Камилла Лэкберг

Проповедник

Camilla Läckberg

PREDIKANTEN

Copyright © 2004 Camilla Läckberg First published by Bokförlaget Forum, Sweden Published by arrangement with Nordin Agency AB, Sweden.

Фото автора на форзаце: Magnus Ragnvid Дизайн полусупера: Scandinavian Design Group, Oslo – Norway

© 2004 Camilla Läckberg First published by Bokförlaget Forum, Sweden Published by arrangement with Nordin Agency AB, Sweden

© Савицкая А.В., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Посвящается Микке

День начался многообещающе. Проснулся он рано, прежде остальных членов семьи, и, максимально беззвучно одевшись, сумел выскользнуть на улицу незамеченным. Ему удалось также прихватить с собой рыцарский шлем и деревянный меч, которым он на бегу радостно размахивал все сто метров, отделявших дом от устья Королевского ущелья. Он на мгновение остановился и с почтением заглянул в скалистую расселину в центре горы. Ее края, отстоящие друг от друга на расстояние двух метров, вздымались на десятки метров к небу, где как раз начинало всходить летнее солнце. Посередине горного ущелья навеки зависли три огромных валуна, представлявших впечатляющее зрелище. Для шестилетнего мальчика это место обладало магической притягательной силой, и тот факт, что ходить в Королевское ущелье ему было запрещено, отнюдь не делал ущелье менее заманчивым.

Свое название ущелье получило после того, как Фьельбаку в конце девятнадцатого века посетил король Оскар II, но мальчик этого не знал, да его это и не волновало, когда он медленно пробирался в тень с деревянным мечом, готовый к нападению. Зато отец рассказывал ему, что сцены из Адского провала в фильме про Ронью, дочь разбойника[1], снимали в Королевском ущелье, и, когда он сам смотрел фильм, у него чуть больше захватывало дух при виде того, как предводитель разбойников Маттис скачет по ущелью на коне. Иногда он играл здесь в разбойников, но сегодня был рыцарем. Рыцарем Круглого стола, как в большой красивой книге с цветными картинками, которую ему подарила на день рождения бабушка.

Он прокрался через покрывавшие землю каменные глыбы и приготовился к отважному нападению на огромного огнедышащего дракона. Летнее солнце в ущелье не попадало, отчего оно превращалось в холодное и темное место. Идеальное для драконов. Скоро его стараниями из горла дракона хлынет кровь, и после затяжной смертельной схватки тот упадет замертво к его ногам.

Тут что-то замеченное боковым зрением привлекло его внимание. За большим камнем виднелся кусок красной ткани, и любопытство взяло верх. Дракон может подождать. Он разбежался, запрыгнул на камень и посмотрел за него. В первое мгновение он чуть не скатился назад, но, несколько секунд покачавшись, размахивая руками, сумел вновь обрести равновесие. Потом он не признается, что испугался, но тогда, в тот момент, он напугался сильнее, чем за всю свою шестилетнюю жизнь. Там лежала какая-то тетенька и подкарауливала его. Она лежала на спине, пристально глядя на него широко раскрытыми глазами. Первой мыслью было убежать, пока тетенька не поймала его, догадавшись, что он играет здесь, хотя ему запретили. Она, возможно, заставит сказать, где он живет, и потащится с ним домой к маме и папе, которые очень рассердятся и станут спрашивать, сколько раз они говорили ему, что в Королевское ущелье ходить без взрослых нельзя.

Но, как ни странно, тетенька не шевелилась. К тому же на ней не было одежды, и он на мгновение смутился от того, что стоит и смотрит на голую тетеньку. Тем красным куском, что он усмотрел, оказалась не материя, а лежавшая совсем рядом с тетенькой сумка, но никакой одежды он нигде не видел. Лежать здесь голышом странно. Ведь очень холодно.

Потом ему в голову пришла невероятная мысль: тетенька, наверное, мертвая! Никакого другого объяснения тому, что она лежит так неподвижно, он придумать не мог. Это заставило его спрыгнуть с камня и медленно попятиться к устью ущелья. Отступив от мертвой метра на два, он развернулся и со всех ног бросился домой. Его больше не волновало, отругают его или нет.

⁂

От пота простыня прилипала к телу. Эрика повертелась в постели, но найти удобное положение для сна оказалось невозможным. Светлая летняя ночь тоже не способствовала сну, и Эрика в тысячный раз подумала о необходимости купить темные занавески и повесить их или, вернее, заставить Патрика.

Его довольное посапывание безумно раздражало. Как хватает наглости тихонько храпеть, когда она ночь за ночью не спит! Это ведь и его ребенок. Разве ему не следовало бы не спать из солидарности или чего-нибудь в этом роде? Она легонько толкнула его в надежде, что он проснется. Ни малейшего шевеления. Толкнула сильнее. Он забурчал, натянул на себя одеяло и повернулся к ней спиной.

Эрика со вздохом легла на спину, скрестила руки на груди и уставилась в потолок. Живот вздымался вверх, как большой глобус, и она попыталась представить себе плавающего в нем в темноте ребенка. Возможно, с большим пальцем во рту. Хотя все это по-прежнему казалось слишком нереальным для того, чтобы у нее в голове возникали изображения младенца. Она была на восьмом месяце, но все еще не могла свыкнуться с мыслью, что в животе находится ребенок. Ну ладно, в ближайшем будущем это станет слишком реальным. Эрика разрывалась между желанием и страхом. Было трудно заглянуть дальше родов. По правде говоря, в настоящий момент ей было трудно посмотреть дальше проблемы не иметь возможности спать на животе. Она взглянула на светящиеся цифры будильника. Четыре сорок две. Может, лучше зажечь свет и немного почитать?

Спустя три с половиной часа, по прочтении плохого детектива, она уже собралась вылезти из постели, но тут пронзительно зазвонил телефон. Она привычно протянула трубку Патрику.

– Алло, это Патрик, – невнятным, сонным голосом пробормотал он. – Да, конечно… вот черт… да, я могу добраться туда через пятнадцать минут. Тогда увидимся там. У нас тревога. Мне надо бежать, – сказал он, повернувшись к Эрике.

– Но ведь ты в отпуске. Неужели это не может взять на себя кто-нибудь другой? – Она слышала, что ее голос звучит капризно, но проведенная без сна ночь хорошему настроению не способствовала.

– Это убийство. Мелльберг хочет, чтобы я подключился. Он тоже выезжает.

– Убийство? Где?

– Здесь, во Фьельбаке. Утром маленький мальчик нашел в Королевском ущелье мертвую женщину.

Патрик стал поспешно одеваться. Его задачу облегчало то, что была середина июля и требовалось лишь набросить легкую летнюю одежду. Прежде чем выбежать за дверь, он залез на кровать и поцеловал Эрику в живот, где-то в районе того места, где, ей слабо припоминалось, раньше у нее находился пупок.

– Пока, малыш. Не огорчай маму, а я скоро вернусь.

Он поспешно поцеловал ее в щеку и убежал. Эрика, вздыхая, выбралась из постели и надела одну из тех палаток, которые теперь служили ей единственной одеждой. Вопреки всему разумному она прочла множество книг о младенцах, и, по ее мнению, всех пишущих о полной радости жизни беременных следовало вывести на площадь и выпороть. Отсутствие сна, боли в суставах, растяжки на животе, геморрой, потливость и вообще гормональные нарушения – это ближе к действительности. И никаким внутренним светом она, черт возьми, не горит. Бормоча, Эрика медленно спустилась по лестнице и устремилась к первой за день чашке кофе. Ей хотелось надеяться, что кофе немного улучшит настроение.

⁂

Когда прибыл Патрик, на месте уже царила лихорадочная деятельность. Устье Королевского ущелья огородили желтым скотчем, и он насчитал три полицейские машины и «Скорую помощь». Криминалисты из Уддеваллы уже вовсю работали, и он по опыту знал, что заходить на место преступления нельзя. Это ошибка новичков, что, однако, не помешало его начальнику, комиссару Мелльбергу, расхаживать среди криминалистов. Те с отчаянием смотрели на его обувь и одежду, привносивших в этот момент тысячи волокон и частиц на их уязвимое рабочее место. Когда Патрик остановился перед лентой и помахал Мелльбергу рукой, тот, к их большому облегчению, перешагнул обратно через заграждение.

– Привет, Хедстрём.

В его голосе чувствовалась сердечность, чуть ли не радость, и Патрик вздрогнул от удивления. На мгновение он вообразил, что Мелльберг собирается его обнять, но, слава богу, это оказалось лишь тревожным ощущением. Человека словно подменили! Патрик пробыл в отпуске не больше недели, а стоящий перед ним мужчина был действительно не тем человеком, которого он покинул мрачно сидевшим за письменным столом и бормотавшим, что отпуск следовало бы отменить как явление.

Мелльберг с энтузиазмом пожал Патрику руку и хлопнул его по спине.

– Ну, как у тебя дома обстоят дела с наседкой? Скоро кто-то появится?

– Говорят, только через полтора месяца.

Патрик по-прежнему не мог понять, что послужило причиной этих проявлений радости со стороны Мелльберга, но, отбросив любопытство, постарался сосредоточиться на поводе, по которому его сюда вызвали.

– Что вы обнаружили?

Мелльберг с явным усилием удалил с лица улыбку и показал в сторону тенистых недр ущелья:

– Мальчишка лет шести выскользнул из дома пораньше, пока родители спали, и собирался поиграть среди валунов в рыцаря. Вместо этого он нашел мертвую женщину. Нам позвонили в четверть седьмого.

– Сколько времени криминалисты уже осматривают место преступления?

– Они прибыли час назад. Первой приехала «Скорая», и врачи сразу подтвердили, что какие-либо медицинские меры неактуальны, а потом криминалистам предоставили свободу действий. Знаешь, они несколько капризные… Я собирался просто зайти взглянуть, а они повели себя, я бы сказал, очень невежливо. Ну да ладно, если целыми днями ползаешь с пинцетом в поисках волокон, наверное, становишься немного щепетильным.

Теперь Патрик снова узнавал своего начальника. Послышались более свойственные Мелльбергу нотки. Впрочем, Патрик по опыту знал, что пытаться менять его представления не имеет смысла. Легче просто впустить это в одно ухо и выпустить через другое.

– Что нам о ней известно?

– Пока ничего. Навскидку лет двадцать пять. Единственный предмет одежды, если это можно так назвать, – сумка, в остальном же совершенно голая. Кстати, у нее довольно классные сиськи.

Патрик закрыл глаза, мысленно повторяя, как заклинание: «Ему недалеко до пенсии. Ему недалеко до пенсии…»

– Непосредственная причина смерти не видна, но ей довольно крепко досталось, – невозмутимо продолжал Мелльберг. – По всему телу синяки, и присутствуют раны – похоже, ножевые. Да, еще она лежит на сером одеяле. Патологоанатом уже здесь и осматривает ее, так что можно надеяться, скоро получим предварительное заключение.

Патрик увидел, что команда вокруг женщины приготовилась осторожно переместить ее в мешок для транспортировки трупа. На руки и ступни в соответствии с правилами уже надеты мешочки, чтобы сохранить возможные следы, и криминалисты из Уддеваллы привычно взаимодействуют, чтобы опустить женщину в мешок наилучшим образом. Потом им предстоит еще поместить в пластиковый пакет одеяло, на котором она лежала, чтобы позже его тщательно обследовать.

По изумленному выражению их лиц и тому, как они вдруг застыли, Патрик понял, что произошло нечто неожиданное.

– В чем дело?

– Вы не поверите, но тут лежат кости. И два черепа. Судя по количеству костей, я бы сказал, что оно как раз соответствует двум скелетам.

Лето 1979 года

По пути домой в ночь праздника летнего солнцестояния ее изрядно мотало на велосипеде из стороны в сторону. Празднование получилось несколько более бурным, чем она предполагала, но это не имело значения. Она ведь взрослая и может поступать как хочет. Главное, что ей удалось ненадолго избавиться от ребенка. От малышки с ее криками, жаждой ласк и требованием чего-то, что она не способна ей дать. Ведь это из-за малышки ей по-прежнему приходится жить с матерью, и старуха почти не выпускает ее из дома, хотя ей двадцать лет. Прямо чудо, что сегодня вечером ее отпустили на праздник.

Не будь у нее ребенка, она сейчас уже могла бы жить самостоятельно и зарабатывать собственные деньги. Могла бы уходить из дома, когда захочет, и возвращаться, когда заблагорассудится, и никого бы это не касалось. Но с ребенком такое невозможно. Больше всего ей хотелось куда-нибудь отдать девочку, но старуха не соглашалась, а расплачиваться приходилось ей. Раз уж матери так хотелось этого ребенка, могла бы ведь и заботиться о нем сама?

Старуха порядком рассердится, когда она прикатит домой под утро. От нее несет алкоголем, и за это наверняка придется завтра расплачиваться. Впрочем, это того стоило. Так весело ей в последний раз было еще до рождения малышки.

Она проехала прямо через перекресток возле бензоколонки и еще немного дальше по той же дороге. Потом свернула налево, в сторону Брекке, правда, ее чуть не занесло в канаву. Велосипед снова выправился, и она увеличила скорость, чтобы дополнительно разогнаться перед первой крутой горкой. Светлая летняя ночь была абсолютно безветренной, но встречный воздушный поток развевал ей волосы. Она на мгновение закрыла глаза и подумала о той светлой летней ночи, когда немец зачал ей ребенка. Та ночь была прекрасной и запретной, но не стоила той цены, какую ей пришлось заплатить.

Внезапно она снова открыла глаза. Что-то заставило велосипед резко остановиться, и последним, что ей запомнилось, была приближающаяся к ней со страшной скоростью земля.

Вернувшись в отделение полиции Танумсхеде, Мелльберг погрузился в глубокие размышления, что было для него нетипичным. Сидевший напротив него на кухне Патрик тоже в основном молчал, обдумывая утренние события. Вообще-то для кофе было слишком жарко, но ему требовалось что-нибудь крепкое, а спиртное едва ли подходило. Каждый из них рассеянно помахивал воротом рубашки, чтобы немного освежиться. Кондиционер испортился две недели назад, но им пока так и не удалось вызвать кого-нибудь, кто бы его починил. Утром бывало еще терпимо, но к середине дня жара становилась мучительной.

– Что, черт побери, происходит? – Мелльберг задумчиво почесал где-то в середине гнезда из волос, свитого на голове, чтобы скрыть лысую макушку.

– Честно говоря, представления не имею. Труп женщины, лежащий на двух скелетах. Если бы не реальное убийство, я бы посчитал, что это напоминает мальчишескую проказу. Украденные из биологической лаборатории скелеты или что-нибудь подобное, но ведь нельзя отрицать, что женщину убили. К тому же я слышал комментарий одного из криминалистов: он говорил, что кости выглядят довольно старыми. Хотя, конечно, это зависит от того, как они лежали. Были они защищены от ветра и непогоды или нет. Будем надеяться, что судмедэксперт сможет приблизительно определить, сколько им лет.

– Вот именно; когда, ты думаешь, мы сможем получить от него первый отчет? – На потном лбу Мелльберга появились озабоченные морщины.

– Первый отчет мы, наверное, получим в течение дня, а потом ему, видимо, потребуется пара дней для того, чтобы изучить все немного более тщательно. Так что пока нам придется работать с тем, что у нас есть. А где остальные?

Мелльберг вздохнул.

– Йоста на сегодня отпросился. Какое-то дурацкое соревнование по гольфу или что-то в этом роде. Эрнст и Мартин выехали на вызов. Анника на Тенерифе. Наверное, думала, что это лето тоже будет дождливым. Бедняга. Едва ли уезжать из Швеции в такую погоду было приятно.

Патрик опять посмотрел на Мелльберга с удивлением, его заинтересовало такое необычное проявление сочувствия. Несомненно одно: происходит нечто странное. Однако сейчас тратить время на размышления над этим не стоит. У них есть дела поважнее.

– Ты, конечно, всю эту неделю в отпуске, но не мог бы ты все-таки подключиться и помочь с этим делом? Эрнст слишком прямолинеен, а Мартин слишком неопытен, чтобы вести расследование, поэтому мы действительно нуждаемся в твоей помощи.

Вопрос был настолько лестным для самолюбия Патрика, что тот с ходу согласился. Конечно, ему крепко достанется за это дома, но он утешал себя тем, что если срочно понадобится Эрике, то дорога до дома займет не более четверти часа. Кроме того, в жару они начинали действовать друг другу на нервы, поэтому, возможно, даже лучше, что его не будет дома.

– Первым делом мне хотелось бы проверить, не поступало ли заявлений о розыске какой-нибудь пропавшей женщины. Надо искать довольно широко, скажем, от Стрёмстада до Гётеборга. Я попрошу заняться этим Мартина или Эрнста. Похоже, они скоро вернутся.

– Хорошо, очень хорошо. Ты правильно мыслишь, так и продолжай!

Мелльберг встал из-за стола и радостно похлопал Патрика по плечу. Патрик понял, что он, как обычно, будет работать, а Мелльберг присваивать себе славу, но возмущаться этим фактом уже не стоило.

Он со вздохом поставил их с Мелльбергом кофейные чашки в посудомоечную машину. Сегодня крем от солнца ему не потребуется.

⁂

– Вставайте, вы что, думаете, это какой-нибудь чертов пансионат, где можно валяться целыми днями!

Голос пронзал толстый слой тумана и болезненно отдавался эхом о лобную кость. Юхан осторожно открыл один глаз, но, когда в него хлынул ослепляющий свет летнего солнца, поспешно снова закрыл.

– Какого черта… – Роберт, его старший брат, перевернулся в постели и положил на голову подушку. Ее резко сдернули, и он с ворчанием сел.

– Вечно здесь не дают подольше поспать.

– Вы только и знаете, что каждый день подольше спать, паршивцы. Уже почти двенадцать. Если бы вы не шлялись по ночам, занимаясь бог знает чем, наверное, вам не требовалось бы дрыхнуть целыми днями. Мне вообще-то нужна ваша помощь. Раз уж вы, взрослые мужики, ничего не платите за жилье и еду, то, на мой взгляд, ваша бедная мать вправе потребовать, чтобы вы ей немного подсобили.

Сольвейг Хульт стояла, скрестив руки на своем огромном грузном теле. Она была болезненно полной, с бледностью, свойственной человеку, никогда не выходящему из дома. Вокруг лица у нее перепутанными прядями свисали немытые волосы.

– Вам почти по тридцать, а вы живете за счет матери. Настоящие мужики, нечего сказать. Позвольте спросить, откуда у вас только деньги берутся, чтобы каждый вечер кутить? Работать вы не работаете и никогда не вносите никакой лепты в хозяйство. Скажу только, что будь здесь ваш отец, он быстро положил бы конец вашей красивой жизни! Вы еще ничего не слышали из бюро по трудоустройству? Вы же собирались туда на позапрошлой неделе!

Теперь настала очередь Юхана положить подушку на лицо. Он попытался отгородиться от этого постоянного зудения, подобного пластинке, которую заело, но с него тоже резко сорвали подушку, и ему пришлось сесть с похмельной головой, грохочущей, как целый военный оркестр.

– Завтрак я давно убрала. Вам придется самим доставать еду из холодильника.

Огромная задница Сольвейг, покачиваясь, удалилась из маленькой комнаты, которую по-прежнему делили братья, и дверь за ней с силой захлопнулась. Попытаться улечься обратно они не посмели, но достали пачку сигарет и закурили. На завтрак они могли наплевать, а сигарета придавала жизненных сил и приятно обжигала горло.

– Слушай, клево мы вчера вломились… – Роберт засмеялся, выпуская в воздух кольца дыма. – Я же говорил, что у них дома будут классные штуки. Директор какой-то стокгольмской компании – само собой, черт побери, такие позволяют себе самое лучшее.

Юхан не ответил. В отличие от старшего брата он никогда не ощущал прилив адреналина во время грабежа, зато несколько дней до и после рейда он от страха ходил с большим холодным комом в животе. Однако он всегда слушался Роберта, и ему даже в голову не приходило, что он может поступить по-другому.

Вчерашний взлом принес им самую большую выручку за долгое время. Вообще-то народ начал проявлять осторожность и перестал держать в летних домах дорогие вещи, а оставлял там только старую дрянь, от которой они не знали где избавляться, или дешевку с аукционов, вызывавшую у них ощущение, что они обрели добычу, которая ни черта не стоит. Но вчера им достались телевизор, DVD-проигрыватель, игровая приставка «Нинтендо» и ювелирные цацки хозяйки дома. Роберт продаст их по своим обычным каналам, что принесет кругленькую сумму. Особенно надолго этого, конечно, не хватит. Краденые деньги жгут карман и через пару недель закончатся. Разойдутся на игру, гулянки со щедрым угощением компании и на кое-какие побрякушки. Юхан взглянул на дорогие часы на руке. К счастью, мать не разбирается в дорогих вещах. Знай она, сколько часы стоят, зудению не было бы конца.

Иногда ему казалось, будто он все время крутится, точно белка в колесе, а годы идут. С тех пор как они были подростками, по сути дела, ничего не изменилось, и он не видел никакого просвета. Смысл его жизни сейчас придавало только единственное, что он когда-либо утаивал от Роберта. В глубине души он сознавал, что, если доверится ему, ничего хорошего из этого не получится. Роберт своими грубыми высказываниями лишь превратит это в какую-нибудь грязь.

На секунду он позволил себе вспомнить мягкость ее волос на своей шершавой щеке и какой маленькой кажется ее рука, когда он держит ее в своих.

– Послушай, кончай мечтать. Нам нужно заниматься делами.

Роберт встал с качающейся в уголке рта сигаретой и первым вышел из комнаты. Юхан, как всегда, последовал за ним. Иначе он не мог.

В кухне на своем обычном месте сидела Сольвейг. С самого детства, после той истории с отцом, он видел, как она сидит на стуле возле окна, а ее пальцы неустанно перебирают то, что находится перед ней на столе. В первых воспоминаниях она была красива, но с годами ожирение все больше сказывалось на ее фигуре и чертах лица.

