость ученого приличней педантичности бессердечия».

Летний день на юге короток, и потемки застали меня неожиданно, как раскрывшийся зонт, едва только я вышел из автобуса в Эйн-Кареме. Старик, выглянувший из сувенирной лавки покурить и покормить кошку, показал мне дорогу. Надо было два раза повернуть и мимо русской церкви с золоченым куполом, тускневшим в лунной тьме, спуститься к обрыву в ущелье, вдоль которого тянулся монастырь.

Я постучал в ворота. Подождал. Постучал еще. И снова подождал. Загремел засов, скрипнула дверь, выглянул долговязый человек в рясе, подпоясанный веревкой. Он выслушал меня, кивнул и исчез. Немного погодя появился отец. Мы молча присели на придорожный камень. На отце лица не было; даже в темноте, в отсвете чиркнувшей зажигалки я осознал, как резко он состарился, не говоря уж о бороде, о спутанных волосах.

Мы посидели какое-то время.

– Живу я здесь пока, – наконец сказал отец и, оглянувшись на темные монастырские стены, посмотрел на затушенный только что окурок, сунул его в карман и встал. Сделал несколько шагов и не обернулся.

В следующий раз я смог приехать только через полгода. Но отца в монастыре не оказалось. Мне сказали, что он ушел, но, может быть, еще вернется.

Еще через год, за который я защитился, отец снова оказался в монастыре, но и на этот раз был не намного разговорчивей. Из слов его я понял, что он опять жил в Лифте и на улице, но теперь вернулся и намерен всерьез завязать.

При монастыре отец прожил пять лет. Я уже реже приезжал в Иерусалим, но старался не пропускать Рождество. Жил в хостеле, включаясь в монастырскую жизнь. В обязанности отца входили уборка территории, комнат хостела, встреча паломников в аэропорту и особенный ритуал, который монахи называли «свадьбой морей». Заключалась «свадьба» в том, что вместе с пожелавшими участвовать богомольцами отец отправлялся на монастырском автобусе сначала к Средиземному морю, там они набирали фляжки воды, затем ехали к Кинерету, молились на Арбеле, на горе, у подножия которой произнесена была Нагорная проповедь, затем выливали средиземную воду в озеро, набирали теперь озерной воды, ехали на Мертвое море, молились там, где Христос был искушаем в пустыне дьяволом, выливали воду в море, снова наполняли фляжки – и отправлялись в Эйлат, где «женили» Красное море с другими морями, и на обратном пути опорожняли фляги в Средиземное. Я ездил на «свадьбу» дважды и повидал всю страну, все ее климатические пояса, кроме альпийских лугов Хермона. Одно время отец пробыл в долгой командировке в Хайфе, сторожа стройку близ Бахайских ярусных садов, в которой участвовал совет приюта в сотрудничестве с братством Ante Christum Natum, намеревавшимся на севере страны открыть филиал Иерусалимского убежища. Отец должен был приглядывать, все ли расходуются стройматериалы, добросовестны ли подрядчики. Я полюбил этот морской город, с заросших соснами улиц которого поверх портовых кранов и кораблей на рейде открывалась мечтательная даль морей и океанов. Но больше мне нравились зимние туманные ночи Эйн-Карема, мистического места, где даже духи вели себя смирно и не сильно докучали, словно за ними кто-то присматривал (молитвы монахов во множестве обителей этого крохотного городка?), – и я, когда выходил пройтись по краю террасы за монастырем, вдоль аллеи из вековых кедров и кипарисов, не мог отвести глаз от наполненной облаком глубокой долины, окаймленной где-то далеко полукружьями витков шоссе и гребнями соседних ущелий, не мог надышаться влажным терпким воздухом, пропитанным вкусом множества трав, которые я растирал в пальцах, пробираясь по запущенным садам, карабкавшимся вверх по склонам. При каждом монастыре имелся хостел, светились садовыми фонарями палисады крохотных гостиниц, и кафе весной часто были полны парочек, ютившихся под раскаленными газовыми обогревателями у столиков с бутылкой вина, бокалами и тарелкой дымящихся стручков вареной сои на закуску.

В приюте отца любили, он стал со временем помогать новоприбывшим «наркомам», наставлял их в завязке, служил живым примером надежды. Вот тогда совет Ante Christum Natum по рекомендации францисканцев и определил его осваивать рillbox – некогда выкупленное орденом у англичан фортификационное гнездо близ Вифлеема, у дороги на Хеврон.

Жизнь в Лифте в те смутные два года состояла из праздника и кумара, перетерпливать отходняк сообща тоже было легче. Фридлянд и другие из отсеявшейся, рассеянной и снова подтянувшейся к отцу компании где-то мелькали в той глубине, среди отходняков, поисков транков, забот о бухле, игры на гитаре, на индийских барабанах, которыми шаманили с верой, что приручают духов. Лифта славилась тем, что здесь были какие-то особенно вдохновенные приходы. За деревней, на исходе ущелья, где мелели обрывы и расширялись террасы, тянулось к югу поле, заросшее дурманными цветами, – колокольчики, белые, как привидения-дюймовочки, притягивали в июне ночных бабочек, а разве в звездной темноте может что-то роиться над кустарником и не напоминать о духах? Напившись цветочного настоя, адепты бродили по развалинам, застывая в руинах, сами становясь похожими на духов заброшенности. В потолках домов были пробиты дыры, что делало невозможным нормальную жизнь для людей, но не для призраков, несомненно выживавших отсюда художников, поэтов, музыкантов. Бурные фестивали и сейшены затопляли постоянно Лифту, и много было ног и ребер переломано и расшиблено лбов при падениях в дыры.

Янка оставила в душе отца такую дыру. Я тогда смотрел на нее с затаенным восторгом: нежные губы, всегда по-детски влажные, растянутый свитер крупной вязки, рубашки отцовские, соломенная шляпка с кисточкой олеандра, зеленые глаза из-под челки и грудной голос, от близости которого я начинал чувствовать собственное сердце.

Лицо ее иногда было припухлым, будто заплаканным, она вся была воплощенная нежность; выражалось это и в том, как она закуривала, отводила в сторону сигарету в тонких ухоженных пальцах, и какими округло-высокомерными жестами пользовалась, как слушала сдержанно, как поднимала брови, как прерывала собеседника, трогая за руку и чуть качнувшись в сторону, как любила смеяться своим незабываемым смехом.

– Вы почему всегда такой печальный? – спрашивала она. Я счастлив был, что спросила, не ожидал вопроса и качал головой, улыбаясь.

– Не приставай, дорогая, – спешил на помощь отец, – не видишь, смущается хлопец.

Я отдавал себе отчет, до чего резко выделялся в «лифтовой» компании своей свежестью, здоровой кожей, горячей внимательностью, имевшей вид простосердечия и даже идиотизма. Но отец и Янка выделялись тоже. Подле каждого лежали тетради и карандаши, и время от времени кто-то – Янка или отец – посреди разговора схватывал их, быстро что-то записывая, или уходил в сады, к источнику, чтобы обдумать в тишине то, что предстояло записать.

Оба они были из иного мира, несмотря на компанейскую близость к остальным. В обоих ощущался аристократизм, в Янке мелькало еще высокомерие, и иной была их речь; отец в ее присутствии всегда был собран, и видно было состязание их между собой – в том, как они переговаривались, как советовались.

Некоторые из этого общества встретятся мне потом, среди старых друзей отца, круг которых я получу в наследство. Один, мускулистый, спортивный, со сросшимися бровями, по прозвищу Карабах, безобразно напивался и вел себя как капризный ребенок, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание; он был наполовину армянином, воевал когда-то в Карабахе, два года таскал по горам тяжеленное снайперское снаряжение, так что в походах сноровисто скакал впереди всех по горным тропам и был образцовым бедокуром. Удивительно, но Янка не брезговала выходками Карабаха и лишь иногда морщилась в его сторону: «Мил человек, не ори ты так», и тот, словно наконец добившись своего, по-детски пристыженный примолкал ненадолго.

– Так чему ты научился, Карабах, – спрашивал отец, – пока занимался мошенничеством с машкантами?[21]

– Я стал умным!

Карабах рассказывал: когда израильтяне отняли у палестинцев в очередной раз оружие, там оказалось так много советских ручных гранатометов, что пришлось ими вооружить армию. И Карабах тогда стал в роте главным инструктором по РПГ, поскольку умел стрелять из них еще со времен своей службы в Армении.

– Карабах, пошли на крыльце посидим, что-то душно.

– Душно только сукам и змеям, – бурчит он. – А нам жарко, понял?

Карабах работал прорабом на отделочных работах; это от него я узнал, что в иврите хватает жаргонных словечек, происходящих из арабского, например, «али-бáба», употребляющееся в значении «что-нибудь украсть», как правило, на стройке. «Как минимум, – подумал я, – „салибабить“ – это красиво, потому что ассоциация с „Тысячью и одной ночью“, с сорока разбойниками и так далее вполне благородна, перед глазами сразу рисуется то, что за „сезамом“: сундуки с изумрудами, а не какой-нибудь стройматериал, шпатлевка с краской».

Другой – Боря-Симпсон, бородато-косматый, как лев, с родинкой на щеке, – часто почесывал свои большие руки, покрытые белыми пятнами витилиго, вечно был чем-то недоволен, канючил густым голосом, говорил, что больше уже не может ни пить, ни курить, но не пропускал ни одного стаканчика и притом казался отчетливо трезвым, не терял своей грамотной речи; иногда уступал уговорам и показывал замечательное умение оглушать слушателей особенным горловым пением, которому научился у якутского шамана.

А еще один – Муравей, в аккуратной бородке полумесяцем, поджарый и подтянутый, худой лицом, – как бы ни загулял, ночевал всегда дома, и одевался с иголочки; работал монтажером сцен для всяческих муниципальных мероприятий, подрабатывал диджеем, а в Ленинграде когда-то промышлял псилоцибиновыми грибами, был их большой знаток и красочно повествовал о безумных походах за ними в леса и чудовищных отходняках в какой-нибудь дачной сторожке, куда без спросу забирался с приятелями на обратном пути.

Запомнился тогда и Фридлянд, то и дело протиравший узенькие очки, постоянно закидывавшийся пивом, охотно отрываясь для этого от книг по археологии: он таскал их с собой, обернутые в клеенчатые обложки, и не давал в руки никому. А с Сережей-Трубадуром мы выпьем не одну бутылку вина.

Развлечения и разговоры были разнообразны, часто являлись уличные музыканты; я однажды попал на двухдневный сейшен панк-группы «Кости Ерихона», одноименной с кличкой солиста, похожего на Троцкого, во всем черном, со скорбными глазами и яростными губами, словно пытавшегося сожрать собственный кулак с воображаемым микрофоном, в который он изрыгал жуткие вопли на иврите, и сидевшего потом, после выступления, мрачно и стыдливо-молча.

Отец обычно был со всеми ласков, доброжелательно-рассудителен, и, главное, все ждали его суждений, не столько по старшинству, сколько по праву, и притихали, когда он говорил, – еще крепкий, рослый, белозубый, веселый. Правда, иногда с похмелья он швырял об стену чашки и пустые бутылки с воплями, что такая жизнь его достала, но все относились к этому спокойно, потому что Янка, не разлепляя век, бормотала: «Милый, дай поспать», – и отец притихал.

Запомнилась вечеринка, которую устроил Боря-Симпсон, похожий на снежного человека с этими ужасными пятнами на руках; по его замыслу, в тот зимний вечер все должны были справлять поминки, так как Боря решил, что помирает. Он приволок тогда в Лифту рюкзак пива и потребовал не чокаться. Когда стемнело, он приплясывал у костра под «Агату Кристи», чьи готические завывания вполне соответствовали настроениям и краскам той эпохи.

Перепалки и споры вспыхивали тут постоянно, суть их сводилась к «смыслу жизни», хотя предметно это были разговоры о Кафке, чтение переводов Целана, в чем соревновались Янка и отец, чтение стихов собственных и других поэтов, возникавших в их умственном окружении; каждый четверг устраивались вечера под названием «Полюса», в которых либо участвовали вживую присутствующие стихотворцы, либо Янка и отец выбирали кого-то из принципиально разнесенных в диаметральные края поэтической вселенной на свое усмотрение: Милоша и Одена, Катулла и Горация, Пушкина и Лермонтова, Уоллеса и Уолкотта, Уайльда и Верлена, Рембо и Кокто.

– Фрейд был убежден: если вы задумываетесь о смысле жизни, значит, вы больны, – говорил отец, не любивший нытья. – Если спрашивать себя, зачем жить, все силы уйдут на поиск ответа. Меня раздражают люди, обзаводящиеся недвижимостью, вместо того чтобы заниматься смыслом как таковым, а не его поисками. Поэзия есть высшее наслаждение, на какое только способно человеческое существо. Взять Иова. Почему Иов продолжал жить и страдать? Чтобы на исходе дней у него было много потомства, много ослов и верблюдов? Жить можно только ради искусства. Причем не важно, с каким результатом. Ведь, когда ты пишешь стишок, ты словно барашка для Бога закалываешь. Чего ради мы здесь дуба даем? Только потому, что мы неустанно думаем про Бога, пытаемся войти с ним в отношения, снискать поэтическую милость. Предметы нам не нужны, нам нужно время, то есть мысль, строчка. Ничем другим не занимаемся, каждый на свой лад, по мере личных сил. Вот скажи, сынок, трудяга, что ты про нас думаешь? Делом мы тут занимаемся или баклуши бьем?

Я смутился:

– Мне бы, конечно, хотелось, чтобы ты не жил на улице. Но если ты считаешь, что поэзия выше нормальной жизни, я принимаю это.

– Молодец, что понимаешь, – раздраженно буркнул отец. – Я уже написал две книжки и скоро закончу третью. Так вот, живем мы тут в спальниках, а всё ради чего? Кто поймет нас, лоботрясов? А кто поймет, что такое иерусалимская зима, если не поживет без окон, без дверей, без потолка? Этой зимой шел снег. Мы проснулись с Янкой – а сквозь дыры снег сыплет прямо посреди комнаты. Вы видели когда-нибудь столб искрящегося снега, подсвеченный в вашей комнате утренним светом? Из спальника нос не высунуть – зябко; так и лежишь, смотришь, как снежинки кружатся с потолка и уходят в провал вот туда. Я тогда подумал: этот снег и есть наша лестница на небеса. Самая надежная, при том что самая хрупкая из всех, какие есть. Не понять, что такое тепло, пока ты не провел зиму вот так в Иерусалиме.

Отец считал, что обыденность не стоит ломаного гроша, если она не расширяет опыт существования: «Почему всё, что умножает наши чувства и понимание Вселенной, сопровождается удовольствием? Почему падение звездного неба на переносицу в пустыне ночью способно иногда оправдать ваше рождение? Мне кажется, к размышлению об этом стоит привлечь проблему преображенного зрения в Эммаусе. Вот прикиньте: два апостола только что видели, как распинали их учителя, как хоронили его, как могила оказалась пустой. И на следующий день, ошеломленные происшедшим, отправились куда глаза глядят. Куда можно податься из Иерусалима? В пустыню или к людям? На восток – спуститься к Мертвому морю, или отправиться к торговым густонаселенным местам на запад, к Средиземному, к берегу остальной ойкумены? Что апостолам делать в пустыне после случившегося? Конечно, им хотелось идти к людям, говорить с ними о случившемся. Есть две дороги в Яффо. Через Модиин, вотчину маккавеев. И через Абу Гош. Обе они сходятся в Эммаусе. Туда апостолы и направлялись, собираясь заночевать. По дороге встретили интересного человека. И разговорились, рассказали ему, что произошло в Иерусалиме вот только что. А когда пришли в Эммаус, человек этот хотел идти дальше. Но они ему говорят: погоди, куда ты на ночь глядя, пойдем с нами на постоялый двор, заночуем. Тот говорит, ладно, пойдемте, еще поговорим. Пришли они, значит, ночевать, сели ужинать, вот как мы, допустим, сейчас с вами. Достали хлеб, вино налили. Выпили, закусили. И тут они – глядь, а перед ними Христос. Апостолы, конечно, сильно удивились. Как, мол, так, Христа мы не узнали? Всю дорогу говорили с Ним, про Него же и говорили, а смотрели как слепцы. А как только апостолы это поняли, спутник их – раз, и исчез, будто и не было. Так разве история эта не о прозрении? Разве она не говорит нам о том, что реальность – хлам? Этот случай в Эммаусе – событие первого причастия после Тайной вечери. В чем разница между узнанным Христом в Эммаусе и неузнанным? Разве суть этой истории не в том, что на месте Христа мог быть любой человек?»

Девиз Лифты был: «Быстро развиваются только одноклеточные», а превыше всего в этой компании ценилась общительность. Молчунов вытесняли не миндальничая, да они и сами отсыхали, не приживаясь. Я был исключением, ибо открывал рот, только если отец призывал прочесть справочную лекцию по той или иной затронутой естественнонаучной теме, скажем, о последних достижениях космологии, что вполне утверждало меня на особом положении. Если тебя привели в компанию и ты не сумел отличиться, второй раз не примут, потому что зачем нужны халявные зрители? Разве только если они принесли выпить, да и то билет этот был одноразовым.

Такая сбившаяся вокруг отца среда незрелого безвременья, пронизанного ностальгией по оставленной отчизне, была для меня родственной. Эта среда возникла, жила и веровала особенным образом. Примечательней всего было то, что члены ее, едва сойдя с институтской скамьи, не по собственной воле последовали за родителями, в сущности, бежавшими из страха перед наступавшим хаосом и нищетой за лучшей долей в новой стране, в новой нищете, не для всех приукрашенной сионистским образом будущего, новизной реальной свободы, согревающим ощущением общих сложностей, общего перепутья. Однако некоторые поддались гипнотизирующей ностальгии по оставленному прошлому, состоящему сплошь из юности, что в любые времена пересиливало государственное устройство, общество, – и оказались отщепленными от своих семей, не пожелав следовать обычной стезе учебы, поиска работы. Ошеломленные новым диковинным ландшафтом и новым временем, они оправдывали свое бездействие неприятием новой культуры, бравируя наследием, спесиво сравнивая Ленинград и Москву, даже Харьков, с пыльной Беэр-Шевой, с каменным Иерусалимом, не слишком отличающимся от собственных руин, с пляжным Тель-Авивом, но в то же время впитывая неведомое раньше библейское время, ощущая самую его плоть, никогда не оставлявшую эту землю, что предложила им стать новой родиной. Мать Муравья мыла полы в школе одного из новых районов Беэр-Шевы; родители Янки, докторá наук, работали на комбинате, добывавшем химикалии из воды Мертвого моря; мать Фридлянда, завуч мурманской школы, устроилась сиделкой в доме престарелых; инженеры, доценты, врачи начинали новую жизнь дворниками, санитарами, рабочими на цитрусовых плантациях, – но их дети, оглушенные переездом из беды в беду и переходным возрастом, в полном безъязычии вынуждены были преодолевать тернии становления, каковые особенно убийственны, если ты раньше писал стихи на неизвестном твоим сверстникам языке. Такая жизнь воспринималась ими ссылкой, с ее особенной работой души над стремлением «вернуться», с ее отчаянием и увлеченностью новыми, сказочными обстоятельствами, с ее одновременной обособленностью от этих обстоятельств, от реальности вообще. И что, как не психоделические декорации, пришлись под стать такому существованию, еще более отсоединяя от прочих эмигрантов, от действительности, созданной земледельцами кибуцев, бизнесменами, деятелями образования, чиновниками, религиозными сионистами и харедим, военными и учеными. Обособленная среда эта имела всё свое, особенное и значительное: свои интересы, свои события, своих знаменитостей, свою нравственность, свои любовные и дружеские обычаи, свое собственное отношение к миру – отрицание настоящего и прошлого в пользу отчаяния, борьба с которым объявлялась бессмысленной; духовное же содержание жизни было смутным и замещалось физиологией приходов и отходняков. Как из этого пике выбрался отец, я не был способен даже представить, ибо моя собственная природа говорила мне изначально: если не будешь заниматься наукой, если не перестанешь отчаянно «ловить мышей на летном поле» – пропадешь.

В той среде были, конечно, люди разные не только по воспитанию и образованию, но и по осознанию самих себя. Однако в общем все были неблагополучны, отверженны, пытливы, верили в себя. И в мелкой бездне этой среды мерцал маяк отца. Я привык держать курс в его направлении; в одиночку я не осмелился бы даже приблизиться к людям, поднаторевшим в подобном образе жизни. Меня, привыкшего к одиночеству в научных кругах, к бытовому одиночеству и в Гренобле, и в Честере, и где бы я ни оказался, тянуло к отцу еще и потому, что вблизи него мои личные приятельства стремительно развивались; мне нравилась студенческая, по-прежнему, легкость, простота, искренность, веселье принятых в Лифте обычаев; даже цитирование Кастанеды и Булгакова, от чего Янка морщилась, а отец мрачнел, было мне познавательно. О России здесь говорили с любовью и верой. В сущности, круг этот в Лифте веровал непонятно во что, чему оправдание если и существовало, то объяснялось молодостью и тем рок-н-ролльным безумием, что выкашивало в двадцать семь лет от роду многих локальных или всеобщих кумиров – от Джима Моррисона и Дженис Джоплин до Курта Кобейна.

– А вы, Константин, снова нами манкируете?

Это спрашивает Янка, держа на отлете стаканчик со своей любимой смородиновой водкой, без которой я не смел являться в Лифту. Сегодня день рождения Бори-Симпсона, и в Лифте по этому поводу съезд уличных музыкантов, работающих в разных туристических местах: в Иерусалиме, в Яффо, Тель-Авиве, Кессарии; здесь и гитары, и губные гармошки, и бонги, и барабаны, и волынка. Одни затихают, другие вступают, волынка собирает в круг хоровод, а мохнатый Пчёл чадит у костра, снаряжая фирменный лифтовый плов с сухофруктами. Компании разбредаются, сходятся, шумят, общая многолюдность рождает чувство сплоченности, возникающей из сведенных по интересам кружков, из хаотичного поглощения нехитрого угощения, опустошения бутылок, произнесения тостов – и все в честь именинника, прославленного своим зычным горловым пением, умением входить в транс и тянуть за собой слушателей, и так уже гурьбой и по отдельности пребывающих в нездешних краях. В звуке своего пения Боря-Симпсон умел создавать словно бы независимое от себя самого звучащее тело, он резонировал всем туловищем с гудением гиганта, заполнявшего, казалось, пространство колышущейся плотью.

Янка благосклонна ко мне, но иногда придирчива. Теперь я «манкирую», видите ли, а всё потому, что тоже утратил связь с происходящим вокруг, не только разгорячен, но словно плыву по всей необъятности дома. К зияющим окнам и дверям вплотную приступают одичавший сад и звёзды, та летняя особенная тьма, простроченная цоканьем цикад, подсвеченная конусами света автомобильных фар, движущихся где-то далеко вверху, под самым куполом долины, – и всё это приводит меня в состояние медленной любви.

Я не слишком отличался от жителей Лифты своим мировосприятием, любознательностью, жаждой добра и справедливости, но терпеть не мог поучительности в бездействии, некой пренебрежительности, с какой «лифтеры» интересовались моими научными успехами; потому мне и приглянулся Фридлянд – при всем своем безрассудстве и близости к самым отчаянным представителям Лифты он никогда не расставался с книгами.

Отец наставлял меня, водил туда и сюда, привел и в Меа Шеарим, в самое сердце Иерусалима.

– Запомни, родной, здесь живут инопланетяне. Нынче революция не имеет смысла. Остался только один выход в будущее: неделание без иллюзий, создание самодостаточного сообщества, презревшего конкурентность. В Меа Шеарим жители как раз и образуют такую герметичную среду, они не конкурируют ни с кем и потому свободны. Мне это близко, я как раз мечтаю о подобном обществе, вот только молитвам предпочитаю литературу. При этом я не отвергаю ничего из книг, лишь настаиваю на более широком представлении о мире. Иудаизм был придуман праотцом Авраамом, он-то в упрямстве понимал, как никто. Эти ребята очень древние особи. Они гордятся, что преклонялись перед женщинами еще во времена, когда в Греции женщину считали рабыней, а в Йемене – собакой. Люди они непрактичные, справедливость и честность их заботят прежде всего. Для них Израиль все еще чужбина, галут. Харедим до сих пор продолжают борьбу, которую когда-то вели в Европе. А мы удивляемся и чертыхаемся. И мало кто понимает, что они не просто не дают нам заснуть на дороге за рулем – без них мы вообще никто.

Я запомнил этот квартал не только потому, что жители его одеты были странно, как на кадрах кинохроники: в разнообразных кафтанах, чулках, шляпах и меховых шапках, похожих на гнёзда аистов. Нам встретились несколько стариков в заношенной одежде, но с необыкновенно живыми, любознательными лицами и в очках в старомодной, но словно новенькой, сбереженной оправе; у одного она была, как показалось мне, золотой. Мне так и запомнились эти взгляды стариков из Меа Шеарим – золотыми.

Легендарность отца в расходящихся и сходящихся кругах славы, составленных Лифтой, Иерусалимом, Израилем, эмигрантским сообществом Европы и США, любителями поэзии в самой России, в немалой степени была определена главным русским писателем второй половины века, Иосифом Бродским. За два года до смерти великий поэт и нобелевский лауреат написал обстоятельное предисловие к книге отца «В рассеянном свете», где говорил о том, что перед читателем – новая литература, появившаяся неизвестно откуда, ибо советская литература в XX веке убила великую русскую литературу XIX века, и «всё, что нам осталось, – жмуриться на свет давно погаснувшего солнца». Но стихи Виктора Вайса – совсем другое дело, подлинное новаторство уровня дерзновенного пересмотра классицизма У.Х.Одена и апелляции к античной поэзии образца Константиноса Кавафиса, однако «любое сравнение станет умалением, как тому и положено быть в случае открытия». В целом предисловие Бродского было настолько необычным, таким оглушительно-восторженным, что отец во мгновение ока обрел верительную грамоту высшего признания, ибо ни об одном из современных русских поэтов Бродский не высказывался в хоть сколько-нибудь похожем тоне. Слава отца стала баснословной, превосходящей любые меры и рамки. Дальше ехать было некуда, и в этом смысле текст Бродского, и позже его с отцом переписка (десять писем), и смерть последнего поэта, успевшего короновать поэта нового, отчасти раздавили и обесточили отца. Скорее всего, он и в Лифте подвис не случайно – в сущности, жизнь его там была парашютным торможением после сосредоточенности затяжного прыжка, губительным, но заслуженным простоем – после того, как вместе с переходом Бродского в стан теней Вергилия, Флакка, Петрарки мечты отца об Америке, о том, чтобы следовать академической стезей учителя, в прямом смысле унаследовать хоть что-либо напрямую от него – его связи, его место в культуре? – всё это рухнуло, не успев даже начать приобретать форму в реальности, хотя в предпоследнем письме мэтр, отказавшись принять приглашение приехать в Израиль («Alas, ваши тропики не для сердечников»), обещал «замутить на кафедре приглашение».

В конце мая и января – в первые пятницы после дня рождения Бродского и дня его смерти – в Лифте проходил двухчастный литературный фестиваль. Съезжался весь эмигрантский свет и полусвет, народу собиралось видимо-невидимо, заполнялись дымами костров сады, сколачивались подмостки, которыми потом отец топил очаг. Программу фестиваля составляла Янка, она охотно этим занималась; папаша же величаво устранялся, читал только в конце, на исходе, когда градус словесного священнодействия достигал точки плавления реальности. Он вставал у костра и с отрешенным лицом, проводя то и дело по упрямым своим волосам пятерней, прикрыв глаза над рифмой носа и кадыка, тянул густым зычным баритоном:

Теперь пустыня в зрачках, ветер в бронхах.