Сидя там, она, казалось, пребывала в трансе; пальцы жили собственной жизнью, непрерывно трогая и гладя снимки. Лет двадцать она возится с этими проклятыми альбомами, сортирует и пересортировывает. Покупает новые альбомы и снова вставляет фотографии и газетные вырезки. Красивее, лучше. Он был не настолько глуп, чтобы не понимать, что это ее способ сохранять счастливые времена, но когда-то ведь она должна уяснить, что они давно прошли.

Фотографии относились к тому времени, когда Сольвейг была красива. Кульминация в ее жизни наступила, когда она вышла замуж за Юханнеса Хульта, младшего сына Эфраима Хульта, знаменитого пастора свободной церкви и владельца самого богатого поместья в округе. Юханнес был красив и богат, а она была хоть и бедной, но самой прелестной девушкой во всем Бухуслене – в то время так говорили все. А если требовались еще доказательства, то достаточно было посмотреть на сохраненные ею статьи тех времен, когда ее два года подряд избирали Майской королевой[2]. Вот их-то, а также многочисленные черно-белые фотографии ее самой в молодости она так тщательно берегла и ежедневно сортировала в течение двадцати лет. Она знала, что та девушка существует где-то под слоями жира, и с помощью фотографий могла сохранять ее, хотя с каждым проходившим годом девушка все больше ускользала у нее из рук.

Бросив последний взгляд через плечо, Юхан покинул сидящую на кухне мать и последовал за Робертом. Ведь Роберт сказал, что им нужно заниматься делами.

⁂

Эрика подумывала было отправиться на прогулку, но сообразила, что это, пожалуй, не слишком умно, поскольку солнце стоит высоко и на улице жарче всего. На протяжении всей беременности она чувствовала себя прекрасно, пока не началась настоящая жара. С этого времени она в основном слонялась, точно потный кит, отчаянно пытаясь найти где-нибудь прохладу. Патрику, благослови его Бог, пришло в голову купить ей настольный вентилятор, и теперь она носила его с собой по всему дому, как сокровище. Недостатком вентилятора было то, что он работал от сети, поэтому она не могла сидеть дальше от розетки, чем позволял шнур, что ограничивало возможности.

Однако на веранде розетка располагалась идеально, и Эрика могла улечься на диван, поставив вентилятор на стол перед собой. Максимум через пять минут любая позиция оказывалась неудобной, из-за чего ей приходилось постоянно вертеться в попытках найти комфортное положение. В некоторых позах ей прямо в ребро попадала нога ребенка, или что-то, скорее всего рука, упорно било ее в бок, и тогда снова возникала необходимость переместиться. Как выдержать такое еще месяц с лишним, оставалось для нее загадкой.

Они с Патриком прожили вместе всего полгода, когда она забеременела, но, как ни странно, никого из них это не озадачило. Оба были уже не первой молодости, несколько лучше знали, чего хотят, и посчитали, что ждать незачем. Только сейчас она начала всерьез задумываться, но вроде бы поздновато. Может, у них слишком маленький опыт совместной обыденной жизни для того, чтобы отважиться на такое? Выдержат ли их отношения внезапное появление маленького незнакомца, который потребует все внимание, до сих пор уделявшееся ими друг другу?

Конечно, бурная, слепая влюбленность первого времени уже миновала, и у отношений существует более реалистичная, будничная основа, им уже знакомы хорошие и плохие стороны друг друга, но что, если в водовороте после рождения ребенка останутся только плохие стороны? Разве ей не доводилось многократно слышать статистику супружеских отношений, распавшихся в течение первого года жизни первого ребенка? Впрочем, размышлять над этим сейчас бессмысленно. Что сделано, то сделано, да и нельзя отрицать, что они с Патриком оба хотят этого ребенка каждой нервной клеточкой своего существа. Можно надеяться, что это желание окажется достаточным, чтобы помочь им выдержать глобальные перемены.

Когда зазвонил телефон, она вздрогнула. С большим трудом поднялась с дивана, надеясь, что звонящему хватит терпения не положить трубку, пока она подойдет.

– Да? О, привет, Конни. Спасибо, хорошо, только немного жарковато для такой толстухи, как я. Навестить? Да, конечно … приезжайте на кофе. Переночевать? Да-а-а… – Эрика мысленно вздохнула. – Ну конечно. Когда вы приедете? Сегодня вечером! Да, нет, разумеется, никаких проблем. Я постелю вам в гостевой комнате.

Она устало положила трубку. В летнее время наличие дома во Фьельбаке имело большой минус. Внезапно объявлялись родственники и знакомые, не звонившие в течение десяти более холодных месяцев года. В ноябре общение их не особенно интересовало, но в июле они видели шанс бесплатно пожить с видом на море. Поскольку половина июля прошла без звонков, Эрика думала, что этим летом их пощадят. Но вот позвонил кузен Конни, который уже едет во Фьельбаку из Трольхеттана вместе с женой и двумя детьми. Речь идет только об одной ночи, а это она, наверное, выдержит. Вообще-то никого из своих двоих кузенов она особенно не любила, но воспитание не позволяло ей отказывать им в гостеприимстве, хотя именно так и следовало бы поступать, поскольку она считала их прихлебателями.

Эрика в любом случае была благодарна тому, что у них с Патриком есть дом во Фьельбаке, где они могут принимать гостей, званых или незваных. После скоропостижного ухода ее родителей зять попытался инициировать продажу дома. Но ее сестре Анне наконец надоело терпеть физические и психические издевательства со стороны мужа. Она развелась с Лукасом и теперь владела домом совместно с Эрикой. Поскольку Анна с двумя детьми осталась жить в Стокгольме, Патрик и Эрика смогли поселиться в доме во Фьельбаке и зато полностью его содержали. Со временем им потребуется решать вопрос с домом на более постоянной основе, но пока Эрика просто радовалась тому, что по-прежнему может сохранять его и жить в нем круглый год.

Оглядевшись, она поняла, что необходимо поторопиться, если она хочет к приезду гостей привести дом в подобающее состояние. И задумалась над тем, что скажет Патрик по поводу предстоящего вторжения, но потом вскинула голову, решив, что если он бросает ее здесь одну и отправляется посреди отпуска на работу, то она имеет право, если ей хочется, принимать гостей.

⁂

Эрнст и Мартин действительно вернулись с вызова, и Патрик решил для начала ввести их в курс дела. Он позвал их к себе в кабинет, и они уселись на стулья перед письменным столом. Нельзя было не заметить, что лицо Эрнста густо покраснело от злости из-за того, что руководить расследованием назначили Патрика, но Патрик предпочел проигнорировать это. Пусть с этим разбирается Мелльберг, а в худшем случае, если Эрнст откажется сотрудничать, он без его помощи обойдется.

– Полагаю, вы уже слышали о том, что произошло.

– Да, мы слышали по полицейской рации. – Молодой и полный энтузиазма, Мартин сидел, в отличие от Эрнста, вытянувшись по струнке, с блокнотом на коленях и ручкой наготове.

– Итак, во Фьельбаке, в Королевском ущелье, нашли убитую женщину. Обнаженную, на вид где-то между двадцатью и тридцатью годами. Под ней обнаружили два человеческих скелета неизвестного происхождения и возраста, но я получил от Карлстрёма из криминалистического отдела неофициальное предположение, что они не самые свежие. Так что у нас, похоже, появилось довольно много работы помимо пьяных драк и вождения в нетрезвом виде, которых по горло. Поскольку Анника и Йоста отпущены, нам пока придется засучить рукава. Я, правда, эту неделю тоже в отпуске, но согласился подключиться к работе и буду, по желанию Мелльберга, руководить расследованием. Вопросы есть?

Вопрос обращался прежде всего к Эрнсту, который, однако, предпочел не вступать в конфронтацию – наверняка чтобы потом жаловаться у него за спиной.

– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – Напоминающий взмыленную лошадь Мартин нетерпеливо описывал ручкой круги над блокнотом.

– Я хочу, чтобы ты для начала пробил по базе, какие есть заявления о женщинах, пропавших в течение, скажем, последних двух месяцев. Пока у нас нет сведений от судмедэкспертов, лучше взять интервал побольше. Хотя я бы предположил, что смерть наступила ближе по времени, возможно, всего пару дней назад.

– Ты разве не слышал? – спросил Мартин.

– Не слышал что?

– Компьютерная база не работает. Нам придется наплевать на нее и проверять старым добрым способом.

– Проклятье. Как чертовски не вовремя. Ну, поскольку у нас, по словам Мелльберга, похоже, никаких нераскрытых исчезновений нет, да и до моего ухода в отпуск не было, я предлагаю тебе обзвонить все близлежащие округа. Звони по кругу, начиная отсюда, а потом расширяй охват, понимаешь?

– Да, но насколько далеко мне надо отходить?

– Настолько, насколько тебе потребуется, пока не найдешь кого-нибудь подходящего. Сразу после совещания позвони еще в Уддеваллу, чтобы получить предварительное описание женщины, на которое ты сможешь опираться в поисках.

– А мне что делать? – Энтузиазм в голосе Эрнста едва ли можно было назвать заражающим.

Патрик посмотрел в заметки, которые быстро набросал после разговора с Мелльбергом.

– Я бы хотел, чтобы ты для начала поговорил с теми, кто живет вокруг входа в Королевское ущелье. На случай если они видели или слышали что-нибудь этой ночью или под утро. Днем в ущелье полно туристов, поэтому труп или трупы, если быть педантичным, должны были перевезти туда ночью или утром. Вероятно, мы можем предположить, что их привезли туда через большой вход, едва ли их несли вверх по лестнице от площади Ингрид Бергман. Малыш обнаружил женщину около шести, поэтому я бы сосредоточился на промежутке от девяти вечера до шести утра. Я сам собираюсь спуститься и немного порыться в архивах. Что-то с этими скелетами не дает мне покоя. У меня такое ощущение, будто мне следовало бы знать, что это, но… Вам ничего не приходит в голову? Ничего не припоминается?

Патрик развел руками и, вопросительно подняв брови, ждал какого-нибудь ответа, но Мартин и Эрнст лишь отрицательно покачали головами. Он вздохнул. Да, тогда остается только спускаться в катакомбы…

⁂

Не зная, попал ли он в немилость, хотя, возможно, смог бы догадаться, имейся у него время на обдумывание, Патрик сидел глубоко внизу, во владениях отделения полиции Танумсхеде, и рылся в старых бумагах. На большинстве папок скопилась пыль, но они, слава богу, пребывали в хорошем состоянии. Почти все было заархивировано в хронологическом порядке, и хотя он толком не знал, что ищет, он знал, что оно здесь есть.

Он сидел, скрестив ноги, прямо на каменном полу и методично просматривал папки, ящик за ящиком. Через его руки проходили десятилетия человеческих судеб, и постепенно его стало поражать, как много людей и семей раз за разом повторяется в полицейских реестрах. «Складывается впечатление, будто преступления переходят по наследству от родителей к детям и даже к внукам», – думал он, когда вновь всплывала та же фамилия.

Зазвонил мобильный телефон, и на дисплее он увидел, что это Эрика.

– Привет, дорогая, все хорошо? – Каким будет ответ, он знал. – Да, я знаю, что жарко. Тебе надо просто сидеть возле вентилятора, больше ничего не поделаешь. Знаешь, на нас тут навалилось убийство, и Мелльберг хочет, чтобы расследованием руководил я. Ты очень расстроишься, если я на пару дней выйду на работу?

Патрик затаил дыхание. Он знал, что следовало позвонить самому и сообщить, что ему, возможно, придется поработать, но, со свойственной мужчинам манерой уклоняться, предпочел отложить неизбежное. Хотя, с другой стороны, она прекрасно знает, каковы условия его профессии. Лето – самый горячий период у полиции Танума, им приходится чередоваться, чтобы брать краткие отпуска, и даже немногие дни, которые удается взять подряд, не являются гарантированными – все зависит от того, с какими масштабами пьянства, драк и других побочных эффектов туризма отделению выпадет разбираться. А убийства – это вообще особая статья.

Он чуть не пропустил ее слова мимо ушей.

– Ты сказала, гости? Кто именно? Твой кузен? – Патрик вздохнул.

– Ну а как ты думаешь? Естественно, было бы приятнее провести вечер вдвоем, но раз они уже едут, значит, едут. Но они останутся только на одну ночь?

– О’кей, тогда я куплю немного креветок, чтобы их угостить. Это ведь просто, и тебе не придется заниматься готовкой. Я буду дома около семи. Целую.

Засунув телефон в карман, он продолжил перелистывать содержимое ящиков. Его внимание привлекла папка с надписью: «Пропавшие». Какой-то обстоятельный человек когда-то собрал вместе встретившиеся в полицейских расследованиях заявления о пропаже людей. Патрик почувствовал, что это-то он и ищет. Пальцы стали грязными от пыли, и, перед тем как открыть тонкую папку, он обтер их о шорты. После недолгого перелистывания и чтения он понял, что память получила необходимый толчок. Ему следовало бы сразу вспомнить это, учитывая то, как мало народу в районе действительно бесследно исчезало, но, видимо, возраст начинает брать свое. Теперь заявления в любом случае лежали перед ним, и он чувствовал, что это не может быть случайностью. В 1979 году заявили о пропаже двух женщин, которых так и не нашли. В Королевском ущелье обнаружили два скелета.

Он взял всю папку с собой наверх, на дневной свет, и положил себе на письменный стол.

⁂

Лошади были единственной причиной, по которой она оставалась там, где находится. Привычной рукой она уверенными движениями чистила каурого мерина. Физическая работа служила вентилем, дававшим выход раздражению. В семнадцать лет не иметь возможности распоряжаться собственной жизнью – это полный отстой. Как только она достигнет совершеннолетия, сейчас же вырвется из этой проклятой дыры. И примет предложение фотографа, который подошел к ней, когда она прогуливалась по Гётеборгу. Став моделью в Париже и зарабатывая кучу денег, она объяснит им, куда они могут засунуть свое проклятое образование. Фотограф сказал, что ее ценность как модели с каждым годом уменьшается, и, прежде чем у нее появится шанс, целый год жизни будет выброшен только потому, что старику втемяшилось в голову образование. Ведь для хождения по подиуму никакого образования не требуется, а потом, когда ей будет лет двадцать пять и она начнет становиться слишком старой для такой карьеры, она наверняка выйдет замуж за миллионера и сможет посмеяться над угрозой отца лишить ее наследства. У нее будет возможность за один день тратить на покупки сумму, равную всему его состоянию.

И долбаный порядочный братец ситуации не улучшает. Конечно, жить у них с Маритой лучше, чем дома, но ненамного. Он такой, блин, замечательный. Всегда поступает правильно, а виноватой во всем автоматически оказывается она.

– Линда?

Типично: даже на конюшне ее не оставляют в покое.

– Линда? – Голос стал более требовательным. Он знает, что она здесь, поэтому пытаться улизнуть не имеет смысла.

– Да-а, вот пристал. Чего тебе надо?

– Тебе необязательно разговаривать со мной в таком тоне. Я считаю, что требую не слишком много, только чтобы ты попыталась проявлять некоторую учтивость.

Она лишь пробурчала несколько ругательств в ответ, но Якоб оставил их без внимания.

– Ты же мне брат, а не папаша, когда-нибудь думал об этом?

– Мне это прекрасно известно, да, но пока ты живешь под моей крышей, я все-таки несу за тебя определенную ответственность.

Только потому, что Якоб почти на пятнадцать лет старше, он думает, что все знает, но легко демонстрировать превосходство, когда над тобой не каплет. Папаша множество раз говорил, что Якоб – сын, которым действительно можно гордиться, и что из него получится прекрасный управляющий семейным поместьем, поэтому Линда предполагала, что он в один прекрасный день получит все целиком. До тех пор он может позволить себе притворяться, будто деньги для него не важны, но Линда видит его насквозь. Все восхищаются Якобом из-за того, что он работает с трудными подростками, но все также знают, что в свое время он унаследует и поместье, и состояние, и вот тогда будет любопытно посмотреть, насколько у него сохранится интерес к общественной работе.

Она хихикнула. Если бы Якоб узнал, что она по вечерам удирает из дома, он бы взбесился, а узнай он, с кем она встречается, ей, наверное, пришлось бы выслушать целую проповедь. Хорошо говорить о солидарности с неимущими, пока они не переступают твоего порога. Якоб взвился бы до потолка, узнай он, что она встречается с Юханом, поскольку у него имелись на то более глубоко уходящие корнями в прошлое причины. Юхан приходится им кузеном, а вражда между двумя семейными ветвями началась задолго до ее рождения, да еще до рождения Якоба. Причины она не знала, просто так сложилось, но от этого она ощущала дополнительное волнение в груди, когда кралась из дома, чтобы встретиться с Юханом. Кроме того, общаться с ним ей нравилось. Он, правда, довольно застенчивый, но все-таки на десять лет старше и потому обладает уверенностью, о которой парни ее возраста могут только мечтать. Их родство ее не волновало. В настоящее время с кузеном можно даже вступать в брак, и хотя в ее планы на будущее это не входило, она ничего не имела против того, чтобы все с ним испробовать, лишь бы это происходило втайне.

– Ты что-нибудь хотел или просто собирался за мной последить?

Якоб глубоко вздохнул и положил руку ей на плечо. Линда попыталась отпрянуть, но он держал ее крепко.

– Я никак не пойму, откуда берется вся эта агрессия. Ребята, с которыми я работаю, все бы отдали, чтобы иметь дом и такие условия, как у тебя. Знаешь, немного благодарности и зрелости тебе не помешало бы. И да, кое-что я хотел. У Мариты готова еда, так что изволь быстренько переодеться и приходи есть вместе с нами.

Он отпустил ее плечо и, выйдя из конюшни, направился к дому. Линда, ворча, отложила щетку и пошла приводить себя в порядок. Есть все-таки хотелось.

⁂

Сердце Мартина было опять разбито. В который раз по счету, он не знал, но оттого, что он уже привык, болело оно не меньше. Как и во все прошлые разы, он думал, что на этот раз голову рядом с ним на подушку опускает его суженая. Конечно, он прекрасно знал, что она несвободна, но по своей обычной наивности полагал, что он больше чем развлечение и что дни ее партнера сочтены. Он слабо представлял себе, что своим невинным взглядом и чуть ли не хорошенькой внешностью, точно кусок сахара муху, притягивал женщин постарше, твердо стоящих на ногах и живущих со своими мужьями в привычной обыденности. Они вовсе не собирались оставлять мужей ради приятного двадцатипятилетнего полицейского, с которым зато были не прочь покувыркаться в постели, когда желание и потребность самоутверждения нуждались в удовлетворении. Проблема заключалась не в том, что Мартин имел что-нибудь против физической стороны отношений, он даже обладал особым талантом в этой области, но был при этом на редкость чувствительным молодым человеком. Влюбленности просто-напросто находили в Мартине Мелине благодатную почву. Поэтому для него эти маленькие истории всегда заканчивались плачем и скрежетом зубовным, когда женщины отказывались от продолжения и уходили домой к своей, возможно, скучной, но устоявшейся и хорошо знакомой жизни.

Сидя за письменным столом, он глубоко вздохнул, но заставил себя сосредоточиться на поставленной ему задаче. Предыдущие звонки ничего не дали, но ему предстояло обзвонить еще много полицейских округов. Ему, как всегда, не повезло: компьютерная база, конечно, полетела именно тогда, когда он нуждался в ней больше всего, и поэтому приходилось набирать номер за номером, чтобы попытаться найти кого-нибудь, подходящего под описание убитой женщины.

Двумя часами позже он откинулся на спинку кресла и от разочарования запустил карандашом в стену. Никто из объявленных в розыск их жертве не соответствовал. Что же им делать дальше?

⁂

Какая чертовская несправедливость! Он старше этого сопливого щенка, и руководство расследованием должны были поручить ему, но мир всегда платит черной неблагодарностью. Ведь он несколько лет целенаправленно лебезил перед этим проклятым Мелльбергом и ничего на этом не выгадал. На пути во Фьельбаку Эрнст преодолевал повороты на высокой скорости, и не сиди он в полицейской машине, наверняка неоднократно увидел бы в зеркало заднего вида поднятые к виску указательные пальцы. А так, пусть только посмеют, чертовы туристы, он им покажет где раки зимуют.

Опрашивать соседей. Это задание для стажера, а не для человека с двадцатипятилетним профессиональным опытом. Этим следовало бы озадачить сопляка Мартина, тогда он, Эрнст, мог бы позвонить по телефонам и немного поболтать с коллегами из близлежащих округов.

У него внутри все кипело, но это было его естественным состоянием с младых ногтей, так что за рамки обычного ситуация не выходила. Холерический темперамент делал его не слишком подходящим для профессии, предполагавшей так много социального общения, но, с другой стороны, он пользовался уважением у хулиганов, инстинктивно чувствовавших, что Эрнст Лундгрен не из тех, с кем следует ссориться, если дорожишь своим здоровьем.

Когда он проезжал через поселок, повсюду вытягивались шеи. Его провожали взглядом, на него показывали пальцами, и он понял, что новость уже облетела всю Фьельбаку. Через площадь Ингрид Бергман ему пришлось ехать очень медленно из-за множества незаконно припаркованных машин, и он с удовлетворением заметил, что в результате несколько человек поспешно покинули уличное кафе. Так-то лучше. Если когда он поедет через площадь в обратную сторону, машины еще будут стоять, он вовсе не против того, чтобы потратить немного времени и нарушить отпускное спокойствие проштрафившихся. Возможно, дать им подуть в трубочку. Несколько водителей потягивали холодное пиво, когда увидели, что он проезжает мимо. Если повезет, ему, наверное, удастся отобрать кое у кого права.

На маленьком кусочке улицы перед Королевским ущельем припарковаться было непросто, но Эрнст сумел втиснуться и начал операцию «Опрос соседей». Как и ожидалось, никто ничего не видел. Люди, обычно замечающие, если сосед всего лишь громко пукнул у себя дома, сразу становятся слепы и глухи, когда полиции требуется что-нибудь узнать. Впрочем – Эрнст был вынужден это признать – они, вполне возможно, действительно ничего не слышали. Летом ночью так много шума от возвращающихся домой под утро пьяных, что народ научился отгораживаться от звуков на улице, чтобы иметь возможность спокойно спать. Но это чертовски раздражало.

Только в последнем доме ему повезло. Улов, правда, оказался небольшим, но хоть что-то. Старик в самом дальнем от устья ущелья доме слышал, как около трех часов, когда он вставал по малой нужде, проезжала машина. Он сумел даже уточнить время до без четверти трех, но выглядывать на улицу он не стал и поэтому ничего не мог сообщить о том, как выглядели водитель или машина. Однако он оказался старым учителем автошколы, в свое время поездившим на разных машинах, и мог с уверенностью сказать, что эта машина была не из новых моделей – ей, скорее всего, уже несколько лет.

Замечательно, за два часа обхода соседей ему удалось узнать только, что убийца, по всей вероятности, привез сюда труп около трех часов, а также что он, возможно, приезжал на машине старой модели. Радоваться особенно нечему.

Однако настроение на пару градусов поднялось, когда он, проезжая площадь на обратном пути, приметил новых нарушителей правил парковки, занявших места прежних. Сейчас здесь задуют в трубочки так, что легкие загудят.

⁂

Настойчивый звонок в дверь прервал работу Эрики, с трудом ходившей по комнатам с пылесосом. Она буквально обливалась потом и, прежде чем открыть дверь, смахнула с лица несколько мокрых прядей волос. Чтобы оказаться здесь уже сейчас, они, должно быть, мчались, как угонщики.

– Привет, толстушка!

Ее заключили в крепкие медвежьи объятия, и она почувствовала, что дико потеет не одна. Будучи прижатой носом к подмышке Конни, Эрика поняла, что по сравнению с ним сама, вероятно, пахнет, как розы.

Выбравшись из объятий, она поздоровалась с женой Конни Бриттой, правда, только вежливо пожала той руку, поскольку они встречались всего в нескольких единичных случаях. Рукопожатие Бритты было влажным, слабым и вызывало ощущение, что держишь в руке дохлую рыбу. Эрика содрогнулась и подавила импульс вытереть руку о брюки.

– Ну и живот! У тебя там что, близнецы?

Эрика ненавидела, когда так комментировали ее громоздкое тело, но уже давно начала понимать, что беременность – это состояние, позволяющее всем желающим обсуждать твои телесные контуры и фамильярным образом браться руками за твой живот. Случалось даже, что незнакомые люди подходили и принимались попросту трогать ее живот. Эрика прямо ждала, что сейчас начнется обязательное ощупывание, и буквально через несколько секунд руки Конни уже оказались на месте и водили по животу.

– О, какой у вас там маленький футболист. Точно парень, раз так лягается. Подойдите, ребята, пощупайте!

Эрика была не в силах протестовать, и ее атаковали две пары липких от мороженого рук, оставляя отпечатки на ее белой блузке для беременных. К счастью, Лиса и Виктор, шести и восьми лет, быстро потеряли интерес.

– А что говорит гордый отец? Наверное, считает дни? – Ответа Конни не ждал, и Эрика припомнила, что ведение диалога не является его сильной стороной. – Да, черт возьми, вспоминается, как эти маленькие сопляки появились на свет. Крутое впечатление. Только скажи ему, чтобы не заглядывал туда, вниз. А то надолго утрачиваешь желание.

Он захохотал и толкнул Бритту в бок локтем. Та лишь бросила на него недовольный взгляд. Эрика поняла, что день будет длинным. Только бы Патрик приехал домой вовремя.

⁂

Патрик тихонько постучал в дверь Мартина. Он слегка завидовал царившему в его кабинете порядку. Письменный стол так сверкал чистотой, что его можно было бы использовать для операций.

– Как дела? Ты что-нибудь нашел?

Поникший вид Мартина сказал ему все еще до того, как тот отрицательно покачал головой. Вот, черт. Для расследования сейчас важнее всего установить личность женщины. Кто-то же, черт возьми, должен ее хватиться!

– А ты? – Мартин кивнул в сторону папки в руках у Патрика. – Ты нашел то, что искал?

– Думаю, да.

Патрик пододвинул стоявший возле стены стул, чтобы сесть рядом с Мартином.

– Смотри. В конце семидесятых пропали две женщины из Фьельбаки. Не понимаю, как я не вспомнил об этом сразу, в то время эта новость сообщалась на первых полосах, но здесь, во всяком случае, сохранившиеся материалы расследования.

Папка, которую он положил на стол, была здорово пыльной, и он видел, что у Мартина прямо руки чешутся ее обтереть. Предостерегающий взгляд заставил его воздержаться. Патрик открыл папку и показал лежавшие сверху фотографии.

– Это Сив Лантин, она пропала в день праздника середины лета, в семьдесят девятом году. Ей было девятнадцать лет. – Патрик вытащил следующую фотографию. – Это Мона Тернблад, пропала двумя неделями позже, ей тогда было восемнадцать. Ни ту ни другую так и не нашли, несмотря на привлечение колоссальных сил, прочесывание леса, обследование дна и всего, что ты можешь вообразить. Велосипед Сив нашли в канаве, но больше ничего. От Моны не смогли найти никаких следов, кроме одной кроссовки.

– Да, сейчас, когда ты говоришь, я тоже припоминаю это. Там вроде имелся подозреваемый?

Патрик перелистал пожелтевшие бумаги расследования и указал пальцем на напечатанное на машинке имя:

– Юханнес Хульт. Не кто иной, как его брат, Габриэль Хульт, позвонил в полицию и сообщил, что в ту ночь, когда Сив Лантин исчезла, видел, как брат ехал вместе с ней в сторону своей усадьбы в Брекке.

– Насколько серьезно отнеслись к его наводке? Я имею в виду, что, если человек называет брата подозреваемым в убийстве, за этим, вероятно, кроется нечто другое?

– Вражда в роду Хультов продолжалась много лет, и все о ней знали. Поэтому, думаю, к сведениям отнеслись с некоторым скепсисом, но проводить следственные мероприятия все-таки пришлось, так что Юханнеса несколько раз вызывали на допросы. Однако никаких доказательств, кроме заявления брата, не обнаружилось, и получилось слово против слова, поэтому его отпустили.

– Где он сейчас?

– Точно не знаю, но мне кажется, что Юханнес Хульт вскоре после того покончил с собой. Черт, нам бы сюда Аннику, она смогла бы дать нам более полную картину, причем с ходу. Материал в папке, мягко говоря, скудный.

– Похоже, ты довольно-таки уверен в том, что найденные нами скелеты – это и есть те самые женщины.

– Ну, в какой-то степени. Я просто исхожу из степени правдоподобности. У нас есть две женщины, пропавшие в семидесятых годах, и сейчас всплывают два скелета, похоже, не слишком свежие. Каков шанс, что это совпадение? Хотя об уверенности я пока говорить не могу, она у нас будет, только когда свое слово скажет судмедэксперт. Но я собираюсь проследить, чтобы он как можно скорее получил доступ к этим сведениям.

Патрик бросил взгляд на часы:

– Черт, мне лучше поторопиться. Я обещал сегодня прийти домой пораньше. К нам в гости приехал кузен Эрики, и я должен прикупить на вечер креветок и всякого такого. Ты можешь проследить за тем, чтобы патологоанатом получил эту информацию? И обсуди с Эрнстом, когда он появится, в случае если он узнал что-нибудь ценное.

Когда он вышел за пределы здания полиции, жара навалилась на него стеной, и Патрик быстрым шагом устремился к машине, чтобы поскорее попасть в среду с кондиционером. Если эта жара добивает его, то он представлял себе, как она воздействует на бедную любимую Эрику.

Очень неудачно, что гости приехали именно сейчас, но он понимал, что ей было трудно им отказать. Впрочем, поскольку семейство Флуд должно уехать на следующий день, пропадет только один вечер. Включив холод на максимум, он двинулся в сторону Фьельбаки.

⁂

– Ты поговорил с Линдой?

Лайне принялась нервно заламывать руки. Этот жест он научился ненавидеть.

– Разговаривать особенно не о чем. Ей просто придется поступить как велено.

Габриэль даже не поднял взгляда, а продолжал спокойно заниматься своими делами. Его тон явно демонстрировал желание от нее отделаться, но Лайне так легко не сдалась. Габриэль много лет мечтал о том, чтобы жена предпочитала чаще молчать, чем говорить. Это сотворило бы с ее личностью чудо.

Сам Габриэль Хульт был аудитором до мозга костей. Он очень любил сводить дебет с кредитом и получать в конечном счете баланс и всем сердцем ненавидел все, что имело отношение к чувствам и не поддавалось логике. Его принципом была аккуратность, и, несмотря на летнюю жару, он ходил в рубашке и костюме, правда, из более тонкой ткани, но ничуть не менее строгом. Его темные волосы с годами поредели, но он зачесывал их назад, не предпринимая никаких попыток скрывать лысину на макушке. Общую картину довершали круглые очки, которые он неизменно держал на кончике носа, что позволяло снисходительно смотреть поверх них на того, с кем он разговаривал. «Порядок есть порядок» – было его девизом, и ему хотелось, чтобы люди в его окружении тоже его придерживались. Вместо этого они, казалось, посвящали все свои силы и энергию тому, чтобы нарушить идеальный баланс и усложнить ему жизнь. Все было бы гораздо проще, если бы они просто делали, как он говорит, а не выдумывали самостоятельно массу глупостей.

В настоящий момент больше всего беспокойства в его жизнь привносила Линда. Якоб в подростковом возрасте столько проблем не доставлял! В представлении Габриэля девочки были более спокойными и уступчивыми, чем мальчики. А им досталась не девочка-подросток, а монстр, говорившая «да», когда они говорили «нет», и вообще изо всех сил старавшаяся в кратчайшие сроки испортить себе жизнь. К ее глупой затее стать моделью он всерьез не относился. Конечно, девочка красива, но она, к сожалению, унаследовала мозги матери и даже часа не выдержит в жестоком мире моделей.

– Мы уже это обсуждали, Лайне, и я своей позиции не изменил. Даже речи быть не может о том, чтобы разрешить Линде поехать сниматься у какого-то сомнительного фотографа, который просто хочет заполучить ее голой. Линда должна учиться, двух мнений тут быть не может.

– Да, но через год ей исполнится восемнадцать, и тогда она все равно сделает по-своему. Не лучше ли нам поддержать ее сейчас, чем рисковать, что через год она исчезнет от нас навсегда?

– Линда знает, откуда она получает деньги, поэтому я очень удивлюсь, если она куда-нибудь исчезнет, не обеспечив себе дальнейшее постоянное содержание. А если она продолжит учебу, то получит его. Я пообещал давать ей деньги каждый месяц, если она будет учиться дальше, и намерен сдержать слово. А теперь я больше не хочу ничего об этом слышать.

Лайне продолжила заламывать руки, но знала, когда она побеждена, и с опущенными плечами вышла из его кабинета. Она осторожно закрыла за собой раздвижные двери, и Габриэль вздохнул с облегчением. Это нытье действовало ему на нервы. После всех совместно прожитых лет ей следовало бы знать, что он не из тех, кто меняет решение, если уже принял его.

Получив возможность продолжить писать в лежавшей перед ним книге, он вновь обрел спокойствие. Современные компьютерные программы для отчетов так и не пришлись ему по душе, поскольку ему нравилось ощущение, что перед ним находится большой реестр с аккуратно вписанными рядами цифр, которые на каждой странице суммировались. Закончив, он удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Этот мир он держит под контролем.

⁂

На мгновение Патрик задумался, не ошибся ли он адресом. Это не мог быть его спокойный, тихий дом, покинутый утром. Уровень звука превышал разрешенный на большинстве рабочих мест, а дом выглядел так, будто в него кинули гранату. Повсюду лежали незнакомые вещи, а те вещи, которым надлежало находиться на определенных местах, куда-то переместились. Судя по выражению лица Эрики, ему следовало придти еще час или два назад.

Он с удивлением насчитал только двоих детей и двоих дополнительных взрослых и заинтересовался, как же им удается звучать как целый детский сад. В телевизоре был на полную громкость включен канал «Дисней», и маленький мальчик гонялся с игрушечным пистолетом за еще более мелкой девочкой. Родители обоих отпрысков преспокойно сидели на веранде, и здоровенный, как медведь, мужчина радостно помахал Патрику рукой, однако, не позаботился о том, чтобы встать с дивана и тем самым оторваться от блюда с пирожными.

Патрик прошел к Эрике на кухню, и она буквально рухнула ему в объятия.

– Дорогой, забери меня отсюда. Наверное, я в прежней жизни ужасно согрешила, раз подверглась такому. Дети – просто маленькие дьяволята в человечьем обличье, а Конни – это Конни. Его жена не произнесла почти ни звука и выглядит такой надутой, что молоко киснет. Господи, только бы они поскорее уехали.

Он утешающе погладил ее по спине и почувствовал, что блузка насквозь промокла от пота.

– Пойди и спокойно прими душ, а я пока возьму гостей на себя.

– Спасибо, ты ангел. У меня готов новый кофейник кофе. Они уже пьют по третьей чашке, но Конни уже начал намекать, что хотел бы чего-нибудь покрепче, так что посмотри, чем мы можем их угостить.

– Я разберусь, иди, дорогая, пока я не передумал.

Он получил благодарный поцелуй, после чего Эрика, покачиваясь, с трудом двинулась вверх по лестнице в сторону душа.

– Я хочу мороженого.

Прокравшийся за спину Патрику Виктор стоял, нацелив на него пистолет.

– К сожалению, мороженого у нас дома нет.

– Тогда тебе надо пойти и купить его.

Нахальный вид мальчишки очень разозлил Патрика, но он попытался говорить максимально дружелюбно и мягко:

– Нет, никуда идти я не собираюсь. На столе есть пирожные, и вы можете угощаться.

– Я хочу мороженого!!! – завопил мальчик, подпрыгивая. Его лицо густо покраснело.

– Я же сказал, что у нас нет мороженого! – Терпение Патрика начало иссякать.

– МОРОЖЕНОГО, МОРОЖЕНОГО, МОРОЖЕНОГО!..

Поначалу Виктор не сдавался, но по глазам Патрика, вероятно, было видно, что предел достигнут, поскольку мальчик умолк и медленно попятился из кухни. Он с плачем побежал к родителям, которые сидели на веранде и игнорировали стычку на кухне.

– ПА-ПА, дядя злой! Я хочу МОРОЖЕНОГО!

Притворяясь, будто ничего не слышит, Патрик вышел с кофейником в руках, чтобы поздороваться с гостями. Конни встал и протянул ему руку, а потом Патрику тоже довелось ощутить прикосновение холодной «рыбьей» руки, когда он здоровался с Бриттой.

– Виктор сейчас пребывает в фазе, когда он проверяет пределы собственной воли. Мы не хотим сдерживать его личностного развития, поэтому позволяем самому выяснять, где проходит грань между его желаниями и желаниями окружающих.

Бритта с нежностью посмотрела на сына, и Патрику вспомнилось, что Эрика рассказывала, что она психолог. Если ее идея воспитания детей заключается в этом, то маленькому Виктору, когда он вырастет, придется тесно общаться с представителями этой профессии. Конни, казалось, не обратил особого внимания на происходящее и заставил сына замолчать, просто сунув тому в рот основательный кусок пирожного. Судя по габаритам ребенка, это был регулярно применяемый метод. Однако Патрику пришлось признать, что метод эффективен и привлекателен своей простотой.

Когда Эрика, приняв душ и обретя гораздо более бодрое выражение лица, спустилась вниз, Патрик уже поставил на стол креветки со всеми необходимыми добавлениями. Он также успел принести по пицце детям, чутко поняв, что другого способа избежать катастрофы прямо перед ужином не существует.

Все расселись, и Эрика как раз собиралась открыть рот, чтобы произнести: «Угощайтесь», когда Конни запустил обе руки в миску с креветками. Одна, две, три большие пригоршни креветок переместились на его тарелку, и в миске осталось меньше половины первоначального количества.

– М-м, вкуснота. Перед вами человек, знающий толк в креветках. – Конни с гордостью похлопал себя по животу и принялся за свою гору креветок.

Патрик, который сразу выложил два купленных им чертовски дорогих килограмма, лишь вздохнул и взял маленькую пригоршню, почти не занявшую места у него на тарелке. Эрика молча поступила так же и передала миску Бритте, которая мрачно высыпала себе остатки.

После неудачного ужина они постелили гостям в гостевой комнате и рано извинились под предлогом того, что Эрика нуждается в отдыхе. Показав Конни, где находится виски, Патрик с облегчением поднялся по лестнице в тишину и покой второго этажа.

Когда они наконец улеглись в постель, Патрик рассказал, чем занимался в течение дня. Он давно бросил попытки утаивать от Эрики свои полицейские дела, правда, знал, что она никому не передает его слов. Дойдя до эпизода с двумя пропавшими женщинами, он увидел, что она навострила уши.

– Я помню, что читала об этом. Значит, вы думаете, что нашли именно их?

– Я почти уверен. Иначе выходит слишком большое совпадение. Но всерьез расследовать это мы сможем, только получив отчет судмедэксперта, а пока надо рассматривать все возможные версии.

– А тебе не нужна помощь в поисках материала по истории вопроса?

Она оживленно повернулась к нему, и ее глаза загорелись знакомым огнем.

– Нет, нет и нет. Ты должна вести спокойную жизнь. Не забывай, что ты вообще-то на больничном.

– Да, но последняя проверка показала, что давление опять в норме. Я сойду с ума, если буду сидеть дома без дела. Я ведь даже не смогла начать новую книгу.

Книга об Александре Викнер и ее трагической гибели побила рекорды продаж, в результате чего с Эрикой подписали договор на еще одну книгу о реальном убийстве. Книга потребовала от нее колоссальных затрат, как временных, так и эмоциональных, и, отправив ее в мае в издательство, Эрика оказалась не в силах начинать какой-нибудь новый проект. Решающую роль сыграли слишком высокое давление и больничный лист, поэтому она нехотя полностью отложила работу над новой книгой на время после появления ребенка. Однако сидеть дома сложа руки ее не устраивало.

– Ведь Анника в отпуске и не может этим заняться. А собирать материал не так легко, как может показаться. Надо знать, где искать, а я знаю. Я же могу просто немножко посмотреть…

– Нет, и речи быть не может. Будем надеяться, что Конни со своими безумными родичами уедет завтра рано, и после этого ты должна только отдыхать, и точка! А сейчас помолчи, потому что я должен немного поговорить с малышом. Нам надо составить план его футбольной карьеры…

– Или ее.

– Или ее. Хотя тогда, наверное, будет гольф. В женском футболе денег пока еще нет.

Эрика лишь вздохнула, но послушно улеглась на спину, чтобы облегчить общение.

⁂

– А они не замечают, что ты удираешь на улицу?

Юхан, лежа на боку рядом с Линдой, щекотал ей лицо соломинкой.

– Нет, Якоб, видишь ли, мне доверяет. – Она сильно наморщила лоб, передразнивая серьезный тон брата. – Это он вынес с посещения многочисленных курсов по установлению хорошего контакта с молодежью. Самое ужасное, что ребята, кажется, тоже туда ходили, потому что некоторые из них прямо обожествляют Якоба. Хотя если ты вырос без отца, то, наверное, принимаешь что угодно. – Линда с раздражением оттолкнула соломинку, которой ее дразнил Юхан. – Прекрати.

– Что, уж и пошутить нельзя?

Увидев, что он обиделся, она наклонилась вперед и в качестве утешения поцеловала его. Сегодня плохой день. Утром начались месячные, значит, неделю она не сможет заниматься с Юханом любовью, и потом, необходимость жить с идеальным братом и его не менее идеальной женой действует ей на нервы.

– О, только бы годы шли побыстрее, чтобы я смогла вырваться из этой проклятой дыры!

Им приходилось шептать, чтобы не выдать своего укрытия на сеновале, но, желая придать словам веса, она ударила рукой по доскам.

– Значит, ты мечтаешь вырваться от меня тоже?

Лицо Юхана приняло еще более обиженное выражение, и она прикусила язык. Если она вырвется на мировые просторы, она даже не взглянет на такого, как Юхан, но, пока она торчит дома, в качестве развлечения он вполне годится. Правда, ему об этом знать незачем. Поэтому она, свернувшись клубочком, как ласковый котенок, подползла вплотную к нему. Никакого отклика не последовало, тогда она взяла его руку и положила поверх своего тела. Его пальцы, словно по собственному желанию, принялись перемещаться по ней, и она мысленно улыбнулась. Мужчинами так легко манипулировать.

– Ты ведь можешь поехать со мной?

Говоря это, она сознавала, что он никогда не сможет оторваться от Фьельбаки или, пожалуй прежде всего от брата. Иногда ее интересовало, может ли он пойти хотя бы в туалет, не спросив разрешения у Роберта.

– А ты с отцом разговаривала? – уклонившись от ответа, спросил Юхан. – Что он говорит по поводу того, что ты собираешься свалить?

– А что ему говорить? Еще год он вправе решать за меня, но как только мне исполнится восемнадцать, он больше ни фига не сможет мне сказать. И это доводит его до бешенства. Иногда мне кажется, что ему хотелось бы занести нас в свои проклятые бухгалтерские книги. Якоб – дебет, Линда – кредит.

– Что еще за дебет?

– Это экономические термины, тебе они ни к чему, – засмеялась в ответ Линда.

– Меня интересует, как было бы, если б я… – Юхан, покусывая соломинку, устремил невидящий взгляд куда-то позади нее.

– Как было бы, если что?

– Если бы отец не лишился всех денег. Тогда, видимо, в господском доме жили бы мы, а вы с дядей Габриэлем и тетей Лайне сидели бы в нашей лачуге.

– Да уж, вот была бы картина. Мать в лачуге. Бедная как церковная мышь.

Линда закинула голову назад и расхохоталась от всей души, поэтому Юхану пришлось на нее зашикать, чтобы не донеслось до дома Якоба и Мариты, до которого от амбара было рукой подать.

– Тогда отец, возможно, был бы еще жив. И мать не сидела бы целыми днями со своими проклятыми альбомами.