Тысячелетья шлифуют мозга кору.

Волны мелют песок, он спекается в окнах.

Что ты, песок, мне покажешь? Мечту?

Мне она не нужна больше. Дым

развалин? Глаза отслезились давно.

До марли туч стер меня мой Додыр.

Мне теперь легко, тяжело: высоко.

Сколько здесь ни люби, все равно до смерти.

Выйти из дому, вселиться в песочницу жить.

Кошка за голубем двор пересекает, и дети

не мои, не мои – дежурят в засаде с распятьем казнить.

На что Эвридика смотрела, не обернувшись? Какой

горизонт ее ослепил? Чью ладонь

сжимала в своей, чей голос родной

был отвергнут с усильем: «Не тронь, не тронь»?

После выступления отца все притихали, старались не сотрясать понапрасну воздух после такой-то кульминации. В основном допивали на посошок, рассеивались, прощались, собирались компаниями, чтобы встать на тропу, повлечься на выход, наверх к шоссе. Оставалась лишь горстка избранных, собравшихся подле Янки в ожидании, когда та принесет к костру тетрадь, вынет из нее конверты, развернет священные письма, на выбор, и пустит по кругу, поглядывая строго, чтоб бережно брали, читая, выхватывая ту или другую цитату вслух, к примеру: «Ваша, Витя, метафора – лучшая пушка в русской поэзии».

Гости Лифты состояли из множества литераторов, художников и музыкантов всех возрастов и их спутников. Среди них были знаменитости, составившие себе имя еще в отчизне, были и те, кто прославился в новом времени и месте. Еще до отъезда отец стал печататься во всех лучших журналах – свободная сила печатного слова в России тогда была еще в зените. В Лифте у отца появлялись настоящие легенды. Например, Алексей Хвостенко, Хвост, со своей парижской свитой пел стихи Велимира Хлебникова, или Александр Альтшулер, к которому были обращены многие стихи Леонида Аронзона, известные на память всем молодым любителям поэзии в Ленинграде 1960-х:

Гляди, Альтшулер,

как хорошо в покинутых местах!

Покинутых людьми, но не богами.

И дождь идет, и мокнет красота

старинной рощи, поднятой холмами.

Альтшулер сам был поэтом, но известность его была такова, что многие искренне удивлялись, узнав, что герой стихов Аронзона существует в реальности. Случай Альтшулера мог бы служить эмблемой судьбы русской культуры в Израиле, которая была трудна и особенна, как любая эмигрантская ветвь; но если в Америке имелось свое великое искусство, то непонятно было, почему израильтян русская культура не волновала абсолютно, от слова «ни за что». Писателей не переводили, художников едва покупали; музыкантам было легче, но их было так много, что им приходилось конкурировать с тем же успехом, с каким конкурируют шпроты в банке. Получалось, израильская культура не нуждалась ни в чем, и это вызывало подозрение, что она не слишком нуждается и в себе самой.

Из художников частым гостем был Точкин, рисовавший в духе Люсьена Фрейда безобразных голых людей в интерьерах ленинградских коммуналок своего детства, наполненных штукатуркой небес и облаками выстиранного белья. Отец как-то специально для меня попросил Точкина рассказать, как тот с приятелями в 1970-е годы акционировал в Иерусалиме – таскали на себе по очереди пудовый крест по Виа Долороса и попутно пили «араковое море» из горлá, а когда уморились смертно от жары, приставили Честной Крест где-то в проулке Святой Елены и разошлись. Проснулся Точкин на Голгофе – на скамейке, где его никто не тронул; ночью стало холодно и пусто, он собрал огарки свечей, в поддоне с песком разжег и так грелся, пока не явился служка и не выпроводил его вон. Певец коммуналок приходил в Лифту бухать, входил в запой, пока за ним не спускалась из города жена, вместе с отцом поднимала с топчана и выводила на тропу.

Многие являлись кто за чем – порассказать что-нибудь и кутнуть, опять же молодежь интересная кругом; некоторые приходили только посмотреть на отца: кто таков этот выскочка.

Вот берет слово Гольберг. Это небольшой человек, с сухим лицом, тучным туловищем и гладкой, почти белой гривой волос, с колючим взглядом под косматыми, еще черными бровями. Опершись о колени огромными ручищами скульптора-монументалиста, вылепившего толпу членов Политбюро СССР и лауреатов Ленинской премии, он басит:

– Господин Вайс, я вчера прочел вашу книжку «Карманные облака». Любопытно, весьма любопытно, только мне показалось: вы хотите писать о любви, но пишете о смерти. Для лирической философии – слишком чеканно, афористично. Поэзия должна быть простовата.

Отец развел руками:

– Что же делать. В искусстве нет правил, каждый разгибает свою подкову.

– Но прежде чем разогнуть подкову, нужно на ней куда-нибудь доскакать. Стихи не должны быть умнее самих себя. Они могут быть умней читателя, но не словесности вообще. Если бы текст не мог всегда объяснить самого себя, письменность не смогла бы возникнуть.

– Никто до Шекспира не смел писать так, как Шекспир, – вступилась Янка, – однако он до сих пор на сцене.

– Успех драматургии – в свободе интерпретации, – возразил Гольберг. – Скажем, о чем «Вишневый сад»? Обо всем – и ни о чем вообще. Чистая стихия конфликта, недовольства, тоски и печали. А содержания – полный ноль. Но стихи – не пьеса. Они не предназначены для выражения безумия, в отличие от великих трагедий. Чтение должно утешать. Ладно, хватит об этом.

Гольберг выпрямился, и его колючие глаза погасли. Он махнул коньяк из стаканчика и примирительно кивнул:

– Хорошая книжка, о чем говорить; мне понравилась.

Среди гостей Лифты ни для кого не было секретом, что Гольберг от скульптуры обратился к литературе и написал эротический роман, который никак не удавалось издать.

В общем, кто только не захаживал в Лифту. Бывали и жители Меа Шеарим. Одного из них, по имени Давид, отец любил расспрашивать. Мне он запомнился: необычно одетый, интеллигентного вида, но в кафтане. Хасид приходил в Лифту просто потому, что ему было интересно. Как занятые детьми и хозяйством женщины любят сбегать из дома в бассейн, на кружки, в кино – так и Давид, однажды познакомившись с обитателями Лифты при походе в микву (источник, запруженный каменной кладкой, хасиды не только его общины почитали за священный), стал наведываться на огонек к отцу.

– Скажи-ка мне, дорогой, почему большинство жителей Меа Шеарим не признают государство? Мне такой подход по душе: честное слово, анархия как союз автономных личностей – родная мать порядка.

– А с чего бы нам признавать Израиль? Во-первых, мы поселились здесь еще до его создания. Во-вторых, кто мы такие? Мы члены общины, а не общности. Мы не можем оставить своих людей в пользу чего бы то ни было. Ведь кто мы? Мы храним традицию со всей строгостью, на которую только способны. После Катастрофы еврейство чуть не погибло. В 1946 году ребе из Белза едва собрал миньян на Рош а-Шана![22] А нынче у него снова тысячи хасидов. Кто жил тогда в Иерусалиме? Горстка уцелевших, наполовину состоящая из надломленных, помешанных людей, бежавших из пламени Катастрофы. Мы никому не противостоим. Мы лишь храним ту самую традицию, которую Моше получил на Синае и передал Йегошуа, а тот – старейшинам Великого собрания, а те – фарисеям, таннаям, амораям, гаонам, а уж те – ранним комментаторам: Маймониду, Нахманиду, наконец, «Хасидей Ашкеназ». Кто-то из них был новатором, кто-то – модернистом, но закон у них был один и тот же. Всё еврейство исполняло те же законы, что соблюдаются тысячи лет. У сефардов, ашкеназов, йеменитов, у всех общин диаспоры традиция была одна: живи как хочешь, но заповеди соблюдай. Например, законы Песаха[23] так суровы и исполнять их надо столь подробно, что никому, кроме своей семьи, не доверишься. На Песах мы едим и пьем только домашнее. Рыбу многие в Песах не едят совсем, потому что в Венгрии (откуда наш хасидский двор), чтобы рыба дольше хранилась, рыбаки ей под жабры клали хлебный мякиш, а это запрещенный хамец. Ну, в худшем случае ели рыбу, которую поймали сами. Хасиды ехали на Кинерет, ловили рыбу, привозили и выпускали в микву! Я еще помню, как нырял в микву с плавающими рыбами.

– Секундочку, при чем тут Венгрия и заповеди с Синая? – подмигнул отец. – При Моше еще не было Европы.

– Наше время – не улица с односторонним движением. Все события, имеющие смысл, не отстоят далеко друг от друга. Скажем, если бы меня сейчас Господь прибрал во времена Иегошуа, я бы точно так же поостерегся есть на Песах рыбу, как не ел ее мой прадед в Венгрии. Ибо Господь может делать со мной что угодно, но Он не вправе лишать меня памяти. «Помни!» – вот главная заповедь. Все остальные выводятся из нее. Я никогда не забуду, как отец меня, трехлетнего, закутал в талит и привел первый раз в хедер. В хедере мне дали намазанное медом печенье в форме букв, я слизывал мед – и так начал учить алфавит.

От этих времен в дневниках отца осталась запись: «Когда Костик рассказывает о Большом взрыве, об инфляционной теории, когда отчасти становится в ощущении понятно, что вся Вселенная, со всеми ее галактиками, пульсарами и черными дырами, когда-то была размером буквально с шарик авторучки, иными словами, в прямом смысле помещалась на кончике пера, кажется, что эта мысль должна нас сильно сближать – стискивать всё живое и неживое во Вселенной, не только нас друг с другом и животными, природой, но и странно роднить со звездными туманностями, делая их чуть ли не одушевленными; исчезает далекость и, кажется, смерть, раз мы способны хотя бы представить подобную близость».

Я помнил эти разговоры, «лифтеры» называли их «телегами»: «Сегодня Физик разогнал отличную телегу про Big Bang!»

«Лифтеры» подшучивали над собой: «Разве удобно жить в лифте? Его же все время вызывают». Некоторые с дерзновением принимали такой образ жизни на отвесной стене: «Что ж? – пожимал отец плечами. – Каждый мужчина – это случайно выживший мальчик». При том что всё, абсолютно всё, что было доступно его знаниям и случайным заработкам, похожим иногда на смесь криминала и попрошайничества, шло у него в дело, он ни от чего не отказывался. А в тяжелые времена приходилось прибегать и к воровству на заправках ради пропитания, и побираться на корм очередной подобранной собаке – трясти у автобусной станции жестянкой из-под кофе, подобно тому как живописно оборванные харедим на перекрестках по пятницам собирают подаяния, чтобы было чем встретить субботу. Пока я не начал помогать отцу, он жил впроголодь.

Я страшился представить, как погибла Янка, никогда не спрашивал об этом отца, знал только, что тот обезумел, жил потом на улице, натурально побирался у банкоматов, попадал в полицию и, наконец, оказался у францисканцев.

Когда отца переселили из приюта в рillbox, он прислал мне на институтский адрес письмо: «Милый Костик, прости, что не писал, было не до того: одно время, как чижику при пожаре в борделе, а в другое – как каторжанину в сибирских рудах. Теперь, пожалуй, схлынуло, я обрел гавань и спешу прислать тебе географическое описание своей жизни. На конверте новый адрес; надеюсь, ты вскоре навестишь меня». Далее шло отксеренное из тетради описание, которое, очевидно, отец рассылал многим адресатам. «Я живу на самом краю Иерусалима, из окон иногда доносится колокольный звон Вифлеема, виден господствующий над ландшафтом вулканический конус Иродиона и гора, с которой волхвам вновь открылась рождественская звезда. Отсюда начинается могучий – широкий и непрестанный – спуск через пустыню в самую глубокую впадину на суше планеты. После дождя, когда воздух промыт от пыли, над горизонтом нависают горы Моава, подсвеченные закатом, как надвинувшаяся вплотную гигантская луна. Мне всегда казалось, что ландшафт – сущность, обладающая если не речью, то мыслью. Колыбель цивилизации обязана была возникнуть не в случайном месте, а в некой утробной сердцевине, окруженной климатическим и рельефным многообразием, столкновением тектонических плит, морей, путей, идей. В древности мало кто сознавал реальный уровень высоты относительно моря того места, на котором стоял, ни о какой географии не было речи вообще. Земля, обетованная Аврааму, была словно выбрана из точки, принадлежащей будущему. В этом обещании содержалось не столько владение завидным клочком земли, сколько будущность человечества. Чрезвычайно разнообразная, подобно самому Израилю».

Глава 16

Великое сокрытие

Меня смущало отчасти в визитах Леви то, что он допускал причастность отца к махинациям на черном рынке древностей, что отцово исчезновение каким-то образом увязывается с этим. Мне неприятны были эти догадки, хотя я соглашался, что любопытство могло завести отца в страшные дебри, – но не такие же. Тем не менее он не был святым, и я решил вместе с Леви добросовестно отработать и эту версию. Правда, чересчур просто было бы думать, что отца задело банальное криминально-археологическое приключение, связанное с контрабандой древностей, черными копателями и рынком фальшивок. Но на то Леви и был следаком, чтобы не приумножать сущностей без необходимости, так что я погружался в архив и под этим углом. Я продолжил этим заниматься и тогда, когда Леви загремел в больничку, хотя из разговоров с Фридляндом окончательно стало ясно, что эта версия отпадает – слишком уж отец был оторван от земли; я бы скорее поверил, что он мог пропасть в спрессованных и смешавшихся в иерусалимском грунте эпохах, в их разломах. Собственно говоря, я был уверен, что он исчез во времени, а не в пространстве. Зазевался, засмотрелся, ступил не туда, некстати уснул или проснулся, – и ухнул в такой разлом. Может даже, такие провалы в века с отцом уже случались. Я легко мог себе представить, как среди свежих археологических открытий оказались очередные фрагменты кумранских рукописей, и в одном из них был опознан палеографически безупречный отрывок из стихов отца.

Многое, что происходило со мной в последнее время, носило характер грезы, и мне давно пора было остановить этот поток видений, пройтись по нему ньютоновским принципом – неким масонским циркулем и отвесом, поверить прозрения ремесленным расчетом. Мне необходима была несгибаемая ось, полностью относящаяся к реальности, на которую я мог бы нанизать то, что со мной случалось. Такой осью стала темная материя – я начал отвечать на письма своих научных корреспондентов, вчитываться в обширный поток публикаций; это меня примирило с действительностью и дало понять, что духи – вот она, скрытая масса Вселенной. Я искал темную материю, а она, оказалось, ищет меня – потому я и вижу духов, их ошалелые пляски. Памирские духи не хотели подпустить меня к данным, потому что пугались проникновения в тайну своего существования. Сдрейфили и диковатые, наивные духи Невады. Но умудренные иудейские призраки уже видали на своем веку столько жрецов и религий, столько вероучителей, пророков и магов, пытавшихся их то заклинать, то изгонять, уже так давно познали тщету преодоления непроницаемости двух миров, не вступающих во взаимодействие, что и на этот раз не видели нужды суетиться. Нужной мне осью оказалась смычка, водораздел между научно постижимым и познаваемым только верой.

Собственно, Ньютон и был тем, кто провел эту ось через центр своего чертежа Храма.

Ватсон больше всего любил весеннюю пустыню, когда можно было не носиться по ломкому периметру шакальих меток на пыльных тамарисках, а совать нос в цветы, чихать, и фыркать, и гонять пчел. В сумерках он исчезал, отправляясь к бедуинской стоянке, куда подтягивалось стадо овец, пахнувшее сыром и пометом. Поднимая пыль, овцы топтались, семенили и, шарахаясь от суетившихся овчарок, втягивались в загон из сложенных камней. Псы встречали лабрадора звонкими, басовитыми и охрипшими голосами, но никогда не рвали – иногда даже позволяли приблизиться к течной суке. Под лунным светом овцы казались грудой валунов. Луна превращала пустыню в широко раскинувшийся сон, обрамленный поверху огнями иорданской, более населенной стороны, возвышавшейся над лезвием ртутного блеска Мертвого моря. Отец и потом я сидели над косогором, поджидая, когда Ватсон вернется после своего весеннего моциона, обычно под присмотром какого-нибудь пса, следившего, чтобы гость наверняка покинул границы владений.

Летом Ватсону по душе был Негев: перепончатые лапы водяной собаки созданы для песка, тогда как Иудейская пустыня вколачивала в лапы колючки и камешки, и после марш-броска до заветной стоянки, скажем, в нахаль Цеелим, перепонки начинали кровить – на последнем этапе Ватсон то и дело припадал мордой к земле, чтобы их вылизать. Воды для него требовалось, как для взрослого человека, а в теньке пес первым делом разгребал верхний, горячий слой почвы, прижимался к грунтовой прохладе пузом – отдышаться – и вывешивал розовый прапор языка из запенившейся пасти.

В Галилее прохладней, но сложнее – из-за кабанов: по причине своей некошерности и нехаляльности они расплодились там, как уличные кошки в Тель-Авиве. Дубравы на горе Мерон к осени сбрасывают желуди, и кабаны чувствуют себя как в раю. Скажем, встали вы на ночлег, разложили костерок. Смеркается. После ужина охватывает дремота. Звёзды такие, что видно, какая ближе, а какая дальше. Как вдруг в лесной чащобе появляются шумные глыбы, три-четыре штуки, на разном удалении. Ватсон встречает их как положено – лаем, наскоком, рычит, отступает, кидается… Отец, конечно, тут же бросается защитить песика, встать между ним и выдвинувшимся секачом: в холке кабан до бедра, а ну как полоснет клыком собачку, и куда с ней, двухпудовой, – посреди пустоши в ночи шкуру штопать?

У Ватсона нежнейшие бархатные уши, слегка в крапинку. Отлежавшись после перехода, он исчезал проверить старые метки, переправленные и затертые шакалами и лисами, восстановить охрану границ, потыкаться в норы к даманам, стремительно разбегавшимся при его появлении по ярусным тропкам, как по воздушным монорельсам. Отец сначала шел за псом, особо осматривая валуны – не свернулась ли под ними гадюка или эфа, затем ставил палатку или, решив спать без нее, устраивал лежанку, непременно собирая в изголовье тур – башенку из камней, бедуинский оберег от злых духов, обкладывал пенку и спальник камешками, между которыми набрасывал клочки шерсти, выщипанной с овчинки (овечья шкура служила подушкой), – так тоже поступают бедуины, ограждая себя от фаланг и скорпионов: запах скотины, нечувствительной к укусам, для этой нечисти есть запах смерти. В трудных местах Ватсона приходилось брать на руки или тянуть по круче на поводке. Зато на вершинах было свежо, пес знал это и старался изо всех сил, чтобы потом, вместе с хозяином оглядываясь на десятки верст вокруг, вдыхать тревожно запахи ветра, несущего полóтна собачьего воображения.

Бедуинские стоянки отец обходил, но не скрывался, а если попадался на глаза, махал рукой; его знали и иногда окликали, чтобы напоить и продать за гроши козьего сыра с лепешками, натертыми чесноком и иссопом.

Вдали от воды никогда нельзя расслабляться – переход по пустыне всегда бедствие. Щенком Ватсон не раз был несом в рюкзаке или на загривке, и после отлеживался в каменной ванне, откуда высовывал только нос, опасаясь, что хозяин снова пойдет навстречу обжигающему язык солнцу. С детства Ватсон знал: если в поход, значит, режим переключается – ночью охранять, днем спать; и стоило только отцу достать рюкзак, как пес терял сон и то не отходил от рюкзака, то хвостиком слонялся за хозяином по башне.

Единственное, чего Ватсон всерьез боялся в пустыне, – падучие звёзды. Метеорит чиркал по небу, как спичка по коробку. И тут пес вздрагивал, поднимал уши и, сиганув к месту падения звезды, вдруг вставал как вкопанный и поскуливал.

В деле следования моего путям отца Ватсон брал на себя обязанности вожатого, но не вожака. На развилках тропы я давал псу возможность выбирать и, только если тот сомневался, доставал GPS с «километровкой». Что-то чуял Ватсон в пустыне, чего еще не мог разглядеть я. По возвращении пес еще дня два пах пустыней: загривок, уши, грудь были напитаны запахом костра, каменной пыли и шалфея. А я продолжал надеяться, что в следующий раз он возьмет след.

Скорее намеренно, чем поневоле, отец обрел факультативное занятие – стал профессиональным барахольщиком, коллекционером забавного хлама, акварелек, оловянных пепельниц с чеканкой, кофейных наборов из меди; монетами он не торговал, собирал для личных целей, поскольку монета лишена своего археологического контекста. Нет ничего проще, чем подделать монету; даже камни, молчавшие миллионы лет, более содержательны, попав в руки геолога.

Отец регулярно ездил в Яффо – побродить по берегу моря, наступавшего на окраинах города на древнюю свалку, но прежде прошвырнуться среди рядов старьевщиков, плативших муниципалитету семьдесят шекелей за разрешение на день разложить свой скарб перед туристами. Бредущие по улочкам приезжие охотно оглядывали абажуры, эбонитовые телефонные аппараты, стопки подков, башни из книг и журналов, корзинки с пустыми флаконами из-под канувших в небытие парфюмерных ароматов, которые отец как раз привечал, брал осторожно, сдвигал притертую пробку, приближал к лицу, ища аромат своего детства. За всю жизнь у его матери был только один флакон французских духов, отец не помнил названия, но грезил запахом – тщетно, – так что в Яффо приходилось вдыхать запах чужих, давно уже мертвых женщин, которыми пахли чужие, тоже мертвые мужчины, – вдыхать и сознавать, что все они воскресали в то мгновение, когда он вбирал в себя ароматную пустоту: ведь он мог о них написать только по запаху. После отец сворачивал в проулки, опутанные воздушными, давно обесточенными линиями, пробитые новыми стройками, припахивающие мочой, как все закоулки на Востоке; он брел, заглядывая в знакомые окна, дворики, обозревая обжитые крыши, веранды, балконы, примечая изменения – каждый новый цветочный горшок, навес, – засматривался на дома богатеев позапрошлого века, определяя их по особой кладке, по крепежам ставен в виде львиной лапы. Наконец, он достигал окраин, жмурился от уже наполненного склонившимся солнцем моря, присматривался к ширине прибойной пены, к линии горизонта – и охота зоркости начиналась.

Самое ценное, о чем только может мечтать археолог, – это обнаружение многовековой помойки, тучного куска любого культурного слоя. Но поскольку море перемешивало в яффской свалке и отмывало после каждого шторма все времена и эпохи, министерство древностей не то чтобы махнуло на нее рукой, но пока не сумело запретить штормам исподволь подмывать свою законную добычу. Отец бродил вдоль моря до заката, затем замирал, провожая в бездну запада солнце, и шел в порт, время от времени опуская руку в карман, чтобы украдкой ощупать находки. В порту он ужинал жареной рыбой и садился у холмов сваленных сетей покурить и поглазеть на туристов, воротивших нос от запаха гниющей рыбы, доносившегося от причалов. Во всем, что не касалось литературы, отец стал левантийцем – никогда не дотягивал до предела старания. Он сделался невозмутим, а то, что в литературе умел биться с абсолютом, обеспечивало ему откуп от иных забот. Слава понималась им как низменное удовольствие от умножения общего. В этом он был тверд, как непоколебим и в своем одиночестве – не то отвергнутый стаей, не то добровольно оставивший ее ради свободы на грани выживания. «Лучше буду побираться, чем олигархов в предвыборных штабах пиарить», – говорил он после того, как поучаствовал в предвыборной гонке партии русского миллионера, решившего податься во власть и нанявшего талантливых эмигрантов для креативной атаки на общественное мнение. В сущности, отец как раз и побирался – по крайней мере, он знал все столовые для бедных в Иерусалиме, и на улице Шлом Цион а-Малка, и благотворительный балаган у Котеля, где, бывая в шаббат, не упускал случая подкрепиться: пластиковая мисочка с кукурузой, маслинами, хумусом, стакан газировки.

Антикварный сор был ему необходим в качестве «поэтического нектара», он собирал его ради того же, что и снимки Иерусалима, будто хотел докопаться до чего-то значительного, грандиозного, вроде лампы Аладдина или фотографии еще не разрушенного тысячелетия назад Иерусалима. Отец считал, что Иерусалим – единственный город, позволяющий человеку привольно жить в собственном воображении. Он верил, что где-то здесь, в Иерусалимских холмах, обитает магия машины времени. Он водил меня на пустыри и показывал точную траекторию, по которой следовало пройти и выписать своим телом, как кончиком пера, буквы заклинания, чтобы в конце его попасть во временнýю нору. Это заклинание отец хранил в тайне, но мне шепнул, подмигнув: «Всё пройдет». Хей, каф, ламед, аин, вав, бет, реш – кажется, так.

Мало кто из бывших «лифтеров» примкнул к целительной обыденности. Среди них был Борька Фридлянд. Давний приятель отца, он был его неизменным, хотя и не всегда удобным напарником в рисковых путешествиях по «зонам». Прирожденный разведчик, адреналиновый король, Борька работал в передовом отряде министерства древностей, не расставался с пистолетом, обращался на ты с армейскими начальниками, что было необходимо на Святой Земле, где каждая пядь в вечной тяжбе, недра тоже раскалены от споров, а раскопки ведутся под всяческим надзором. Скажем, на месте будущей дорожной развязки обнаружено кладбище римских солдат; но местных религиозных авторитетов не убедить, что ветераны легионов совсем не древние евреи, и подрядчику, который по закону оплачивает археологические изыскания, вместо развязки приходится строить тоннель под кладбищем. А еще есть общественники, которых хлебом не корми, дай двинуть археологию в политику и римские бассейны выдать за миквы, ибо глупость, подкрепленная деньгами, – страшная сила. В Святой Земле время – единственное природное ископаемое, и к тому же природа сделала все, чтобы в этом локусе сохранность артефактов была идеальная. Где еще на планете прямо на поверхности земли найдутся стоянки первобытного человека, с виду такие, будто наши предки снялись отсюда только вчера, а не десяток тысяч лет назад? Что уж говорить про объекты более позднего времени, чья плотность такова, что ее хватает на ежедневные новые открытия. В «зонах» приходится работать по закону о древностях Иордании, и, случается, обследование важного исторического памятника сопровождается силовой операцией с блокированием объекта, дымовыми шашками и снайперами на крышах. В таких случаях Фридлянду пригождался его непуганый нрав, поскольку приходилось перемещаться в бронированном автомобиле, держа палец на курке. А что делать, если нигде в мире нет таких оборотов на рынке древностей, сформированном расхищениями, контрабандой и подделками. Бороться с этим непросто и опасно, ибо попробуй сунься за подозреваемым в арабскую деревню, где любой мечтает видеть тебя подстреленным. Отец не любил таких стрёмных поездок, да Фридлянд его особо и не зазывал после того, как они оба, опасаясь собак, проторчали битый час в стаде овец, куда псы их загнали, пока не подоспел пастух: «Не пулять же по шавкам?» Другое дело – расстановка камер слежения, это занятие отец любил: забуриться черт знает в какую глушь, над которой беспилотники, оснащенные инфракрасной оптикой, по ночам засекали некую подозрительную движуху; после дня похода с полной выкладкой выбрать подходящее место: неприметную канавку, пещерку, – поставить в ней камеру-автономку, реагирующую, как лягушачий глаз, на любое движение; замаскировать ее тщательно, соревнуясь в следопытстве с бедуинами, мало того что знающими всех верблюдов в лицо, но еще и способными видеть каждый камешек в пустыне, каждый кустик отдельно, а не сплошь, как видят однообразный ландшафт европейцы, не отличающие человечью тропу от звериной, а не то что один холм от другого. Камеры служили подспорьем Фридлянду, но не всё всегда шло гладко – случалось, нычка распознавалась грабителями. И когда при задержании и обыске камера находилась среди конфиската, можно было по записи посмотреть и на то, как отец с Борькой отходят от маскировочного гнезда, как вглядываются придирчиво, не блестит ли объектив, и на то, как появляется вдруг в кадре силуэт мула, воротящего морду от палки и направляемого той же палкой через какой-нибудь пенистый поток, чье название хоть и обладает библейской величавостью, на деле же просто сточная канавка, загаженная деревнями и стойбищами и лишь изредка, во время зимних дождей, бурлящая шире сажени, – в обычное время мул перемахивает через нее, едва замочив копыта. Потом чумазая рожа всадника заполняет объектив, ибо копатели мгновенно сообразили: что-то не так с этим кустом лебеды, тамариска или клещины, зачем-то надломлена ветка не на той высоте, так не заденет куст ни овца, ни коза, ни лиса, ни собака, – а дальше цап – и тьма, посыпались батарейки.