– Но он ведь не из-за денег…

– Тебе это неизвестно. Откуда тебе, черт возьми, знать, почему он так поступил! – Его голос поднялся на октаву и стал пронзительным.

– Это же всем известно.

Оборот, который принял разговор, Линде не нравился, и она не решалась посмотреть Юхану в глаза. Семейная вражда и все с ней связанное были до сих пор, по молчаливому соглашению, запретной темой.

– Все думают, будто знают, хотя на самом деле не знают ни хрена. И чертовски обидно, что в нашей усадьбе живет твой братец.

– Якоб же не виноват, что так получилось. – Казалось странным защищать брата, которого она чаще всего осыпала ругательствами, но все-таки в ней заговорила родная кровь. – Он получил усадьбу от деда, и к тому же он всегда первым защищает Юханнеса.

Юхан знал, что она права, и злость отпустила. Просто ему иногда становилось чертовски больно, когда Линда говорила о своей семье, тем самым напоминая ему, чего лишился он сам. Сказать ей об этом он не решался, но часто считал, что она проявляет неблагодарность. У нее и ее семьи есть все, у его семьи – ничего. Где же тут справедливость?

Вместе с тем он все прощал ей. Юхан никогда еще никого так горячо не любил, и один лишь вид ее стройного тела рядом вызывал в нем огонь. Иногда он не мог поверить, что это правда. Что такой ангел хочет тратить на него время. Однако ему хватало ума не терять энергию на сомнения в отношении своей удачи, поэтому он старался закрывать глаза на будущее и наслаждаться нынешней ситуацией. Юхан притянул ее поближе к себе и, вдыхая аромат ее волос, прикрыл глаза. Он расстегнул верхнюю пуговицу ее джинсов, но Линда остановила его:

– Не надо, у меня месячные. Давай лучше я.

Она расстегнула ему брюки, и он лег на спину. Под опущенными веками перед ним замерцало небо.

⁂

Прошел всего один день с тех пор, как они нашли труп женщины, а Патрика уже мучило нетерпение. Ведь где-то находится человек, который интересуется, где она. Размышляет, волнуется, устремляет мысли во все более страшном направлении. Ужасно, что в этом случае даже самые худшие опасения оправданны. Больше всего Патрику хотелось узнать, кто эта женщина, чтобы оповестить тех, кто ее любит. Все лучше, чем неизвестность, даже смерть. Психологическая переработка скорби не может начаться раньше, чем знаешь, что оплакиваешь. Приносить такое известие будет нелегко, но Патрик уже мысленно взял ответственность на себя, сознавая, что это важная часть его работы. Облегчать и поддерживать. Но прежде всего узнать, что произошло с тем, кого они любили.

Безрезультатность звонков Мартина накануне сразу во много раз усложнила работу по идентификации. В ближайших округах о пропаже женщины не заявляли, а значит, искать предстояло по всей Швеции, возможно, даже за ее пределами. На мгновение задача показалась невыполнимой, но Патрик быстро отбросил эту мысль. В настоящий момент интересы неизвестной женщины представляют только они.

В дверь деликатно постучал Мартин.

– Как ты хочешь, чтобы я действовал дальше? Расширял круг поиска, или начал с районов крупных городов, или?.. – Он вопросительно поднял брови и плечи.

Патрик сразу почувствовал тяжесть ответственности за расследование. Ничто, собственно, ни на одно из направлений не указывает, но ведь с чего-то начинать нужно.

– Проверь районы крупных городов. С Гётеборгом мы уже разобрались, так что для начала возьми Стокгольм и Мальмё. Мы, вероятно, скоро получим первый отчет от судмедэкспертов, и, если повезет, они, возможно, сообщат нам что-нибудь полезное.

– О’кей. – Ударив по пути ладонью по двери, Мартин вышел, чтобы направиться к себе в кабинет. Пронзительный звонок из приемной заставил его развернуться и пойти впускать посетителя. Обычно этим занималась Анника, но в ее отсутствие им приходилось обходиться собственными силами.

Девушка выглядела взволнованной. Худенькая, с двумя длинными светлыми косами и огромным рюкзаком на спине.

– I want to speak to someone in charge[3].

Она говорила по-английски с сильным акцентом, и Мартин предположил, что с немецким. Открыв дверь, он показал ей рукой заходить. Затем прокричал в глубь коридора: «Патрик, к тебе пришли!»

Он с опозданием подумал, что, наверное, следовало сперва узнать, какое у нее дело, но Патрик уже высунул голову из кабинета, и девушка направилась в его сторону.

– Are you the man in charge?[4]

На секунду у Патрика возник соблазн отправить ее к Мелльбергу, который чисто технически являлся главным начальником, но, увидев ее растерянное выражение лица, решил избавить ее от такого переживания. Послать хорошенькую девушку к Мелльбергу – это все равно что послать овцу на бойню, и его природный инстинкт защитника взял верх.

– Yes, how can I help you?[5]

Он жестом показал ей заходить и садиться на стул перед письменным столом. Она с удивительной легкостью сняла огромный рюкзак и осторожно прислонила его к стене возле двери.

– My English is very bad. You speak German?[6]

Патрик прикинул свои школьные познания в немецком. Ответ целиком зависит от того, что она понимает под «говорить по-немецки». Он мог заказать пиво и попросить счет, но подозревал, что она находится здесь не в качестве официантки.

– Немножко говорю, – с трудом ответил он на ее родном языке и повертел рукой, показывая, что «так себе».

Девушка, похоже, вполне удовлетворилась и заговорила медленно и четко, давая ему шанс понять ее. К своему удивлению, Патрик заметил, что знает больше, чем думал, и хотя каждое слово он не понимал, но общий смысл улавливал.

Она представилась как Лиза Форстер. Судя по всему, она приходила неделю назад и заявила об исчезновении своей подруги Тани. Она разговаривала здесь, в отделении, с полицейским, который пообещал связаться с ней, когда что-нибудь узнает. Прошла уже целая неделя, а ей так ничего и не сообщили. На ее лице было крупными буквами написано беспокойство, и Патрик отнесся к ее рассказу серьезно.

Таня и Лиза встретились в поезде, по пути в Швецию. Они обе были из Северной Германии, но раньше друг друга не знали. У них незамедлительно установился душевный контакт, Лиза сказала, что они стали словно сестры. У Лизы определенных планов на путешествие по Швеции не было, и поэтому Таня предложила ей поехать вместе с ней в маленький поселок на западном побережье Швеции под названием Фьельбака.

– Почему именно во Фьельбаку? – путаясь в немецкой грамматике, спросил Патрик.

Ответ получился расплывчатым. Как раз эту тему Таня с ней особенно открыто не обсуждала, и Лиза призналась, что толком не знает. Таня рассказала только, что у нее там есть дело. Она сказала, что, разобравшись с ним, они смогут продолжить поездку по Швеции, но сначала ей необходимо кое-что поискать. Тема казалась деликатной, и Лиза дальше расспрашивать не стала. Она просто обрадовалась обретению попутчицы и с удовольствием отправилась с ней, независимо от того, по какой причине Таня туда ехала.

Они прожили три дня в кемпинге в местечке Сельвик, а потом Таня пропала. Она ушла утром, сказав, что у нее днем есть дело и что она вернется ближе к вечеру. Когда настала вторая половина дня, потом вечер и ночь, беспокойство Лизы нарастало по мере движения часовой стрелки. На следующее утро она в турбюро на площади Ингрид Бергман узнала, где находится ближайшее отделение полиции. Заявление у нее приняли, и теперь ее интересовало, что произошло.

Патрик был озадачен. Насколько ему известно, никаких заявлений о пропаже людей они не получали, и сейчас он почувствовал, как в районе желудка собирается ком. Ответ на вопрос о приметах Тани укрепил его опасения. Все рассказанное Лизой о подруге совпадало с убитой женщиной из Королевского ущелья, и когда он с тяжелым сердцем показал фотографию покойной, всхлипывания Лизы подтвердили его предчувствия. Мартин может перестать звонить, и кого-то придется призвать к ответу за то, что заявлению о пропаже Тани не дали должного хода. Они понапрасну потеряли много драгоценных часов, и Патрик не питал особых сомнений относительно того, где ему следует искать виновного.

⁂

Эрика проснулась, когда Патрик уже уехал на работу. Спала она в этот раз на удивление крепко, и ей ничего не снилось. Она посмотрела на часы. Они показывали девять, а с нижнего этажа не доносилось ни звука.

Немногим позже кофейник был уже поставлен, и Эрика начала накрывать завтрак для себя и гостей. Те ввалились на кухню один за другим, один заспаннее другого, но, принявшись за завтрак, они быстро взбодрились.

– Дальше вы собирались в Костер?

Вопрос Эрика задала из вежливости и в надежде от них избавиться.

– Ну, мы с Бриттой вчера вечером это обсудили и подумали, что раз уж мы все равно тут и погода такая хорошая, то мы, пожалуй, съездим днем на какой-нибудь из здешних островов, – быстро переглянувшись с женой, сказал Конни. – У вас ведь есть катер?

– Да, конечно, есть… – нехотя призналась Эрика. – Правда, я не совсем уверена, что Патрик хотел бы его одалживать. Принимая во внимание страховку и все такое… – поспешно скомкала ответ Эрика. От мысли, что они останутся хотя бы на несколько часов дольше условленного, у нее от раздражения стали подкашиваться ноги.

– Да, но мы подумали, что, возможно, ты смогла бы отвезти нас в какое-нибудь хорошее место, а когда мы захотим обратно домой, мы тебе позвоним.

Подходящих слов она сразу не нашла, и Конни воспринял это как молчаливое согласие. Эрика молила высшие силы о терпении и уговаривала себя, что не стоит ссориться с родственниками только ради того, чтобы избавиться от их общества на несколько часов раньше. К тому же она избавится от общения с ними в течение дня, и можно надеяться, что они потом уедут еще до прихода Патрика с работы. Она уже решила, что приготовит что-нибудь особенное, и у них будет душевный вечер. Ведь он все-таки в отпуске. И кто знает, сколько времени они смогут уделять друг другу после рождения ребенка – лучше пользоваться случаем.

Когда все семейство Флуд после долгих препирательств собрало купальные принадлежности, они отправились к пристани. Катер – маленькая синяя деревянная лодочка – был низким, заходить в него с берега было трудно, и Эрике потребовалась изрядно помучиться с такой огромной телесной массой. Прокружив час в поисках для гостей «пустынной скалы или лучше пляжа», она наконец нашла маленькую бухту, которую остальные туристы каким-то чудом упустили, и потом двинулась к дому. Выбраться на берег самостоятельно оказалось невозможно, поэтому пришлось жалобно попросить о помощи нескольких проходивших мимо купальщиков.

Потная, разгоряченная и злая, она ехала домой, но перед самым зданием парусного клуба передумала и вместо того, чтобы поехать прямо в сторону Сельвика, быстро повернула налево. Обогнув гору справа, она миновала стадион и жилой комплекс «Куллен» и припарковалась перед библиотекой. Если целый день просидеть дома без дела, можно окончательно сойти с ума. Пусть Патрик потом ругается, но помощь со сбором материала он получит, хочет он того или нет!

⁂

Приехав в отделение полиции, Эрнст нетвердым шагом направился в сторону кабинета Хедстрёма. Уже когда Патрик позвонил ему на мобильный и с металлом в голосе велел немедленно ехать в отделение, он заподозрил, что над ним нависла опасность. Он покопался в памяти, пытаясь сообразить, на чем его могли поймать, но был вынужден признать, что выбор слишком большой для того, чтобы угадать безошибочно. Он являлся истинным мастером находить легкие пути и давно возвел обман в вид искусства.

– Садись.

Он покорно подчинился приказу Патрика и для защиты от приближающейся бури принял непокорный вид.

– Чем вызвана такая безумная спешка? Я занимался делом, и ты не имеешь права грубо срывать меня сюда только потому, что тебя временно назначили отвечать за расследование.

Нападение – лучшая форма защиты, но, судя по все больше мрачнеющему выражению лица Патрика, в этом случае это был неверный путь.

– Ты на прошлой неделе принимал заявление о пропавшей немецкой туристке?

Дьявол. Об этом он забыл. Маленькая блондиночка пришла прямо перед ланчем, и он просто постарался от нее побыстрее отделаться, чтобы успеть поесть. Ведь обычно эти заявления о пропавших друзьях серьезного отношения не требовали. Чаще всего друзья обнаруживались в хлам пьяными в какой-нибудь канаве, или оказывалось, что они отправились домой к какому-нибудь парню. Черт побери! Он понял, что за это придется поплатиться. Надо же, он не связал это с найденной вчера девушкой, но задним числом соображать легко. Сейчас нужно минимизировать потери.

– Ну да, наверное, принимал.

– Наверное! – Обычно спокойный голос Патрика гремел в маленьком помещении подобно грому. – Либо ты принимал заявление, либо нет. Третьего не дано. Если же ты принял заявление, то, черт… где оно? – Патрик был настолько взбешен, что запинался. – Ты понимаешь, во что это обошлось расследованию в плане времени?

– Да, конечно, получилось неудачно, но откуда мне было знать …

– Тебе надо не знать, а выполнять свою работу. Надеюсь, мне никогда больше не придется сталкиваться с подобным. А сейчас нам придется наверстывать драгоценные часы.

– Могу ли я что-нибудь … – Эрнст сделал голос максимально смиренным и всем своим видом постарался изобразить раскаяние. В глубине души он проклинал все на свете за то, что какой-то мальчишка разговаривает с ним таким образом, но поскольку Хедстрём теперь, похоже, стал ушами Мелльберга, еще усугублять ситуацию было бы глупо.

– Ты уже сделал достаточно. Мы с Мартином продолжим заниматься расследованием. А ты займешься поступающими сигналами. Мы получили заявление об ограблении виллы в Шепстаде. Я поговорил с Мелльбергом и получил санкцию на то, чтобы ты поехал туда один.

Показывая, что разговор окончен, Патрик повернулся к Эрнсту спиной и принялся так неистово стучать по клавиатуре, что раздавались громкие щелчки.

Эрнст, ворча, двинулся прочь. Все-таки ничего уж такого безумно страшного не произошло – подумаешь, не написал один-единственный маленький рапорт. В подходящий момент он поговорит с Мелльбергом о том, насколько уместно назначать человека с такой неуравновешенной психикой ответственным за расследование убийства. Да, черт возьми, непременно поговорит.

⁂

По прыщавому парню перед ним можно было изучать летаргию. На его лице читалась безнадежность, ему явно уже давно вдолбили мысль о бессмысленности существования. Подобные признаки были хорошо знакомы Якобу, и он не мог не рассматривать это как вызов. Он знал, что обладает властью направить жизнь мальчика в совершенно ином направлении, но, насколько хорошо ему это удастся, будет зависеть исключительно от того, есть ли у самого мальчика хоть какое-нибудь желание, чтобы его перетянули на правильный путь.

В региональной общине работу Якоба с молодежью хорошо знали и уважали. К нему на хутор попадали многие сломленные души, чтобы потом уехать оттуда продуктивными гражданами общества. Религиозный аспект, правда, от посторонних умалчивался, поскольку государственные ассигнования держались на зыбкой основе. Всегда находятся неверующие люди, которые кричат: «Секта!», как только что-либо выходит за рамки их ограниченного взгляда на суть религии.

Бóльшую часть уважения Якоб заработал благодаря собственным заслугам, но он не мог отрицать, что какую-то долю можно приписать тому, что он приходится внуком Эфраиму Хульту, «Проповеднику». Дед, правда, не принадлежал именно к этой общине, но его репутация была столь широко известна на побережье Бухулена, что она вызывала отклик во всех свободных религиозных объединениях. Ортодоксальная шведская церковь, естественно, считала Проповедника шарлатаном, но, с другой стороны, такого мнения придерживались все те, кто предпочитал ограничиваться чтением проповедей по воскресеньям перед пустыми церковными скамьями, поэтому свободные христианские объединения не обращали на это особого внимания.

Работа с трудными и злоупотребляющими подростками заполняла жизнь Якоба уже почти десятилетие, но теперь она не приносила ему того удовлетворения, как раньше. В свое время он принимал активное участие в налаживании деятельности на хуторе для перевоспитания подростков, но работа больше не заполняла пустоту, с которой он жил всю жизнь. Ему чего-то не хватало, и погоня за этим неизвестным «чем-то» его пугала. Он долгое время думал, что крепко стоит на земле, а сейчас ощущал тревожное покачивание под ногами и страшился пропасти, которая могла разверзнуться и поглотить его целиком, и телом, и душой. Как много раз он, твердый в своем убеждении, с умным видом подчеркивал, что сомнение – первейшее орудие дьявола, не зная, что однажды сам окажется в подобном состоянии.

Он встал и прошел за спину мальчика. Глядя в выходящее на озеро окно, он видел лишь собственное отражение в стекле. «Сильный, здоровый мужчина», – иронично размышлял он. Черные волосы коротко подстрижены – Марита, стригущая его дома, справляется со своей задачей отлично. Изящно вылепленное лицо с тонкими чертами, но без оттенка женственности. Не худой и не особенно полный; его телосложение можно определить как нормальное. Но главным достоинством Якоба были глаза – ярко-голубые, с уникальной способностью казаться одновременно ласковыми и пронизывающими. Эти глаза помогли ему наставить многих на путь истинный. Он знал это и пользовался этим.

Но не сегодня. Собственные демоны мешали ему сосредоточиться на чьих-то других проблемах, и воспринимать слова мальчика было легче, не глядя на него. Оторвав взгляд от собственного отражения, он посмотрел на озеро и простиравшийся на десятки километров лес. Стояла такая жара, что Якоб мог видеть, как воздух вибрирует над водой. Большой хутор они купили дешево, поскольку им долгие годы не занимались и он пребывал в сильном запустении, и в результате многих часов напряженной совместной работы они привели его в нынешнее состояние. Никакой роскоши, но свежо, чисто и уютно. Представитель муниципалитета всегда восхищался домом и красивыми окрестностями и разглагольствовал о положительном влиянии, которое это должно иметь на бедных не приспособленных к жизни мальчиков и девочек. С получением ассигнований проблем у них пока не возникало, и в течение десяти лет своего существования деятельность протекала успешно. Значит, проблема присутствует только у него в голове, в душе?

Возможно, к выбору неправильного направления на решающем перепутье его подтолкнуло напряжение в повседневной жизни. Он взял сестру к себе в дом без малейших колебаний. Кто, если не Якоб, смог бы успокоить ее душу и укротить ее бунтарский характер? Но она оказалась для него непосильным соперником в психологической борьбе, и в то время как ее «я» с каждым днем набирало силу, он чувствовал, что постоянное раздражение подрывало весь его фундамент. Иногда он, сжимая кулаки, думал, что она глупая, бездарная девчонка, заслуживающая, чтобы семья сбыла ее с рук. Однако это противоречило христианскому мышлению, и следствием каждой такой мысли всегда становились часы самоанализа и усердное изучение Библии в надежде обрести силу.

Внешне он по-прежнему являл собой скалу надежности и оптимизма. Якоб знал, что люди в его окружении нуждаются в нем как человеке, на которого они всегда могут опереться, и пока был не готов пожертвовать этим своим образом. С тех самых пор как он победил сильно мучившую его одно время болезнь, он боролся за то, чтобы не потерять контроль над существованием. Однако усилия по поддержанию внешней невозмутимости истощали его последние ресурсы, и пропасть приближалась семимильными шагами. Он вновь задумался над иронией в том, что круг после стольких лет замкнулся. Полученное известие заставило его на секунду сделать невозможное. Усомниться. Сомнение продолжалось всего мгновение, но оно образовало малюсенькую трещину в плотной основе, придававшей его жизни цельность, и эта трещинка все больше увеличивалась.

Якоб отогнал эти мысли и заставил себя сосредоточиться на стоящем перед ним парне и его жалком существовании. Вопросы, которые он задавал, появлялись автоматически, равно как и сочувственная улыбка, всегда имевшаяся у него в запасе для новой паршивой овцы стада.

Еще один день. Еще один сломленный человек, нуждающийся в излечении. Конца этому не видно. Но даже Богу на седьмой день нужно было отдохнуть.

⁂

Забрав с острова теперь уже ярко-розовое семейство, Эрика с нетерпением ждала прихода Патрика. Она также высматривала признаки того, что Конни с семьей начинают собирать свои пожитки, но было уже половина шестого, а они не предпринимали никаких попыток тронуться в путь. Эрика решила немного подождать, пока не найдет какой-нибудь деликатный способ спросить, не следует ли им скоро ехать, но от детского крика у нее начиналась сильная головная боль, поэтому особенно оттягивать было нельзя. Она с облегчением услышала, как по лестнице поднимается Патрик, и побрела его встречать.

– Привет, дорогой. – Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы его поцеловать.

– Привет. Они еще не уехали? – Патрик говорил тихо, заглядывая в гостиную.

– Нет, и они, похоже, не предпринимают никаких конкретных действий в этом направлении. Что нам, черт возьми, делать? – Эрика отвечала столь же тихо и закатила глаза, показывая свое недовольство ситуацией.

– Они же не могут, не спросив, просто остаться еще на день? Или могут? – с озабоченным видом произнес Патрик.

Эрика фыркнула.

– Если бы ты знал, сколько у моих родителей бывало летом гостей, которые собирались остановиться только на денек, а потом оставались на неделю, ожидая, что их будут обслуживать и бесплатно кормить. Люди ненормальные. А родственники всегда хуже всех.

У Патрика сделался испуганный вид.

– Нельзя же, чтобы они остались на неделю? Нам надо что-то предпринять. Ты не можешь сказать им, что они должны уехать?

– Я? Почему говорить им это должна я?

– Вообще-то они твои родственники.

Эрике пришлось признать, что это – аргумент. Значит, оставалось проглотить горькую пилюлю. Она пошла в гостиную, чтобы узнать о планах гостей, но так и не успела.

– Что мы будем есть? – Четыре пары глаз повернулись к ней с надеждой.

– О… – Эрика сбилась от чистой растерянности перед наглостью. Она быстро перебрала в голове все, что есть в морозилке. – Спагетти с мясным фаршем. Через час.

Когда она вышла на кухню к Патрику, ей хотелось дать самой себе пинка.

– Что они сказали? Когда они уедут?

– Не знаю. Но через час будут есть спагетти с фаршем, – проговорила Эрика, не глядя Патрику в глаза.

– Ты ничего не сказала? – Теперь настала очередь Патрика закатывать глаза.

– Это не так просто. Попробуй сам, тогда увидишь, – прошипела в ответ Эрика и принялась с бряцанием доставать кастрюли и сотейники. – Придется сжать зубы еще на вечер. Завтра я им скажу. Начинай лучше крошить лук, я не в силах одна приготовить ужин на шесть человек.

Некоторое время они работали в давящей тишине, но потом Эрика не смогла дольше сдерживаться.

– Я сегодня была в библиотеке и нашла кое-какой материал, который может тебе пригодиться. Он лежит там. – Она кивнула в сторону кухонного стола. Там аккуратной кучкой лежала основательная пачка откопированных листов.

– Я же сказал, чтобы ты не…

– Да-да, знаю. Но дело сделано, и это было очень приятно в качестве разнообразия, гораздо лучше, чем сидеть дома и пялиться в стены. Так что не нуди.

Патрик, к этому времени уже усвоивший, когда бывает лучше промолчать, уселся за стол, и начал просматривать материал. Там оказались газетные статьи о двух исчезнувших девушках, и он читал с большим интересом.

– Черт, как здорово! Знаешь, я возьму это завтра с собой на работу и почитаю подробнее, но смотрится потрясающе.

Он подошел к плите, встал позади Эрики и положил руки на ее выступающий живот.

– Я вовсе не хочу занудствовать. Я просто волнуюсь за тебя и малыша.

– Я знаю. – Эрика обернулась и обняла его за шею. – Но я вообще-то не из фарфора, и если раньше женщины могли работать в поле, пока чуть ли не там и рожали, то уж, наверное, я могу посидеть в библиотеке, переворачивая листы, без того чтобы что-то случилось.

– Да, ладно. Понятно. – Он вздохнул. – Как только мы избавимся от наших постояльцев, мы сможем больше заботиться друг о друге. Обещай, что скажешь, если захочешь, чтобы я в какой-нибудь день остался дома. В отделении знают, что я работаю по собственной инициативе и что на первом месте для меня ты.

– Обещаю. А сейчас лучше помоги мне приготовить еду, тогда детки, возможно, угомонятся.

– Едва ли. Может, стоит дать им перед едой по стаканчику виски, тогда они, наверное, заснут. – Он лукаво улыбнулся.

– Фу, какой ты страшный человек. Принеси лучше по стаканчику Конни и Бритте, тогда, по крайней мере, у них будет хорошее настроение.

Патрик последовал ее совету и с грустью смотрел, как быстро понижается уровень в бутылке его лучшего солодового виски. Если гости останутся еще на несколько дней, его коллекцию виски будет уже никогда не восстановить.

Лето 1979 года

Она с величайшей осторожностью открыла глаза. Причиной тому была дикая головная боль, от которой ныли даже корни волос. Как ни странно, никакой разницы по сравнению с тем, когда глаза были закрыты, не обнаружилось. Ее по-прежнему окружала кромешная тьма. На мгновение пришла паническая мысль, что она ослепла. Возможно, выпитый вчера самогон был плохим – она слышала истории о том, как молодые люди слепли, выпив самогона. Через несколько секунд кое-что вокруг начало слабо проступать, и она поняла, что со зрением все в порядке, просто здесь нет света. Она посмотрела вверх, чтобы проверить, не увидит ли звездное небо или месяц, если лежит на улице, но сразу сообразила, что так темно летом не бывает и она должна была бы увидеть нежный северный летний свет.

Пощупав то, на чем лежала, она зачерпнула пригоршню похожей на песок земли, которая просыпалась у нее между пальцами. Чувствовался сильный запах перегноя, сладковатый и тошнотворный, и у нее возникло ощущение, что она под землей. Ее охватила паника. Начала развиваться клаустрофобия. Не зная размеров пространства, она вообразила, что стены медленно приближаются к ней, охватывают ее. Почувствовав, будто воздух начинает кончаться, она схватилась за шею, но потом заставила себя сделать несколько спокойных глубоких вдохов, чтобы подавить панику.

Было холодно, и она сразу обнаружила, что на ней нет ничего, кроме трусиков. Тело в нескольких местах болело, она с дрожью притянула колени к подбородку и обхватила ноги руками. Первая паника уступила место такому сильному страху, что казалось, будто он вонзается ей в кости. Как она сюда попала? И почему? Кто ее раздел? Мозг оказался способен ответить лишь, что ей едва ли захочется узнать ответ на эти вопросы. С ней произошло что-то плохое, и она не знает, что именно, но оно во много раз усиливало парализовавший ее страх.

На руке вдруг появилась полоска света, и она автоматически подняла глаза к его источнику. Маленькая щелочка проступала на темном, как бархат, черном фоне, и она заставила себя подняться на ноги и позвала на помощь. Никакой реакции. Встав на цыпочки, она попыталась дотянуться до источника света, но даже не приблизилась к нему. Зато почувствовала, как что-то закапало на поднятое вверх лицо. Капли воды превратились в ручеек, и она сразу ощутила сильную жажду. Даже не подумав, она инстинктивно открыла рот, чтобы всосать жидкость, жадно, большими глотками. Поначалу бóльшая часть проливалась мимо, но через несколько секунд она подстроилась и стала лихорадочно пить. Потом ей показалось, будто все окутал туман, и помещение завертелось. И настала сплошная темнота.

Линда, вопреки обыкновению, проснулась рано, но все-таки попыталась снова заснуть. Накануне вечером или ночью, если проявлять педантичность, она пробыла с Юханом допоздна и сейчас от недостатка сна ощущала нечто вроде легкого похмелья. Но впервые за последние месяцы она слышала, как по крыше стучит дождь. Комната, которую обустроили для нее Якоб и Марита, находилась прямо под коньком крыши, и звук стучащего по черепице дождя был настолько громким, что, казалось, эхом отдавался у Линды в висках.

Вместе с тем она впервые за долгое время проснулась утром в прохладной спальне. Жара продержалась почти два месяца и установила рекорд: лето выдалось самым жарким за последние сто лет. Поначалу Линда приветствовала палящее солнце, но несколько недель назад прелесть новизны ушла, и ей стало ненавистным просыпаться между влажными от пота простынями. Поэтому тем большее удовольствие доставлял сейчас проникавший под потолочные балки свежий прохладный воздух. Линда скинула тонкое одеяло и дала телу возможность почувствовать приятную температуру. Совершенно нетипично для себя она решила встать прежде, чем кто-нибудь выгонит ее из постели. Может, для разнообразия даже неплохо позавтракать не в одиночестве. С кухни доносилось звяканье расставляемой посуды, поэтому Линда надела короткое кимоно и сунула ноги в тапочки.

В кухне ее раннее появление вызвало удивление на лицах. Там уже собралось все семейство – Якоб, Марита, Вильям и Петра, но, когда Линда уселась на один из свободных стульев и принялась делать бутерброд, приглушенный разговор за столом резко оборвался.

– Приятно, что ты в виде исключения захотела составить нам компанию, но я бы еще больше обрадовался, если бы ты, когда спускаешься вниз, надевала чуть больше одежды. Подумай о детях.

От долбаного лицемерия Якоба у Линды подступила тошнота. Только чтобы позлить его, она слегка ослабила пояс тонкого кимоно так, что в вырезе показалась одна грудь. Лицо Якоба побелело, но он почему-то оказался не в силах вступать с сестрой в борьбу и промолчал. Вильям и Петра смотрели на нее с восхищением, и она стала строить им гримасы, отчего оба зашлись от смеха. Она не могла не признать, что дети очень славные, но со временем Якоб с Маритой их наверняка испортят. Получив полный курс религиозного воспитания, они утратят жизнерадостность.

– Так, успокойтесь. Во время еды сидите за столом как следует. Спусти ногу со стула, Петра, и сиди как большая девочка. Вильям, закрывай рот, когда ешь. Я не хочу видеть, что ты жуешь.

Смех детей затих, и они сели прямо, точно два оловянных солдатика с пустыми неподвижными взглядами. Линда вздохнула. Иногда ей прямо не верилось, что они с Якобом действительно родственники. Она была убеждена, что не существует брата с сестрой, более непохожих друг на друга, чем она и Якоб. Чертовски несправедливо, что он – любимчик родителей, которого те постоянно возносят до небес, а ее они только пилят. Разве она виновата в том, что появилась на свет поздно и внепланово, когда родители уже настроились больше не возиться с малышами? Или многолетняя болезнь Якоба до ее рождения отбила у них желание вновь подвергаться чему-то подобному. Конечно, она понимала весь ужас того, что он чуть не умер, но за что тут наказывать ее? Ведь не она навлекла на него болезнь.

После того как Якоба объявили здоровым, его продолжали баловать так же, как во время болезни. Казалось, будто родители рассматривают каждый день его жизни как подарок от Бога, а ее жизнь доставляла им только неприятности и хлопоты. Не говоря уже о дедушке и Якобе. Конечно, она понимала, что у них была особая связь после того, что дед сделал для Якоба, но ведь это не означало, что у него в душе не должно было оставаться места для других внуков. Дед, правда, умер до ее рождения, так что ей не пришлось сталкиваться с его равнодушием, но она знала от Юхана, что на них с Робертом благосклонность деда не распространялась, и им пришлось наблюдать, как все его внимание сосредоточивалось на кузене Якобе. Будь дед еще жив, наверняка та же участь постигла бы и ее.

От несправедливости во всем у нее к глазам подступили слезы, но Линда, как уже много раз раньше, подавила их. Она не собиралась доставлять Якобу удовольствие видеть ее слезы и тем самым давать возможность опять выступить в роли спасителя. Она знала, что у него чешутся руки направить ее жизнь на правильный путь, но она скорей бы умерла, чем стала таким ковриком для вытирания ног, как он. Возможно, хорошие девочки попадают на небо, но она намеревалась пойти намного дальше этого. Лучше погибнуть с шумом и грохотом, чем влачить такую жалкую жизнь, как влачит старший брат, пребывающий в убеждении, что его все любят.

– У тебя есть на сегодня какие-нибудь планы? Мне требуется небольшая помощь по хозяйству.

Задавая Линде вопрос, Марита спокойно делала новые бутерброды детям. Заботливая женщина с обычным лицом и небольшим лишним весом. Линда всегда считала, что Якоб мог бы найти себе получше. Ей представилась картина брата с невесткой в спальне. Наверняка они, верные долгу, занимаются этим раз в месяц, с выключенным светом, и невестка одета в закрытую ночную рубашку до щиколоток. При мысли об этом она захихикала, и остальные посмотрели на нее с интересом.

– Эй, Марита задала тебе вопрос. Ты можешь ей сегодня помочь по хозяйству? Знаешь, ты все-таки живешь не в пансионате.

– Да, да, я слышала с первого раза. Тебе незачем читать мне нотации. И нет, сегодня я тебе помочь не могу. Мне надо… – Она искала подходящее оправдание. – Я должна присмотреть за Сирокко. Он вчера немного хромал.

Ее оправдание встретили скептическими взглядами, и Линда приняла самое воинствующее выражение лица, приготовившись к борьбе. Однако, к ее удивлению, невзирая на очевидную ложь, сегодня все оказались не в силах с ней воевать. Победа осталась за ней: впереди еще один день безделья.

⁂

Желание выйти на улицу и встать под дождь, подняв лицо к небу и подставив его струям воды, было непреодолимым. Но некоторые вещи взрослому человеку позволять себе нельзя, особенно когда ты на работе, и Мартину пришлось подавить ребяческий импульс. Но все равно было приятно. Державшие их последние два месяца в плену духоту и жару смывало одним мощным ливнем. Благодаря распахнутому окну Мартин мог ощущать запах дождя. На ближайшую к окну часть письменного стола брызгало водой, но Мартин переместил оттуда все бумаги, поэтому ничего страшного в этом не было. Зато он мог почувствовать аромат прохлады.

Патрик позвонил и сказал, что проспал, поэтому Мартин для разнообразия оказался на работе первым. Накануне, после обнаружения оплошности Эрнста, в отделении царило подавленное настроение, так что приятно было посидеть в тишине и покое и обдумать последнее развитие событий. Он не завидовал Патрику, которому предстояло оповестить родственников женщины, но он тоже сознавал, что определенность является первым шагом к врачующей части психологической переработки скорби. Правда, они, вероятно, даже не знали о том, что она пропала, поэтому известие станет для них шоком. Сейчас первым делом требовалось их найти, и одна из сегодняшних задач Мартина заключалась в том, чтобы связаться с немецкими коллегами. Ему хотелось надеяться, что с ними можно будет общаться по-английски, иначе у него возникнут проблемы. Он достаточно хорошо помнил «школьный немецкий» Патрика, чтобы, послушав, как тот с трудом разговаривал с подругой Тани, не ждать от его познаний в немецком особой помощи.

Он как раз собирался поднять трубку, чтобы позвонить в Германию, когда его опередил пронзительный звонок. Когда он услышал, что звонят из судебно-медицинской лаборатории Гётеборга, пульс у него слегка участился и он потянулся за блокнотом. Вообще-то им следовало отчитываться Патрику, но, поскольку тот еще не пришел, придется довольствоваться Мартином.

– Вы там, в глуши, похоже, начали попадать в переделки.

Судмедэксперт Торд Педерсен намекал на вскрытие Алекс Викнер, которое он производил полтора года назад и которое положило начало одному из пока что крайне немногочисленных расследований убийства в отделении полиции Танумсхеде.

– Да, уже впору задуматься, не попало ли нам что-нибудь в воду. По статистике убийств мы, пожалуй, скоро догоним Стокгольм.

Легкий юмористический тон был для них, как и для многих людей их профессии, часто сталкивавшихся со смертью и несчастьем, способом справляться с ежедневной рабочей ситуацией и вовсе не влиял на понимание серьезности того, чем они занимались.

– Вы уже успели ее вскрыть? Я думал, что в такую жару народ лишает друг друга жизни чаще, чем когда-либо, – продолжил Мартин.

– По сути, ты прав. Мы замечаем, что из-за жары народ более вспыльчив, но в последние дни у нас образовался некоторый спад, поэтому мы успели заняться вашим делом быстрее, чем думали.

– Тогда рассказывай. – Мартин затаил дыхание. Многое в успехе расследования зависит от того, насколько много смогут сообщить судмедэксперты.

– Ну, ясно, что вы имеете дело не с самым симпатичным персонажем. Определить причину смерти не составило труда: женщину задушили, но действительно примечательным является то, что с ней делали до наступления смерти.

Педерсен сделал паузу и, судя по звуку, надел очки.

– Да? – Мартин не мог скрыть нетерпения.

– Сейчас посмотрим… Вы потом получите это по факсу… Хм.

– Педерсен стал просматривать текст, и у Мартина вспотела рука, судорожно сжимавшая трубку.

– Да, вот оно. Четырнадцать переломов в разных местах скелета. Судя по различной степени заживления, все причинены до наступления смерти.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что кто-то ломал ей руки, ноги и пальцы рук и ног на протяжении приблизительно недели.

– Их ломали все сразу или в несколько приемов, вы можете это установить?

– Как я сказал, нам видно, что у переломов различная степень заживления, поэтому, с моей профессиональной точки зрения, они возникали в течение всего периода. Я сделал эскиз порядка, в котором, как я считаю, ломали кости. Он есть в факсе, который я вам послал. У нее еще довольно много неглубоких резаных ран на теле. Они тоже в разных стадиях заживления.

– Черт побери, – вырвался у Мартина спонтанный комментарий.

– Я склонен согласиться с этой оценкой. – Голос Педерсена звучал в телефоне сухо. – Боль, которую она испытывала, должна была быть непереносимой.

Несколько минут они молча обдумывали человеческую жестокость. Потом Мартин пришел в себя.

– Вы нашли на теле какие-нибудь следы, которые могут нам помочь?

– Да, мы нашли сперму. Если вы только найдете подозреваемого в преступлении, привязать его к убийству можно будет анализом ДНК. Мы, разумеется, тоже пробьем по базе, но мы таким путем редко добиваемся результатов. Реестр пока слишком мал. Можно лишь мечтать о том дне, когда у нас в базе будет ДНК всех граждан. Тогда ситуация кардинально изменится.

– Да, «мечтать» – подходящее слово. Ограничение свободы личности, и все такое; наверное, будут ставить палки в колеса.

– То, чему подверглась эта женщина, уж точно является ограничением свободы личности, так что я даже не знаю…

Для всегда говорящего по существу Торда Педерсена это звучало на удивление философски, и Мартин понял, что судьба женщины внезапно его взволновала. Обычно судмедэксперты такого себе не позволяют, если хотят хорошо спать ночью.

– Можешь сказать мне, когда приблизительно она умерла?

– Да, я получил результаты проб, которые криминалистический отдел взял на месте, и дополнил их собственными наблюдениями, так что могу указать достаточно точный временной интервал.

– Давай.

– По моей оценке, она умерла между шестью и одиннадцатью часами вечера накануне дня, когда ее нашли в Королевском ущелье.

– А более точно сказать не можешь? – В голосе Мартина слышалось разочарование.

– У нас в Швеции существует практика в таких случаях никогда не указывать более короткий временной интервал, чем пять часов, поэтому ничего лучше я предложить не могу. Но вероятность, что интервал таков, девяносто пять процентов, так что, с другой стороны, достоверность очень велика. Зато я могу подтвердить то, что вы наверняка заподозрили: Королевское ущелье является вторичным местом преступления, женщину убили и пару часов после смерти продержали в другом месте, о чем, в частности, свидетельствуют трупные пятна.

– Уже что-то. – Мартин вздохнул. – А скелеты? Они что-нибудь дали? Ты, наверное, получил от Патрика сведения о том, кто, мы подозреваем, это может быть?

– Да, получил. Там мы еще не до конца разобрались. Найти зубные формулы семидесятых годов не так-то просто, как кажется, но мы усиленно работаем и, как только будем знать больше, сразу сообщим. Но могу сказать, что оба скелета женские, и возраст вроде примерно подходящий. Тазовая кость одной женщины также указывает на то, что женщина рожала, и это совпадает с вашими данными. Самое интересное то, что у обоих скелетов такие же переломы, как у убитой женщины. Между нами говоря, я даже осмелился бы сказать, что у всех трех жертв они почти идентичны.

Мартин от изумления уронил ручку на пол. Что же такое на них свалилось? Убийца-садист, совершающий злодеяния с интервалом в двадцать четыре года. Об альтернативе: что убийца не ждал двадцать четыре года, а они просто пока не нашли остальные жертвы, – ему даже не хотелось думать.

– Их ножом тоже резали?

– Поскольку органический материал не сохранился, сказать трудно, но на костях имеется несколько царапин, которые могут указывать на то, что их подвергали такому же обращению.

– А причина их смерти?

– Та же, что у немки. Вдавленные прямо у шеи кости совпадают с повреждениями, возникающими при удушении.

По ходу разговора Мартин быстро записывал.

– Можешь дать мне еще что-нибудь интересное?

– Только то, что скелеты, вероятно, были закопаны, на них есть остатки земли, из которых мы, возможно, сумеем что-нибудь извлечь при анализе. Но он еще не готов, так что вам придется набраться терпения. На Тане Шмидт и одеяле, на котором она лежала, тоже имелась земля, и мы сравним ее с образцами со скелетов. – Педерсен сделал паузу. – Расследованием руководит Мелльберг?

В его голосе почувствовалось некоторое беспокойство. Мартин украдкой усмехнулся, но смог успокоить его.

– Нет, ответственность возложили на Патрика. Но кому достанется слава, если мы это раскроем, это другой вопрос…

Они оба посмеялись над замечанием Мартина, но этот смех, по крайней мере у Мартина, слегка застрял в горле.

Закончив разговор с Тордом, он пошел и забрал полученный отделением факс, и, когда немного позже на работе появился Патрик, Мартин уже все прочел. Прослушав суммированную информацию, Патрик пришел в столь же подавленное настроение, как он. Дело выливается прямо в какой-то чертов клубок.

⁂

Анна лежала в купальнике на носу яхты, подставив тело под палящие лучи солнца. Дети спали после обеда в каюте, а Густав стоял у руля. Каждый раз, когда нос яхты ударялся о водную поверхность, на Анну брызгали капельки соленой воды, принося чудесную прохладу. Прикрыв глаза, она могла на мгновение забыть о существующих проблемах и убеждать себя в том, что это и есть ее настоящая жизнь.

– Анна, тебя к телефону. – Голос Густава пробудил ее из близкого к медитации состояния.

– Кто там? – Она заслонила от солнца глаза и увидела, что он размахивает ее мобильным телефоном.

– Он не захотел говорить.

Вот, черт. Она сразу сообразила, кто звонит, и с беспокойством, уже начавшим маленькими твердыми узелками ощущаться в животе, осторожно пробралась к Густаву.

– Анна у телефона.

– Кто это, черт возьми, был? – прошипел Лукас.

Анна засомневалась.

– Я же говорила, что собираюсь кататься на яхте с подругой.

– И ты пытаешься внушить мне, что это подруга? – быстро парировал он. – Как его зовут?

– Тебя это не…

– Анна, как его ЗОВУТ?! – перебил ее Лукас.

От звука его голоса в телефоне сопротивление у нее с каждой секундой все больше рушилось.

– Густав аф Клинт, – тихо ответила она.

– Надо же. Страшно подумать, как у тебя там роскошно. – Насмешливый голос стал низким и угрожающим. – Как ты смеешь брать моих детей в отпуск с другим мужчиной?

– Лукас, мы же разведены, – проговорила Анна и прикрыла рукой глаза.

– Ты не хуже меня знаешь, что это ничего не меняет. Ты мать моих детей, и это означает, что мы связаны навсегда. Ты моя, и дети мои.

– Почему же тогда ты пытаешься их у меня отнять?