Не обходились без хлопот ни аресты, ни конфискации: армия держит периметр, полиция арестовывает, а Фридлянд с сослуживцами изымает и свозит в приемник тысячи предметов старины, чтобы обследовать, отделить подделки от находок, провести для суда экспертизу.

«Работенка не для чистоплюев, в общем, – объяснил Фридлянд, когда мы сошлись, и он, как и Белла, скучая по отцу, стал воспринимать меня в качестве отдушины. – Как раз из тех занятий, что становятся судьбой, а не заработком. Мир кладоискателей остросюжетный, им охота расхищать; нам интересно их ловить и вместе с тем заниматься изысканиями. Мы – те же археологи, только оперативное подразделение. Иногда благодаря нам совершаются открытия. И это славно. Тем более где еще удастся первым восхититься строителями иродианского периода, поднявшими на вершину холма каменный блок весом с пароход. Или тем, как они вымостили дорогу, уцелевшую после стольких веков войн и землетрясений. А разве не прикольно в одном из дворцов Ирода найти надпись углем о том, что придворный поэт – гей?»

Фридлянд назидал: «Если безделушки вздумаешь прикупить, не бери никогда в лавках. Старый город получает антиквариат с фабрик фальшивок. Израильский закон либерален, так что, не парясь особо, можно затариться настоящей древностью. Не зря сюда для легализации тащат контрабанду со всего света. Главное в нашем деле – наука. Если что – обращайся». И я, которому и в голову не приходило унести хотя бы камешек, усердно кивал, втуне мечтая, чтобы Фридлянд взял меня однажды на какую-нибудь операцию.

Отношения отца с добычей времени я уяснил, лишь когда понял в этом роль музыки. Он полагал, что музыка – едва ли не единственный язык, чьи атомы, лексемы совсем не обладают означающим, что слышим мы чистый смысл. Поэтому он всерьез относился к фантазии Скрябина, что «Симфония конца» способна в одночасье привести мир к эсхатологическому завершению.

Отец считал, что Скрябин лишь отчасти был безумен в своем веровании, что только музыка способна полноценно передать строение человечества, а тем более устройство и мышление города – судьбу его истории и жилую архитектонику, сочиненную на нотном стане ландшафта. Москва для него выражалась в Мусоргском, разлитом и парящем в рассветах и закатах над рекой. Он считал, что Сан-Франциско реет над океаном на холмах-симфониях Малера, а Ленинград – это стройное течение Генделя и бури Шостаковича. Нью-Йорк – торжество космически вертикального Баха, обтекаемого океанской мощностью Гудзона и антропологической телесностью джаза. А Иерусалим с его лунными сумерками глубины времен лучше всего слышен в Двадцать третьем фортепианном концерте Моцарта, в этой белокаменной цельности, составленной из грусти и надежды.

Для отца музыка была камертонным способом выражения, и, поскольку предмет ее был чистым смыслом, самые сложные вещи в мире следовало отыскивать именно в музыке, но не в исторических монографиях. Музыка помогла ему окончательно сформировать восприятие города: десять лет он всматривался и вчитывался в него, и только Моцарт, его «Реквием», услышанный в церкви Успения на Сионе, вырисовал истинно геометрический образ Иерусалима – во всех деталях, с точностью до каждой ложбинки и недоступного туристам дворика с развешанным бельем, вместе с преторием близ Голгофы и крепостью Антония, где римляне держали в залоге одежды первосвященника, вместе с золотой глыбой Храма и многоэтажными домами под ним, ступенями восходящими с Силуана на Сион; именно Моцарт выстроил для отца осознание того, что нынешний город – всего лишь горстка камней в сравнении с тем, что сровняли с вечностью римские легионеры.

Для археолога желанней землетрясения – только извержение вулкана: самые тучные культурные слои образуются в результате катастроф, когда жизнь застигнута врасплох и не успела раствориться в земле. Все большие землетрясения, которыми когда-либо разражался Афро-Аравийский разлом, и особенно знаменитое византийского периода, обрушившее города Декаполиса и Набатеи, сосчитаны в сокровищнице археологических достижений.

Принцип исследованной, извлеченной глубины, поднятой из потемок недр – себя ли самого, или грунта, или времени – и использованной для созидания, есть один из способов жизни. Освоение глубины связано с пониманием того, что Вселенная – это сознание, а родина – будущее. Вот откуда вчитывание в мир, вот откуда ритуальная детализация обстоятельств и времени, вот откуда память как основа вечности, вот откуда книга вообще. Вот почему страницы глубины (а на что еще похожа стопка культурных слоев, как не на книгу) суть самое надежное убежище из всех.

Мягкость иерусалимского камня делала ненужными каменоломни. Строители домов добывали камень для возведения стен тут же, подле или внутри самого строившегося хозяйства. Поселение вырастало над своим скрытым, подпольным отражением – пустоты образовывались под любой постройкой, служили хлевами, голубятнями, винодельнями, амбарами, цистернами для дождевой воды, жильем – теплым зимой и прохладным летом. Будучи соединены узкими ходами, подвалы превращались в разветвленные системы катакомб, и, когда отряды римлян или греков во время восстаний окружали поселение, они обнаруживали во дворах только овец, коз, дымящиеся очаги – и ни единой живой души.

Подобно тому как солдаты Десятого легиона не нашли ничего в святая святых Иерусалимского храма, история ловила и не поймала тех, кто, претерпевая нашествия эпох, скрывался в глубине веков – в извлеченной из них для будущего книжной памяти, в книжном сознании. Что можно сделать с человеком, чья жизнь исчерпывается чтением книг? У него можно отнять дом, землю, страну. Но только не книгу. Он и изгнанный останется там, где укрепилось его сознание за века непрерывного чтения. Ибо читатель в пределе совпадает с писателем – это одно и то же существо, две стороны одной одушевленной монеты, имя которой – смысл. А он, смысл, совсем не та добыча, за которой отправлялись войска империй на поля истории.

Парадокс иерусалимского ландшафта в том, что при кажущейся его исчерпывающей обозримости он трудно понимаем как целое. В нем невозможно объяснить, как пройти; единственный выход – стать провожатым. Здесь нельзя ступить и несколько шагов, чтобы не столкнуться с выбором – куда повернуть, сойти или вскарабкаться, мимо створчатых лавок с сувенирами в Христианском и Армянском кварталах или с ширпотребом и снедью в Мусульманском, обойти или двинуться напрямки, спускаясь или поднимаясь, сворачивая или втискиваясь в аллейки между домов. Мировые линии Иерусалима, писал отец, его локальные меридианы и параллели, искривленные притяжением смысла, вдоль которых перемещается отпущенный на волю пешеход, – это пучки траекторий времени, огибающих события истории. Замечательно то, что они совпадают с геодезическими координатами: кривые распространения исторического времени Вселенной следуют рельефу Иерусалима. Тело истории, ее мышцы напрягаются в направлении движения эпох: город брал начало у источника Гихон, что у Силоамской купели, и взбирался ступенями вверх – на гору Мориа, к Храму, оттуда низвергался в Геенну[24] мусором, потрохами жертвенных животных, разбитыми идолами и поднимался на Голгофу. В сгущенном городском пространстве зрение вязнет, вас поражает близорукость, а ощущение направления передается мышцам. Подобно тому как спелеолог, застревая в узком лазу на адской глубине (приходится выдохнуть, чтобы протиснуться дальше), пускает слюну, дабы по тому, куда она стечет – на щеку или верхнюю губу, – понять свою ориентацию относительно силы тяжести, отвеса, так и в Иерусалиме стоит прислушаться к напряжению мышц ног, к усталости вообще, чтобы отдать себе отчет, в каком направлении тысячелетий происходит ваше перемещение. Ибо Голгофа – это не крохотный пригорок, а весь северо-западный район города, некогда бывший садово-огородными выселками, освоенными только спустя несколько веков забвения.

В городе, продолжал отец, вообще нет направлений, одна только кривизна: улицы взмывают, сползают, огибают, а местные жители, покинув границы своих кварталов, ходят как по канату – сосредоточенно, строго по заданной траектории, определенной временем дня, временем вообще – еще одним ангелом еврейского сознания.

Время есть основной источник еврейской жизни. Евреи женились на будущем, праотец Авраам выбрал себе в невесты волю будущности, когда поверил Богу. Так было зачато мессианское сознание, так из брака евреев с грядущим родилось их главное оружие – терпение. Жить следовало ради воображения, ради веры, в надежде на исход в поколениях – наиболее трудный и в то же время, как выяснилось, самый эффективный прием существования. Эволюция с тех пор перестала отличать терпение от любви. Терпеть в хедере, терпеть в иешиве, терпеть детей, терпеть жену, любить учиться, любить семью. А что, как не терпение, позволяет использовать стрелку часов как двуручный меч против невзгод? Часовщик, с его ремесленной усидчивостью, – во всех смыслах еврейская профессия. Кто еще так припаян к оси исторического времени и времени календарного, как евреи? Чтобы попасть в яблочко вечности, нужно крепко держаться за летящую в него стрелу, стрелу времени. Выносливость – самое страшное оружие евреев. Плач Иеремии, от чтения которого рыдают даже камни, сообщает нам важнейшую для существования максиму: вот трагический конец всему, но и его надо пережить. Как? Как схватить на лету стрелу времени?

После переселения жителей Иудеи в Вавилон евреи задумались: как же теперь молиться, если никто не знает, когда восходит первая звезда в небе над Иерусалимом? Казалось бы, какая разница. Почему не начать молитву, когда восходит первая звезда над Вавилоном? Но решено было не выпускать из рук стрелу иерусалимского времени. Евреи устроили световой телеграф для передачи огненного знака о том, что звезда взошла и что вавилонским пленникам пора вставать на молитву. С высоты в двести саженей обзор – пятьдесят верст и больше, так что цепочка сигнальных костров от горы к горе одним махом покрывала тысячу верст до Вавилона и снова ухватывала отклонившуюся стрелу времени. Благодаря таким образом преломленному свету иерусалимской звезды свивалась нить надежды.

В этих кострах – в этом отражении звезд в земной воле, в этом преображении астрономического времени (в сущности, запущенного Большим взрывом) во время земной жизни, в этом браке космического с человеческим, с историей, – в этой метафоре есть что-то очень важное.

Иерусалим – это некая разновидность вертикального лабиринта, породненного с лабиринтом горизонтальным. Город составлен из множества районов, кварталов, площадок, полос и участков размежевания, и каждый обладает своей историей и своими притязаниями на память этого ландшафта об истории – давней и новейшей. Отец считал, что к Иерусалиму можно относиться как к сознающему ландшафту, понимающему о забвении больше любого существа во Вселенной. Здесь любой клочок что-нибудь да хранит важное для содержания и предназначения – ни много, ни мало – всего человечества. Окрестности Иерусалима тут и там подают вам на ладонях террас и предплечьях уступов те или другие эпизоды библейской истории (сама по себе территория Святой земли размером со свиток), подобно тому как человеческий мозг непредсказуемо выдает сознанию неожиданные воспоминания. Иерусалим не вышколен, здесь множество заброшенных домов, двориков, пустырей – и в то же время новых зданий, с иголочки, и хватает строек – маленьких и больших, а мусор убирают и метут улицы столь же усердно, как потом мусорят и пылят. Этот город живой, он полон собственного стиля, приблизительность которого говорит скорей не о разболтанности, а об особом приоритете. Это неряшливость книгочея и ученого, левантийского склада богемы и университетского образа жизни. Тут многое незатейливо-прямолинейно, но не приниженно, поскольку что-то случается в момент сопоставления мифа и почвы, на которой этот миф вырос, что-то особенное происходит в области грудной клетки.

Окрестности мангала в саду навещали дрозды и горлинки – в надежде на крошки; а на шум сыплющегося в миску корма являлись два полосатых кота-брата, начинавшие судорожно хрустеть и поглядывать по сторонам, потому что сей же час разнокалиберное семейство ежей, грозно топоча, торпедировало миску, и коты взлетали с воплями на дерево.

На крыше под черепичным навесом были разложены циновки, подушки, набитые шалфеем, и сложен из камней очаг. Подле лежал запас дров, на циновках разбросаны затрепанные книги и кипы полинялых советских журналов: «Знание – сила», «Химия и жизнь», «Квант». У борта этой рубки стояла тренога с подзорной трубой, хорошая военная оптика, даром что списанная.

По утрам отец взбирался с кофейником и сигаретами на крышу Пузырька, откуда попадали в обзор три склона: Восточный Тальпиот с крепостным гарнитуром американского посольства, выстроенного форпостом, со рвом и подъемным мостом; лесистый склон Гиват Рахель и вздыбленная боковина вади А-арбаа, уходящей к Вифлеему. Сначала отец сверялся с тем, что происходит на высотах: макушки холмов, обжатых от подножий террасами, обычно были пусты, хотя иногда являлись студенты-археологи с парасольками и теодолитом: за границей прекращения огня 1949 года для раскопок требовалось специальное разрешение, но никто не запрещал поверхностный осмотр диспозиции с блокнотами и рулеткой. Родитель мой жил в уединенной пустоши и рад был любому, особенно если это были юницы, и тем более в таком убранстве – в оправе небесной лазури и пепельно-соломенных уступчатых склонов. Если обозревать холмы, как это делал папка, в направлении с запада на восток, то каждый холм покажется островком, реющим в поднебесье, поскольку перепад по вертикали в полторы версты от Иерусалимских гор во впадину Афро-Аравийского разлома, к линзе Мертвого моря и горному массиву Заиорданья, проступающему миражом над дымящимся от зноя горизонтом, лишает взор опоры в рельефе. На вершине Гиват Рахель отец присматривал за оливковым садом, в центре которого бетонные постаменты мемориала поднимали три старые оливы на высоту трех саженей. Этот мемориал в точности вторил самому принципу иерусалимского ландшафта, пространство которого есть сумма террас, подпорных стен, висячих садов, скверов, клумб, балконов, крыш – некая лестница, карабкающаяся на небеса, с поставленными вразнобой ступенями, ведущими к некоему смыслу.

Высоты, иерусалимские высоты, куда из окрестных деревень приводился скот на заклание, после вавилонского плена были упразднены Девтерономистом. Автор Второзакония призывал левитов перебраться с холмов к храмовому жертвеннику, требовал перенаправить кровь заклания к горе Мориа. И когда закат окрашивал грандиозную призрачную стену Моава, похожую на десяток полных взошедших под линзой атмосферы лун, трудно было не думать, что этот румяный милостивый свет, донесшийся преломлением из-за волн Средиземного моря, не есть эхо тех рек жертвенной крови, что омыли жизнь евреев и наполнили сердцебиением их Бога.

По дороге, на которую поглядывал отец, поднимая глаза от страницы, когда-то шла в Вифлеем Мария, где-то здесь она спустилась с ослика, почувствовав схватки и решив, что дальше верхом опасно. И отцу становилось спокойней, когда взгляд его следовал светлой ссадине тропы и вскоре достигал границ Вифлеема, отмеченных стеной безопасности, там и тут расписанной граффити.

Отца интересовали вершки и пяди, поскольку весь город состоял из пор, все в нем было предназначено для накопления и удержания. Малейшее усилие памяти находило отзыв в этой земле. Отец укладывал пространство Иерусалима в обнимку, в охапку, в серповидную лужайку изумрудной травы, какой прорастал любой пригорок, уступ, стоило его только обложить небольшими камнями – работы на день, не больше, этого достаточно, чтобы влага удержалась на склоне в верхнем слое грунта. Все стекает с Иерусалимского нагорья, но стоит чуть придержать, и усилие вознаграждается, вода уходит во впадинку – в цистерну, в микву, в терраску, сложенную из камней пастухами на дне вади, – так запасаются участки свежей травы, которые станут изумрудными лоскутами посреди золотистого пепла склонов в июле. Суть города – в умелом изощренном сокрытии. Римляне стирали жизнь со склонов Сиона, Мории, но она уходила вглубь. Иерусалим – толща палимпсеста.

Брошенные когда-то на полдороге заметки отца по археологии Иерусалима открывались эпиграфами: «Чтобы построить башню, нужно вырыть колодец – и вывернуть его наизнанку» (Талмуд); «Мысль похожа на бублик, в котором дырка вкусней мякиша» (Риккардо Порья). Отец считал, что именно принцип глубины в творческом усилии лежит в основе устройства Иерусалима, чье метафизическое содержание неотделимо от ландшафта, от камней, из которых он составлен, хоть «он пересыпан ими по склонам гор, ущелий и оврагов, как песочница песчинками развалившихся куличиков и замков после игры детей, имена которых Война и Эпоха».

Отец объяснял, что все дело в источнике жизни городов – доступной воде. В Месопотамии и Египте есть полноводные реки. Не обязательно было селиться в одном месте, скученность ничем не оправдывалась, можно дрейфовать вдоль берегов. Не так дело обстояло в Малой Азии и на Ближнем Востоке, где вода выходила на поверхность земли локально. Здесь города удерживались, как стадо у колодца, вокруг одного источника. В результате постройки теснились, наползали друг на друга, пожары, войны и землетрясения крошили и сравнивали слои городских эпох, новое всегда строилось поверх старого. Спустя века и тысячелетия такое скопление жизни образовывало холм, курган, тюрки называли эти пригорки тепе, а арабы – тель. Слоистые холмы, начиненные временем, легче открывались глядевшим окрест археологам – в отличие от городов речных пойм, которые часто исчезали бесследно, растертые песком и илом, унесенные, растворенные в бездне отложений эстуария. Так, например, столица Хазарии Итиль обнаруживалась по крупице лишь в придонных извлечениях из драг, чистивших фарватер дельты Волги.

Иерусалим испещрен эшелонами полостей, вымытых временем, сочащимся сквозь закальцинированную плоть небытия, подобно тому как карстовые пещеры пробуравлены грунтовыми водами. Трудно археологам в Иерусалиме докопаться до «материка» – до того уровня грунта, за которым следует лишь коренная порода. Есть места, где в колодцах глубиной в двадцать метров открывается до десятка Иерусалимов различных эпох. О некоторых этих городах, скажем, периода персидского завоевания, мы совсем ничего не знаем.

Наряду с Вогюэ и Робинсоном археологическим героем отца был Чарльз Уоррен, один из мастеров ложи Quatuor Coronati, «Четырех коронованных мучеников», оставившей в Иерусалиме след в виде братства Ante Christum Natum («До рождения Христа») и сделавшей немалый вклад в науку о восстановлении Храма. Уоррен привлекал своим бесстрашием, безразличием к провалам, что было важно для самой биографии отца, обернувшейся, в сущности, произведением проигрыша. Уоррен вел раскопки под носом у турок, запрещавших приближаться к Западной Стене, Стене Плача, ближе чем на двести ярдов; с помощью шурфов, углублявшихся в грунт сначала вертикально, затем шедших под углом к Стене, Чарльз Уоррен открыл храмовые катакомбы, систему ливневой канализации, где было обнаружено много чего, в том числе и убежище повстанцев Бар-Кохбы[25], оставивших после себя масляные светильники и горшок с недоеденными бобами. Став основателем библейской археологии и покинув Иерусалим, Уоррен дожил и до приключений в Лондоне, когда три года возглавлял тщетные попытки поймать Джека Потрошителя, и до личного фиаско в Англо-бурской войне.

Отец в путешествиях следовал маршрутам Вогюэ и Поленова, в Иерусалиме – усилиям Уоррена и Робинсона, поставив себе целью исследовать все их шурфы, догадки и гипотезы. В одном из примеров он разбирал «проблему проломленной мостовой Ирода». Если изучить внимательно раскопки южного угла Храмовой горы, которые велись уже в новейшие времена под круглосуточным присмотром сотрудников ЮНЕСКО, следовавших принятым еще на заре ислама строжайшим правилам охранения святыни и потому установивших там множество камер наблюдения, можно увидеть, что каменные глыбы, вероятно, бывшие некогда частями храмового комплекса, лежат беспорядочно в ухабах, пробитых этими громадинами при падении с высоты. Воображению предстает картина, как легионеры, используя стенобитные машины, сбивают огромные глыбы, и тот каменный беспорядок, что открывается нам, бродящим по археологическому парку, – это стоп-кадр мистической катастрофы, полоснувшей самое тело истории цивилизации. Но Чарльз Уоррен, говорил отец, справедливо сомневался, что римляне, здесь же отстроившие век спустя Элию Капитолину[26], оставили бы этот строительный материал без использования. Более того, каменные блоки несомненно были бы пущены в дело римскими строителями. Отсюда следует, что глыбы рухнули веками позже, при значительном землетрясении, скорее всего, в византийские времена, отмеченные чудовищной геологической катастрофой восьмого века и последующим за ней вековым задичанием.

Я помню, как отец водил меня поглядеть на эти камни, спрашивал, нельзя ли определить, с какой высоты они рухнули: что может быть важнее, чем точная высота стен Храма, вдруг удастся уточнить принятые данные? «Можно, – отвечал я, – для этого нужна свайная баба. Подогнать сюда свайщиков, пару раз ударить в свободный от камней участок мостовой, и тогда мы сможем оценить сопротивление грунта. Дальше, зная вес камней, мы поймем, какую энергию они выделили при падении, с какой именно высоты». «Да если мы сюда с одними только пассатижами сунемся, тут же начнется Третья мировая», – пожал плечами отец.

«Археология есть искусство обнажения тайны небытия – не самой прекрасной, но всегда страстной суженой, – писал он. – Откуда берется влечение? Откуда этот эротизм устремленности к воскрешению понимания минувшего? В этом есть оплодотворяющий акт творчества – ибо культура изначально устремлена к тайне. И важно помнить, что миры мистики суть лингвистического происхождения, это миры языка вообще».

Сколь бы ни были невелики и обыденны события, происходившие в окрестностях Иерусалима, главное, что касалось их, – это то великое сокрытие, которому поклонялся отец.

В Иерусалиме я был управляем больше интуицией. В отличие от отца, я не очень понимал реальность евангельских событий в привязке к иерусалимскому ландшафту. Для меня дом, где происходила Тайная вечеря, был прозрачным местом, над которым сияла картина Леонардо; деяния, о которых повествуют Евангелия, – скоплением произведений искусства на небольшом по охвату ландшафте, этаким музеем под открытым небом, заключавшим в себе и Сикстинскую капеллу, и собор Святого Петра в Риме, и «Троицу» Рублева. «История без сознания человека – ничто», – думал я и сжимал кулаки, когда какой-нибудь дух времен царя Давида, синеватый лысый гигант, с рослым кедром вместо детородного органа, проносился длинно мимо.

Глава 17

Министерство древностей

Иерусалим – самый желанный и в то же время самый трудный для раскопок город на планете, потому что густо заселен неуступчивым разнородным населением. Многовековые неутихающие споры за каждую пядь земли создают строгий баланс. Каждый кубический сантиметр расчислен, зафрахтован, охранен, упрятан или освящен. В главной церкви города, поделенной между десятком конфессий, действует строжайший устав; он выработан вековыми боями святых отцов и касается каждого вершка пространства храма: куда можно ставить свечи, а куда нельзя, чей придел Святой Елены, а чей Гроб Господень, и где должна стоять приставная лесенка, которая установлена там уже несколько веков, с тех самых пор, когда забаррикадировавшиеся на Голгофе одни христиане терпели осаду других, получая по этой лесенке через окно пропитание. Убеждать меня в прозрачности Иерусалима, как это делал отец, не стоило; я понимал, что сам город целиком был мифом, состоял из мифов столь значительных, что развенчивать их не имело смысла в той же мере, в какой они все взывали к подтверждению или опровержению своей достоверности. Если бы реальность была штормовым ветром, мифы этого города можно было бы сравнить с правильно поставленными парусами, искусство установки которых обеспечивало бы целостность мачт и хода самой истории цивилизации.

В Иерусалиме и духи чувствовали себя получше. Они меньше терзали меня, им было чем заняться, ко мне они возвращались уже обессиленными. Я и так порядком к ним привык за эти месяцы, но теперь они жили аккуратно, без вмешательств, не наседая. Очевидно, духи были здесь как дома, и то умиротворение, которое они ощущали, передавалось и мне. С первых минут пребывания в городе я почувствовал облегчение, какое испытывает хозяин нескольких своенравных псов, когда достигает собачьей площадки и спускает питомцев с поводка, дабы они наконец ринулись в гущу собратьев. Я видел Иерусалим, наполненный духами, но они мало меня волновали, лишь изредка задевая по плечу или макушке, исчезая на солнце и не мешкая растворяясь в тени. Воздух подрагивал иногда от их объемного присутствия, временами все кругом кишело от пышных процессий – их участники носили бликующие, словно бы целлофановые одежды. Мои личные духи: шестикрылые гиганты, рукокрылые, порхающие бесшумно кошки, два безголовых антрацитовых всадника и несколько бесформенно-мелких, похожих на левенгуковский зверинец, – увлечены были общим духовым движением городского населения, им было не до меня. Они сами были смяты медленным коловращением огненных колесниц, запряженных двоящимся солнцем, поглощены толпами рабочих бесов, некогда служивших по заклятию царя Соломона на постройке Храма, а ныне перекладывающих с места на место со скоростью сантиметр в год разбросанные по пустыне камни, оттеснены отрядами духов-оруженосцев, когда-то зафрахтованных тамплиерами для священной службы в противостоянии с сарацинами, а теперь торгующих кинжальным безумием среди бывших своих врагов. Девочка в красном поселилась в Меа Шеарим и даже стала носить головной платок, – значит, вышла замуж.

Город напоминал этажерку, систему мачт, оснащенных островками-парусами, его археологические слои просвечивали сквозь друг друга: Иерусалим устремлен к исполнению своего замысла как никакой другой город на планете, он испокон веков существовал с самосознанием того, что в нем должно что-то произойти, – нечто, что станет предельно важным для всего мира, ибо такое уже не однажды происходило в истории.

Пока изучал археологические заметки отца, я несколько раз отправлялся проверить их на ландшафте. Например, утверждение, что двух– или трехэтажный дом Тайной вечери мог находиться скорее на горе Сион, но не внизу Города Давида, у Силоамской купели, где местность ровная; ибо трудно представить себе, что многоэтажные дома при экономии на камнях задней стены строились не на склоне, то есть повыше к юго-западу от Храмовой горы, – там, где, кстати, находилось и обширное домовладение первосвященника Каиафы. Бегал я посмотреть и на бывшую автостоянку у Города Давида, раскопанную как раз на десяток саженей вглубь и открывшую археологам несколько Иерусалимов разных эпох вплоть до эпохи царей.

Отец рассуждал о топологии Иерусалима как о структуре растения, вьющегося в бездну и ввысь, по склонам гор и вниз в пустыню, в самую глубокую впадину на суше: «Почему никто не обращает внимания, что настоящая земная глубина именно здесь, а не где бы то ни было еще? В Иерусалиме преобладает особенный способ зрения, сосредоточенный на духовных глубинах и высотах, на том, что самый город – это толща видения; здесь день-воздух прозреваем так же, как просвечивает ночь-земля».