– Потому что ты неуравновешенная, Анна. У тебя всегда были слабые нервы, и, честно говоря, я не полагаюсь на то, что ты можешь заботиться о моих детях так, как они того заслуживают. Посмотри хотя бы, как вы живете. Ты целыми днями работаешь, а они ходят в садик. Ты считаешь это хорошей жизнью для детей?

– Но я должна работать, Лукас. А как ты собирался решать это, если бы детьми занимался ты? Тебе тоже нужно работать. Кто бы тогда о них заботился?

– Решение есть, Анна, ты знаешь.

– Ты с ума сошел? Чтобы я вернулась к тебе после того, как ты сломал Эмме руку? Не говоря уже обо всем, что ты сделал мне? – Ее голос перешел на фальцет. В тот же миг она инстинктивно почувствовала, что зашла слишком далеко.

– Я не виноват! Это был несчастный случай! Кроме того, если бы ты с таким упорством постоянно не противоречила мне, я бы так часто не выходил из себя!

Это все равно что говорить в пустоту. Бесполезно. Прожив столько лет с Лукасом, Анна знала, что он действительно так думает. Он никогда не бывает виноват. Во всем происходящем всегда виноваты другие. Избивая ее, он каждый раз заставлял ее ощущать вину за то, что она не проявляла достаточной понятливости, достаточной нежности, достаточной покорности.

Когда ей с помощью скрытых ранее ресурсов сил удалось добиться развода, она впервые почувствовала себя сильной, непобедимой. Наконец она вновь станет хозяйкой своей жизни. Они с детьми смогут начать все с начала. Однако добилась Анна этого подозрительно легко. Лукас действительно пребывал в шоке от того, что во время одной из вспышек ярости сломал дочке руку, и проявил несвойственную ему сговорчивость. Бурная холостяцкая жизнь после развода тоже способствовала тому, что он, бросаясь от одного увлечения к другому, позволял Анне и детям жить спокойно. Но как раз когда Анна почувствовала, что ей удалось спастись, Лукас начал уставать от новой жизни и вновь обращать взгляды к семье. Когда цветы, подарки и мольбы о прощении ничего не дали, нежности закончились. Лукас стал добиваться единоличной опеки над детьми. Он прибег к множеству беспочвенных обвинений в адрес Анны как неподходящей матери. В них не было ни слова правды, но, когда Лукас хотел, он мог быть таким убедительным и очаровательным, что она все равно дрожала при мысли, что его попытки могут дать результат. Она также знала, что на самом деле ему нужны не дети. Сочетать работу с заботой о двух маленьких детях он бы не смог и просто надеялся достаточно запугать Анну, чтобы вернуть ее. В минуты слабости она уже была готова вернуться. Вместе с тем она понимала, что это невозможно. Тогда ей конец. Надо решительно сопротивляться.

– Лукас, эта дискуссия не имеет смысла. После развода я начала новую жизнь, и тебе следовало бы поступить так же. Да, я действительно встретила нового мужчину, и тебе остается только научиться с этим мириться. Дети чувствуют себя хорошо, и я чувствую себя хорошо. Неужели мы не можем попытаться вести себя в этом вопросе как взрослые люди?

Она говорила умоляющим тоном, но на другом конце была полная тишина. Анна поняла, что перешла границу. Услышав гудки, свидетельствовавшие о том, что Лукас просто-напросто положил трубку, она знала, что ей придется каким-то образом за это заплатить. Причем дорого.

Лето 1979 года

Зверский спазм заставил ее вцепиться пальцами в лицо. Боль, испытанная, когда ногти процарапали на коже длинные полосы, показалась почти терпимой по сравнению с болью, разрывающей голову, и помогла сосредоточиться.

Было по-прежнему темно, но что-то пробудило ее из глубокого забытья. Наверху показалась маленькая полоска света, и, пока она, щурясь, смотрела на свет, полоска стала медленно расширяться. Видно с непривычки ничего не было, но она слышала, как кто-то проник сквозь расширившуюся до отверстия щель и спускается по лестнице. Кто-то подходил в темноте все ближе и ближе. От растерянности она не могла разобраться, надо ощущать страх или облегчение. Оба эти чувства присутствовали вперемешку, и верх брало то одно, то другое.

Последние шаги к месту, где она лежала на боку, поджав ноги, были почти беззвучными. Еще не услышав ни слова, она почувствовала, как ее гладят рукой по голове. Вероятно, этот жест задумывался как успокаивающий, но от самой простоты движения сердце сковал страх.

Рука продолжала двигаться по ее телу, а она дрожала в темноте. На секунду промелькнула мысль: оказать безликому незнакомцу сопротивление. Мысль исчезла столь же быстро, как появилась. Темнота слишком подавляла, а ласкающая рука пронзала ей кожу, нервы и душу. Она с ужасом сознавала, что ей остается только покоряться.

Когда рука вместо ласки принялась разгибать и выворачивать, тянуть и рвать, это не стало для нее сюрпризом. Она в каком-то смысле радовалась этой боли. Было легче осознанно справляться с болью, чем переносить страх ожидания неизвестности.

Торд Педерсен перезвонил всего через несколько часов после разговора Патрика с Мартином. Один скелет они идентифицировали. Одной из тех, кого нашли в Королевском ущелье, оказалась Мона Тернблад, девушка, исчезнувшая в 1979 году второй.

Патрик с Мартином сели и принялись вместе разбирать накопившуюся в расследовании информацию. Мелльберг блистал своим отсутствием, но на работу после удачного участия в соревнованиях по гольфу вернулся Йоста Флюгаре. Он, правда, не выиграл соревнование, но, к своему удивлению и радости, сумел закатить мяч в лунку с одного удара, и его пригласили выпить шампанского в здании клуба. Мартин и Патрик уже трижды подробно выслушали, как получилось, что мячик с первого удара попал в шестнадцатую лунку, и не сомневались в том, что до конца дня услышат еще несколько раз. Но они относились к этому спокойно. Йоста заслужил эту радость, и Патрик предоставил ему маленькую отсрочку, прежде чем вовлечь его в расследование. Поэтому сейчас Йоста обзванивал всех знакомых гольфистов и рассказывал о Великом Событии.

– Итак, мы имеем дело с мерзавцем, который, прежде чем убить девушек, ломает им кости, – сказал Мартин. – И режет ножом, – добавил он.

– Да, похоже на то. Я бы предположил, что за этим наверняка кроется некий сексуальный мотив. Какой-то чертов садист возбуждается от боли других. Присутствие на Тане спермы тоже на это указывает.

– Ты поговоришь с родственниками Моны? Я имею в виду, сообщишь, что мы ее нашли?

Мартин явно заволновался, и Патрик успокоил его, пообещав взять эту задачу на себя.

– Думаю, я съезжу к ее отцу после обеда. Мать умерла много лет назад, так что сообщать надо только отцу.

– Откуда тебе это известно? Ты их знаешь?

– Нет, но Эрика вчера побывала в библиотеке Фьельбаки и нашла все, что писали в прессе о Сив и Моне. К исчезновениям периодически возвращались, и даже нашлось интервью с семьями, взятое пару лет назад. У Моны в живых остался только отец, а у Сив еще до исчезновения была одна мать. Правда, была еще маленькая дочка, и я собираюсь с ней тоже поговорить, как только мы получим подтверждение, что вторая женщина – это Сив.

– Наверное, было бы адским совпадением, окажись это кто-то другой?

– Да, поэтому я рассчитываю, что это она, но с полной уверенностью мы пока говорить не можем. Случались и более странные вещи.

Перебрав раздобытые Эрикой бумаги, Патрик разложил несколько из них веером на письменном столе. Он также достал папку с материалами расследования, которую отыскал в подвальном архиве, чтобы объединить имеющуюся информацию об исчезновении девушек. В газетных статьях нашлось много такого, что отсутствовало в папке, поэтому для полной картины того, что пока известно, требовались оба источника.

– Смотри. Сив исчезла в день праздника середины лета, в семьдесят девятом году, а Мона двумя неделями позже.

Для большей наглядности и структурирования материала Патрик встал из-за стола и записал это на висевшей на стене доске для объявлений.

– Сив Лантин в последний раз видели живой, когда она после гулянки с друзьями ехала домой на велосипеде. Самое последнее свидетельство описывает, как она сворачивает с большой дороги и направляется в сторону Брекке. Было два часа ночи, и ее видел водитель проезжавшей мимо машины. После этого никто ее не видел и ничего о ней не слышал.

– Если не считать сведений Габриэля Хульта, – добавил Мартин.

– Да, – Патрик согласно кивнул, – если не считать показаний Габриэля Хульта, но я думаю, мы их пока учитывать не будем. Мона Тернблад пропала двумя неделями позже, – продолжил он. – В отличие от Сив она исчезла прямо посреди дня. Она вышла из дома около трех часов, чтобы совершить пробежку, но больше домой не вернулась. Одну из ее кроссовок нашли возле дороги, где девушка обычно бегала, и на том все.

– Имелось ли между девушками что-нибудь общее? Помимо того, что они тогда были примерно одного возраста.

Патрик не смог сдержать улыбки.

– Насмотрелся, как я понимаю, программ с психологическими портретами. К сожалению, должен тебя разочаровать. Если мы имеем дело с серийным убийцей, к чему, полагаю, ты клонишь, то между девушками нет никакого, во всяком случае внешнего, сходства.

Он прикрепил на доску две фотографии.

– Сив было девятнадцать лет. Маленькая, темноволосая и полненькая. Ее считали довольно легкомысленной, и, когда она в семнадцать лет родила ребенка, во Фьельбаке разразилось нечто вроде скандала. Сив вместе с ребенком жила у матери, но, судя по утверждению газет, она периодически отправлялась на гулянки и не слишком любила сидеть дома. Мону, напротив, описывают как правильную девочку, которая хорошо училась в школе, имела много друзей и вообще пользовалась популярностью. Она была высокой, светловолосой и много занималась спортом. В восемнадцать лет она по-прежнему жила с родителями, поскольку мать болела и отец не справлялся с уходом за ней в одиночку. Похоже, никто не мог сказать о ней ничего плохого. Так что объединяет девушек лишь то, что обе бесследно исчезли с лица земли более двадцати лет назад, и потом их скелеты обнаружили в Королевском ущелье.

Мартин задумчиво подпер голову рукой. Они с Патриком немного посидели, молча изучая газетные вырезки и записи на доске. Оба думали о том, как молодо выглядят девушки. Не встреться на их пути какое-то зло, им предстояло прожить еще много лет. И потом Таня, прижизненных фотографий которой у них пока не имелось. Тоже молодая девушка, наделенная жизнью, которой она могла распорядиться по своему усмотрению. Но теперь мертва и она.

– Проводилось множество допросов. – Патрик достал из папки толстую пачку машинописных страниц. – Опрашивали друзей и семьи девушек. Обходили дома во всей округе, а также задавали вопросы местным хулиганам. Насколько я вижу, в общей сложности провели около сотни допросов.

– Они что-нибудь дали?

– Нет, ничего. Пока они не получили наводку от Габриэля Хульта. Он сам позвонил в полицию и рассказал, что в ту ночь, когда Сив пропала, видел ее в машине своего брата.

– И? Этого, наверное, едва ли могло хватить для того, чтобы счесть его подозреваемым в ее убийстве?

– Да, а когда брата Габриэля, Юханнеса Хульта, допрашивали, тот отрицал, что разговаривал с ней или даже видел ее, но за неимением более горячих следов решили сосредоточиться на нем.

– Они чего-нибудь добились? – Глаза Мартина широко раскрылись от непроизвольного восхищения.

– Нет, больше ничего не выяснилось. А через пару месяцев Юханнес Хульт повесился у себя в амбаре, так что можно, пожалуй, сказать, что след стал очень холодным.

– Как-то странно, что он покончил с собой так скоро после этого.

– Да, но если он все-таки был виновен, то убить Таню должен был его дух. Покойники не убивают…

– И что у него был за брат, если позвонил и заложил собственную плоть и кровь? Зачем человеку может такое понадобиться? – Мартин наморщил лоб. – Но какой же я дурак. Хульт… это ведь наверняка родня Юхана и Роберта, наших старых верных работников на воровской ниве.

– Да, правильно. Юханнес приходился им отцом. Изучив род Хультов, я немного лучше понимаю, почему выходит, что Юхан и Роберт нас так часто посещают. Им было не больше пяти и шести лет, когда Юханнес повесился, и нашел его в амбаре Роберт. Можно представить, как это должно было повлиять на шестилетнего мальчика.

– Да, черт возьми. – Мартин покачал головой. – Слушай, прежде чем мы продолжим, мне надо выпить кофе. Содержание кофеина упало до критического уровня. Захватить тебе чашку?

Патрик кивнул, и вскоре Мартин вернулся с двумя чашками дымящегося кофе. Погода, как ни странно, располагала к горячим напиткам.

– Юханнес и Габриэль приходятся сыновьями человеку по имени Эфраим Хульт, его еще называют Проповедником, – продолжил рассказ Патрик. – Эфраим был широко известным – или печально известным, как угодно, пастором свободной церкви в Гётеборге. Он устраивал большие сборища, на которых предоставлял тогда еще маленьким сыновьям говорить на разных языках и исцелять больных и калек. Большинство считало его обманщиком и шарлатаном, но в таком случае он сорвал самый большой куш, когда умерла дама из преданного ему прихода, Маргарета Дюблинг, и завещала ему все, что имела. Помимо значительного состояния наличными, она оставила ему солидный надел в лесной местности, а также роскошный господский дом неподалеку от Фьельбаки. Эфраим внезапно утратил желание распространять слово Божье, переехал туда с сыновьями, и с тех самых пор семья там и живет.

Доска была уже полностью исписана, а по всему столу Патрика валялись бумаги.

– Узнать немного семейной истории, конечно, интересно, но какое это имеет отношение к убийствам? Как ты сказал, Юханнес умер за двадцать лет до убийства Тани, а покойники, как ты красноречиво выразился, не убивают. – Мартину было трудно скрыть нетерпение.

– Верно, но я изучил весь старый материал, и интерес там представляют только свидетельские показания Габриэля. Я надеялся поговорить с Эррольдом Линдом, отвечавшим тогда за расследование, но он, к сожалению, умер от инфаркта в восемьдесят девятом году, так что опираться мы можем только на этот материал. Если у тебя нет лучших идей, я предлагаю для начала узнать побольше о Тане и параллельно поговорить с оставшимися в живых родителями Сив и Моны, а потом решить, стоит ли нам снова беседовать с Габриэлем Хультом.

– Звучит разумно. С чего мне начать?

– Начни с поисков сведений о Тане. И проследи, чтобы завтра Йоста тоже включился в работу. Безмятежное времяпрепровождение для него закончено.

– А Мелльберг и Эрнст? Как ты намерен поступить с ними?

Патрик вздохнул.

– Моя стратегия состоит в том, чтобы как можно дольше не подпускать их к расследованию. Естественно, нагрузка на нас троих будет больше, но думаю, в конечном счете мы от этого выиграем. Мелльберг только обрадуется, если ему ничего не придется делать, и кроме того, он, по сути дела, уже отказался от этого расследования. Эрнст пусть продолжает заниматься тем, чем занимается, и берет на себя максимум поступающих заявлений. Если ему потребуется помощь, пошлем к нему Йосту, а мы с тобой по возможности будем заниматься только расследованием. Понятно?

– Да, босс. – Мартин с энтузиазмом кивнул.

– Тогда за дело.

После ухода Мартина Патрик сел лицом к доске, сцепил руки за головой и погрузился в глубокие размышления. Перед ними стояла масштабная задача, а у них почти не было опыта в расследовании убийств, поэтому у него от приступа отчаяния упало сердце. В глубине души он надеялся, что они смогут компенсировать отсутствие опыта энтузиазмом. Мартин уже вовсю включился, и неужели он, черт возьми, не сумеет пробудить Флюгаре от сна Спящей красавицы. Если им еще удастся не подпускать к расследованию Мелльберга и Эрнста, то Патрик считал, что у них, возможно, будет шанс раскрыть убийства. Правда, не особенно большой, учитывая, что два убийства надо раскрывать не просто не по горячим следам, а по глубоко промороженным. Патрик знал, что лучше всего им было бы сосредоточиться на Тане, но в то же время инстинкт подсказывал ему, что между убийствами существует настолько сильная и реальная связь, что ими следует заниматься параллельно. Вдохнуть жизнь в старое расследование будет нелегко, но он вынужден попытаться.

Он взял из подставки зонт, проверил по телефонному каталогу адрес и с тяжелым сердцем отправился в путь. Выполнение некоторых заданий требует просто нечеловеческих усилий.

⁂

Дождь упорно стучал по оконным стеклам, и при других обстоятельствах Эрика радовалась бы приносимой им прохладе. Однако судьбе и назойливым родственникам было угодно иное, и она медленно, но верно приближалась к грани безумия.

Дети от злости, что им приходится сидеть взаперти, носились как ненормальные, а Конни и Бритта, подобно загнанным в одну клетку собакам, начали кидаться друг на друга. До полновесной ссоры дело еще не дошло, но мелкие перебранки постепенно разрастались и уже перешли на уровень шипения и переругивания. Вытягивались старые грехи и несправедливости, и Эрике больше всего хотелось подняться наверх и закрыться с головой одеялом. Но ей опять мешало хорошее воспитание: грозило пальцем и заставляло ее стараться вести себя в зоне войны цивилизованно.

Когда Патрик уходил на работу, она смотрела на дверь с тоской. Сбегая в отделение, он не мог скрыть облегчения, и у нее на несколько секунд возникло искушение проверить данное накануне обещание остаться дома, как только она потребует. Но она сознавала, что неправильно просить об этом только потому, что ей не хочется, чтобы ее бросали одну с «ужасной четверкой», и она, как верная жена, просто помахала ему из окна кухни, когда он отъезжал.

Дом был невелик, и общий беспорядок уже начинал принимать катастрофические формы. Эрика достала детям несколько игр, но это привело лишь к тому, что буквы из игры «Скраббл» теперь валялись по всей гостиной вперемешку с фишками из «Монополии» и игральными картами. Наклоняясь с большим трудом, Эрика собирала игровые принадлежности и пыталась немного прибрать в комнате. Разговор на веранде, где сидели Конни и Бритта, становился все более горячим, и она начала понимать, почему дети не получили особого воспитания. С родителями, которые ведут себя как пятилетние малыши, не так-то легко научиться уважению к другим и их вещам. Только бы этот день побыстрее прошел! Как только дождь закончится, она выставит семейство Флуд. При всем уважении к хорошему воспитанию и гостеприимству ей потребовалось бы быть олицетворением Святой Биргитты, чтобы не прийти в ярость, если они останутся еще дольше.

Последней каплей стал обед. Несмотря на боль в ногах и ломоту в нижней части спины, она час простояла у плиты, чтобы приготовить обед, отвечающий прожорливости Конни и привередливости детей, и, на ее взгляд, получилось довольно удачно. Она думала, что обжаренная фалунская колбаса[7] и тушеные макароны удовлетворят обе стороны, но вскоре выяснилось, что она совершила страшную ошибку.

– Бе-е, я ненавижу фалунскую колбасу. Гадость!

Лиса демонстративно отставила тарелку и с мрачным видом скрестила руки на груди.

– Жаль, потому что в предложении есть только она. – Голос Эрики звучал твердо.

– Но я голодная. Я хочу чего-нибудь другого!

– Ничего другого нет. Если не любишь колбасу, можешь поесть макароны с кетчупом. – Эрика постаралась придать голосу мягкости, хотя у нее внутри все кипело.

– Макароны гадкие! Я хочу чего-нибудь другого. Мама-а-а!

– Не могла ли бы ты достать ей что-нибудь другое? – Бритта погладила свою капризулю по щеке и была вознаграждена улыбкой. Щеки уверенной в победе Лисы вспыхнули румянцем триумфатора, и она требовательно посмотрела на Эрику. Но граница была пройдена. Настало время войны.

– Ничего другого нет. Либо ты ешь то, что стоит перед тобой, либо вообще не ешь.

– Но, дорогая Эрика, мне кажется, ты проявляешь безрассудство. Конни, объясни ей, как мы поступаем дома, какие у нас принципы воспитания. – Однако ждать его ответа она не стала. – Мы детей ни к чему не принуждаем. Это тормозит их развитие. Если моя Лиса хочет чего-нибудь другого, то мы считаем только правильным ей это дать. Я хочу сказать, что она личность, обладающая таким же правом проявлять себя, как все остальные. Как бы ты отнеслась, если бы кто-нибудь заставлял тебя есть то, что ты не хочешь? Думаю, ты бы с этим не смирилась.

Бритта читала лекцию голосом настоящего психолога, и Эрика внезапно почувствовала, что чаша переполнилась. С ледяным спокойствием она взяла тарелку девочки, подняла ее над головой Бритты и перевернула. Изумление, когда тушеные макароны потекли на волосы и за ворот рубашки, заставило Бритту замолчать посреди предложения.

Десятью минутами позже они удалились. Вероятно, чтобы больше никогда не возвращаться. Эта часть родни теперь наверняка занесет ее в черный список, но даже при всем желании Эрика не могла утверждать, что ее это огорчало. Стыдиться она тоже не стыдилась, хотя ее поступок можно было в лучшем случае назвать ребячеством. Было безумно приятно дать выход накопившейся за двухдневный визит агрессии, и просить за это прощения она не намеревалась.

Остаток дня она планировала провести на диване веранды с хорошей книгой и первой за лето чашкой чая. Жизнь сразу же стала казаться намного светлее.

⁂

Несмотря на скромные размеры занимаемой площади, роскошная зелень у него на веранде могла сравниться с лучшими садами. Каждый цветок был заботливо выращен из семечка или рассады, и благодаря жаркому лету атмосфера сейчас напоминала тропическую. В одном углу веранды у него росли овощи, и ничто не шло в сравнение с удовольствием срывать собственноручно выращенные помидоры, кабачки, лук и даже дыни и виноград.

Его скромный таунхаус, находившийся на Динглевэген, на въезде во Фьельбаку с южной стороны, был маленьким, но функциональным, а веранда выступала среди скромных посадок владельцев остальных таунхаусов точно зеленый восклицательный знак.