Министерство древностей! От одного названия у меня перехватывало дыхание. Во всей научной фантастике для меня не было идеи умопомрачительней, чем машина времени. В детстве, когда впервые увидел старую кинохронику, – бородатые крестьяне в рыбных рядах под Сухаревской башней вынимали напоказ сомов и стерлядь из корзин с уловом, – я решил, что эти чрезвычайные съемки, эти трудные для зрения кадры, словно засеченные ливнем, сумраком вековой глубины, сгущавшимся по мере погружения исторического батискафа, были добыты в пластах настоящего с помощью некоего зрачка-объектива, способного заглянуть за горизонт очевидности. А сейчас, спустя столько лет, я жадно вчитывался в те места черновиков отца, где тот доказывал, что иерусалимское время – это переломанный слоеный пирог, некая нелинейная, схожая с геологической, искаженная собственной тяжестью структура, в которой там и тут на поверхность бессознательного настоящего выпирают слои палеозоя и бронзового века, вчерашнего дня и Средневековья, одинаково неизведанные, как и время, протекающее сейчас меж пальцев, протянутых к теплым от заката склонам нагорья.

«Время вообще не существует, если в него не всмотреться, – заключал отец. – Скажем, время есть не тиканье часов и не последовательность событий, время ничего не имеет общего со своим мнимым источником – причинно-следственной связью. Стоит взглянуть на время как на зверя. Ибо человеческое тело остается неизменным с тех самых пор, когда – двадцать тысячелетий назад – оно было более пригодно для охоты на шестиметровых ленивцев и бегства от саблезубого тигра, чем для сидения в кресле у камина. Общаясь с собственным телом, мы часто встречаемся со временем в виде пещерного человека с дубинкой в руках, с кем нельзя ни о чем договориться. Есть культуры, в которых время направлено слева направо, а есть такие, в которых ось времени подвижна и идет из глубины. Бесценны моменты, когда вдруг ясно, что нет ни прошлого, ни будущего, нет эпох и нет сонма безымянных поступков, когда зеркало забвения вдруг трескается и ось времени осыпается перед тобой. Это особенные, похожие на молнии смычки, столь же быстро исчезающие, как и возникающие».

«В Иерусалиме, – писал отец, – время добывается лопатой, стóит ее только попытаться вонзить в эту трудную каменистую землю. Но чем обширней наши знания о прошлом, тем больше разумения нам требуется, чтобы его, прошлое, осознать. Несколько раз я проникал в места, пустовавшие до меня тысячелетия. Например, в гробницу I века н. э., что в начале улицы Дова Грунера в Восточном Тальпиоте; вход в нее был обнажен ковшом экскаватора. Потом мы два дня обходили квартиру за квартирой, собирая кости из разоренных детьми оссуариев[27]. Еще – две катакомбы в Верхнем городе, ответвления ливневой канализации. Да и мой погребок оказался шкатулкой».

Тут я оглянулся на лестницу и поежился, припомнив, что еще не исследовал подземелье Пузырька, – в нем, заваленном всевозможной рухлядью, трудно было повернуться.

Вряд ли отец один (скорее, и прошлые хозяева тоже) сносил вниз отжившие вещи и собирал с улиц Иерусалима разный хлам, выставлявшийся при переезде или в пользу бедных самими бедными: велосипедные рамы, продавленные диваны, радиолы, этажерки, журнальные столики, треснувшие аквариумы, наполненные елочными старыми игрушками, над которыми я надолго завис, потому что многие были из детства – хрустящий дед-мороз из папье-маше и кое-что другое, неведомо европейское, расписные стеклянные зверушки, конфеты-хлопушки, мальчик на санках, разукрашенный во всех деталях, частью облупившихся (розовые щечки, варежки и развевающийся на скорости шарф). Я рассматривал эти драгоценности, провалившись по уши в волшебное ощущение детского ожидания счастья, которое не было связано ни с событиями, ни с подарками, а состояло во влечении к будущему, празднично пахнущему хвоей мирового дерева, в чьих ветках, украшенных серпантином, конфетти, ватой и серебряным дождиком, прятались конфеты «Птичье молоко». И не было тогда сомнений, что молоко это принадлежало мифическим птицам счастья.

Пробираться через подвал, через сообщающиеся узенькими ходами каменные камеры, где-то оштукатуренные, где-то хранившие рубленые дуги орудия каменотеса, было хлопотным и небезопасным приключением. Особенно тяжко приходилось на участке баррикад, сложенных из солдатских нар с наваленными на них горами маскировочной сетки. Когда-то английские солдаты, а после бойцы Хаганы размещали на этих досках свои сны и подскакивали с них на рассвете, чтобы пробежаться по окрестным холмам в пузырившихся на коленях галифе и в гимнастерках. Продвигаться дальше не хватало духу, и я, полежав на сетке, от которой пахло сухой землей, выбирался обратно.

В декабре, когда в иерусалимских горах бушевали ледяные грозы, под лестницей стало что-то завывать и стонать, как в печной трубе. Подвал сквозил – вероятно, где-то был выход на поверхность, иначе откуда взяться тяге? Может быть, там, внизу, есть вентиляционный колодец? Или другой мир – огромный, привольный, с подземным припозднившимся за краем горизонта солнцем, излучающим прозрачную тьму?

У отца имелось разъяснение: есть здесь дома, специально выстроенные патриотами города для сохранности особенно ценных раскопок. Такого рода потайная консервация была изобретена во времена османов, позволявших проводить любые раскопки только под прицелом своих ружей. Этот способ придумал Конрад Шик, иерусалимский лев, находивший общий язык с турками и втайне от них привечавший английских археологов из Palestinе Exploration Fund, командированных королевой исследовать культуру библейского ландшафта. Если англичане что-то находили, то шли на поклон к темплерам, секте немецких идеалистов, которые собирались построить в Иерусалиме Царство Божье и имели особое влияние на турок, главным образом благодаря приезду в Палестину кайзера Вильгельма; так земля с еще не возделанным посевом знаний о прошлом попадала к братьям во Христе. Темплеры могли выкупить под строительство почти любой участок к югу от Султанского бассейна и в этом преуспели – на радость и ложе «Четырех мучеников», руководимой Уорреном. Раскопки проводились по маскировочной схеме: фальшфундамент ставился по периметру с гаком, захватывая бóльшую площадь, чем необходимо было для раскопа, поскольку углубляться без обрушения грунта возможно только ступенями, – и, когда весь участок оказывался скрыт от глаз турок, начиналась потайная выемка почвы. Археологам приходилось не отсвечивать и жить, пока идут работы, скрытно неподалеку, где-нибудь в долине Гигантов. Потом, во времена английского мандата, приемы сохранились, ибо неизвестно еще, какие варвары могли нагрянуть и разобрать драгоценные руины на стройматериал, как привыкли поступать здесь поселенцы всех веков – от византийских монахов до бедуинов, распатронивших не одну сотню памятников древности по всей Палестине.

Такие специальные археологические дома принадлежали – неформально до мандата и формально после – британской короне, хотя и покупались в большинстве своем на деньги евреев, в том числе и Рокфеллера. Турки едва терпели англичан, им всюду мерещились (и справедливо) разведчики противника, и Palestine Exploration Fund вынужден был официально брать в пайщики землевладений темплеров.

Власти Иерусалима с гордостью чтили святость частной собственности, охраняемой колониальным наследием прецедентного права. Это было к лицу городу, большинство обитателей которого вопрос добра и закона ставили в жизни на видное место. Власти предпочитали не нарушать особенную структуру владений, расцвечивающих городское пространство: инкогнито владельцев придавало Иерусалиму таинственности. Я понимал, что застрял в нем, как шмель в каперсе. Я собирался оплачивать коммунальные платежи вслед за отцом, но еще не сообразил, как устроить для этого встречу с собственниками. Коммунальное хозяйство обслуживала специальная компания, а чеки ежемесячно отправлялись мной по указанию Беллы на адрес организации, чье название значилось латиницей на банковской ведомости: Ante Christum Natum – «До рождения Христа».

Три эти буквы – ACN – часто появлялись в записях отца; то крупным пляшущим почерком, когда, наверное, с деньгами было туго, то аккуратным, когда доходы дозволяли спокойствие. Встречались записи: «ACN заказал обзор в счет оплаты сентября и электричества за август. Оч. хор.». Или: «Неделя рабства в счет долга ACN». Для меня такие записи составляли орнамент его жизни – память цеплялась за эти детали, подобно пчеле, обтирающей тычинку.

Ярусная обособленность частей Иерусалима, некая мозаика таинственно проглядывающих сквозь оправу оград загадочных владений задана не только рельефом. Древность не оставляет на территории города следы жизни простых людей. Города-холмы наподобие Иерусалима, лепившиеся, как соты улья, вокруг единственного источника воды, стирают лачуги, как ветер пепел. Перестраиваются только внушительные жилища богатых. Турки запрещали евреям покупать землю, при том что ближневосточный форпост, изначально предохранявший их империю от набегов номадов, не был интересен османам. Для ислама Иерусалим станет важен только благодаря запоздалой ревности к паломникам и сионистам (последних британцы воспринимали как обезумевших союзников; в 1930-х, когда обнаружилось, что отныне евреев не испугать погромами, встрепенулись и арабы). Подобно тому как они сожгли леса в паровозной топке на пути из Яффо в Дамаск и обратно, точно так же турки готовы были сторговать религиозным организациям, разбросанным по всему миру (но только не евреям), библейские земельные владения – до последнего клочка. Ордена всех конфессий, монастырские общины, сектанты, еретики, эзотерические общества – кто только не участвовал в создании рынка библейской каменистой земли, освященной приметами Ветхого или Нового Завета. Новый рынок начал стремительно развиваться после поражения России в Крымской войне, поскольку союзники потребовали от Османской империи в качестве платы за помощь вернуть латинский патриархат в Палестину; тогда христианам и были разрешены миссионерская деятельность и строительство новых церквей. Еще тысячелетие назад оттесненные из Старого города армянами, коптами, эфиопами и греками, теперь в окрестности Иерусалима наезжали командированные монахи и адепты: францисканцы, кармелиты, доминиканцы и августинцы, тезианцы, сакраментки с котомками опресноков и ритуальными кувшинами вина, пустеющими на закате, цистерцианцы в белых туниках и черных долгополых накидках, капуцины, минимы, сервиты и тринитарии с зашитыми в нательном белье общинными сбережениями. Жили подолгу, изучая, рыская, ходя на поклон к чиновникам, к землемерам, – чтобы из первых рук получить сведения о находках, проливающих свет на древнюю историю того или другого участка. Едва только отыскивалась какая-нибудь руина, как тут же вскормленный еще незрелым плодом догадки исторический миф взвинчивал цены за дунам.

Мифологическая размытость рождала и подогревала новый рынок. Например, неоднозначность местоположения Эммауса породила новые земельные притязания и придала цену неведомым доселе участкам земли, отстоявшим от Иерусалима на требуемые Евангелием от Луки шестьдесят стадий, в трех местах одновременно.

Случались на этом рынке, как и на любом, чудеса обретения и беды растрат. Бывало, посланцы переодевались в гражданское платье и отправлялись вместе с общинными сбережениями навеки в Южную Америку, принимая морскую болезнь как наказание за измену и радуясь, что так легко отделались. А бывало и такое: командированная общиной иозефитка больше года приценивалась и торговалась за участок в Иерусалимских горах площадью в два дунама, где, возможно, пребывал ковчег Завета – уже после того, как народы моря, устрашенные бедами, которые принесло им незаконное обладание святыней, вернули его израильтянам. Они водрузили ковчег на телегу без возницы и нахлестали запряженных нерожавших телиц, направив их по дороге в Иерусалим. Ковчег был встречен евреями в Бейт-Шемеше, и нашлись возжелавшие заглянуть в святая святых, чтобы узнать содержание Завета. Естественно, семьдесят невежд тотчас полегли как один, пораженные страшной электрической казнью. Ибо тут же громыхнул гром (зимой в Иудейских горах в карман за грозой не полезешь), и в склон, на котором вокруг телеги с золоченым ящиком толпились те, кто решил смысл заменить знанием, впились несколько молний. Произошло это в точности там, где находился заветный участок земли, торгуемый эфенди Феттулахом, дородным, как и его нос, с рыжими от кальянного мундштука усами, в засаленной феске. Он просил приличную цену, и монашка-иозефитка уж было получила из Лангедока одобрение матушки-настоятельницы, как вдруг турок так замахал руками, будто хотел поймать свой вспорхнувший прочь нос, и объявил тройную цену. Оказалось, его работник, недавно расчищавший от камней терраску, обнаружил под мотыгой мозаичные полы, оставшиеся от неких развалин. Приглашенные археологи дали справку, что на этом самом месте в византийский период стояла церковь, построенная, несомненно, как раз там, где остановилась повозка с ковчегом.

Что делать? Монахиня молилась и рыдала неделю, телеграфировала в родной монастырь, ждала ответа, ночуя подле крыльца отделения почты на улице Яффо, а тем временем цена росла, подогреваемая наплывом привлеченных находкой покупателей. Перепиской было решено оставить залог и повременить, пока сёстры ордена Святого Иосифа соберут недостающую часть. Монахиня пришла к эфенди Феттулаху, вспорола мошну – и не поверила выплаканным глазам: привезенная сумма умножилась и теперь ее хватало сполна.

Такое чудо и возвело любимую отцом церковь – над лесистым ущельем, с белоснежной статуей Девы Марии над коньком, стоящей над ковчегом промеж простертых ниц архангелов. Акустика в церкви была отменной, этим пользовался Сережа-Трубадур, разливаясь там, как в приложенной к сердцу раковине, и отец любил подняться туда, посидеть в прохладе перед алтарем, а напоследок тихонечко намурлыкать нигун[28], прислушиваясь к отделившемуся от него голосу, отраженному свежевыбеленными стенами и куполом.

Я тоже приезжал, заходил в светлую горенку церкви; мне нравились и высокий свет из арочных бойниц под высоченной палубой ковчега, форму и пропорции которого повторяла церковь, и акварельная его палитра, распространенная в объем неуловимо из стенного орнамента. Охапки увядших цветов настаивались в воздухе по углам и на стропилах: недавно минула Троица. На стене в застекленном ящике я вдруг различил – и подошел поближе – потерявшие форму, выцветшие эполеты: шелковая соломенного цвета бахрома по овалу, бледно-васильковый погон, и больше ничего – ни подписи, ни знака под реликвией. Но у отца я читал про эти эполеты: когда-то та самая монахиня, что осаждала эфенди Феттулаха, была еще не монахиней, а юной девой, проводившей на войну возлюбленного, который вскоре погиб и оставил Христу свою невесту, сберегшую и любовь к нему внутри любви к Богу, и эполеты.

Временами отец был особенно неугомонен, чего только не придумывал, с чем только не носился, нисходя до манифестов, которые охотно публиковали эмигрантские журналы, перепечатывали доброхоты, а русские библиотеки организовывали круглые столы для их обсуждения. Он выдвигал, например, теорию, что только акварель способна хоть как-то адекватно передать принцип тайны Иерусалима, и тогда репродукции Анны Тихо, выдранные из альбомов, густо усеивали стены Пузырька, и без того изнутри сплошь облепленного картами, картинками, фотографиями, постерами, афишками и тем, что называлось пашквилями – объявлениями в религиозных кварталах, среди которых встречались забавные, вроде «Сионисты сожгли наши души в своих печах»; «Компании сотовой связи – вон из наших кварталов!».

Нешуточной забавой отца было сооружение ложных могил литературных героев, которые трудно было отличить от настоящих: не то тезка, не то прототип. Он исследовал какое-нибудь заброшенное христианское кладбище, например под Рамлой, затем подбирал где-нибудь здоровенный подходящий бульник, домкратил его с помощью досок в багажник своего «жука», во дворике Пузырька стесывал шлифмашиной и выбивал зубилом, шрифтом, приличествующим подходящей кладбищу эпохе: Harry Potter, 1546–1614 или Huckleberry Finn, 1886–1952; затем поливал камень кефиром, месяца за два камень покрывался лишайником, после чего отец вез памятник на кладбище и устанавливал его над импровизированной могилкой. Делал он это ради удовольствия через пару лет взять под Пасху кого-нибудь из друзей и с бутылочкой винца поехать помянуть любимого персонажа, например Санчо Пансу. «Что может быть интересней планеты, заселенной литературой?» – пожимал плечами папаня и принимал из горла полбутылки.

В один из приездов я попал под горячую руку, когда отец был озадачен проблемой Эммауса больше, чем обычно. На звание реального Эммауса, как известно, претендуют три места в окрестностях Иерусалима, и для обоснования подлинности каждого есть три теории разной степени достоверности. Сам отец склонялся к той, что отождествляет с Эммаусом античные руины в парке Британия. Идея состояла в том, чтобы суметь в один световой день после Пасхи дойти от Иерусалима до Латруна и тут же успеть вернуться до заката, чтобы подтвердить правдоподобность евангелического повествования. Я едва выжил в результате такого марш-броска. У Латруна дорога от побережья на Иерусалим разветвлялась с древнейших времен. Какой именно путь выбрали апостолы, неизвестно, поэтому отец предполагал усреднить усилия тем, что от Иерусалима мы шли вдоль 1-го шоссе, а возвращались по 431-му. Под конец я так умотался, что, в самом деле явись передо мной сейчас Христос, я принял бы его за видение. По дороге отец объяснял всю важность эксперимента, который мы предприняли: «Эммаус – место первого причастия во Вселенной. Место это обязано обладать особенной аурой». Привыкший к вечному поиску отцом «мест силы», суждение о которых он выносил благодаря многочасовым медитациям (научился у Беллы), я пожал плечами: «Как вообще можно не узнать человека, рядом с которым провел столько времени?»

Отец был уверен, что Эммаус – это особая точка географии, в которой свершается некое преображение сознания, открывается новое зрение. Заглянувшие в ковчег жители Бейт-Шемеша погибли, ибо увидели пустоту. Главная тайна Вселенной всегда колеблется между «есть» и «нет». Если Господь существует, тайна тут же оказывается утрачена. Если нет, происходит ровно то же самое.

«Не очень понятно, почему Иерусалимский храм не попал в список чудес света. Вероятно, римляне всерьез опасались прославиться как варвары. Основание Храма в два раза превосходило площадь афинского Акрополя. Паломники перед Пасхой приходили в Иерусалим и селились кто побогаче – на постоялых дворах в самом городе, кто победней – в палатках, к северу от Голгофы, близ Дамасских ворот, где, кстати, было самое уязвимое – ибо плоское – место, неизменно избиравшееся во все века вражескими армиями (свирепыми ассирийцами, беспощадными вавилонянами, методичными римлянами) для сосредоточения осадных сил. Перед Пасхой паломники огромным лагерем, вторя временам Исхода, проведенным на Синайском полуострове, жили под городскими стенами, обитали вместе с предназначенными к закланию агнцами, с клетками голубей, запасами мацы. Вероятно, с тех пор туризм и пикники с барбекю, благоухающим почти так же, как жертвенник в Храме, стали национальным досугом, выражением любви к обетованной и обретаемой земле. Настанет время, и толпа ручьями потянется к купелям близ Гихона, чтобы ритуально очиститься и подняться к Храму в сопровождении блеяния, хлопанья крыльев, взмахов пальмовых ладоней, пения псалмов, бряцания по сухожилиям арфы под присмотром римской и храмовой полиций».

Читая эти строки, я отчетливо видел, как из птичьих плетенок летят перья, как на руках, будто детей, несут каракулевых ягнят. А отец в заключение писал: «Странно, печально, но от Храма не сохранилось ни единого камня. В этом есть все то же таинство сокрытия: особенный способ выражения Вселенной, согласно которому „Мир – это только кем-то рассказанная история“. Сохранился Рим, ощущаемый древнее любого города на свете, ибо он не был разрушен, и конная статуя Марка Аврелия все еще иногда по ночам сходит с постамента. Сохранились обломки арки Тита с барельефом торжеств в честь покорения Иудеи: легионеры несут семисвечник (реплика этой меноры нынче стоит у выхода из аэропорта Бен-Гурион) и другие храмовые сокровища, поиски которых тлеют до сих пор. А вот от столпа цивилизации не осталось ничего.

Иерусалим полагалось бы весь застеклить. Раскопать, изучить и заложить стеклом раскопы, как это сделано в нескольких музейных окрестностях у Элии Капитолины: там срезы спускаются на двадцать метров по экспозиционным лестницам. Пусть возводятся новые здания, но только пусть в них при этом будет сохранен под стеклом археологический разрез – все слои с кусками стен, полов, предметами, торчащими из земли. Пусть откроются остатки дворцов, домов, мостовых, общественных уборных, окаменевшие головешки, до сих пор пахнущие гарью.

Творец в той же степени иллюзия, в какой личность человека есть сумма его знаний, мыслей, воспоминаний, суждений, притом что существование Творца равносильно Его несуществованию. Ибо смысл есть понимание тайны, искусство ее обнажения. Извлечение смысла начинается с поиска возлюбленной – таинства. Но иногда она является сама – ослепительно обнаженной, и иметь с ней дело возможно, лишь взяв в руки щит Персея».

Сэр Айзек смотрел в окно, за которым видно было дерево, и на нем давний сэра Айзека друг – взъерошенный, по-видимому, очень старый ворон. Птице было скучно, и она время от времени кивала и переворачивалась на ветке. Сэру Айзеку после ухода с поста мастера Монетного двора и переезда из Лондона в Кенсингтон тоже было невесело, он все больше тяготился днями; наука интересовала его все меньше, поскольку в ней он достиг пределов, до которых человечество доберется еще не скоро, хотя в Кембридже студентам уже преподавали его версию устройства мироздания. Слава его никогда не привлекала, она по-прежнему оставалась малым и самым презренным утешением. Вдруг ворон снова кивнул и сделал полный оборот. Сэр Айзек ухмыльнулся: вид у птицы был забавный – увлеченный и перепуганный, будто у старика, вдруг увидавшего обнаженную купальщицу. Все еще улыбаясь, великий ученый вернулся к чертежу. Чертеж был почти готов, оставалось на полях составить легенду – описание частей внутреннего двора и зданий для священников храма Соломона. Творец в понимании сэра Айзека был прежде всего мастером, а идея подобия мироздания Храму – настолько красивой, что ученый и мысли не принимал, что Всевышний может допустить хотя бы самую незначительную произвольность в устройстве Его Храма. Сэр Айзек надеялся, составив план Храма в точности по библейскому описанию, получить новые бесценные данные, и, подобно тому как в молодости он сумел из наблюдений за движением планет вывести закон всемирного тяготения, так и сейчас, исчисляя пропорции между частями Храма, сумеет вывести некий новый закон, с помощью которого можно будет приоткрыть завесу тайны устройства Вселенной. Ворон снова перевернулся и остался сидеть на раскачивающейся ветке. Ньютон кивнул ему и продолжил выписывать на чертеже: «H.H.H. Восточные, Южные и Северные ворота внутреннего двора священников», «L. Десять ступеней, ведущих ко входу в Храм», «O. Святая святых» и так далее. Птица давно слетела с дерева и перемахнула через скат крыши куда-то в сторону полей, а умный старик, кичившийся когда-то тем, что «не измышлял гипотез», продолжал всматриваться в свой чертеж, символ великого знания, так далеко ушедшего вперед, что обвинения в ереси до сих пор висят в воздухе.

Отец воодушевлен был ньютоновской идеей Храма, я же возражал ему поначалу так: «Если бы Эйнштейн верил в спиритизм, это не только нисколько не умалило бы теории относительности, но и не стало бы поводом, чтобы и мы поверили в духов». Сейчас, спустя время, я бы поостерегся таких формулировок.

Глава 18

Дирижабль

Во Вселенной три четверти наблюдаемой материи – это водород, а другая четверть – гелий. Остальная таблица Менделеева не считается, меньше стотысячной доли процента. Что касается биомассы – это вообще ненаблюдаемая часть, горстка атомов даже не в Сахаре, а в галактике. С точки зрения этой пропорции жизнь во Вселенной, с одной стороны, событие чрезвычайное, конечно. Но с другой – почему бы не найтись в такой прорве всего лишь щепотке сумасшедших молекул? Судя по обилию легких газов, Вселенная напоминает здоровенный цеппелин с микроскопической кабинкой из полезных ископаемых и паразитирующей внутри нее горсткой молекулярной жизни. В то же время количество атомов водорода в нашем теле превосходит число всех остальных элементов вместе взятых. В каком-то смысле мы тоже дирижабли, но с признаками жизни в виде органики.

Я жил в Иерусалиме уже восемь месяцев, так и не сумев смириться с пропажей отца. Пока я не нашел тело, я продолжал бродить по отцовским местам в Иудейской пустыне и наведываться к Шимону Леви в госпиталь. Он все еще допускал, что папаша мой мог ввязаться в теневую торговлю древностями. Я сопротивлялся этой версии как умел, не веря, что история со свитками Мозеса Шапиры, о которой чуть ниже, не стала моему родителю назиданием.

Каждый раз, когда мои поиски приводили меня к какой-нибудь пещере, иногда выбранной наугад блужданием, вызванным отчаянием, когда после дня пути и трудного подъема я переступал порог каменной полости, мое сердце замирало. Я и ждал, что наткнусь на то, что искал, и всей душой желал, чтобы этого никогда не случилось.

За это время приезжала жена, пробовала уговорить вернуться в Москву, навещала дочь с той же целью – но была менее настойчива, очевидно, что-то поняв, глядя на мою нынешнюю жизнь. Я недавно закончил главный свой труд, который уже вызвал шум в научном мире, ибо столько новых уникальных данных, сколько мне удалось добыть на Памирской станции и главное – суметь их прочесть, никогда никому еще не удавалось. Однажды я получил мейл от Ашура, где тот писал: «Мой друг! Надеюсь, ты в добром здравии. Надеюсь также, что ты сберег знания, полученные на станции, и сможешь их применить». Теперь дело было исполнено, и оставалось только присматривать за сбором плодов, в чем мне сейчас помогало научное сообщество. Результаты поступали чуть ли не каждую неделю: открывались новые элементарные частицы, предлагались новые теоретические модели.

Израиль похож на авианосец, плывущий среди могучего шторма. Я ездил туда и сюда, а в это время здесь происходили теракты, протесты в Газе, летели ракеты… С выбором маршрутов затруднений не было – я просто старался побывать во всех местах, о которых отец писал. Постепенно я выстроил план, согласно которому январь и февраль собирался посвятить Иудейской пустыне и Негеву, где уже бывал короткими вылазками. Негев – это руины Мамшита, Арада, Халуцы, под ногами – ящики из-под патронов, черепахи, пески, птицы, вараны. Иудейская пустыня – это монастырь Мар Саба, кибуц Мецуке Драгот, заповедник Эйн-Геди, даманы, винторогие козлы, сыр, купленный у бедуинов. Иудея и Самария – руины и мозаики в чистом поле, древние колодцы, из которых до сих пор поят овец и коз, это сторожевые башни и макамы[29] мусульманских святых. Голаны – это бескрайняя степная равнина, некогда образовавшаяся излившейся из древнего вулкана лавой. Плоская, с тонким плодородным слоем, она испещрена разламывающими поверхность земли базальтовыми скалистыми урочищами. Всё на Голанах строилось из базальта, даже крыши домов и перекрытия, потому что массивы кристаллического минерала лопаются под воздействием эрозии на аккуратные стержни – каменные балки, удобные для строительства. Голаны – это место давних танковых битв и современных танковых полигонов, где мишенями служат старые подбитые танки, а еще брошенные сирийские деревни с задичавшими инжировыми садами вокруг и домами, сложенными из каменных блоков, когда-то, во времена Византийской империи, пошедших на кладки монастырей и церквей и потому сохранивших резьбу в виде крестов. А сколько в этой степи мегалитов!