Только сидя на веранде, он не скучал по старому дому. Дому, в котором он вырос, а потом жил с женой и дочерью. Их обеих не стало, и боль утраты возрастала до тех пор, пока он однажды не понял, что нужно проститься также с домом и хранящимися в его стенах воспоминаниями.

Конечно, таунхаусу не хватало индивидуальности, которую он любил в старом доме, но ее отсутствие способствовало смягчению боли в груди, и теперь горе в основном походило на глухой грохот, постоянно присутствовавший на заднем плане.

Когда Мона пропала, он думал, что Линнея умрет от сердечной раны. Жена болела уже давно, но оказалась выносливее, чем он думал. Она прожила еще десять лет. Ради него – в этом он не сомневался. Она не хотела оставлять его в горе одного. Изо дня в день она боролась за жизнь, которая превратилась для них обоих в одну видимость.

Мона была для них светом. Она появилась, когда они уже перестали надеяться, и других детей у них так и не родилось. Это светловолосое веселое существо, чей смех зажигал у него в груди огоньки, стало воплощением всей любви, на какую они только были способны. У него не укладывалось в голове, что дочка могла просто исчезнуть. Тогда казалось, что солнце должно перестать светить, что небо должно упасть на землю. Однако ничего не произошло. За дверьми их погруженного в скорбь дома жизнь продолжалась как обычно. Люди смеялись, жили и работали. А Моны больше не было.

Они долго жили надеждой. Может, она где-то существует? Может, где-то живет без них и скрылась добровольно? В то же время оба сознавали правду. Ведь незадолго перед тем исчезла другая девушка, и совпадение было чересчур велико, чтобы они могли обманывать себя. Кроме того, Мона была девочкой, не способной сознательно причинить им такую боль. Добрая, милая, она всегда изо всех сил заботилась о них.

В день, когда умерла Линнея, он получил окончательное доказательство тому, что Мона на небесах. Болезнь и горе настолько истощили его любимую жену, что от нее осталась лишь тень, и, когда она, лежа в постели, взяла его за руку, он понял, что в этот день останется один. После нескольких часов бодрствования она в последний раз сжала его руку, и по ее лицу распространилась улыбка. Одновременно в глазах Линнеи зажегся свет, какого он не видел уже десять лет. С тех пор, как она в последний раз смотрела на Мону. Она устремила взгляд куда-то ему за спину и умерла. Тогда он окончательно уверился: Линнея умерла счастливой, потому что в туннеле ее ждала дочь. От этого переносить одиночество стало во многих отношениях легче. Теперь два его самых любимых человека, по крайней мере, оказались вместе. Его воссоединение с ними – лишь вопрос времени. Этого дня он ждал с нетерпением, но знал, что до тех пор обязан жить в меру своих способностей. Господь плохо понимает отступников, и делать что-либо, рискуя местом на небесах рядом с Линнеей и Моной, он не отваживался.

Его меланхолические размышления прервал стук в дверь. С трудом выбравшись из кресла, он, опираясь на палку, пробрался через зелень и прихожую к входной двери. Снаружи стоял серьезный молодой человек с поднятой рукой, готовый постучать еще раз.

– Альберт Тернблад?

– Да, это я. Но если вы что-то продаете, то мне ничего не нужно.

Мужчина улыбнулся.

– Нет, я не торговец. Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Не разрешите ли мне ненадолго зайти?

Ничего не говоря, Альберт отступил в сторону и впустил его. Он провел полицейского на веранду и указал на диван. О его деле он не спросил. Не требовалось. Этого визита он ждал двадцать лет.

– Какие потрясающие растения. Сразу видно, что цветы вас любят. – Патрик нервно засмеялся.

Альберт ничего не ответил, но посмотрел на Патрика мягким взглядом. Он понимал, что полицейскому нелегко приходить по такому поводу, но ему незачем волноваться. После стольких лет ожидания это очень важно – наконец узнать правду. Он все равно уже давно в горе.

– Видите ли, дело в том, что мы нашли вашу дочь. – Патрик откашлялся и начал заново: – Мы нашли вашу дочь и можем подтвердить, что ее убили.

Альберт лишь кивнул. Вместе с тем он почувствовал успокоение в душе. У него появится могила, куда можно ходить. Он положит дочь вместе с Линнеей.

– Где вы ее обнаружили?

– В Королевском ущелье.

– В Королевском ущелье? – Альберт наморщил лоб. – Если она лежала там, как получилось, что ее не нашли раньше? Там ведь ходит много народу.

Патрик Хедстрём рассказал ему об убитой немецкой туристке и о том, что они, вероятно, нашли Сив тоже. По их мнению, кто-то ночью перевез Мону и Сив, которые все эти годы находились где-то в другом месте.

Альберт теперь не особенно много перемещался по поселку, и поэтому, в отличие от остальных жителей Фьельбаки, еще не слышал об убийстве девушки. Когда он услышал о ее судьбе, у него сразу закололо в области живота. Кому-то предстоит пережить ту же боль, что им с Линнеей. Где-то есть отец и мать, которым больше не суждено увидеть свою дочь. Это заслонило новости о Моне. По сравнению с родителями девушки ему еще хорошо. Его горе успело приглушиться и утратить остроту. Пройдет много лет, прежде чем они достигнут такого состояния, и у него болело за них сердце.

– Известно, кто это сделал?

– К сожалению, нет. Но мы приложим все усилия к тому, чтобы это узнать.

– Вам известно, тот же ли это человек?

Полицейский опустил голову.

– На сегодняшний день мы даже об этом не можем говорить с уверенностью. Пока я могу сказать только, что некоторое сходство имеется.

Патрик с беспокойством взглянул на сидящего перед ним пожилого мужчину.

– Есть ли кто-нибудь, кому я могу позвонить? Кто-нибудь, кто сможет приехать и составить вам компанию?

– Нет, никого нет. – Старик мягко и по-отечески улыбнулся.

– Может, мне позвонить и узнать, не удастся ли пригласить к вам пастора?

– Нет, спасибо, пастор не нужен. – Опять та же мягкая улыбка. – Не беспокойтесь, я в мыслях уже многократно переживал этот день, поэтому для меня это не шок. Я хочу просто посидеть спокойно здесь, среди моих растений, и подумать. Со мной ничего не случится. Пусть я стар, но я вынослив.

Он накрыл ладонью руку полицейского, словно утешая того. Впрочем, возможно, так и было.

– Если вы не против, я хотел бы только показать вам несколько фотографий Моны и чуть-чуть рассказать о ней. Чтобы вы понимали, какой она была при жизни.

Молодой человек, не колеблясь, кивнул, и Альберт, прихрамывая, пошел за старыми альбомами. Он примерно час показывал фотографии и рассказывал о дочери. Это был лучший за долгое время час его жизни, и он осознал, что слишком давно не позволял себе предаваться воспоминаниям.

Когда они прощались у двери, он всучил Патрику одну из фотографий. На ней Мона справляла пятый день рождения с большим тортом с пятью свечками и улыбкой до ушей. Восхитительно красивая, со светлыми локонами и сверкающими от радости жизни глазами. Ему было важно, чтобы во время поисков убийцы дочери у полицейских постоянно стоял перед глазами этот снимок.

Когда полицейский ушел, он опять уселся на веранде. Прикрыл глаза, вдыхая сладкий цветочный аромат. Потом он заснул, и ему снился длинный светлый туннель, в конце которого его, словно тени, ждали Мона и Линнея. Ему казалось, что он видит, как они ему машут.

⁂

Дверь в его кабинет с шумом распахнулась. В нее ворвалась Сольвейг, позади которой было видно, как, беспомощно размахивая руками, бежит Лайне.

– Скотина! Проклятый старый хер!

Он автоматически поморщился от таких слов. Ему всегда казалось крайне неприятным, когда люди проявляли в его присутствии сильные эмоции, а подобный язык вызывал у него отвращение.

– В чем дело? Сольвейг, по-моему, тебе следует успокоиться и прекратить разговаривать со мной в таком стиле.

Он слишком поздно понял, что естественно вырвавшийся у него наставительный тон только еще больше распалил ее. Казалось, она была готова вцепиться ему в горло, и он на всякий случай отступил за письменный стол.

– Успокоиться! Ты говоришь, что мне следует успокоиться, слизняк долбаный! Старый паскудник!

Он видел, что ей доставляет удовольствие смотреть, как он вздрагивает при каждом оскорблении, а Лайне за ее спиной становилась все бледнее.

– Что с тобой, Габриэль? Почему у тебя такой удрученный вид? – Сольвейг слегка понизила голос, но в него закрались злобные нотки. – Тебе ведь обычно нравилось, когда я шептала тебе на ухо непристойности, тебя это заводило. Помнишь, Габриэль?

Отпуская колкости, Сольвейг начала приближаться к письменному столу.

– Незачем ворошить старое. У тебя есть какое-то дело или ты просто, как обычно, напилась и выказываешь недружелюбное отношение?

– Есть ли у меня дело? Можешь, черт возьми, не сомневаться. Я побывала во Фьельбаке, и знаешь что? Они нашли Мону и Сив.

Габриэль вздрогнул от изумления, ясно написанного у него на лице.

– Девушек нашли? Где же?

Наклонившись над столом, Сольвейг оперлась о него руками, так что ее лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Габриэля.

– В Королевском ущелье. Вместе с убитой молодой немкой. И они считают, что убийца тот же. Стыдись, Габриэль Хульт! Стыдись того, что указал на брата, на собственную кровь и плоть. На человека, оказавшегося, при полном отсутствии доказательств, виновным в глазах людей. Его добило бесконечное перешептывание и показывание пальцами у него за спиной. Впрочем, ты, возможно, знал, что так и произойдет. Знал, что он слаб. Уязвим. Он не вынес позора и повесился, и меня не удивило бы, если ты именно на это и рассчитывал, когда звонил в полицию. Ты не мог снести того, что Эфраим любил его больше.

Сольвейг так сильно тыкала его в грудь, что каждый тычок отталкивал Габриэля назад. Он уже стоял прижатым спиной к подоконнику и не мог дальше отодвигаться от нее. Оказавшись в замкнутом пространстве, он пытался глазами показать Лайне, чтобы та сделала что-нибудь с этой неприятной ситуацией, но жена, как обычно, просто беспомощно таращилась.

⁂

Мартин с усердием и надеждой принялся выполнять задание – собирать сведения о Тане Шмидт, как ее звали, судя по паспорту. По их просьбе Лиза оставила им все Танины вещи, и Мартин тщательно обследовал ее рюкзак. На самом дне лежал паспорт. Он выглядел новым, и штампов в нем было мало. Собственно, имелись только штампы с пути между Германией и Швецией. Либо Таня раньше не выезжала за пределы Германии, либо по какой-то причине получила новый паспорт.

Паспортная фотография оказалась на удивление хорошей, и Мартин оценил ее внешность как приятную, правда, довольно ординарную. Карие глаза и каштановые волосы чуть ниже плеч. Рост метр шестьдесят пять, телосложение нормальное, что бы под этим ни подразумевалось.

В остальном же рюкзак ничего интересного не дал. Запасная одежда, несколько потрепанных книжек в мягкой обложке, туалетные принадлежности и пакетики от конфет. Вообще ничего личного, что показалось Мартину слегка странным. Разве люди не берут с собой по крайней мере фотографию семьи или близкого друга или записную книжку с адресами? Впрочем, возле тела ведь нашли сумочку. Лиза подтвердила, что у Тани была красная сумочка. Видимо, девушка хранила личные принадлежности там. Сейчас их, во всяком случае, нет. Может, речь идет об ограблении? Или убийца забрал ее личные вещи в качестве сувенира? Мартин видел по каналу «Дискавери», в программе про серийных убийц, что те обычно сохраняют вещи жертв, считая это частью ритуала.

Мартин опомнился. Ведь пока ничто не указывает на серийного убийцу, поэтому лучше не зацикливаться на этой мысли.

Он принялся набрасывать кое-какие пункты для сбора материала о Тане. Первым делом связаться с немецкой полицией, что он уже собирался сделать, когда его прервал звонок Торда Педерсена. Далее – более подробно поговорить с Лизой и, наконец, попросить Йосту съездить в кемпинг и немного поспрашивать там народ. Узнать, не разговаривала ли Таня с кем-нибудь. Или, возможно, лучше попросить Патрика поручить это Йосте. Полномочия приказывать Йосте в этом расследовании имеет Патрик, а не Мартин. А все имеет тенденцию решаться намного легче, если надлежащим порядком соблюдать протокол.

Он вновь начал набирать номер немецкой полиции и на этот раз дозвонился. Было бы преувеличением сказать, что разговор протекал легко, но, положив трубку, Мартин был более или менее уверен в том, что сумел правильно донести необходимые сведения. Ему пообещали перезвонить, как только у них появится больше информации. Так, во всяком случае, по его мнению, сказал человек на другом конце провода. Если потребуется много общаться с немецкими коллегами, вероятно, придется приглашать переводчика.

Принимая во внимание, сколько времени может занять получение информации из-за границы, он пожалел о том, что на работе у него нет такого же хорошего интернета, как дома. Но из-за угрозы хакерства отделение полиции не имело даже паршивого модемного соединения. Мартин записал себе, чтобы не забыть поискать дома на Таню Шмидт в немецком телефонном каталоге, если тот выложен в сети. Правда, если ему правильно помнилось, Шмидт – одна из самых распространенных немецких фамилий, поэтому шанс, что это ему что-нибудь даст, минимален.

Поскольку теперь оставалось только ждать информацию из Германии, можно было приниматься за следующую задачу. У него имелся номер мобильного телефона Лизы, и Мартин сперва позвонил ей, чтобы убедиться, что она по-прежнему на месте. Оставаться она вообще-то обязана не была, но пообещала не уезжать еще пару дней для того, чтобы они успели с ней поговорить.

Ее поездка наверняка утратила бóльшую часть своей прелести. Согласно показаниям, данным ею Патрику, девушки за короткое время очень сблизились. Теперь же она сидит в палатке кемпинга Фьельбаки в одиночестве, а ее случайную попутчицу убили. Может, ей тоже угрожает опасность? Такое развитие событий Мартину раньше в голову не приходило. Пожалуй, лучше поговорить об этом с Патриком, как только тот вернется. Ведь убийца мог увидеть девушек в кемпинге и по какой-то причине сосредоточиться на них обеих. Хотя как в таком случае сюда вписываются кости Моны и Сив? Моны и, возможно, Сив, сразу поправился он. Один из лекторов в полицейской школе как-то раз сказал, что никогда нельзя считать что-либо точным, если ты не полностью уверен, и Мартин старался следовать этому тезису в своей работе.

По зрелом размышлении он посчитал, что никакая опасность Лизе не угрожает. Здесь они опять-таки имеют дело с вероятностью, а Лиза, по всей вероятности, оказалась во что-то вовлеченной только из-за неудачного выбора попутчицы.

Невзирая на прежние опасения, он решил позволить себе попытаться ненавязчиво привлечь Йосту к небольшой конкретной полицейской работе. И прошел по коридору до его комнаты.

– Йоста, можно тебя отвлечь?

Йоста, по-прежнему пребывая в лирическом настроении из-за своего достижения, разговаривал по телефону и, когда в дверь просунулась голова Мартина, стыдливо положил трубку.

– Да?

– Патрик просил нас съездить в кемпинг. Я должен встретиться с попутчицей жертвы, а тебе, как я понимаю, следует немного порасспрашивать народ в кемпинге.

Йоста, естественно, слегка побурчал, но не поставил под сомнение справедливость утверждения Мартина относительно того, как Патрик распределил поручения. Он надел куртку и последовал за Мартином к машине. Ливень уже перешел в слабое накрапывание, но воздух был прозрачным и свежим, и дышалось легко. Казалось, будто пыль и жару последних недель смыло, и все выглядело чище, чем обычно.

– Надо надеяться, что этот дождь – случайность, иначе мой гольф полетит к черту, – усевшись в машину, мрачно проворчал Йоста, и Мартин подумал, что сейчас, видимо, только он не радуется маленькой передышке от летней жары.

– Ну, я-то нахожу дождь довольно приятным. Я от этого пекла чуть не умер. А подумай о жене Патрика. Наверняка чертовски тяжело быть на сносях посреди лета. Мне бы такого точно не вынести.

Мартин продолжал болтать, прекрасно сознавая, что Йоста чаще всего помалкивает, когда обсуждается что-нибудь, кроме гольфа. А поскольку познания Мартина в гольфе ограничивались тем, что мячик круглый и белый и что гольфистов обычно опознают по клетчатым клоунским штанам, он настроился поддерживать разговор в одиночку. Поэтому он сперва даже не обратил внимания на тихий комментарий Йосты.

– Наш сын родился в начале августа, в такое вот жаркое лето.

– Йоста, у тебя есть сын? Честно говоря, не знал.

Мартин покопался в памяти в поисках сведений о семье Йосты. Он знал, что жена Йосты пару лет назад умерла, но не мог припомнить, чтобы слышал что-либо о детях. Он с удивлением посмотрел на сидящего на пассажирском месте Йосту. Коллега не отрывал взгляда от лежащих на коленях рук. Похоже, сам того не осознавая, он вертел золотое обручальное кольцо, которое по-прежнему носил. Казалось, будто он не слышал вопроса Мартина.

– Майбритт поправилась на тридцать килограмм, – продолжил он глухим голосом. – Она стала огромной, как дом. И в жару тоже была не в силах передвигаться. Под конец она лишь сидела в тени и тяжело дышала. Я приносил ей воду, кувшин за кувшином, но это было все равно что пытаться напоить верблюда, жажда никак не переставала ее мучить.

Он засмеялся странным, отрешенным, почти ласковым смехом, и Мартин понял, что Йоста далеко углубился в закоулки памяти и говорит уже не с ним.

– Родился мальчик идеальным, – продолжил Йоста. – Был толстеньким и красивым. – Йоста повертел обручальное кольцо и заговорил быстрее: – Я как раз навещал их в палате, когда он вдруг перестал дышать. Поднялась жуткая паника. Со всех сторон понабежали люди и забрали его у нас. В следующий раз мы его увидели уже только в гробу. Похороны были красивыми. Потом нам не хотелось снова пытаться. Боялись новой неудачи. Мы с Майбритт не смогли бы этого вынести. Вот и пришлось довольствоваться друг другом.

Йоста вздрогнул, словно пробудившись из транса. Он с укором посмотрел на Мартина, будто тот был виноват в том, что он дал волю словам.

– Больше мы об этом не разговариваем, ясно? И болтать об этом за кофе вам тоже незачем. С тех пор прошло уже сорок лет, и никому другому об этом знать не надо.

Мартин кивнул. Не сумев сдержаться, он легонько хлопнул Йосту по плечу. Старик забурчал, но Мартин все-таки почувствовал, что в это мгновение их связала тоненькая ниточка, появившаяся на месте прежнего обоюдного отсутствия уважения. Возможно, Йоста по-прежнему не самый лучший пример, каким должен быть сотрудник полицейского корпуса, но это не означает, что он не обладает опытом и знаниями, и ему самому есть чему у него поучиться.

Приехав в кемпинг, они оба испытали облегчение. После крупных откровений молчание часто бывает тягостным, и последние пять минут они проехали именно в таком молчании.

Засунув руки в карманы, Йоста с унылым видом вперевалку направился обходить постояльцев кемпинга. Мартин, спрашивая по пути дорогу, нашел палатку Лизы, оказавшуюся размером чуть больше носового платка. Она располагалась между двумя большими палатками и по сравнению с ними выглядела еще меньше. В палатке справа от Лизы громко шумела развлекавшаяся играми семья с детьми, а слева под выступающим из палатки тентом сидел здоровенный парень лет двадцати пяти и пил пиво. Все они посмотрели на Мартина с любопытством, когда он приблизился к Лизиной палатке.

Возможности постучаться не было, поэтому он осторожно позвал девушку снаружи. Вслед за звуком открывающейся молнии из входного отверстия показалась голова со светлыми волосами.

Двумя часами позже они уехали оттуда, так и не узнав ничего нового. Лиза не смогла что-либо добавить к тому, что уже рассказала Патрику в отделении, и никто из остальных обитателей кемпинга не заметил ничего существенного, касавшегося Тани или Лизы.

Однако что-то из увиденного не давало Мартину покоя. Он лихорадочно перебирал визуальные впечатления от посещения кемпинга, но по-прежнему пребывал в растерянности. Что-то точно заслуживало пристального внимания. Он раздраженно постукивал пальцами по рулю, но под конец вынужден был оставить мысль о будоражащем воспоминании.

Обратно они ехали в полном молчании.

⁂

Патрик надеялся, что в старости станет таким же, как Альберт Тернблад. Не одиноким, конечно, но таким же элегантным. Альберт не позволил себе опуститься после смерти жены, что случается со многими пожилыми мужчинами, когда они остаются одни. У него хорошие рубашка и жилет, а белые волосы и борода производят ухоженное впечатление. Несмотря на трудности при ходьбе, он двигается достойно, с высоко поднятой головой, и, судя по тому немногому, что Патрик видел, дом, кажется, содержит в чистоте и порядке. Патрику также понравилось, как Альберт воспринял известие о том, что его дочь нашли. Было видно, что он смирился с судьбой и в сложившихся обстоятельствах старается жить максимально хорошо.

Показанные Альбертом фотографии Моны глубоко тронули Патрика. Он уже в который раз осознал, что встречающиеся на его пути жертвы преступлений слишком легко превращаются в цифры для статистики или получают ярлыки: «пострадавший» или «жертва». Все равно, ограбили кого-нибудь или, как в данном случае, убили. Альберт поступил совершенно правильно, показав ему фотографии. Теперь ему довелось проследить Мону от рождения до пухленькой малышки, от школьницы до студентки и той веселой, ведущей здоровый образ жизни девушки, какой она была перед самым исчезновением.