«Мегалиты Голан, – писал отец, – это каменные слова зари мира о нас, ибо в пределе именно мы олицетворяем адресата для тех, кто их установил, их истинный адресат – вечность. Что сообщают эти здоровенные каменюки вроде Колеса Духов – каменного лабиринта весом в полторы сотни тысяч тонн? Предназначение мегалитов загадочно: это и погребальные сооружения, и астрономические, и построенные с неизвестной целью – или, логично допустить, совсем без цели. Все три категории можно рассматривать как звенья, каналы, соединяющие мир дольний с миром дальним – космосом, загробным миром и будущим, то есть с вечностью, а значит и с настоящим, с нами.

Возведение на высоту огромных камней – задача многотрудная и, при крайней экономичности малокалорийного образа жизни древнего человека, вечно находившегося на грани выживания, необъяснимая. Сооружение преследовало ритуальные цели, результатом которых являлся обычай объединительных усилий. Скорее всего, мы имеем дело с антропологической практикой социализации, с некими ступенями усложнения структуры общества. В современных условиях существуют подобного рода явления, сочетающие отсутствие утилитарности, протяженность во времени и массовость действий.

Иными словами, благодаря мегалитам мы стали теми, кто мы есть.

В конце концов, Бог – это такой „мегалит“, для возведения которого объединяется множество людей. И реальными последствиями этого объединения становятся совсем не камни, но культура и общество, возникшие в результате совместных усилий.

Идея объединения человечества – это новый мегалит нашей цивилизации.

По сути, мы должны стать детьми своей мысли.

Таков наш новый Стоунхендж».

В неурожайные времена отец отправлялся на заработки и перепробовал множество разнообразных занятий. У него был особый набор работодателей, то и дело его увольнявших, но не державших на него зла. Любимой была работа смотрителя аттракционов в луна-парке – иногда под настроение, или перебрав лишку, или закончив большое стихотворение, или придумав для него особую строфу, отец сам вскакивал в «Лабиринт ужасов», куда, опустив рубильник, отправлял вагончики, и изображал пирата. Нацепив треуголку, свернутую из газеты, какой в его детстве покрывали голову маляры, прижав фонарик к подбородку, он скакал, размахивал руками, зловеще хохотал, прыгал на одной ноге, грозил костылем, ухал, свистел и кривлялся в глазной повязке, а дети визжали от счастья.

Второразрядной, но на безрыбье годной, он считал работу в архиве страховой компании «Клаль битуах», где в пыльном полуподвале, пахнущем казеиновым клеем и старой бумагой, как в библиотеке, он наклеивал на отсортированные папки новые индексы и расставлял по полкам. Не раз и не два был уволен оттуда, потому что бегал то и дело через дорогу в музыкальную лавку – послушать новые диски, на которые у него не было денег. Покуда зависал в Тель-Авиве, торговал мороженым в Неве-Цедек, родном квартале Офры Хазы – еврейской королевы Марго с голосом сирены, выросшей, когда на улицах Неве-Цедека еще не было асфальта и прохожие брели по песку по-бедуински, скользя в сандалиях, будто на лыжах, едва поднимая ноги, среди трущоб йеменских эмигрантов. Плохонькой работенкой было мытье окон в магазинах – на велосипеде, с ведром, со скребками и тряпками. Здесь приходилось иметь дело с затертыми от старости, как искорябанная кинопленка, окнами, то и дело ругаясь с заказчиками, крохоборами от бедности, не желавшими платить сполна. Зато так – с велосипеда – город выглядел необычно; каждый день отец отмечал для себя то, чего никогда раньше не видел, передвигаясь пешком или на автобусе, – выбранный темп движения наблюдателя выхватывает особую резонансную частоту в гармонической радуге города; скажем, чтобы однажды заглянуть в окно кареты с прекрасной незнакомкой, нужно обладать определенной средней скоростью перемещения по улицам. А еще отец писал, что старое оконное стекло – и вместе с ним отражение улиц – с годами стекает вниз, как чулок на женской щиколотке, собираясь складками прозрачности.

Хорошо кормили в тайском кафе на улице Яффо – там отец навострился готовить пад-тай: жонглировать воком и мешалкой, подливая в лапшу соусы. Приличные чаевые перепадали в ресторане «Тмоль-шильшом» в Нахлаоте, затерявшемся среди пристроек, внутренних двориков, галерей и навесных веранд этого старого района, чьи жаберные ставни кое-где еще хранили сурик ватерлинии «Титаника» (так один подрядчик рекламировал свою краску). В этом кафе отцу прощали многое – за уникальную способность находить очки для хозяйки, мадам Готтесман. А вот работой не из легких, но прибыльной были разъезды по всей стране в компании двух братьев. Занимались они ремонтом бассейнов в кибуцах. Ноу-хау состояло в том, что клиентам предлагалась особая бетонная смесь, не пропускавшая воду; по легенде, она содержала пепел Везувия («Торгуем прахом Вельзевула», – иронизировал отец). Эту фишку по ходу дела придумал именно он, и потому был ценим компаньонами. Отец объяснил им, что портовые причалы и волноломы в Кейсарии строились царем Иродом из бетона, замешанного на вулканическом грунте, с грузом которого римские корабли пересекали Средиземное море. Только поэтому море и не сумело за две тысячи лет перемолоть прибоем эти береговые укрепления, обломало зубы.

В выборе приятелей отец был крайне прихотлив и потому, казалось, неразборчив. Во всяком случае, трудно было понять систему его предпочтений, определявшую размах знакомств от контркультурных фриков из Меа Шеарим до каббалистов, философов, настоящих мудрецов, авантюристов, проходимцев, блаженных бомжей и торчков – иногда они являлись сразу несколько в одном лице. «Если бы миром руководил разум, жизнь была бы невозможна», – любил говаривать отец по разным поводам.

Из «последних прибежищ» была работа охранником в баре «Филон и Флавий», одном из немногих богемных злачных мест в Иерусалиме, открытых по субботам. Здесь отца привечал хозяин Хагай, щуплый низкорослый иракский еврей, обладавший, как многие его соплеменники, сверхъестественным эмоциональным интеллектом: ему даже не нужно было разговаривать с людьми, чтобы их понимать. Хагай приходил в восторг от одного только вида отца, приобнимал, хлопал по плечу, любил постоять рядом – Хагаю вообще нравилось все высокое: небоскребы, горы, пожарные лестницы. Работа была не бей лежачего, вышвыривать из бара приходилось только сильно пьяных, которыми брезговали заняться сами посетители, – большинство израильтян непугливы, поскольку почти все прошли через армию, выросли среди войн и терактов. Прижимистый Хагай кормил чипсами и крекерами, но поил от души. Ночная работа изматывала еще и дармовым пивом, так что после двух-трех месяцев отец неминуемо удалялся в пустыню «почиститься» – и первые дни отлеживался в «ките» и пил только воду.

Казалось, не было разнообразней и причудливей человека – опять же если только не смотреть поверх очков; потому что обычно с виду он был похож на ошеломленного воробья, только что искупавшегося в луже, взъерошенного и увлеченного.

Я читал у него: «Самое похожее на „большой замысел“ существо – жираф. В нем есть небесная черта: голова плывет под самыми звездами, в то время как тело принадлежит земной обители; он телесной рекой соединяет небеса и землю». Такие существа-медиумы особенно интересовали отца. Жираф и дирижабль были тотемами, его иерусалимскими идолами. Один бродил в вольере, другой висел над городом, стоило только поднять глаза.

Осознание города отцом было развито в том же направлении, в каком осязание и слух слепого оказываются более совершенными в сравнении с таковыми зрячего. Он ощущал Иерусалим так, как если бы ощупывал его не руками и ногами, зрачком, рассуждением, а кончиком языка, плотность рецепторов на котором, подобно оптической матрице микроскопа, укрупняет детали (дупло в зубе становится пещерным провалом, леденец – айсбергом), помещая предмет в солоноватое тактильное поле увеличения, в поле гиперболы, осложняющей складывание частностей в целое. Детали норовили затмить сам город, и приходилось взбираться на крыши, башни, набирать высоту. Вот почему отцу всегда требовался дирижабль, вот почему этот зрительный аппарат неизменно реял для него над Иерусалимом – огромная серебристая линза Лапуты, дополнительная точка опоры. Незримым рычагом время от времени отцу удавалось вынуть, приподнять город из каменной толщи культурных слоев, чтобы убедиться в его существовании, и потихоньку опустить обратно, будто придорожный камень, под которым он находил свою неразменную монету, подарок города, сокровище, какого едва хватало на фалафель в забегаловке на Бецалеле, где добывалась бесплатная вчерашняя пита и к прилавку с салатами хозяин пускал без счета; уже на это можно было жить.

«Что для тебя Иерусалим? – спросил Саладдина в конце переговоров король Балдуин.

– Ничто, – мгновенно ответил тот и, вскочив на прянувшую лошадь, обернулся: – Ничто – и весь мир». Лукавая ухмылка, с какой произнесены были эти слова, до сих пор тлеет над городом.

Иерусалим пустовал и пустует, в нем люди живут по преимуществу в воображении, и потому оставляют так много места для духов, обитающих здесь в руинах и древних могилах; сам город – огромное пещеристое тело, подобное пемзе; оно наполнено прозрением, событиями и безвременьем. Превратившийся в город-призрак, Иерусалим затмевает камни собственных руин и новостроек, проступая над холмами в золоте заката. Какой еще город был столько раз уничтожен? Жителей какого города столько раз вырезáли после успешной осады? Разрушение какого еще города означало смерть целой цивилизации? Вавилон, Ассирия, греки, римляне, персы, крестоносцы, сарацины, турки, англичане – весь мир хоть раз поднимал пыль Иудеи до небес, пыль, вскоре прибивавшуюся к земле кровью. Кровь – примечательное зрелище: только что брызнувшая, она всегда необычайно красива, и особенно среди каменной пустоши; красочность есть в этом обилии вытекшей жизни: алое зеркало, блеснув и собирая кайму праха, впитывается в известняк.

Когда-то мы вошли в Старый город через Яффские ворота, и, прежде чем указать взмахом ладони, где стоял дворец Ирода и где был допрошен Христос, отец доложил: «А здесь, собственно, у нас лобное место. Только представь: Манхэттен уже запружен автомобилями, уже „Титаник“ утонул, – а вот тут в назначенный час, поутру, пока еще жара терпима, турки, роняя фески, притаскивают местного разбойника, бедуина-убийцу, пластают его – и саблей бац, бац, бац, раз шесть долбанут, пока срубят. Это только в кино головы слетают кочанами – шея не кочерыжка, ятаган не гильотина. Толпа ахает, палач на вытянутой руке поднимает голову, но тут раздается гортанный ликующий крик, и три жены этого бедуина, рассекая толпу, слетают с пригорка. Они припадают к телу и лакают кровь своего господина. Таково поверье у бедуинов, священный примитивизм – кровь родимого мученика. А потом женщины поднимают тело на верблюда и отправляются в стойбище. Еще поди сообрази, что тут почем. Иногда кажется, что воз и ныне там. Точней, передние колеса едут, а задние буксуют».

Без отца я ходил по городу со странным ощущением. Если раньше мы словно плыли вместе на катере над прозрачной, тускнеющей в страшной глубине бездной, то теперь я сам младенчески шел над ней мелкими шажками по тонкому прогибающемуся – и притом горячему льду. Иерусалим, казалось, прислушивался ко мне, бредущему тихонько по самой барабанной перепонке города-призрака: в этом месте пропустит, здесь увлечет, там шуганет, а вот тут, за поворотом в заросший плющом дворик с обломками гаражей и голубятен близ улицы Пророков, вдруг треснет, лопнет и проглотит, так что спустя часа полтора-два едва сумеешь очнуться где-нибудь в Геенне, у Синематеки, в тени огромной шелковицы, слыша приторно-липкий запах повядших ягод и ощущая, как после захода солнца сыреет трава.

Духи в Иерусалиме привольничали, они полюбили кишащий ближневосточными призраками ландшафт и заигрались тут, как дети в пионерлагере. Мне стало спокойней, а недавно я и глазом не моргнул, когда посреди бела дня как раз в том дворике на улице Пророков передо мной восстал сумрачный гигант, завертелся, помчался, проревел что-то с магрибским рыком на ухо, – и только леопардовые тени от листвы, на мгновение сложившиеся в узор, могли бы отразить в реальности этот могучий спешный бросок одного сгустка смысла к другому. Я ощутил главную особенность устройства Иерусалима: духи здесь охотно сотрудничают с людьми, а не только их терзают.

Эллиптическая – дирижабельная – геометрия Иерусалима явственно проступала во многих местах, метафорически и буквально. Сами холмы на закате казались вернувшимся восвояси стадом воздухоплавательных гигантов, снизившимися и улегшимися вповалку атмосферными быками. Или – взять новый мост скоростной железной дороги, соединяющий два туннеля в горах на подступах к городу. Казалось, мост, пронзивший навылет пропасть, буквально соткан из воздуха. Похожий на античный акведук, он летит в направлении одной из господствующих гор Иерусалима – дозорной горы Скопус, горы-микроскопа, горы-телескопа, совмещающей в обзоре, бифокально открывающемся с ее вершины, пристальность и дальнозоркость. Высоченные арки моста поднимаются со дна ущелья, достигая сотни метров, останавливая дыхание красотой и дерзостью образа вознесения, заключенного в особенной геометрии: светлые горы, тени от них, тонкая конструкция моста, ажурно летящая, будто одна из преломленных плоскостей храмового нефа, преодолевающая пропасть.

Страсть отца к воздухоплаванию брала начало в «Поэме воздуха» Цветаевой и сталкерском детстве, прошедшем большей своей бродяжнической частью на территории – подмосковном опытном поле № 82-бис, непролазно заросшем борщевиком выше человеческого роста, где стояли порушенные грозами и ветхостью ангары «Дирижаблестроя». Отец вырос в доме, на фасаде которого висела мемориальная доска со списком фамилий пилотов, погибших в арктической экспедиции дирижабля «Восток», с выгравированным силуэтом эллипсоида, уносимого в ледяные торосы ураганным ветром. Во дворе ходили легенды, что когда-то в Долгопрудном, точней, в поселке Дирижаблестрой, мягкие дирижабли и зонды ненадолго привязывали к верхушкам тополей, поскольку не хватало мачт, а папа жил в легендарной коммуналке Гудованцева – большой квартире, когда-то принадлежавшей безраздельно командиру экипажа «Восток-6». Как я понимал сейчас, личное устройство отца состояло в некоем амплуа экстремального эскапизма: сбежать из семьи, сгинуть в арктических льдах, или зависнуть в медитации в пещере посреди раскаленной и потому недоступной пустыни, или, как сейчас, шагнуть за порог исчезновения.

Ангары на опытном поле под Долгопрудным и остовы дирижаблей в них обучили отца торжеству конических сечений – парабол, гипербол, эллипсов. Отец считал, что поэзия – это «искусство возведения арок метафор в тексте познания: арка начинается с уже известного места и путем дерзкого сравнения, пружиной интуиции забрасываясь в метафизику, в плоть воображения, переводит вас в новое место смысла. Арка – основа королевства перспективы, чресла будущего; суть ее в стройности, в оптическом объеме заключенного в ней воздуха и пейзажной линзы – то есть просодии». Вот почему он обожал акведуки и пестовал их руины по всему Израилю – знал их наперечет и прошел многие от истоков до устьев, от подножья горы Кармель до Кессарии, от Метулы и Баниаса до предгорий Северной Галилеи, не говоря уже о ближайших к Пузырьку, питавших когда-то Иерусалим из Соломоновых бассейнов. Даже на неискушенного человека сильнейшее впечатление в каком-нибудь каньоне Моава (да еще после десятка-другого километров раскаленной тропы и каменной безжизненности) производит встреча с парой стройных «очков» акведука в немного вычурной оправе, переводящего желоб с одного склона на другой. Во-первых, вздрогнешь от самого свидетельства человеческого присутствия в столь диких местах, как вздрогнул бы Нил Армстронг, завидев след босой ноги на поверхности Луны. А во-вторых, в такие моменты вдруг открываются глаза, причем настолько, насколько геометрия есть нутряное устройство сознания: через игольное ушко арки и ты, и всё мироздание, глядящее в тебя, прозревается и видится преображенным – сотворенным, частью культуры, а не только существующим в лимбе выживания.

Это торжество арок, которые потом составляли для него суть Ренессанса, отец впервые ощутил как раз внутри порушенного дюралевого остова дирижабля, по которому они, мальчишки 1960-х, вскарабкивались, как по лесам, соревнуясь в цепкости и бесстрашии, говоря про это: «Пошли на опытное, потарзаним!» Никогда раньше за десять лет своей жизни он не видал арок, и увидит только через два года – в Пушкинском музее, куда придет вместе с классом на экскурсию. Скелет воздушного кита, тяжелый и левитирующий одновременно, случайно уловленный ангаром, оказался возносящимся собранием кривых, и с тех пор отец уверился, что дирижабль легче воздуха благодаря только своей геометрии, что архимедова сила здесь ни при чем, что само пространство, римановы поверхности, геодезические линии – всё это царство арок, спасительное объятие ковчега, где бы ты ни находился, помещает тебя в фокус параболоидов взлета, отрыва, бегства. Таков был первый урок дирижаблестроения: «Поэмы и стихи – мелюзга; поэзия – это строительство Колумбовых дирижаблей».

Дирижабль был еще словно бы легкими отца, легкими, полными инопланетного газа неземной атмосферы: «Главное в дирижабле – брак небес и бездны. Если попасть в него изнутри, как Гаврош в слона, и всмотреться в рёбра-меридианы, в поперечные сечения-параллели, – погружаешься в недра, в пучину небес. Постройка Ноя была первым храмом на земле. Кто знает, может, тогда не вóды, а небеса затопили землю. Моби Дик, транспортный посланец бездны, проглотивший Иону, тоже был своеобразным храмом. Бежавший от Бога пророк был уловлен в сердце морей, опрокинувшихся в небеса».

Сочетание небес и бездны – блюдо, которое вкушал отец ежедневно. И подано оно было ему задолго до рождения – 11 апреля 1931 года, в зените британского мандата в Палестине. В тот субботний день «Граф Цеппелин» – вершина эры воздухоплавания – скользнул над мягким мелом равнинной Шфелы, рассеченной неглубокими шрамами речных долин, взобрался к доломиту Иерусалимских гор и явился в окрестности святого города уже после заката, чтобы встать на дрейф в его южных окрестностях. Штурман застопорил отвернутый штурвал и, попыхивая сигарой, присматривал, как воздушный корабль, закладывая долгую дугу с поправкой на западный ночной ветер, льющийся в пустыню, разворачивается и всходит на новый виток уже почти над самым Вифлеемом. Пастухи в окрестностях вместе с ополоумевшими собаками под смехоплач шакалов перебегали от одного стойбища к другому, пытаясь следовать за серебряным архангелом, едва слышно рокочущим одним (из пяти) оставленным в работе пропеллерным двигателем «Роллс-Ройс». Представим себе два футбольных поля, свернутых в рулон, – таких размеров облачный гигант простерся тогда в небесах Иерусалима, арочным поперечником сравнившись с Храмовой горой.

И подобно тому как Гаврош и оберегаемые им беспризорные дети находили прибежище в утробе деревянного слона на площади Бастилии, что должен был стать бронзовым монументом величию военной мощи Наполеона, так отец сберегался в утробе навечно зависшего над Иерусалимом дирижабля графа Цеппелина. Последний был, в сущности, эмблемой воздушного господства Германии, но так и остался проектом-символом, поглощенным пламенем XX века, как некогда XIX веком был поглощен Наполеон. Отец, как когда-то Гаврош – своих младших друзей, затащил меня в свой тотем, уложил спать на циновке, стянутой в зоопарке из-под жирафа, укрыл его же попоной; внизу под слоном-дирижаблем погромыхивали пушки Бонапарта, явившиеся к Иерусалиму после Египетского похода 1799 года, чтобы пристреляться по теремку гробницы Авессалома в Иосафатовой долине, – а я сладко дремал внутри светлого гиганта, кокона воображения отца, нисколько не заботясь, в какую бабочку я превращусь, в капустницу ли, бражника, и знал наверняка одно: я никогда не оставлю этот город.

Глава 19

Не Рим и не Париж

Для обывателей отец был, в сущности, только шестидесятилетним хиппарем и нежадным старьевщиком, приторговывавшим невеликими древностями, которые из нищенских соображений прикапывал иногда где-нибудь заранее и после вез туда подвернувшихся туристов, чтобы у них на глазах найти невзначай сокровище (старинный прием каирских, александрийских, иерусалимских торговцев), обронить: «Тут такое всюду под ногами», – а после часа или двух смиренного наблюдения за тщетным рысканием, припаданием на колено, перетиранием в пальцах комочков глины услышать: «А можно взглянуть на вашу коллекцию?» – и уж тогда привезти раззявившихся муфлонов в Пузырек, показать им свалку безделушек и черепков, наполовину османского, наполовину самодельного происхождения, уступчиво сторговать клиентам то и это. «Коли есть два гроша, жизнь уже хороша», – бормотал папаня, проводив гостей и присев на топчан на терраске; потом закуривал и, выпуская с кашлем первые затяжки, пересчитывал заработок.

Но меня не волновала отцова скучная внешность, и, приходя в себя от серебристого сна внутри лунного ореола, зависшего над башней Давида, я снова и снова задумывался, как всё, что окружало отца, всё, чему доводилось (или дозволялось) приблизить его внимание (тут было не столько трудно, сколько бессмысленно различать), устремлялось в воронку, стянутую орбитами его замыслов. Любая мелочь, попав к нему в руки, оказывалась важнейшей деталью Вселенной, свечой зажигания, абсолютно необходимой для вселенского движка, одной из мириад, без которой, однако, в мироздании ничто не могло сдвинуться с места, – а неведомое ее отсутствие до того представлялось теперь абсурдом. Например, кому пришло бы в голову тридцать лет назад предположить, что Роберт Плант и Джимми Пейдж будут титанически извергать Wholе Lotta Love, зависнув бушпритом над цитаделью Давида, протянув корму над руинами дворца Ирода, над колоннадой, в темном лесу которой стоял Христос, готовясь ответить на вопрос Пилата: «Кто ты? Сын или Бог?»

Отец собирал фотографии дирижабля, явившегося единственный раз над городом и запечатленного некоторым числом объективов. Ему хотелось думать, что они есть у него все. Но главным предметом коллекции был город. Схемы, планы, строительные обоснования, пейзажи, абрисы гор с той или другой точки обозрения; всё вообще когда-либо зарисованное в городе; ворохи картографической съемки (особенно ценились чертежи Palestinе Exploration Fund); несметное количество обмеров – чего только не хранилось у отца, многие артефакты из сознающего и подспудного зрения Иерусалима. Ибо «Иерусалим не Рим и не Париж, он чудовищно долго оставался в забвении – историческом, культурном, каком угодно, – и постепенно стал неким бессознательным мира. Это очень странное, ранящее состояние. Ценность жизни в Иерусалиме в том, чтобы каким-то образом вложить крупицу в его возвращение человечеству, позабывшему крепко этот город. В то время как оно, человечество, обязано ему всем самым прекрасным, что только в нем есть».

Я не раз вспоминал рассказ отца о том, как когда-то в Москве он познакомился с полусумасшедшим стариком, членом общества «Старая Москва», главной целью которого было обмерить все сносимые большевиками здания допетровской столицы, потому что в городе когда-нибудь власть перейдет в нужные руки и древние здания восстановят по их чертежам. Старик рассказал, как его дважды в молодости чуть не взорвали чекисты. В первый раз – при сносе церкви в Охотном Ряду: уже была заложена под храм взрывчатка, а он все свисал на веревках с колокольни и делал обмеры, не подчиняясь приказам спуститься. В другой раз – в Кремле при сносе Чудова монастыря. Пытаясь сохранить лучшие фрески, реставраторы выдолбили стены за ними и зажали фрески между металлическими листами. Старик тогда тоже обмерял храм до последнего. В какой-то из дней, едва он вышел из Кремля, раздался взрыв. Собор взлетел на воздух вместе с подготовленными к вывозу фресками. Мне казалось, что отец кое-что перенял у того старика.

Старые фотографии Иерусалима отмечены однообразным колониальным наследием, турецко-немецким и британским: фески, кальяны, заросли опунции у Львиных ворот, солдаты с ружьями, офицеры с хлыстами, паломники в крестьянской одежде у храма Гроба Господня, монахи-францисканцы в рясах с капюшонами, подпоясанные ловко веревками, стриженные под скобку, опирающиеся на парасольки.

Вот трое нищих сидят на корточках у стены. Одеты на турецкий манер: рубахи без ворота, двое в фесках, третий в ермолке – держит в одной руке потрепанную книгу, на колене другая, узконосые восточные туфли сброшены, чтобы не снашивались, книжник этот в круглых очках; у двоих белоснежные бороды, а у того, что в очках, борода темнее, и он курнос; в центре – самый из них щуплый, с любопытствующим и горделивым взглядом, который лукаво отводит от объектива, зябко пряча руки, кутается в накидку (Иерусалимские горы зимой промозглы и требуют верблюжьей шерсти).

Многие фотографии сделаны после того, как выпал снег. Уникальная для этих широт холодная белизна – сам жанр «после бури» торопит вынуть из футляра фотоаппарат и сделать несколько снимков на память. Увалы грязного снега до пояса посередине улочки в Старом городе, люди теснятся к лавкам по обе стороны, разделенные необычным препятствием. А вот Харам аль-Шариф – Храмовая гора в сугробах, как какой-нибудь московский двор, с протоптанными в разных направлениях тропками, уже подтаявшими, потемневшими; цепочка птичьих следов, над всем этим мечеть, две оливы; раскаленная добела фигура отсутствия – Храм – главная в таких фотографиях. А вот снова навалило снегу, и офицер и солдат британской армии стоят по колено у Стены Плача: капитан держит кулаки в карманах шинели, молоденький солдатик не знает, куда деть руки, стоит с трепетом и почтением – от близости не то святыни, но, скорее, начальника, который явно не в восторге быть запечатленным вместе с подчиненным. Солдат сцепил озябшие пальцы, смотрит вверх; офицер из-под фуражки глядит в сторону и сердито. Выбритые виски офицера делают его похожим на монаха-крестоносца.

В Старом городе многое осталось неизменным: балкончики и клетки с канарейками, навешанные на окна так, что выглядят теми же балкончиками, зарешеченными, с промельком девичьих глаз над какой-нибудь античной аркой, забранной в толщу стен разных времен. Отличить ушедшее время можно по одежде прохожих, по навьюченным ослам и мулам, которые тряско семенят через толпу в наклонном потоке солнечного света; под его напором их развесистые уши просвечивают нежно, покачиваются, внимая чмоканию и коленчатому щебету щеглов и кенаров.

Была еще в Пузырьке огромная странная фотография павлина-альбиноса – белая гора перьев птицы, считающейся на Востоке символом вечной жизни, ибо павлин нетленен: мясо его хорошо хранится на жаре.

Внезапно прервав черновик рассказа «Норвежская пуговица» (о Сведенборге и Карле XII), отец писал: «Итак, дирижабль над Иерусалимом – это белый, как киноэкран, символ сознания, понимающего себя. Ибо что такое сознание, как не свернутый киноэкран, воспринимающий с двух сторон проекции реальности и отражающий в своей кривизне себя самого? С появлением дирижабля в год, когда зашло солнце религиозного сионизма, в год смерти рава Кука[30], город впервые всмотрелся в свое изображение – потому что не было еще над ним в его истории такой огромной, отражающей сны времени поверхности».

Всё в Пузырьке было засыпано по стеллажам и комодам примечательной рухлядью – плотью времени, как называл этот хлам отец. Пытался ли он оставить таким способом отпечаток во времени или был отчасти ненормален, с пунктиком крохоборного собирательства, но Пузырек так или иначе уже давно был его личным письмом в бутылке, брошенной в океан времени. Отец обладал рефлекторной пытливостью старьевщика-собирателя, его взгляд постоянно шарил по земле, но главное – с магической результативностью отыскивал. Бессчетно я в этом убеждался: стоило нам выйти где-нибудь в новом месте из машины, как отец терял интерес к разговору, по-собачьи начинал водить носом под ногами и буквально через минуту-другую уже вертел в пальцах какой-нибудь кусочек, разрушенную патиной, раздавленную чеканкой веков каплю меди, обломок оловянного гребешка, – что угодно. Он находил пусть незначительное и бесполезное, но все-таки бесценное, как любой проблеск прошлого. Он радовался куда больше дореформенной лире, блестящей, будто только что, а не сорок лет назад оброненной где-нибудь в кемпинге в лесу под каббалистической горой Мерон в Северной Галилее, чем византийским монетам, которые еще надо было месяц чистить, да и попадались они чаще современных монет, ибо кому придет в голову делать копилочный клад из малостоящего никеля; к тому же мало что так сближает настоящее и прошлое, как хорошая сохранность находки. Мне запомнилась отцова ирония о развалинах из будущего времени: «Вот бы найти такие руины, которые невозможно на основе существующих знаний отнести ни к одной из эпох, и потому о них можно хоть немного думать как о чем-то, что заронилось в наше время из будущего». Отец считал, что прошлое загадочней и плодотворней будущего хотя бы потому, что будущее менее податливо размышлению: чем тверже порода, тем скудней добыча. Он даже обрел кое-какую славу среди торговцев блошиного рынка в Яффо, настоящих акул, у которых можно было купить «всё»: от «перстня Соломона», «сандалий римского легионера» и «лампы Аладдина» до шахмат, вырезанных из моржового члена. Но в Яффо он ездил не только за тем, чтобы, примостившись между лавок знакомых продавцов, разложить на газетке перед туристами что-нибудь из старого скарба. После облагораживания набережной на границе с Бат-Ямом, когда море стало размывать городскую свалку, отец не пропускал ни единого шторма. О высоте волны он узнавал от Моше-Мать-Рабейну (MMР, Эмэмэр) – своего старого кореша, долговязого балаганджи, что гонял по Тель-Авиву и окрестностям на подростковом велике, задирая коленки выше руля и потрясая замусоренными дредами. Эмэмэр жил в знаменитой среди приморских наркомов фатере на углу улиц Пушкина и Данте (sic!), напротив Адоланового сквера – загаженной собачьей лужайки под несколькими соснами, куда волонтеры под шаббат сгружали бачки с тхиной и хумусом и гору пит, но главное – раздавали шприцы и ампулы с адоланом; Моше-Мать-Рабейну не стоило труда метнуться поутру со своей облысевшей от жары дворняжкой к морю, чтобы, разглядев барашки на рифах, поспешить достать мобильник и, дождавшись гнусавого: «У телефона!», доложить: «Волна разошлась! П-п-примерно по яйца». Минут через пять отец уже стоял на автобусной остановке, и вскоре они с Эмэмэром бродили по полосе прибоя.

Каждый новый шторм за ночь успевал снять, взболтать и промыть десятки тонн свалочной руды, так что работы глазам хватало. Однако немного погодя Моше-Мать-Рабейну закуривал и начинал нетерпеливо поглядывать на отца, рыскающего между камней. Самым ценным, что отец нашел в полосе прибоя, оказалась стопка спекшихся монет разных стран – чеканная карта Европы конца XIX века, когда-то помещавшаяся в кошельке, оброненном поляком-паломником (монеты не различают вероисповеданий и убеждений) при выгрузке в Яффском порту. Картина обычная: потные усатые турки в фесках хватают чемоданы, бросают в уже наполненные пассажирами шлюпки, прямо на головы, уключины взвизгивают и заводят свою скрипучую песню, лодочник угрюмо ворочает веслами, а рифы, хоть и у самого берега, угрожающе напрыгивают на борт с каждой волной – но та бежит дальше и облизывает парапет, заваленный сетями. На набережной, поставив ногу в остроносой туфле на колесо – отбойную тумбу – и опершись локтем на колено, стоят владельцы гостиниц, прячущихся в глубине улочек, сразу над монастырем, не пустовавшим ни до крестоносцев, ни после; стоят, перебирают и перебрасывают бусины четок, будто подтягивают пальцами за невидимую нитку лодки с их новоприбывшей клиентурой.

Вторжение сознающего воображения – вот что видел отец в зависшем над Старым городом дирижабле, который потом, пришвартованный к мачте по ту сторону океана, сгорит в пламени взорвавшегося водорода как знамя XX века.

Плоть воображения мира окутывала Иерусалим, напитывала его духов – самых разных – и преогромных, и небольших, размером с шакала или кошку, кишевших особенно в руинах оставленных деревень близ Вифлеема, среди еще пестуемых оливковых террасных садов, куда старые хозяева приходили иногда как на дачу и постоянно обитали во время сбора урожая. Ночью эти руины на склонах дышали стрекотом кузнечиков, мерцали огоньками глаз бродячих собак, шакалов, диких кошек, открывавших во тьме охоту на змей и ящериц. Но, глядя на звёзды, можно было заметить и тени гигантских духов, взвивавшихся повыше земных орбит. Днем они являлись ярким мигом тоже – и, прежде чем развернуться, рвались протуберанцем за пределы Солнечной системы, словно прилепившись к обрезанному Далилой клоку солнечного ветра. Я ощущал возмущение солнечной активности так, как будто духи назорейского ветра оплетали косицами смерчей позвоночник, прежде чем растаять в яростном зное, затопившем город, – солнце здесь такое, что слепящий эффект посреди бела дня создавал странную атмосферу, точно где-то внутри города было спрятано нестерпимое черное светило, излучавшее сумеречное сияние.

«Led Zeppelin» не многим менее, чем Ньютон, были столпами недосягаемости для отца: он полагал это симфоническое собрание двух гитар, ударника и орфического певца высшим музыкальным достижением цивилизации. В сущности, вся его молодость прошла под вопли Планта, пассажи Пейджа и набат Бонэма, от которого грудная клетка содрогалась ничуть не меньше, чем барабанные перепонки, – в самом деле, какой еще барабанщик способен таким нутряным образом тронуть слушателя? Разве способны на это молниеносные дроби Фила Коллинза или танцующие трясогузки Макса Рича?

Отца всерьез занимал феномен британского рока: почему вообще англичане оказались столь бешено восприимчивы к рок-н-роллу? Почему Новый Свет, рассекаемый к югу бурбонно-блюзовыми водами Миссисипи, не породил ни «Битлз», ни «Роллингов», ни тем более «Цеппелинов», почему он уступил на этом поприще чопорным англичанам, – это было настоящей загадкой. Я по опыту знал, что англичане делятся строго на два типа: на совершенно правильных людей и на абсолютно сумасшедших, без промежуточных вариантов. Отец в ответ на это предположил, что необъяснимый, неистовый исход британского рока ознаменовал лавинообразное замещение имперского синдрома в Британии. «Это было что-то вроде британского мандата в культуре. Империя ушла, но мир вскоре снова был завоеван, и счастливо на этот раз. Музыка, а не сталь и не трубопрокатные станы, не тяжелая промышленность и не оружие, а именно музыка занимала первую строку английского национального экспорта в течение десятилетия. Есть ли еще примеры в истории такого перевода экономики с промышленных рельсов на рельсы духовные? Ты когда-нибудь слушал LZ Roots – почти фольклорные вещи, на которых основаны многие шедевры „Цеппелинов“? Это же курам на смех. Как и положено настоящим колонизаторам, англичане сделали из примитивного материала настоящее искусство; обработав, вставили его в корону империи».

«Они маги, – говорил отец. – Чем гитара не арфа? Чем Плант не псалмопевец? Чем дирижабль не дирижер? Бубен, барабан сначала использовался для изгнания духов, а потом и врагов. Барабанщики – неотъемлемая часть древней пехоты. Искусство вообще есть дисциплина, заклинающая духов».

В Пузырьке не часто звучали LZ, но, если отец брался слушать, вместе с ним концерту в Альберт-холле внимала вся округа. В эти минуты Запад познавал Восток в ритме раскачивавшегося басами «Рink Day’s Confused», и оккультный воздухоплавающий геркулес поднимался из недр города в вышину.

«Граф Цеппелин» провел ночь, дрейфуя над горой Волхвов и приводя в ужас пастухов от гробницы Рахели до окраин Вифлеема. Гигантский лунный храм размером с Харам аль-Шариф приник к Иерусалиму. Утром из его гондолы был сброшен пакет с приветствием и почтовыми открытками, которые экипаж просил разослать по надписанным адресам. После чего дирижабль взял курс на Дамаск и растворился в солнечном зное, наполнившем Иорданскую долину. На следующий день газеты писали, что на борту «Графа Цеппелина», вероятно, были Альберт Эйнштейн, Оскар Вистинг, Ричард Бёрд. И отцу нравилось воображать в тот или иной момент жизни – когда ему приходилось пристально думать о ком-нибудь из богов своего собственного пантеона, например, об Одене, или Дилане, или Пушкине, или Платонове, Бабеле, Зощенко, Мандельштаме, – как великие приникают к иллюминаторам пепельного гиганта с тем, чтобы вчитаться и унести с собой в вечность книгу иерусалимского пейзажа.

«Ландшафт здесь связан со словами пуповиной, по которой движутся чернила-кровь; в нем каждая пядь имеет свое имя, ибо везде что-нибудь да происходило: там Иаков увидел лестницу в небеса, здесь Авраам сидел у шатра и принимал в гости мир, тут Элиягу громил идолов, а там он вознесся. Нигде камни так не похожи на слова и слова на камни. Иерусалим – словно бы место крепления слов к вещам. Тайн в языке множество, и главная из них та, что язык и мир не связаны друг с другом мотивировкой, между ними нет подражательной связи. Язык и мироздание – две раздельные стихии, соединяющиеся друг с другом, как сочетаются небеса и земли, рождая день и ночь. Загадка, что язык не имеет обоснования в реальности, в этом его природная обращенность к потусторонности, в метафизику. Впрочем, где, как не в библейских землях, напитавших ландшафт кровью, слезами, ужасом и радостью, то есть смыслом, искать связь мира и слов?»

Но нет рассказа о дирижабле над Иерусалимом без описания розы ветров. Зимой и летом на закате являлся иерусалимский западный ветер. Башня отца стояла на самом краю нагорья, подле дороги на Вифлеем и Хеврон, идущей на юго-запад. Елеонская гора, Храмовая, Сион, Голгофа, – все иерусалимские высоты сочтены с точностью до вершка по одной и той же причине. Вопрос сбора и доставки воды в пересеченной местности исследует высоты и особенности рельефа с той же тщательностью, с какою младенец изучает материнскую грудь. Иерусалимское нагорье переходит в Хевронское, более напоминающее плато, уплощенное, зато и немного подъятое – всего на сотню метров выше, чем располагается город. Однако этого достаточно, чтобы из Соломоновых бассейнов и еще по трем древним акведукам, следуя каждой складке, тщательно удерживая один и тот же уклон (то есть перепад высот только в пять саженей на километр пути), втекая кое-где в прорубленные тоннели, переходя с одного склона ущелья на другой по арочным мосткам, вода – свет земли – прибывала на Храмовую гору, чтобы напоить паломников, смыть с жертвенника кровь, наполнить городские миквы и бани паром и чистотой.

Руины древнейшего акведука (и самого короткого, всего шесть верст), берущего начало южней других водостоков – от источника на восточном склоне Вифлеема, тянулись чуть выше дороги, по которой две тысячи лет назад в конце декабря шла Богоматерь, чтобы вот-вот родить. Акведук отсекал у самого Пузырька ступеньку водораздела, с которого подстывший и потому затяжелевший к вечеру воздух Средиземноморья переваливал через нагорье и следовал тому же уклону – устремлялся по глиссаде, под горочку, в разогретую и потому более податливую воздушную массу, в самую толщу зноя, застоявшегося за день в котловине Мертвого моря, перемешивая миражи, неся их дальше над рябью волн к берегам Иордании. Зимой этот вечерний ветер, что перетекал, набирая скорость, через нагорье, был напастью для жителей Иерусалима и окрестностей. Он заставлял их перекочевывать с гор – прочь от бурь и гроз – в теплую заводь Иорданской долины: полторы версты ее глубины достаточны для затишья. Весной по свежим пастбищам вместе со стадами люди к Пасхе перебирались обратно, предвещая своим появлением приближение праздничных толп паломников, направлявшихся отовсюду к Храму.

Отец считал, что вместе с бризом нисходят на землю большие духи – рефаимы, гиборимы, – до того спасавшиеся от жары в стратосфере. Вечерний ветер поднимал в Пузырьке нешуточную тягу. Ревело и стучало всё, что было не закреплено, – на всех этажах, из каждой щели. Пока не привык, я носился по всем уровням и захлопывал ожившие форточки, двери, жалюзи, трепетавшие, как рыбьи жабры. Но все равно Пузырек нутряным образом гудел и ухал, будто духи, наперебой подлетая к нему, дули со всей дури в него, как в свистульку.

Рельеф Иерусалима размечен с точностью до размаха рук, шага, локтя, пяди; каждый пригорок, каждая ложбинка обладает именем собственным, холмы величаются горами, овраги – ущельями, и парадокс в том, что называются они так по праву. Плотность и величие событий библейских времен не оставляют выбора. Вселенский смысл Гефсимании, Нагорной проповеди на горе Арбель, ареста Христа на Сионе… Или вот, казалось бы, Геенна: овраг оврагом, однако если спуститься в него и поговорить о нем с отцом, выяснится, что здесь стоял молох, пылали костры, сюда стекала по желобам канализации жертвенная кровь с Храмовой горы, отчего почва необыкновенно тучна, как поверх любой помойки, – и тогда у меня возникает вопрос: «А копать здесь не пробовали?» На что отец хмыкает: «Чтобы копать где-либо, нужны нешуточные деньги. А кто захочет выделить бюджет на раскопки Геенны, сатанисты, что ли?»

Дирижабль напоминал Лапуту так же, как был похож на нее Иерусалим, обладавший воздухоплавательной вознесенностью, отрешенностью, паривший не над землей, но над временем, и само явление «Графа Цеппелина» напомнило об этой особенности города и потому показалось всем необыкновенно уместным.

11 апреля 1931 года в полдень субботы люди не спешили расходиться и нетерпеливо поглядывали в небеса в ожидании обещанного новостями газет события. Задранные головы, руки в карманах, затекшие мышцы шеи, черно-белые талиты, меховые шапки-короны… Фотографы и репортеры занимали удобные позиции на крышах и возвышенностях для наблюдений и съемок. Лучшие снимки были сделаны с Масличной горы. Надвинувшись с места ночной стоянки вдоль дороги на Хеврон, небесный перст дважды облетел город, зависнув на несколько минут над германским консульством и над храмом Гроба Господня, близ которого толпа, наполнив двор и проулок Святой Елены, ожидала сошествия Благодатного огня.

В Пузырьке по стенам и притолокам антресолей, на обратной стороне лестничных ступеней и в пролетах были развешаны старые фотографии Иерусалима и Палестины, а каждый мой приезд начинался с показа вороха новых сокровищ. Старые фотографии были ценны тем, что уже являлись археологией; случалось, они запечатлевали то, что не было спасено, иногда по ним можно было напасть на след того, что подлежало исследованию или могло дать подсказку для уже ведущегося. Отец знал все кварталы наперечет, все ракурсы города, все примечательные дома, на улице Пророков и в Немецкой колонии особенно. Знал он и всех мало-мальски значительных археологов, когда-либо притрагивавшихся к здешнему пирогу забвения; они точно так же охотились на старые фотки из личных коллекций, особенно ценились архивы путешественников. Отец специализировался на фотоархиве Поленова, добытом мной для него в музее художника в Тульской области. Настойчивое стремление нерелигиозного Поленова в Иудею трудно объяснить одной пытливостью гуманизма, без человеческой величины и тайны. Благоволение Поленова к ближневосточной пыли и камням, пустыне и иорданским плавням, скалам и холмам в сознании отца сроднило Палестину с Россией лучше любой духовной миссии. Отец собирал масонские исследовательские монографии, изобиловавшие чертежами-реконструкциями Храма и окрестностей, и мог вдруг чуть свет подорваться на Храмовую гору, чтобы потом весь день таскать за собой меня – из Геенны на Сион, заглядывая в каждую пещерку-обскура по дороге, останавливаясь поболтать со скалолазами, тренировавшимися на отрицательных отвесах, уже промокшими от сочившихся из склонов грунтовых вод, а потом рвануть через пустыри с недостроем в Гефсиманию, карабкаясь и оглядываясь в поисках еще более точного ракурса, огранивая и уточняя только им одним зримый фантом Храма. «Путь Христа в пейзажах» наполнял Пузырек своим воздухом, фигурами апостолов, Марии, задумчивого Христа у вод Генисаретского озера. Над письменным столом отца висела фотография Поленова, сидящего в точности на том же камне, и рядом с ней современная фотография тех же берегов и лобастых базальтовых валунов, выступающих из воды, буквально как на картине. Или вот еще фотография Поленова – стоит посреди распаханного поля, зарисовывая в походный блокнот орнамент на здоровенном каменном блоке, повторяющий (или предвосхищающий) резьбу над входом в Храм на картине «Христос и грешница». Отец следовал маршрутам художника с прерывистой настойчивостью хромой гончей, взявшей след величественного лося. Каждый этюд цикла он мог привязать к карте, ландшафту, времени суток. Черкая лазерной указкой по репродукции, раскатанной по закруглявшейся стене под подобием хоров-антресолей, устроенных в гостиной, он объяснял, что именно можно сказать о местоположении Храма, судя по теням от солнца и участкам проглядывающего ландшафта, рассуждал, откуда именно, из какой деревни на склонах вади Кедрон толпа могла привести перепуганную Марию. Он разбирал, кто есть кто среди сидящих невозмутимо учеников и учениц Христа, почему у двух разгневанных обличителей Марии такие странные, будто обтесанные ветром треугольные лица, что можно сказать о спускающихся из храмового придела паломниках, но главное – восхищался, что в картине отчетливо ощущается не только величие Храма, обозримого лишь в крохотной части, но и его обитаемость, заключить о чем можно, заметив, как мощные кипарисы родственно жмутся к подпорной стене, над которой виднеется явно населенная терраса с навесом и окошком, наполненном цветами. «Какова ирония! – восклицал отец. – Подумать только, дом Творца, Бога богов, казалось бы, даже взгляд в Его сторону невозможен! Однако обитель Его наполнена простой жизнью: балкончик, понимаешь ли, цветочки… Кто там мог жить – коэны? левиты? Да, не боги горшки обжигают. Половина Израиля носит фамилии Леви и Коэн. Вот это и есть еврейская черта – терпимость священного величия в отношении человека, понимание того, что без человека даже самое святейшее место пусто». Я тогда пожал плечами: «Наверное, поэтому у вас тут так грязно, всюду мусор, гнилые овощи, окурки, загаженные углы, за каждой автобусной остановкой нечистоты и разнесенные по колючкам салфетки». Но отец вскипел: «Да ты не видел, что тут творилось в девяностые! Люди ехали из стран, где уровень комфорта был как у повстанцев Спартака, где окружающая среда не бралась в расчет вообще. О какой экологии речь, если привык жить в трущобах и едва вчера научился грамоте?» Я снова пожал плечами: «А у моих знакомых алкашей в Ногинске дома чисто». Отец хмыкнул: «Чисто, потому что пусто».

Иногда мне казалось, отец сам словно дышал воздухоплавательным гелием – неземной атмосферой, возносящей его над юдолью, делающей его голос пронзительным, что иногда вызывало ухмылку, но это только если не прислушиваться к тому, что он говорит. Он был одним из считанных людей, встреченных мною в жизни, которые похожи на их собственные мысли, – долговязый, иссушенный, с грацией складного аршина, заросший рыжеватой бородой человек в роговых очках, ходивший всегда так, будто боролся с сильным ветром, напоминавший одновременно инженера из фильмов шестидесятых годов, капитана звездолета, священника и йога. Он недолюбливал кошек, поскольку благодарность почитал за высшую добродетель, мерз даже в зной, бывал молчалив или, напротив, разговорчив – обычно когда ухаживал за девушкой или пытался втолковать мне что-то, чего еще сам не очень понимал. Когда же он сочинял, его походка становилась размашистой, словно реющей, весь он приобретал целеустремленный вид и становился похож на блуждающий над городом эллипсоид, очень живой, со множеством идей и замечательных людей, находящихся в гондоле.

Отец искал тайну: «Только тайна способна стать источником смысла». Он обожал потрепаться с пацанами: проснувшись, выходил за калитку с чашкой масала-чая обычно в то время, когда в школе заканчивались занятия и гурьба подростков орущим клубком катилась под горку, чтоб разбежаться по домам. Дети хвастались перед ним своим умением играть в йо-йо и фриджи, а он показывал им нехитрые фокусы, знакомые мне с детства, – карточные и левитацию спички над двумя другими.

Отец ощущал мир как еще не дописанную книгу; бесился, что девушки у Чехова только и делают, что динамят героев, которые от отчаяния или стреляются, или мастурбируют в дачных нужниках; считал, что пишет на мертвом языке; ненавидел двадцатый век, полагая, что тот еще не закончился; не переносил мужчин, терзавших женщин, и считал культ Богоматери важнейшим достижением иудео-христианской цивилизации, называл Святую Марию «а-идише-моме».

«Уникальность личного опыта почти любого человека делает безумцем. Самая большая загадка мироздания – это не происхождение Вселенной и не природа времени, а всего лишь то, как один человек способен понять другого».

«Любовь – это уменьшение боли, которое ты даришь другому человеку – и приобретаешь себе. Каждый день – это конец света, его, что ли, изнанка».

«Писать стихи – это примерно то же, что и составлять словарь».

«Государство нужно только для того, чтобы слова не теряли свой смысл, правильно употреблялись и не заменялись физическим воздействием, не теряли свою силу: в этом основа заботы государства о тех, кто слова эти произносит».

«Два тысячелетия назад Рим сокрушил евреев, и им пришлось стать колыбелью цивилизации. XX век повторил это деяние».

«Существование не может быть убыточным. Иначе естественный отбор не оставил бы нам шанса. Любая амеба блаженствует только от того, что шевелится».

«Главный признак ума – осознание им его собственных границ. Ибо последние не существуют без знания. Разум должен рождать сомнение, без сомнения мир превращается в бессмыслицу».

«Смерть всегда новость. Все удивляются происхождению жизни. Но отчего же мало кто задумывается о том, что ничуть не менее странно не существовать?»

Глава 20

Ante Christum Natum

Я понял, чем завершатся мои поиски, в тот день, когда решил зарядить пещеры-обскура.

Братство Ante Christum Natum, братство «До Рождества Христова» – это группа стариков, наследующих академическому смыслу Иерусалима, ученики Мартина Бубера, Герхарда Шолема, Мортона Смита. Братство – это такой архивный союз, убежденный, что Иерусалим есть книга, что ни один текст, созданный в его пределах, не должен пропасть, что этот город есть образ культуры, бумажно-каменного тела, хранящего все страницы временных слоев. Отец служил по этой же части, специализируясь на особенной проблеме – на безвестных каббалистах из Меа Шеарим. Печатный процесс, облегченный современностью, придал им гласности, и скопленные в веках рукописи теперь появлялись на иерусалимских прилавках десятками в год. Трудно представить, что евреи позволят человеку из своей общины жить одиноко или пропасть его книгам, но, случалось, рыхлый архив стариков, содержащий жемчужины, исчезал бесследно – и ACN предпринимало разведывательные операции среди книжников в Меа Шеарим, пытаясь как-то вникнуть в этот волшебный мир сложенных вместе букв. То же касалось и черного рынка манускриптов из монастырских библиотек и с патриарших полок – в него тоже пытались втесаться братья, сотрудничая с полицией, которой всегда не хватало знаний. В этом также специализировался отец, и, как уже упоминалось, одна из гипотез Шимона Леви состояла в том, что он был втянут в дела черного рынка древних рукописей. Ибо рукописи, например, знаменитого Шапиры хоть и были поддельными, но составляли немалую ценность – настолько уникальным оказался их фальсификатор.

Спустя полгода после того, как я поселился в Пузырьке, Белла привела меня для знакомства в штаб-квартиру ACN в одном из уютных домов Немецкой колонии, где со мной беседовали несколько старцев: один – низенький человек с великолепной бородой, с добрым взглядом, иногда становившимся встревоженным; второй старик запомнился сильными линзами очков; третий был желчный, с оттопыренными ушами; это он пошутил: «Каббала пригодна для политологии так же, как она пригодна в руках идиотов для чего угодно». Белла потом шепнула, что этот господин – крупнейший специалист по наследию Вальтера Беньямина. Старикам я приглянулся, и они оставили меня жить в Пузырьке.

Лет десять тому назад отец, отчасти из любопытства, отчасти с пользой дела ACN, поселился в одной из монастырских пещер близ Мар Сабы (в двенадцати верстах от Иерусалима в ущелье реки Кедрон, зовущейся Иосафатовой долиной плача) ради того, чтобы поближе сойтись с монахами монастыря и попробовать отыскать следы знаменитого Тайного Евангелия от Марка.

История эта давняя. В 1958 году американец Мортон Смит, бывший в то время аспирантом Колумбийского университета, занимался каталогизацией библиотеки монастыря Саввы Освященного. Тогда он и обнаружил фрагмент послания Климента Александрийского, отца церкви, в котором говорилось, что еретики карпократиане извратили текст Тайного (то есть предназначенного только для посвященных) Евангелия. В доказательство Климент приводил цитаты из подлинного Тайного Евангелия. Смит долгие годы изучал по сделанным им фотокопиям найденный фрагмент и в семидесятые годы обнародовал результаты своего исследования, что стало сенсацией. Несколько полемических идей, высказанных Смитом, вызвали негодование ортодоксальных христиан, в силу чего его, в ту пору уже профессора Колумбийского университета, обвинили в том, что он подделал документ. Стали искать подлинник, но, когда ученые посетили монастырь Саввы Освященного с целью исследования манускрипта, выяснилось, что он был передан в библиотеку иерусалимского патриархата, однако найти его там не могут.

Отцу не привыкать было зависнуть в какой-нибудь пещере в пустыне, но войти в контакт с монахами оказалось можно, только предприняв какие-нибудь действия, способные вызвать у них сочувствие. Поэтому он с помощью бедуинов дотащил до кельи два мешка цемента и стал потихоньку поправлять кладку, которой была обнесена довольно просторная пещера, охотно впускавшая видимый из-за гребня холмов осколок Мертвого моря и мускулистые отроги Моава, но прекрасно защищавшая от зноя. В дальней нише пещеры была когда-то устроена церковь, от нее на стенах остались фрагменты фресок – три ангельские фигуры со стертыми лицами. Отец провел в реставрационных трудах больше месяца, и наградой ему стала дружба с настоятелем лавры Саввы Освященного, архимандритом. Тот подтвердил версию патриархата об исчезновении отрывка из послания святого Климента Александрийского, однако подарил Ante Christum Natum цветные фотографии фрагмента – что, конечно, стало хорошим дополнением к черно-белым копиям Мортона Смита, однако не позволяло подвергнуть анализу чернила, чтобы избавить его от обвинений в подделке.

Я не только беспрерывно читал черновики; я скучал по отцу и бродил по городу в тех местах, где когда-то мы прогуливались вместе; я смотрел в те времена с отчаянием, потому что расстояние между Иерусалимом, сложившимся в моем воображении, и тем, что этот город представлял собой в действительности, было столь огромно, что в открывшемся промежутке невозможно было находиться без посторонней поддержки, без воздуха тех объяснений, той уверенности, с которой отец вышагивал по улочкам, чья отполированная ходьбой мостовая иногда вспыхивала отраженным солнцем, словно поверхность реки.

В первой половине декабря погода испортилась окончательно, но в Старом городе, как в любом лабиринте, дождь с ветром слабели, и мне этого было достаточно, чтобы незадолго до и после захода солнца, подняв капюшон, топтаться под козырьками запиравшихся одна за другой лавок, выходя то к одним воротам, то к другим, то и дело вжимаясь в стены при проезде автомобилей или мини-тракторов с мусорным прицепом.

В одну из таких прогулок, которые, как мне казалось, лучше всего открывали личный мир отца, промозглым зимним вечером я зашел в церковь Христа, где лишь однажды был вместе с отцом; тогда он впервые рассказал мне о Мозесе Шапире. Как только я шагнул внутрь, еще не привыкнув к сумрачной гулкой пустоте под сводами, мне отчего-то стало захватывающе жутко, и это волшебное отчасти чувство больше не покидало меня во все время пребывания в Иерусалиме. В тот момент город словно ожил передо мной, проснулся, или я очнулся внутри него, и это понимание необыкновенного бодрствования внутри чужого сна запомнилось мне; не оставляло и сейчас, пока я переступал слабыми ногами по Христианской улице и улице Давида, по Тиферет Исраэль, Кардо, Хабад, по другим каменным ручейкам и теснинам, понемногу сужая потерянность и тоску тем, что снова и снова возвращался к границе Армянского и Христианского кварталов, сворачивал в гостиничный дворик близ дворца Ирода, на месте которого располагался полицейский участок, и входил в свое постепенно крепнущее убежище. Там на деревянной скамье, разглядывая лаконичное убранство протестантской церкви, куда иногда заходили туристы, я сидел, отогреваясь, пока не начиналась служба; горстка прихожан являлась вместе со священником, стук стульев, английская речь наполняли своды над кафедрой с надписью на иврите «Эммануэль», и я тихонько вставал и пятился к выходу.

Уже в потемках я выходил из Яффских ворот и шел вдоль городских стен, мимо той самой лужайки, на которую когда-то указал мне отец: именно здесь находилась колоннада претория, с нее открывалась, как ямка на сгибе локтя, долина Кедрона, здесь Пилат вынес приговор Христу. Теперь над этим местом горел фонарь, иногда арабские мальчишки гоняли здесь мяч, и однажды кто-то из них швырнул в меня камешек и что-то прокричал. Кажется, это был лучший маршрут из Старого города в новые кварталы, путь к которым петлял перед возвышением Сиона, спускался к перекрестку у Султанского бассейна и поднимался через Мишкенот Шаананим, мимо мельницы Монтефиоре, или мимо Шотландской церкви к Немецкой колонии, или чуть южнее к Рехавии. Этот путь пересекал распадок перед Геенной, где я однажды посмотрел вверх и подумал, что именно отсюда вдоль Кедрона проистекает атмосферное русло, по которому прохладный воздух Иерусалима спускается в раскаленную бездну пустыни.

В устройстве города меня особо волновал вопрос зазора во временах, в каких жили еврейские и арабские районы; это ранило сильней, чем пространственные межи между ними, скажем, посреди пустынной субботы, когда направление между Абу-Тором и Вифлеемом бороздили и рассекали ревом рейсовые автобусы, волоча за собой окровавленное тело дня-чужака, словно только так можно избавиться от календаря пришельцев. Из многочисленных странностей, отличавших жизнь Иерусалима, у меня сложилось общее впечатление, будто весь город исполосован лезвиями «свой – чужой», отчего он представлялся похожим на разбитое зеркало, лежащее вверх лицом, в котором наплывают друг на друга облака и садится разное солнце.

О мозаичности израильского общества отец писал: «Разница между Иерусалимом и Тель-Авивом настолько огромна, что подлежит антропологическому исследованию. Человек, склонный не то что к дисциплине, но к ритуальному способу поведения, условно – охотно носящий кипу, чувствовать себя будет привольней в Иерусалиме, а человек без кипы будет дышать свободней в Тель-Авиве. Это при всем том, что и в Тель-Авиве есть Бней-Брак, и чтобы почувствовать пропасть, пролегающую между городскими районами, стоит лишь пересечь границу на автобусе, где контакт между пассажирами более пристальный. Дифференциация, существующая в израильском обществе, говорит совсем не об отсталости его, а, напротив, о развитости. Антропологические исследования ставят общества с сильным метаболизмом смыслов на более высокую ступень. Скажем, племя с определенными пищевыми запретами четко определяется как более древнее, чем племя всеядное. В израильском обществе нет иерархичности, точней, есть неформальные и формальные институты, которые противодействуют властной упорядоченности. Конечно, многие перегородки в мозаичности трудно проницаемы, но вход и выход через них на поверку оказываются если не свободными, то хотя бы принципиально возможными. О сословности речи не идет вообще, хотя есть примеры абсолютной недоступности; к счастью, они немногочисленны. Разнообразию по мере сил способствует государственное устройство. Почему многообразие лучше однородности? Это так хотя бы потому, что разность между частями дает возможность определить, что такое народ вообще. Ведь большее осознание общества содержится в формулировке „Народ – это те и те, и те, и эти, и вот эти, и эти, а еще эти, и еще те, и те“, чем в такой: „Все эти либералы и все эти консерваторы“. Ибо чем четче вы способны определить сущность, тем с большей уверенностью она приобретает свое бытие».

Иногда я размышлял, что же произойдет с жителями Иерусалима, если выяснится определенно, что Бога нет. Нет ни для мусульман, ни для евреев, ни для христиан. Вполне вероятно, думал я, не случится ничего, потому что трудно покачнуть гору, поняв, что она сложена из атомов. Но не менее вероятно, что вера в Бога крепка лишь потому, что легка вера в Его небытие, подумал я следом. Со временем размышления об Иерусалиме без Бога или с Богом стали неотделимы от образов, что возникали в сознании по мере погружения в дело Шапиры, в которое так или иначе вовлекали меня записи отца. И до сих пор, когда я вспоминаю о Мозесе Шапире, с неизбежностью задумываясь о проблеме его легендарных свитков «Второзакония», подлинны они, как кумранские свитки, или же уникальная подделка, передо мной возникает витраж из церкви Христа – дерево с произрастающими в его кроне ивритскими буквами. Здесь Шапира повторно крестился и крестил двух своих дочерей, и за этим витражом тогда, полтора века назад, точно так же поднималось и заходило над Иерусалимом солнце. А когда я думал, есть Бог или Его нет, иногда перед глазами возникала толчея на Христианской улице, где по-прежнему торгуют древностями, а когда-то у входа одной из лавок близ поворота на улицу Святой Елены висела табличка: «Мозес Шапира, официальный поставщик Британского музея».

«Очень важно и интересно понимать, – замечал отец, – что Иерусалим до самого последнего времени был незавидной нищей дырой, притом что за свои почти шесть тысяч лет существования дважды был стерт в прах, абсолютно в пыль, десятки раз осажден, десятки раз взят и отвоеван обратно – а на излете существования Оттоманской империи это был всего лишь квадратный километр антисанитарии и отравленной стафилококком воды, здесь бушевали инфекции и жители кормились только за счет паломников, в то время как весь мир был убежден, что библейская цивилизация сгинула и до нее не добраться, как до Атлантиды. Однако выяснилось: стоит только в Иерусалиме взять в руки лопату, как тут же под ногами начнут открываться страницы Ветхого Завета и Евангелий – и от этого факта кружило голову, кружит и сейчас, в настоящем, из которого до недавнего небытия города – расстояние в ладонь, точней, в кулак».

Невольно, на ощупь продвигаясь по следам отца, я погрузился в историю археологических открытий в Святой Земле и не уставал удивляться, до какой степени полна она академических парадоксов, часто замешанных на соперничестве личностей, империй, эпох, причем «дело Шапиры» было явно самым трагическим.

Торговец древностями Мозес Вильгельм Шапира родился в Каменец-Подольске в черте оседлости, в глухом углу империи, отличавшемся живописной природой (скальная крепость над изгибом реки) и набожной жизнью хасидских общин. Отец его, и это поразило меня, отправился в Иерусалим, чтобы вскоре пропасть без вести. Двадцати пяти лет от роду вместе с дедом Мозес Шапира отправился на поиски отца; три тысячи верст пути через Стамбул, Эскишехир, Мерсин, Идлиб и Тартус начались для них всерьез в Бухаресте, где дед заболел и умер. Вернуться Шапира не пожелал и, приняв крещение в лютеранской церкви, продолжил путь.

Арабы-христиане Ближнего Востока, в сущности, близки к потомкам крестоносцев, точно так же как и среди арабов-мусульман не редкость встретить потомков евреев, принявших под давлением исторических обстоятельств ислам. Греко-православная и римско-католическая церкви на Ближнем Востоке всегда были заняты только тем, что охраняли свои паломнические святыни от посягательства иных конфессий, в то время как протестанты активно, но тщетно проповедовали иудеям христианство. В начале 1830-х годов Англия и Пруссия ради этой цели заключили религиозный союз в Святой Земле и призвали евреев-выкрестов из разных европейских стран собраться в Иерусалиме под покровительство первого епископа объединенной церкви. В 1856 году после изнурительного, полного превратностей путешествия Шапира поселяется при англиканской миссии, посещает церковь Христа у Яффских ворот и обучается в ремесленном училище переплету книг и резьбе по дереву. Рынок сбыта формировался тогда только паломниками, покупавшими фигурки Богоматери на ослике с младенцем, кресты и крестики, ларцы для сбора пожертвований – всё из оливкового дерева, – а для общинных нужд изготовлялись макеты древнего города и Храмовой горы; их можно и нынче рассмотреть в музее при церкви, куда я непременно захаживал, снова и снова всматриваясь в эти грубо окрашенные кусочки дерева, с которыми за прошедший век играло множество детей, обживая игрушечный Иерусалим с помощью кукол гораздо успешней, чем это делали живые люди в Иерусалиме настоящем. Вслед за отцом я удивлялся необычному эффекту: если задуматься об истории города, воображение немедленно притягивается к воронке первого века, к распятию Христа и Иудейским восстаниям; при этом насколько неинтересно почти всё, что после (может быть, любопытны лишь несколько эпизодов, связанных с персами и крестоносцами), настолько же увлекателен Ирод и Первый храм, маккавеи и Вавилонское изгнание, – время в Иерусалиме зияет двухтысячелетним провалом, и перемещение в нем происходит по узенькому длинному мосту из пекла в пекло.

Город в те времена, когда Шапира открыл свою лавку, был полон примет перенаселенной нищеты: мясники сбрасывали потроха животных в сточные канавы, кучи гниющего мусора громоздились на перекрестках, площади были похожи на прифронтовой госпиталь – здесь собирались калеки, безрукие и безногие грели свои обрубки и язвы на солнце, слепые гремели кружками для подаяния. Лишь с приездом кайзера и развитием железной дороги, разбавившей паломников туристами, город стал понемногу преображаться, по крайней мере в вопросах гигиены и удобства проезда по дорогам – не только верхом на осликах и лошадях, но теперь и в повозках и каретах. Общественная жизнь была скудна и мерцала в основном благодаря евреям, отчаянно боровшимся против христианских миссий. Еврейские общины предавали анафеме отступников вроде Шапиры, запрещали хоронить на еврейских кладбищах тех, кому довелось умереть в миссионерских госпиталях или лечиться у врачей-миссионеров; дочь Шапиры, ставшая французской писательницей, вспоминала, как иногда у лавки останавливался какой-нибудь набожный еврей и, потрясая руками, гневно кричал в лицо Мозесу: «Предатель! Предатель!»

Осенью, благодаря наступившей прохладе, писал отец в своем эссе, посвященном Шапире, паломников становилось больше, особенно под Рождество (в чем я и сам мог убедиться, встречая дочь в аэропорту, где повсюду шумели группы религиозных туристов; на выходе их ждали священники разных конфессий с флажками Бразилии, Греции, России, Кореи). Осенью Шапира бывал молчалив, замкнут, запирался, погружаясь в расшифровку древних рукописей. Но проходил месяц-другой, и вот уже перед рождественской суматохой на улицах хозяин являлся в лавку вместе с младшей дочерью, разбрызгивал воду с розовым маслом, сам вставал в дверях, чтобы поприветствовать привлекательных туристок, пригласить внутрь, предложить резные переплеты для святых книг, литературу об Иерусалиме. Для особо понравившихся выкладывал на прилавок сокровища: свитки, керамику, кувшины и идолов, – угощал кофе с медовой баклавой, приглашал пройти в задник посмотреть на бассейн Вирсавии, облокотясь на балюстрадку, уставленную цветочными горшками (в декабре уже расцветали кавычки крокусов): вот, взгляните в колодец мшистых стен, вдоль которых иногда плюхаются бурдюки из окон, ах, не пугайтесь, так набирают воду для уборки; вон там, в том углу, видны ступени, где появилась из воды Вирсавия в тот самый миг, когда Давид узрел ее; и немудрено, ведь жили здесь всегда тесно – цари и священники, выходя на улицы, сталкивались лицом к лицу с пророками и нищими, обитали буквально через забор, стена в стену. Скажем, взять Сион, подхватывал отец, – в сущности, лишь небольшой пригорок, а какие вселенские драмы произошли на этих склонах, ибо на их волне часть Верхнего города накатывала вплотную к преторию, так что дома простых людей, в одном из которых апостолы с Христом совершали Тайную вечерю, граничили с домовладениями первосвященников, на выбор – Анны или Каиафы, археологи еще спорят чьими. Свобода соседствовала с арестом, смерть шла об руку с жизнью, хоронили в тридцати шагах от городских стен, и многое мы можем объяснить теснотой – ведь суть истории Содома не в том, что жители его возжелали надругаться над ангелами, а в том, что добро там называлось злом, а зло – добром, и нищим запрещалось подавать в стенах города; просить – сколько угодно, а вот милостыню давать было нельзя под страхом казни, так что даже в последнем месте на земле нищие могли находиться внутри городских стен.

Иногда очарованные красноречием рослого светлоглазого господина, столь выделявшегося обликом среди восточной скученности, приятные особы принимали предложение явиться к ним в гостиницу, продолжить беседу или совершить прогулку по особенным местам, известным только нашему чичероне. Девочка Мари – дочь Шапиры – часто вертелась в лавке, ей дозволялось многое, в том числе оттирать горлышки древней хрупкой керамики, поскольку отец считал, что у нее подходящие для этого ладошки. Иногда он брал ее с собой в поездки, однажды вместе они скакали на одной лошади, белой, между холмов цвета верблюжьей шерсти; а когда он возвращался из поездок, целуя его, она слышала просторный терпкий запах пустыни в его бороде.

Вопрос о поддельности свитков Шапиры, найденных в Моаве, неотделим от замирания сердца при одной только мысли, что они подлинны и находятся где-то в тайном месте, канув три года спустя после его смерти в центре Европы. Однако многое говорит и в пользу подделки. Шапира – типичный торговец достопримечательностями, как и большинство иерусалимских дельцов, и если он приторговывал историями про Вирсавию, а во время путешествия по Йемену с помощью турецких солдат коварно отнимал у еврейских общин старинные свитки, которые были для них бесценной реликвией, то почему бы не был способен преподнести и хорошо приготовленную «клюкву» Британскому музею? Отголоски прожектерства Шапиры можно уловить в описанных его дочерью ссорах с женой, называвшей проекты мужа «пустыми мечтаниями», в обращенных к главе американской колонии жалобах йеменской общины, постепенно ради мессии перебравшейся в святой город, где члены ее с удивлением встретили того самого «рабби», что так нагло ограбил их; даже в том, что Шапира засыпал в церкви, стоя на коленях во время молитвы.

Однако наивно сквозь толщу обстоятельств забвения выносить суждение о человеке – тогда как с расстояния, на котором слышно его дыхание, любой дальний становится ближним и суждение обрастает плотью, нервами, обретает дар речи, скелет исчезает, перестает страшить. Меня удивила некоторая биографическая схожесть с Шапирой, а именно то, что тот отправился на поиски отца за тридевять земель. Остается только догадываться, в каких приступах отчаяния Шапира искал его здесь, в Иерусалиме, в первые годы, когда узнал, придя в прусское консульство, что отец пропал в одной из поездок в пустыню и консул безуспешно изыскивал сведения о нем среди местных жителей и помещал его имя в печатную строку розыска. Бедуинские племена были коварны с теми, кто пришел на их землю, и только англичане рискнут в подмандатной области развернуть сеть полицейских участков. Многие возблагодарят эту защиту – от Лоуренса Аравийского, участвовавшего в набатейских раскопках в Южном Негеве, до членов Palestine Exploration Fund, что бороздили на лодках Мертвое море, изучая его берега. Шапире в поисках древностей тоже придется иметь дело с бедуинами, налаживать деловые отношения с целыми кланами, а его посредником и связным с воинственными шейхами станет Салим, человек с виду общительный и легкий, поставлявший жителям обоих берегов Иордана табак и кофе, но главное – последние новости, завоевавший их доверие и потому редко возвращавшийся в Иерусалим с пустыми руками. Со временем он станет едва ли не основным добытчиком древностей для рынка вечного города и всего Ближнего Востока, причем не было ни единого сколько-нибудь ценного предмета старины в Иерусалиме, который миновал бы лавку Мозеса Шапиры. Именно у ее порога на Христианской улице можно было видеть коренастую, словно высеченную лучами зноя фигуру Салима, особенно часто в те дождливые недели, когда сам хозяин запирался в задней комнате, претерпевая душевное ненастье над древними рукописями. «Вообще, Иерусалим – кристальный город, – замечал по поводу недуга Шапиры отец, – ибо в нем любая шелуха обдирается первой зимней бурей. Стоит лишь найти в нем три-четыре волшебных уголка, где вам хорошо и над вами медлят луна и облака, как тут же появляется чувство обжитости, прозрачной крепости, в которой интересно ждать весны. Так происходит, например, на краю бассейна Вирсавии, достаточно широкого для проникновения звездного неба в город-лабиринт. Но чаще всего мои мрачные сны, – добавлял отец, – как, вероятно, и сны Шапиры, связаны как раз с утратой универсальной сущности дома. Это разные дома и разные мифы обретения и лишения. Это может быть дом из далекого детства или дом, в котором я никогда не жил, но который обладает неким волшебным качеством принадлежности и убежища. Связано это, наверное, с тем, что я слишком часто становился в прямом и переносном смысле бездомным, лишенным собственного времени, родного города, страны, языка – с той или иной степенью насилия и добровольности, неважно, главное, что с неизбежностью, мало управляемой чем-либо вообще, ибо законы драмы сильней существования».

Да, остается только догадываться, как юный Шапира искал своего отца, сознавая, что, в сущности, ради него отступился от родовой веры; как обездоленный, одинокий, годами неспособный избавиться от приступов лихорадки, пытался обжиться, стремился к тому, что не могло сбыться. Призрак отца особенно явственным становился во время приступов малярии: внезапно посреди важной встречи Шапира обморочно слабел, покрывался испариной, и коврик реальности выдергивался болезнью из-под ног. Отец мерещился ему потом, когда сознание мерцало: он то мрачно сидел у сыновней постели, запустив пальцы в бороду, то расхаживал по комнате, поминутно сцепляя руки и с силой их разнимая. «Так он нашел хотя бы след отца?» – думал я, погружаясь все дальше в прерывистый рассказ, понимая, что призрак родителя стал единственным близким Шапире существом в Иерусалиме. Первые годы он надеялся, хоть и вышли все сроки поисков, что, может быть, на каком-нибудь отдаленном стойбище отец содержится в плену в надежде на выкуп. Со временем Шапира привык к этой мысли, особенно после того, как сам приобрел опыт путешествий по Палестине, рассеченной неведомыми пришельцу границами между арабскими кланами. Но постепенно призрак отца был замещен зимней пасмурностью, приступами лихорадки и вечным недовольством своим положением. Древности Шапире мерещились повсюду, и он догадывался, чем же дьявол мог искушать Христа в пустыне, какие богатства мира приоткрыл Ему для соблазна в совершенной пустоте, где нет ни клада, ни обломка; и ему, Шапире, казалось, что он понимает, как никто в мире, какие из-под песка и камней можно добыть сокровища – слова, ибо нет ничего в мире дороже слов, речений, сотворивших саму Вселенную. И Шапира, который, в отличие от Христа, не отвергнет соблазн обладания, окажется прав, когда в 1883 году в обмен на несколько обрывков пергамента, пригодных скорей для изготовления пастушеских сандалий, едва не выручит сумму, какой хватило бы на строительство устрашающего своей военной мощью флагманского броненосца.

Если бы в 1868 году немецкий проповедник Аугустус Фредерик Кляйн не принял предложение шейха Бени Хамида отдохнуть в его шатре, то, по всей видимости, имя Мозеса Вильгельма Шапиры осталось бы под спудом забвения. Но у пастора Кляйна не было выбора, потому что человеческих сил не хватит идти дальше после перехода через Мар Сабу (монастырь Святого Саввы) в оазис Эйн-Геди. Кляйн ночевал в палатке в финиковой роще, наблюдая на закате семейство винторогих коз, спустившихся к водопою, а на рассвете отправился в ущелье осмотреть капище медного века, чтобы зарисовать стертые обломки «рогатого» алтаря – кубической формы камня с заметно выгнутыми вверх углами, действительно похожего, как и говорил Уоррен, на алтарь, найденный в Мегиддо. Затем, пока не поднялось в зенит солнце, пастор поспешил вместе с проводниками к лодке, груженной для остойчивости камнями, и отправился на противоположный берег Мертвого моря, в устье Вади эль-Муджиб. Причалив, они поскорей скрылись в тенистой теснине ущелья, погружаясь все глубже в каменном колодце, выглаженном зимними потоками, местами заваленном валунами, местами в выемках еще полном воды, горячей и затхлой, но все равно спасительной, ибо в намокшей одежде идти было легче. Когда ущелье наполнилось тенью от склоненного уже солнца, они поднялись на край ставшего значительно более пологим русла. Здесь им попался выехавший навстречу всадник, который принял часть поклажи и проводил к стойбищу Бени Хамида, где пастора ждали шатер, ковры, подушки и крепкий кофе, поданный вместе со сластями и мундштуком разожженного кальяна. Прикрыв глаза, Бени Хамид многозначительно рассказал Кляйну о том, что в его владениях, буквально в нескольких минутах пути находится черный камень с древними надписями, которых еще не видел глаз европейца. Возбужденный вероятной значительностью удачи, Кляйн дурно спал и рано утром упросил сыновей Бени Хамида отвести его к камню. Это оказалась стела высотой почти в человеческий рост с несомненно древними семитскими надписями в 34 строки – посланием в века известного из Библии моавитского царя Меша. Значение находки в те времена, когда подлинность библейских событий была абсолютно мифической, было трудно переоценить. Кляйн срисовал фрагмент послания и поспешил отправиться в обратный путь в Иерусалим, где явился к прусскому консулу с докладом. В тот же день в Берлинский императорский музей была отправлена телеграмма с запросом, и скоро получено согласие музея выделить сто наполеонов для покупки стелы.

Уже снаряжается экспедиция для переговоров и доставки камня, но Бени Хамид заламывает цену в тысячу наполеонов. Секрет, известный больше, чем одному человеку, никогда не остается тайной, и одновременно с немцами тогдашний канцлер-драгоман французского консульства Шарль Клермон-Ганно, амбициозный и талантливый молодой лингвист, также пытается приобрести камень. Он посылает арабов снять с инскрипции стелы оттиск из папье-маше; однако отправленные им бедуины принадлежат к роду, конкурирующему с кланом Бени Хамида, и на месте разыгрывается следующая сцена: в яме, где скрывалась от посторонних глаз стела, два араба накладывают бумажную массу на камень и ждут, пока та высохнет, в то время как третий обороняется от наседающих на него с копьями, неистово вопящих бедуинов. Нападавшие ранят одного экспедитора, второй бежит, третий успевает сорвать едва просохшую бумагу – клочьями – и ретируется, запихнув за пазуху добычу.

Стремясь опередить немцев, Клермон-Ганно обратился за помощью к османским властям, и тогда Бени Хамид, испугавшись вторжения турецких войск на территорию своего племени, приказал обложить стелу костром, затем полить раскаленный камень водой и делать так снова и снова, пока археологический шедевр не распадется на множество фрагментов. После этого шейх велел своим вассалам взять по куску камня и спрятать на собственных гумнах, тем самым привлекая древними заклятиями милость богов на урожай. Между тем Клермон-Ганно, получив от своих посланцев оттиск камня, в течение недели расшифровал текст. В научном мире это произвело настоящую сенсацию: о подлинности надписи свидетельствовало ее историческое содержание, дополненное лингвистическим и палеографическим анализом. Кроме того, ему же, Клермону-Ганно, объединив усилия с Palestine Exploration Fund, удалось, не церемонясь с ценой затрат, выкупить куски расколотого камня, составляющие вместе приблизительно две трети надписи, и теперь склеенную стелу Меша можно увидеть в Лувре.

После истории со стелой множество древностей внезапно хлынуло из Моава – в том числе и обломки камней с инскрипциями, кувшины, керамические сосуды в виде рук, обращенных пятью перстами в небо, идолы, у некоторых человеческих фигур имелись даже лихо закрученные усы, и многое в этих изделиях было от современного примитивизма. Разумеется, писал отец, важно понимать, что неумелую древность подделать труднее, чем произведения древнего искусства, по той причине, что эволюция интеллекта напрямую связана с развитием ремесленного умения пальцев, подобно тому как орудия труда древнего человека несут следы развитости ума. Искусство же любого периода ближе нам и понятней, в отличие от ширпотребного среза, который, в сущности, является прямым слепком мозга древней эпохи, исчезнувшего без следа, как и вся не оставившая праха органика. Древнейший примитивизм не может быть имитирован современной неумелостью, то есть с помощью упрощения художественного образа; это гораздо трудней имитации детского искусства и изображения идей, принадлежащих, скажем, собаке: в обоих случаях требуется талант особого свойства.

Скорее всего, среди моавитской керамики имелись подлинные образцы, породившие множество подделок, естественно, исполненных в меру способностей мошенников. Шапира поначалу купился на свежие поставки Салима; вероятно также, отчасти и рад был обманываться. Так или иначе, он продал Берлинскому музею «моавских идолов», якобы найденных у подножия стелы Меша. Клермон-Ганно объявил их подделками. Расследование немецкого консула, вызванное обвинениями Клермона-Ганно и продуманной контратакой Шапиры в печати, выяснило, что двое мальчишек таскали из дома Салима едва обсохшие «моавитские черепки» в гончарную печь, причем приказано им было делать это лишь с наступлением темноты и только во время молитв Магриба и Исы, когда улицы наверняка были пустыми. Состаривалась керамика тем, что закапывалась во влажную смесь соли и земли, которой изобиловали берега Мертвого моря; в ящиках с этим едким составом она и доставлялась в дом Шапиры. Изначально обманутый подручными, Шапира поддался искушению остаться внутри выдумки, потому что дело завертелось; с одной стороны, он чувствовал свою правоту, раз некоторые сосуды и идолы в самом деле были подлинными, с другой – он слишком рисковал, ставя на карту свою репутацию.

Следующей частью расследования стала экспедиция, посланная немецким консулом в Моав, – решено было самим наугад выбрать место раскопок и посмотреть, что удастся найти. Однако в группу расследователей почему-то вошел Салим, а место раскопок было предложено неким арабом по имени Мутлак, и немцы почти тут же в пещере наткнулись на черепки с надписями, сходные с теми, что торговались Шапирой. На поверку выяснилось, что в каждой пещере в окрестностях есть следы недавнего пребывания человека, и немцы утвердились в подозрениях, что имеют дело с иерусалимским трюком, когда богатых туристов вывозят в определенное место с прикопанными заранее артефактами. И это при том, что в печати Шапира подчеркивал, что Салим и Мутлак – заклятые враги и «Мутлак давно бы убил Салима, если бы не боялся меня». После того как немецкий консул в результате расследования не встал на его сторону, Шапира увольняет Салима, и тот приходит в прусское консульство с жалобой, что, мол, бывший хозяин должен ему денег, и если тот не заплатит, то он, Салим, обнародует всю правду о глиняных изделиях моавитян.

Эта история едва не погубила репутацию Шапиры; потери его были бы огромны, если бы мэр Сан-Франциско Альфред Сутро не приобрел у него для публичной библиотеки несколько подлинно древних рукописей.

Летом 1878 года Шапира гостил в доме арабского шейха Махмуда аль-Араката, и тот поведал ему, что знакомые бедуины недавно, спасаясь от преследования властей, нашли убежище в одной из пещер Вади эль-Муджиб, где наткнулись на кожаные лоскуты, обернутые в тряпки: «древние заклинания» на них, как немедленно осознал Шапира, были написаны в точности тем же древним шрифтом, что и строчки на стеле Меша.

Пещеры, по словам бедуинов, были сухими, и это наводило на мысль, что древние тексты в них могут быть столь же сохранны, как и в почве Египта. С помощью шейха Шапира заполучил фрагменты этих «древних заклинаний»; они были распознаны и переведены им как последние предписания Моисея, с которыми тот обратился к евреям в горах Моава. Естественно, в отличие от канонического текста, во «Второзаконии» Шапиры отсутствовали последние строки, касавшиеся смерти Моисея, поскольку Моисей не мог пророчествовать о собственной кончине.

Пять лет Шапира держал рукописи под спудом и только в 1883 году показал их профессору Шрёдеру – немецкому консулу в Бейруте, который счел их подлинными. Однако, отправившись в Берлин, столицу библеистики в те времена, Шапира получил у профессора Лепсиуса заключение, что рукописи – пятнадцать кожаных свитков – им, Лепсиусом, признаются подделкой. Но Шапира все равно повез свою находку в Лондон и предложил купить свитки Британскому музею за миллион фунтов стерлингов. В штабе Palestine Exploration Fund его поначалу встретили с восторгом, для экспертизы собрались в доме секретаря фонда, писателя Уолтера Безанта, – и, ровно когда часы пробили полночь, Шапира театрально выложил на стол для обозрения обрывки пергамента и оторвал зубами кусочек, чтобы ученые мужи смогли убедиться в подлинности манускриптов, словно это был не пергамент, а золотые монеты, проверяемые на зуб. Но среди присутствовавших находился знавший Шапиру по Иерусалиму картограф Клод Кондер, который не слишком доверял иерусалимскому антиквару: когда-то тот был посредником в переговорах с бедуинами, взявшими в заложники одного из членов PEF, и переговоры закончились трагически – англичанин был убит, а деньги, переданные Шапире для выкупа, исчезли. Это поразительный и подозрительный по своей правдивости факт, но так вспоминает Кондер в своей книге. Он работал в Моаве и полагал, что глинистые пещеры там сырые, так что сохранность в них манускриптов и тем более тканей, в которые они были обернуты, казалась ему невероятной.

Сделка с Британским музеем была на мази, дочь Шапиры потом вспоминала наивные мечты, которым предавались члены семьи: мол, они не только будут жить во дворце, но еще и построят прекрасную лечебницу с садом для прокаженных или даже купят всю Палестину. И тут в Лондоне возник Шарль Клермон-Ганно, давний недоброжелатель нашего героя, и объявил в печати, что Шапира использовал старинные синагогальные кожаные свитки и затем обрезал нижний край свитка, обработав его химическими реактивами. 23 августа Мозес Шапира написал Давиду Гинзбургу, главному эксперту Британского музея: «Вы сделали из меня дурака, опубликовав и выставив на обозрение рукописи, которые, оказывается, считаете фальшивыми. Не думаю, что я смогу пережить этот позор».

На этом приключения Шапиры завершаются, след его манускриптов теряется, а сам он никогда больше не вернется в Иерусалим к семье, потому что в марте 1884 года застрелится в дешевом отеле Роттердама.

О рукописях Шапиры вспомнили после того, как в 1947 году в Кумране были найдены «свитки Мертвого моря» – еврейские манускрипты времен Второго храма, в прекрасной сохранности и притом обернутые в полотно. Это была крупнейшая археологическая находка XX века. Вот тогда некоторые ученые и стали считать исчезнувшее «Второзаконие» Шапиры подлинным. Однако проверить это утверждение можно будет тогда и только тогда, когда свитки предстанут перед мировым сообществом экспертов.

В чем суть истории Шапиры? В том, что я нашел один из фрагментов его «Второзакония» в Пузырьке. Это случилось после того, как Шимон Леви попал в госпиталь, и иногда мне казалось, что я езжу к нему в Эйн-Карем не только потому, что этот городок почитался отцом местом избавления, но и потому, что мне отчаянно хотелось сообщить следователю, что отец и махинации с древними рукописями не имеют между собой ничего общего. Обрывок свитка я передал совету Ante Christum Natum, наградившему меня в ответ цитатой: «И сказал мне: сын человеческий! съешь, что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву. Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток; и сказал мне: сын человеческий! напитай чрево твое и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе; и я съел, и было в устах моих сладко, как мед (Иез. 3:-3)».

Глава 21

Храм

Поиски в пустыне давались мне нелегко; я представлял, как отец теряет сознание от обезвоживания или оступается на краю обрыва. Иногда в отчаянии я забирался в какую-нибудь труднодоступную пещеру и устраивался в ней ночевать, и однажды пролежал, глядя на небо и залитые солнцем и тьмой склоны, двое суток, пока не закончилась вода. В пустыне так тихо, что слышно, как тлеет зола, и кто-нибудь мог бы сказать, что слышно Бога, но я бы не стал – не только из-за духов, промельки которых ночью были особенно явственны. Я заметил, что духи сторонились некоторых пещер, вели себя скромней, скорее всего, потому что отцы-отшельники на века отмолили здешние монастырские пустоши.

Вернувшись в очередной раз из пустыни, я по обыкновению зашел в Русскую миссию. Тогда я и узнал, что Шимон Леви три дня назад был госпитализирован с инсультом. Прогнозы врачей относительно Леви не были радужными. Я готовился к худшему и продолжал ездить к нему. Все, что произошло в дальнейшем, случилось само собой, обладая той внутренней закономерностью, без которой время бежит мучительно медленно, в отличие от ситуации, когда увлеченность пронизывает календарные толщи навылет. Одним словом, проект пещер-обскура пронесся в сознании чередой мгновений, хотя на деле прошло около полугода, прежде чем зеркала смогли дать первый тусклый призрак очертаний Храма.

А случилось так, что я разговорился с одним из лечащих Шимона докторов – Альбертом, тонким и упругим, как кузнечик; в Израиле он с четырнадцати лет, приветливое умное лицо, очки, уже седина в шевелюре, трое детей, говорит о них, сразу становясь серьезным, постоянно возится с пациентами. Это он привел меня в лабораторию компьютерной томографии.

Южный ободок горной чаши, обнимающей долину Эйн-Карема, – скальный, укрепленный террасами уступ – был выбран для строительства нового корпуса университетского госпиталя после того, как во время Войны за независимость арабы разгромили караван медицинской помощи, пытавшийся вывезти раненых с кампуса на горе Скопус.

Долина Эйн-Карема с древнейших времен была освящена покоем земледельческого населения, достаточно удаленного от городских распрей, стоянок военных лагерей и паломников, мест казней и восстаний. Исторически же местность оказалась примечательной тем, что здесь был развит особо культ ритуального омовения, практиковавшийся еще до рождения его главного проповедника – Иоанна Крестителя, по преданию выросшего близ одной из местных пещер с источником воды, среди которых есть и та, что была ритуальным местом еще в бронзовом веке.

Чаша Эйн-Карема испещрена зазубринами террас, уступов, склоны ее усыпаны множеством руин, остатками задичавших садовых деревьев, но главное здесь дерево – сосна: во время зимних бурь ветер с шипением рассекается кронами, провожающими прощальными взмахами бегущие по самому краю долины тучи. Там и сям маячками виднеются кипарисы, они, словно игольчатые отточия, размежают скопления деревьев вокруг строений или руин. Зимой тут изумрудно от высокой травы, весной повсюду расцветают дички миндаля, и в конце апреля начинается цветение любимого отцом дрока, ярко-желтыми охапками и плетями льющегося с круч и подпорных стен. Пение птиц, оживляющихся перед закатом, сменяется в сумерках всплесками шакальего кашля, кряканьем лисиц, фырчаньем ежей в кустах. Здесь обитают колонии муравьев, протаптывающих в траве тропы-проспекты, подобно тому как при прокладке дороги люди трудятся на лесоповале, укладывая в горизонталь огромные деревья. Долина устроена так, что точка росы в ней часто рождает на рассвете облако, которое с восходом начинает перетекать через край, наваливаясь на подъездные дороги, кроны сосен проглядывают из тумана островками, и плывут вместе с ними купола Горненского монастыря, подпирающего госпиталь с востока.

Под десятками метров скального массива находился в состоянии консервации огромный зал, рассеченный коридорами, где в полном вооружении ожидало своего тревожного часа множество реанимационных станций: мерцали в автономном режиме аппараты искусственного дыхания, помигивали мониторы жизнеобеспечения, на столиках разложены в стерильных упаковках инструменты, медикаменты, – всё подготовлено на случай войны к немедленному приему тяжелораненых. На самом краю этого мрачноватого ожидания в полной готовности выделено несколько ячеек для гражданских больных.

Альберт за руку привел меня в группу автоматического распознавания карты тела, работавшую вместе с врачами. Они передавали программе свой опыт точности умного глаза: работа эта была подобна той, что я выполнял самостоятельно, научая свой алгоритм понимать взаимодействия элементарных частиц.

Начальник группы BMR-Team – Body Map Recognition[31] – был родом из Караганды, и в немалой степени благодаря тому, что Полянский знал не понаслышке, что такое лагман и сорокаградусные морозы с заметенными снегом по козырек подъезда пятиэтажками, мне не пришлось притираться к команде. Парни схватывали с полуслова и быстро сошлись на том, чтобы сразу «пришить» уже апробированные томографические базы данных к исполнительному ядру «Памира». Вышло так, что идея, которой я делился с гуру Уразметовым, – идея заставить «Памир» анализировать самого себя и другие подобные данные, – оказалась удачной. Я на порядок улучшил точность распознавания массива, добытого на высокогорье, но главное – мне удалось проинтерпретировать его несжимаемые области как части единого алгоритма и заставить распознавать с феноменальным успехом карту человеческого тела.

В группе Полянского было десять человек; некоторые запомнились особо, – например, Абигаль, кроткая остроносая девушка, похожая на детектива, очень вежливая и чуткая, любившая материться по-английски. Был примечателен Ноах – любознательный парень спортивного телосложения, несколько скаутского склада, учившийся в Калифорнии, постоянно интересовавшийся всем подряд, даже конспектировавший то, что страстно обсуждал его шеф с неизвестно откуда взявшимся прикольным русским.

Вычислительные мощности госпиталя оказались достаточными, чтобы за два-три месяца обучения системы можно было ожидать первых результатов. В идеале программа должна была превращать сотню томографических срезов человеческого тела в реальную трехмерную модель, выполненную с точностью до сотой доли миллиметра, со всеми мельчайшими капиллярами, сухожилиями, соединительными тканями и особенностями, чтобы у врача была возможность перемещаться внутри всего организма. Замысел состоял в том, чтобы в автоматическом режиме получить с немыслимой точностью полную пространственно-клиническую картину конкретного пациента, – и он, замысел, увенчался успехом.

День «подсолнухов» обычно начинался ранним летним утром, когда, поднявшись к монастырю Илии, на Хевронский тракт выезжал «жук», одна из тех допотопных хиппарских тачанок, на которых ездят по Израилю только законченные растафари и охотники покрасоваться либеральным образом жизни. Машина тарахтела с перебоями, потряхивала передними крыльями, и по тому, как отчаянно сзади мотался ремень генератора в прорехе сгнившего капота, можно было заключить, что ее лучшие дни уже миновали.

В «жуке» за рулем громоздился я, в солнечных очках и отцовском пробковом шлеме; машина была забита ящиками, в которых находились собранные накануне в Пузырьке «подсолнухи». Автомобиль направлялся к Старому городу, чтобы приткнуться на одном из пустырей близ Геенны. Предупредив Полянского, что сегодня беру выходной, я плотно позавтракал и хорошо зашнуровал ботинки – не подвернулась бы нога, покуда буду карабкаться по кручам, сверлить, вбивать дюбели и монтировать с помощью аккумуляторной «Макиты» свои диковинные приборы, состоявшие из прецизионного моторчика, солнечной батареи и параболического зеркальца. Настроение у меня было превосходное, как и всегда, когда я был увлечен работой, а здесь еще бодрости прибавлялось, ибо я чувствовал, что сумел шагнуть, хоть и ненамного, впереди отца.

Помню, однажды, когда «жук» проезжал под пешеходным мостом, соединявшим Мекор Хаим с Арноной, я взглянул на сутолоку у цветочных вазонов, выставленных на панели, на охапки гербер и астр, – и вспомнил, что нынче приближается суббота, цветочный день Иерусалима. За мостом промелькнули изгвазданные плесенью дома, построенные еще во времена, когда чуть ли не по Дерех Хеврон проходила линия прекращения огня, а в Мишкенот Шаананим дети забавлялись тем, что перебегали от одного бруствера к другому, дразня солдат-иорданцев, которые нет-нет, да и пульнут со стороны Старого города; теперь места боев были большей частью застроены, нынче широкий променад, а не окопы отделял Абу Тор и Джабель Мукабер от Тальпиота.

Вскоре показался Сион, взмыла и потекла по лобовому стеклу лента стен Старого города, и машина свернула по спуску мимо Султанского бассейна.

«Смысл археологии очень глубок: это смысл едва ли не самой цивилизации. Всё есть слепок, след, всё пронизано реликтовым излучением, всё кругом отпечаток реликта, начиная с наших генов. Вселенная пытается вглядеться в собственное отражение, пусть и нашими глазами. Цивилизация зародилась при первой попытке всмотреться в самое себя. В конце концов, культура – это ремесло отпечатка, копии, следа, комментария», – так писал отец; и в один из дней, пока «Памир» проходил очередной цикл подготовки под контролем врачей, обучавших его точно различать шесть уровней лимфатической системы человеческого черепа и шеи, мне пришла в голову идея «подсолнухов» – небольших зеркал, с помощью которых программа могла бы восстановить облик Храма, запечатленный на протяжении столетий в рельефе Иерусалима.

В распоряжении моем имелась карта десяти пещер-обскура, обступавших Храмовую гору. Они были достаточно удалены от Храма, чтобы можно было быть уверенным, что задняя стенка представляла собой экран для перевернутого изображения самого неподвижного объекта в поле зрения. И не суть важно, являлись ли эти пещеры естественными или искусственными. Какая разница, кто в течение двух месяцев – а именно столько у камнереза занимал процесс вырубки погребальной пещеры – мелькал в проеме, размахивая киркой. Главным было то, что оставалось неподвижным в течение столетий. От поздних наслоений легко отделаться – поскольку современное состояние Храмовой горы известно. Идея состояла в том, чтобы из тех нечитаемых сканов, которые имелись у отца, собравшего их как концептуальный проект – мол, в этой туманной мгле вы можете разглядеть Храм, – попытаться создать что-то вроде многофокусной голограммы. Эта задача была сложнее, чем та, что мы завершили с Полянским, но она также оказалась по плечу «Памиру». Я решил закрепить вблизи пещер на склонах небольшие эффективные зеркальца, которые перенаправляли солнечные лучи в пещеру, где те с яркостью солнечных зайчиков засвечивали бы дно подобно проектору, а обратно направленные, более крупные зеркала, оснащенные расшифрованными с помощью рефлексивного ядра «Памира» эмульсионными матрицами, отправляли световой пучок с частью добытого ракурса на Храмовую гору. Так над ней должны были собраться пучки модулированного света, которые составят отчетливую картину минувших веков – в точности тот объект, что был недвижим под взглядом пещер-обскура в течение многих столетий. Для меня это было и игрой, и вызовом, переводом безумной художественной идеи отца в реальность. В целом вырисовывалась следующая схема: массив космических данных, которые еще предстояло обработать с точки зрения физики высоких энергий, уже сейчас использовался мною как настоящий зрительный нерв, распознавательный аппарат, с помощью которого можно было вглядеться – и я вглядывался – и в глубины Вселенной, и в каждый уголок человеческого тела, и сквозь века – в облик древнего Иерусалима. Вселенная, человек и храм в ракурсе «Памира» сходились в одну точку, и она не была сингулярностью непроницаемой тьмы, а напротив, начинала проглядывать ярким светом.

Первым шагом в направлении Храма стали расчет и изготовление модулирующих матриц. Было естественно занять вычислительные мощности у госпиталя. Матрицы мне отлили и отожгли в Японии, в лаборатории, пользовавшейся моими услугами; я расплатился с ними эксклюзивным доступом к памирским данным. «Подсолнухи» сконструировал с помощью купленных по интернету деталей. В институте Вейцмана в Реховоте находилась лаборатория Солнца, благодаря чему над этим городком иногда проползали сгустки солнечного света, собиравшиеся системой уникальных зеркал. Я явился на поклон, и меня милостиво снабдили кучей обрезков и ящиком с ячейками высокоэффективных солнечных элементов. Так решилась проблема основных деталей «подсолнухов»: на каждую пещеру приходилось двадцать два солнечных цветка.

«Подсолнухи» работали автономно, и уничтожение, утрата нескольких не меняла ничего: система отражений была устойчивой. Постепенно над Храмовой горой начал мерцать и проявляться всё яснее геометрический и затем явственный образ Храма, его изображение в воздухе проступало с каждым днем все четче. Жители города указывали друг другу на Храмовую гору и трепетали и восхищались. Многие пребывали в шоке, многие негодовали, но, в сущности, никто не мог понять, в чем дело. Находились раввины, что признавали истинность видения и указывали, насколько верно всё то, что они видят: и святая святых в нужном месте, и притвор, и другое.

Видение, проступившее над горой Мориа в конце того дня, когда я закончил сборку последнего мастер-зеркала в пещере неподалеку от Акелдамы, древнего городского кладбища, возникшего, согласно преданию, на земле, купленной на тридцать сребреников Иуды и испещрившего склоны ущелья с восточной стороны Храмовой горы сотами могильных пещер, вызвало у тех, кто его наблюдал, разные чувства. Туристы решили, что это световое шоу, призванное развлечь их историческими картинами минувшего. Арабская часть жителей города была возмущена и потребовала у властей прекратить посягательство на святыню. Евреи разделились: некоторые устрашились и восхитились столь явным видением, некоторые пришли в замешательство.

В глазах моих это было, скорее, видением Исаака Ньютона, полагавшего, что Храм – чертеж мироздания, носитель множества тайн. Сэр Айзек посвятил последние годы жизни исчислению иерусалимского святилища, золотого яблока евреев, которым они питались, которое пестовали в трех архитектурных образах: храма Соломона, храма Зерубавеля и храма Ирода, разнившихся друг от друга особенностями и деталями, но следовавших единому образцу, согласно которому устройство Храма определялось иерархией пространств, упорядоченных степенями святости: в святая святых, в наиболее священное отделение Храма, где стоял ковчег Завета, никто не допускался, кроме первосвященника, который воскурял там благовония раз в году, в Судный день, а в святилище происходила основная храмовая служба. Вокруг здания Храма ограда определяла территорию храмового двора, разделенного на две части: при входе на территорию Храмовой горы паломники попадали прежде в первый, предназначенный для народных собраний и молитв, сюда вели входы с севера, юга и востока; с этих же трех сторон к нему примыкали здания для священников и кладовые. Через южные Медные ворота паломники поднимались во внутренний верхний двор, примыкавший к зданию Храма и построенный из камня и кедровых брусьев, окруженный низкой оградой в три локтя высотой, чтобы через нее народ мог видеть священнодействие.

Голографический мираж позволял все это лицезреть с точностью до сантиметра, и особенное впечатление он оказывал на людей, поднявшихся на Храмовую гору, – там они ходили как во сне, поражаясь великолепию видения, внутри которого оказались. В стороне от жертвенника, к юго-востоку от здания Храма, находилось «медное море» – бронзовая чаша огромных размеров, служившая для омовения священников и стоявшая на двенадцати медных быках, по три с каждой стороны света. Мраморное здание Храма стояло в центре внутреннего, а притвор отделял святое от мирского, из него можно было выйти через двустворчатую кипарисовую дверь, украшенную вырезанными на ней херувимами, пальмами и распускающимися цветами. К зданию Храма с трех сторон примыкало трехъярусное каменное строение, каждый этаж галереи делился на тридцать комнат, использовавшихся в качестве кладовых и для других подсобных целей. Два моста выходили к восточной стене Храмовой горы, высота ее могла вызвать головокружение у смотревших сверху. Северная и западная галереи были военными портиками, имевшими непосредственную связь с крепостью Антония с северо-западной стороны Храма.

«Внешний вид Храма, – писал отец, – представлял всё, что только могло восхищать глаз и душу. Покрытый со всех сторон тяжелыми золотыми листами, он блистал на утреннем солнце ярким огненным блеском, как солнечные лучи. Чужим, прибывавшим на поклонение в Иерусалим, он издали казался покрытым снегом, ибо там, где он не был позолочен, он был ослепительно бел».

Только на четвертый день я понял, чтó натворил. В городе царили беспорядки, демонтаж «подсолнухов» ни к чему пока не вел: система отражений работала в автономном режиме, и на закате величественный солнечный призрак Храма торжественно проступал над городом.

Поток обеспокоенных паломников и проповедников многих конфессий, веривших, что восстановление Храма знаменует конец времен, хлынул в город со всех концов света, и власти вынуждены были ввести визовые ограничения.

Фридлянд спешно вернулся с раскопок под горой Геризим, чтобы посмотреть на чудо, воцарившееся над Иерусалимом.

Сережа-Трубадур третий день водил экскурсии только к Храмовой горе, чтобы не упустить времени, в которое было живо видение Храма.

Белла вышла из ванной, промокнула тело полотенцем и снова взглянула в зарешеченное окошко на светлый призрак над Храмовой горой, который, как ей показалось, начал понемногу отрываться от земли.

В отчаянии я приехал в госпиталь. В тот день дежурил Альберт. Оказалось, Леви пошел на поправку. Он едва шевелил губами, но смог улыбнуться, когда я встал над ним в волнении.

Не знаю, видел ли отец Храм.

Появление Храма преобразило духов Иерусалима – они притихли, забились по углам, вели себя смирно, почтительно подлетали к Стене Плача и падали ниц.

Но была одна странность, проступившая в этом явственном видении. В нем вдруг забрезжило море, слепящая рябь проступила сквозь ряды колонн, – это был блеск бескрайности, сумма слёз, огня, звезд, яйцеклеток, вирусов, хранилищ данных, гор и пропастей, завтраков и ужинов, детства и старости, случайностей и породнившихся с ними законов, лжи и лжи, правды и правды, сумма вещей и пустоты, оброненных фраз и песен, встреч и проводов, смеха и плача, камней и плоти, ущелий сна и боли бодрствования, покоя и тревоги, стеллажей с баночками лекарств, ящиков с бутылками неудач и везения, огней зажигалок и пламени горящих лесов, речных излучин и дорог вдоль океана, скоплений решеток, тел, сторожевых вышек, железнодорожных путей на узловых разъездах, забитых эшелонами; это была сумма танков и пехоты, плачущих детей, смеющихся детей, детей, показывающих кому-то руки с наколотой лагерной цифирью. Время каждый день пополняло видение Храма, и я находился в замешательстве, потому что это заставляло думать, нужен Храм или не нужен миру, еще отчетливей, чем нужен миру или не нужен Бог. У меня не было ответа на вопрос, зачем нужен Храм. Зато я точно знал, зачем он нужен лично мне.

2019

Примечания

1

Воздушный патруль (англ.).

2

Это моя богиня, хочу кого-то, как она (англ.).

3

– след, оставляемый в среде движущейся заряженной частицей.

4

На Тахо. Завтра утром – на восток (англ.).

5

Куда бы вы ни поехали в США (англ.).

6

Не летайте Северо-Западными авиалиниями (англ.).

7

Иисус грядет, будь готов (англ.).

8

Внеземное шоссе (англ.).

9

Свежее вяленое мясо (англ.).

10

Танец суфия (отшельника, дервиша) – специальное мистическое действо, кружение вокруг собственной оси в течение длительного времени.

11

Азан – в исламе: призыв к обязательной молитве.

12

Хазрат – обращение к человеку с высоким религиозным статусом в исламе.

13

Зикр – исламская духовная практика, заключающаяся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Бога.

14

Нейроглия или просто глия – совокупность вспомогательных клеток нервной ткани.

15

Шофар – еврейский ритуальный духовой музыкальный, сделанный из рога животного.

16

Сидур – молитвенник в иудаизме.

17

Вади (сухое русло), в пустынях и полузасушливых регионах – узкая долина с крутыми склонами.

18

Алкоголь запрещен абсолютно (англ.).

19

«Властелин Колец» (англ.).

20

Парк в Иерусалиме близ монастыря Святого Креста.

21

Машканта – ипотечная ссуда.

22

Миньян – кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и ряда религиозных церемоний. Рош а-Шана – еврейский Новый год.

23

Песах – центральный иудейский праздник в память об Исходе из Египта.

24

Геенна – здесь одна из двух долин (вторая – Кедронская долина) рядом со Старым городом Иерусалима.

25

Шимон Бар-Кохба – предводитель иудеев в восстании против римлян при императоре Адриане (Второе иудейское восстание, 131–135 гг. н. э.).

26

Элия Капитолина – римская колония, построенная в 135 году на месте разрушенного императором Адрианом Иерусалима после подавления Второго еврейского восстания.

27

Оссуарий – место для хранения скелетированных останков.

28

Напев без слов.

29

Макам – место моления, как правило, на гробнице святых.

30

Основатель религиозного сионизма.

31

Распознавание карты тела (англ.).

Content

Александр Викторович Иличевский
Чертеж Ньютона

Глава 1 Путешествие

Глава 2 На дне Юты и Невады

Глава 3 Леди в красном

Глава 4 Странник

Глава 5 Ссадина

Глава 6 Жена

Глава 7 В Мургаб

Глава 8 Станция

Глава 9 Работа

Глава 10 Отец

Глава 11 Четырнадцать терабайт

Глава 12 Пузырек

Глава 13 Корпускулы и волны

Глава 14 Шимон Леви

Глава 15 Лифта

Глава 16 Великое сокрытие

Глава 17 Министерство древностей

Глава 18 Дирижабль

Глава 19 Не Рим и не Париж

Глава 20 Ante Christum Natum

Глава 21 Храм

Примечания