Впрочем, существовала еще одна девушка, о которой ему следовало узнать побольше. Кроме того, он достаточно хорошо знал местных жителей, чтобы понимать, что у слухов уже выросли крылья и они с быстротой молнии понеслись по поселку. Лучше бы опередить их, поехать и поговорить с матерью Сив Лантин, несмотря на то что им еще не подтвердили, что это Сив. Перед отъездом из отделения он на всякий случай узнал и ее адрес. Установить ее место жительства оказалось немного труднее, поскольку Гун больше не носила фамилию Лантин, а, видимо, вышла замуж вторым браком или первым, в чем он разбираться не стал. Проведя некоторую детективную работу, он установил, что теперь ее фамилия Струвер и что во Фьельбаке на улице Норра-Хамнгатан имеется летний дом, записанный на Гун и Ларса Струвер. Фамилия Струвер показалась Патрику знакомой, но он не мог вспомнить откуда.

Ему повезло найти парковочное место неподалеку от пляжного ресторана, откуда оставалось только пройти сто метров пешком. Летом движение по Норра-Хамнгатан было односторонним, но на этом коротком отрезке ему встретились три идиота, явно не умевших читать дорожные знаки и поэтому вынудивших его прижиматься к каменной стене, когда сами они протискивались мимо встречного транспорта. Очевидно, местность, где они живут, тоже коварная и вынуждает их ездить на больших внедорожниках. Летние отдыхающие частенько приезжали на подобных машинах, и Патрик предположил, что в данном случае непроходимой местностью считается регион Стокгольма.

Патрика подмывало выхватить полицейский жетон и прочесть им нотацию, но он воздержался. Если они начнут тратить время на то, чтобы учить уму-разуму летних приезжих, они больше ничем не будут успевать заниматься.

Когда он подошел к нужному дому – белому дому с синими углами, расположенному по левую руку напротив цепочки красных сараев для лодок, придававшей Фьельбаке характерный силуэт, – хозяева выгружали из желтой машины «Вольво V70» несколько здоровых чемоданов. Или, вернее, пожилой господин в двубортном пиджаке, пыхтя, вынимал чемоданы в одиночку, а невысокая, сильно накрашенная женщина стояла рядом и жестикулировала. Оба были загорелыми, даже чересчур, и не будь лето таким богатым на солнце, Патрик подумал бы, что они провели отпуск за границей. Но сейчас коричневый цвет мог с таким же успехом объясняться отдыхом на скалах Фьельбаки.

Он подошел к ним и, секунду посомневавшись, кашлянул, чтобы привлечь их внимание. Оба застыли и повернулись к нему.

– Да? – Голос у Гун Струвер оказался чуть слишком пронзительным, и Патрик отметил недовольное выражение ее лица.

– Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Не могу ли я с вами немного поговорить?

– Наконец-то! – Руки с красными ногтями взлетели в воздух, и она закатила глаза. – Надо же, потребовалось столько времени! Не понимаю, куда только идут деньги от наших налогов! Мы все лето указывали на то, что народ незаконно ставит машины на нашей парковке, но не слышали от вас ни звука. Вы собираетесь наконец разобраться с этим хулиганством? Вообще-то мы дорого заплатили за дом и считаем, что имеем право пользоваться парковкой сами, но, возможно, мы хотим слишком многого!

Она поставила руки в боки и уставилась на Патрика. Позади нее стоял муж с таким видом, будто готов провалиться сквозь землю. Он явно не находил все это столь же возмутительным.

– Я, собственно, пришел не по поводу нарушения правил парковки. Но прежде всего я должен спросить: звали ли вас до замужества Гун Лантин и есть ли у вас дочь по имени Сив?

Гун незамедлительно замолчала и приложила руку ко рту. Ответа на вопрос больше не требовалось. Первым опомнился муж и показал Патрику на открытую для вноса вещей входную дверь. Оставлять чемоданы стоять на улице казалось несколько рискованным, поэтому Патрик взял два из них и стал помогать Ларсу Струверу их заносить, а Гун поспешила войти в дом первой.

Они разместились в гостиной: Гун и Ларс уселись рядышком на диване, а Патрик предпочел кресло. Гун уцепилась за Ларса, но его утешающие поглаживания казались скорее автоматическими, словно он считал, что этого от него требует ситуация.

– Что случилось? Что вам удалось узнать? Ведь прошло более двадцати лет, как что-нибудь могло выясниться после такого срока? – Она нервно болтала безумолку.

– Я хочу подчеркнуть, что мы пока точно не знаем, но вполне возможно, что мы нашли Сив.

Рука Гун взлетела к горлу, и казалось, женщина лишилась дара речи.

– Мы по-прежнему ждем от судмедэксперта окончательной идентификации, но, видимо, это Сив, – продолжил Патрик.

– Но как, где?.. – Она едва выдавила вопросы, причем те же, что задавал отец Моны.

– В Королевском ущелье нашли мертвую молодую женщину. Одновременно с ней обнаружили также Мону Тернблад и, вероятно, Сив.

Он, в точности как Альберту Тернбладу, объяснил, что девушек туда перевезли и что полиция прилагает все усилия к тому, чтобы узнать, кто мог совершить эти убийства.

Гун припала лицом к груди мужа, но Патрик отметил, что она плачет с сухими глазами. У него возникло впечатление, что ее проявления горя в какой-то степени являются игрой на публику, но он счел это скорее смутным ощущением.

Собравшись с силами, Гун достала из сумочки маленькое зеркальце и проверила, не испортился ли макияж, после чего посмотрела на Патрика.

– Что будет теперь? – спросила она. – Когда мы сможем получить останки моей бедняжки Сив? – Не дожидаясь ответа, она обратилась к мужу: – Ларс, мы должны организовать для моей дорогой бедняжки обстоятельные похороны. Потом мы могли бы предложить пришедшим немного еды и кофе в банкетном зале Центральной гостиницы. Или даже угостить их обедом из трех блюд. Как ты думаешь, мы смогли бы пригласить… – Она назвала имя одного из промышленных тузов, который, как знал Патрик, живет на той же улице, только чуть дальше.

– Я в начале лета столкнулась с его женой в магазине, – продолжала Гун, – и она сказала, что нам надо просто как-нибудь взять и договориться о встрече. Они наверняка оценят приглашение.

В ее голос закрались нотки возбуждения, и у мужа появилась неодобрительная морщина между бровями. Патрик сразу сообразил, где раньше слышал его фамилию. Ларс Струвер основал в свое время крупнейшую сеть продовольственных магазинов Швеции, но теперь, если Патрик правильно помнил, пребывал на пенсии, а сеть продали иностранным владельцам. Ничего удивительного, что у них есть средства на покупку дома в таком месте. Этот господин тянет на много, много миллионов. Мать Сив достигла больших высот с тех пор, как в семидесятые годы круглый год жила в маленьком летнем домике с дочерью и внучкой.

– Дорогая, не следует ли нам озаботиться этими практическими вопросами немного позже? Тебе сначала требуется некоторое время, чтобы переварить новости.

Он укоризненно посмотрел на нее, и Гун тотчас опустила взгляд, вспомнив о роли горюющей матери.

Патрик оглядел комнату, и ему, невзирая на скорбную задачу, стало очень смешно. Он увидел пародию на дома летних отдыхающих, над которыми обычно иронизировала Эрика. Вся комната была обставлена как корабельная каюта с морским колоритом: лоцманские карты на стенах, светильники в виде маяков, занавески с изображением ракушек и даже журнальный столик сделан из старого штурвала. Яркий пример того, что большие деньги и хороший вкус необязательно сопутствуют друг другу.

– Не могли бы вы немного рассказать о Сив? Я только что посещал Альберта Тернблада, отца Моны, и мне даже показали кое-какие ее фотографии в детские и подростковые годы. Нельзя ли увидеть подобные снимки вашей дочери?

В отличие от Альберта Тернблада, просиявшего, получив возможность рассказать о своем сокровище, Гун озабоченно заерзала на диване.

– Ну, даже не знаю, что это даст. Когда Сив исчезла, мне задавали массу вопросов, и у вас, наверное, сохранились старые бумаги…

– Разумеется, но я имел в виду скорее что-нибудь в личном плане. Какой она была, что любила, кем хотела стать и тому подобное…

– Хотела стать? Ничего особо путного из нее получиться не могло. Она в семнадцать лет забеременела от немецкого парня, и тут уж я проследила за тем, чтобы она больше не тратила понапрасну время на учебу. Было уже все равно поздно, да и потом, я вовсе не собиралась заниматься ее ребенком в одиночку и на этом стояла твердо.

Ее голос звучал насмешливо, и, наблюдая взгляды, которые бросал на жену Ларс, Патрик в глубине души подумал, что, каким бы тому ни представлялся ее образ, когда они вступали в брак, от этой иллюзии почти ничего не осталось. Накопившиеся разочарования наложили на его лицо печать усталости и отчаяния. Было также ясно, что их брак дошел до той стадии, когда Гун уже не заботится о том, чтобы больше приемлемого маскировать свою истинную суть. Возможно, Ларс поначалу ее действительно любил, но Патрик готов был биться об заклад, что для Гун притягательным моментом стали чудесные миллионы на банковском счету Ларса Струвера.

– Кстати, о ее дочке, где она сейчас? – Патрик наклонился вперед, с любопытством ожидая ответа.

Опять крокодиловы слезы.

– После исчезновения Сив я не могла заботиться о ней одна. Мне, конечно, очень хотелось бы, но у меня в то время была довольно сложная ситуация, и заботиться о маленькой девочке я просто-напросто не могла. Поэтому я избрала наилучший выход и отправила ее в Германию, к папаше. Ну, он не слишком обрадовался ни с того ни с сего получить себе на голову ребенка, но поделать ничего не мог, он все же являлся отцом девочки, о чем у меня имелись документы.

– Значит, она сейчас живет в Германии? – В голове у Патрика зародилась маленькая мысль. Не могло ли быть… нет, это, пожалуй, все-таки невозможно.

– Нет, она умерла.

– Умерла? – Мысль Патрика исчезла с той же скоростью, как появилась.

– Да, погибла в автокатастрофе, когда ей было пять лет. Немец даже не потрудился позвонить. Я получила только письмо, где он сообщал, что Малин умерла. Меня даже не пригласили на похороны, можете себе представить! Моя собственная внучка, а мне даже не дали приехать на ее похороны. – Ее голос дрожал от негодования. – Еще при ее жизни он никогда не отвечал на мои письма. Не кажется ли вам, что было бы по меньшей мере справедливо, если бы он немного помогал бабушке своей несчастной сиротки? Все-таки в первые два года я заботилась о том, чтобы ребенок был накормлен и одет. Неужели мне за это не полагалась маленькая компенсация?!

Гун распалилась до ярости от несправедливости, которой, по ее мнению, она подверглась, и успокоилась, только когда Ларс положил руку ей на плечо и мягко, но решительно сжал его, призывая жену угомониться.

Патрик оставил ее слова без ответа, понимая, что Гун Струвер его бы не оценила. Почему, скажите на милость, отец ребенка должен был посылать ей деньги? Неужели она действительно не понимает неправомерность своих требований? Очевидно, нет, раз он видит на ее загорелых, прямо лайковых щеках пятна гневного румянца, хотя внучка умерла уже более двадцати лет назад.

– Может, у вас сохранились какие-нибудь фотографии? – предпринял он последнюю попытку узнать о Сив что-либо личное.

– Ну, я не так много ее фотографировала, но что-нибудь, наверное, отыскать смогу.

Она ушла, оставив Патрика в гостиной наедине с Ларсом. Они немного помолчали, а потом Ларс заговорил, но тихо, чтобы не услышала Гун.

– Она не такая холодная, как кажется. У нее есть очень хорошие стороны.

«Yeah, right[8]», – подумал Патрик. Он бы назвал это утверждение словом безумца в свою защиту[9]. Впрочем, Ларс, вероятно, изо всех сил старается оправдать свой выбор жены. Патрик прикинул, что Ларс лет на двадцать старше Гун, и вполне логично предположить, что выбор жены произошел под влиянием не головы, а иной части тела. Хотя, с другой стороны, Патрик не мог не признать, что профессия, возможно, сделала его чуть слишком циничным. Откуда ему знать – может, это была настоящая любовь.

К ним вернулась Гун, но не с толстыми альбомами, как Альберт Тернблад, а с одной-единственной маленькой черно-белой фотографией, которую она сердито сунула Патрику. Снимок изображал Сив легкомысленным подростком с новорожденной дочкой на руках, но в отличие от фотографии Моны радость на лице Сив полностью отсутствовала.

– Ой, но теперь нам необходимо заняться наведением порядка. Мы только что вернулись из Прованса, где живет дочь Ларса. – По тому, как Гун произнесла слово «дочь», Патрик понял, что каких-либо нежных чувств между ней и падчерицей нет.

Он также понял, что дальнейшее его присутствие здесь нежелательно, и откланялся.

– И спасибо за фотографию. Я обещаю вернуть ее в хорошем состоянии.

Гун только отмахнулась. Потом она вспомнила о своей роли, и ее лицо исказила гримаса.

– Пожалуйста, сообщите мне, как только будете знать точно. Я очень хочу наконец похоронить свою доченьку.

– Я, естественно, свяжусь с вами, как только что-нибудь узнаю.

Обходиться такой краткой фразой было необязательно, но весь этот спектакль внушал ему неприязнь.

Когда он вновь оказался на улице, небо над ним разверзлось. Он немного постоял, позволяя проливному дождю смыть липкое ощущение, которое вызвал визит к Струверам. Ему требовалось поехать домой, обнять Эрику и почувствовать, как пульсирует жизнь, когда он прикладывает руку к ее животу. Требовалось почувствовать, что мир – не столь жестокое и злое место, как иногда кажется. Таким он быть просто не может.

Лето 1979 года

Казалось, прошли месяцы. Но она знала, что этого быть не могло. Тем не менее каждый час в темном подземелье ощущался как целая жизнь.

Слишком много времени для размышлений. Слишком много времени, чтобы чувствовать, как боль выворачивает каждый нерв. Время для размышлений над всем, что она потеряла. Или потеряет.

Теперь она понимала, что ей отсюда не выйти. От такой боли не сбежишь. Тем не менее она никогда не ощущала рук мягче, чем у него. Ни одни руки еще не ласкали ее с такой любовью, заставляя ее жаждать нового прикосновения. Не того отвратительного, не болезненного, а мягкого, следовавшего за ним. Доведись ей познать такое прикосновение раньше, все было бы по-другому, теперь она в этом не сомневалась. Ощущение, когда он проводил руками по ее телу, было столь чистым, столь невинным, что оно достигало ее затвердевшей души, до которой никто прежде добраться не мог.

В темноте он становился для нее всем. Никаких слов не произносилось, но она предавалась фантазиям о том, как будет звучать его голос. По-отечески, тепло. Но когда наступала боль, она его ненавидела. Тогда она могла бы убить его. Если бы только была в силах.

Роберт нашел его в сарае. Они настолько хорошо знали друг друга, что Роберту было известно: если Юхан над чем-нибудь размышляет, то отправляется туда. Увидев, что дома никого нет, он пошел прямиком к сараю и действительно обнаружил там брата, который сидел на полу, подтянув колени и крепко обхватив ноги руками.

Они настолько отличались друг от друга, что Роберту иногда казалось невероятным, что они действительно братья. Сам он гордился тем, что за всю жизнь ни единой минуты не посвятил размышлениям по какому-либо поводу или даже попыткам предвидеть последствия. Он действовал, а там будь что будет. Его девизом было: «поживем – увидим», чего ради ломать голову над тем, над чем ты не властен. Жизнь все равно обязательно надует тебя тем или иным образом – это вроде как в порядке вещей.

Юхан, напротив, слишком глубоко погружался в мысли о собственном благе. В какую-нибудь редкую секунду прозрения Роберт мог почувствовать укол сожаления по поводу того, что младший брат предпочел пойти по его неверным стопам, но, с другой стороны, возможно, так оно и лучше. Иначе Юхана ждало бы одно разочарование. Они – сыновья Юханнеса Хульта, а на всей их гребаной ветви семьи словно бы лежит проклятие. Нет никаких шансов, что кого-нибудь из них ждет удача, что бы они ни предприняли, а тогда зачем пытаться?

Он даже под пытками не признался бы в этом, но брата он любил больше всего на свете, и поэтому у него защемило сердце, когда он увидел в полумраке сарая силуэт Юхана. Мысли брата, казалось, пребывали где-то далеко, и весь его облик был проникнут печалью, которую Роберт временами в нем замечал. Казалось, будто душу Юхана накрывало облако меланхолии, загонявшее его неделями напролет в какой-то жуткий мрак. За все лето Роберт ни разу этого не видел, но сейчас, едва войдя в дверь, ощутил это физически.

– Юхан?

Ответа не последовало. Роберт тихонько прошел в полумрак. Сел на корточки рядом с братом и положил ему руку на плечо.

– Юхан, ты снова тут.

Младший брат лишь кивнул. Когда же Юхан повернулся к Роберту лицом, тот с удивлением увидел, что его лицо распухло от слез. Такого в мрачные периоды Юхана обычно не бывало. Роберта охватило беспокойство.

– Юхан, в чем дело? Что случилось?

– Папа…

Остаток предложения поглотили всхлипывания, и Роберту пришлось напрягаться, чтобы понять, что он говорит.

– Что ты сказал про папу, Юхан?

Юхан несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, а потом проговорил:

– Теперь все поймут, что папа был не виноват в исчезновении тех девушек. Понимаешь, до людей теперь дойдет, что он был ни при чем!

– Что ты несешь? – Он потряс Юхана, но почувствовал, как сердце в груди пропустило один удар.

– Мать ходила в поселок и услышала, что нашли убитую девушку, а вместе с ней обнаружили и тех двоих, что пропали. Улавливаешь? Девушку убили сейчас. Никто ведь не сможет утверждать, что это дело рук отца?

Юхан засмеялся с призвуком истерики. До Роберта по-прежнему не доходило то, что он сказал. С того самого момента когда Роберт нашел отца на полу в амбаре с веревкой вокруг шеи, он мечтал и фантазировал о том, как услышит те слова, которые сейчас выпалил Юхан.

– Ты не издеваешься? А то я из тебя душу вытрясу.

Он сжал кулак, но Юхан лишь по-прежнему смеялся истерическим смехом, и у него продолжали течь слезы, которые, как теперь понимал Роберт, были слезами радости. Юхан развернулся и так крепко обнял Роберта, что тому стало трудно дышать, и когда до него дошло, что брат говорит правду, он тоже со всей силы обнял его.

Наконец-то отец будет реабилитирован. Наконец они с матерью смогут ходить по поселку с высоко поднятой головой, не слыша за спиной шепота и не видя потихоньку показывающих в их сторону пальцев. Теперь этим чертовым балаболкам придется раскаяться. В течение двадцати четырех лет они поливали их семью грязью, а теперь со стыдом заткнутся.

– Где мать?

Роберт высвободился из объятий и вопросительно посмотрел на Юхана, который принялся бесконтрольно хихикать. Сквозь приступы смеха он произнес нечто нечленораздельное.

– Что ты говоришь? Угомонись и скажи толком. Я тебя спросил, где мать.

– Она у дяди Габриэля.

Роберт помрачнел.

– Что она, черт возьми, делает у этого старого мерзавца?

– Вероятно, говорит ему, что о нем думает. Я никогда не видел мать в такой ярости, как по возвращении домой, когда она рассказывала о том, что слышала. Она сказала, что пойдет к Габриэлю и объяснит ему, кто он есть. Так что мало ему не покажется. Ты бы ее видел. Волосы дыбом, а глаза горят так, что чуть ли не дымятся.

При мысли о матери со стоящими дыбом волосами и извергающими дым глазами Роберт тоже захихикал. Сколько он ее помнил, она являла собой ползающую ворчащую тень, поэтому представить ее злобной фурией было трудно.

– Я бы с удовольствием посмотрел на физиономию Габриэля, когда к ним ворвется мать. А можешь вообразить тетю Лайне?

Юхан абсолютно точно сымитировал ее испуганное лицо и как она заламывает перед грудью руки.

– Но, Сольвейг, что ты, – заговорил он пронзительным голосом. – Дорогая Сольвейг, ты ведь не должна употреблять такие слова.

Оба брата рухнули на пол в конвульсиях смеха.

– Послушай, ты иногда думаешь об отце?

Вопрос Юхана опять погрузил их в серьезность, и Роберт немного помолчал, прежде чем ответить.

– Да, конечно. Хотя мне трудно думать о чем-нибудь другом, кроме того, как он выглядел в тот день. Радуйся, что ты избежал этого зрелища. А ты, ты о нем думаешь?

– Да. Часто. Правда, у меня такое ощущение, будто я смотрю фильм, если ты понимаешь, что я имею в виду. Я помню, каким он был веселым, как он обычно шутил, танцевал и подбрасывал меня в воздух. Но я вижу это как бы со стороны, именно как фильм.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Они лежали бок о бок и смотрели в потолок, а над ними по крыше стучал дождь.

– Роберт, ведь он любил нас? – тихо произнес Юхан.

– Конечно, Юхан, конечно, он нас любил, – так же тихо ответил Роберт.

⁂

Она услышала, как Патрик снаружи отряхивает на лестнице зонт, и с трудом поднялась с дивана, чтобы встретить его у дверей.

– Привет?

Тон был вопросительным, и Патрик с интересом озирался. Видимо, он не ожидал застать дома тишину и покой. Вообще-то ей следовало слегка гневаться на него, потому что он за весь день ни разу ей не позвонил, но она слишком обрадовалась его приходу, чтобы ей хотелось сердиться. Она ведь знала, что он всегда находится в пределах досягаемости по мобильному телефону, и ничуть не сомневалась в том, что он за день тысячу раз думал о ней. Такая уверенность в их отношениях создавала ей приятное ощущение покоя.

– А где же Конни с бандитами? – Он говорил шепотом, по-прежнему неуверенный, уехали они или нет.

– У Бритты на голове оказалась миска макарон с колбасой, поэтому они не захотели дольше оставаться. Неблагодарные люди.

Эрика наслаждалась видом растерянного лица Патрика.

– Я просто вышла из себя. Всему есть предел. Вероятно, мы в ближайшее столетие не получим от этой части родни каких-либо приглашений, но я об этом не больно сожалею. А ты?

– Нет, боже упаси! – Он закатил глаза. – Неужели ты действительно опрокинула еду ей на голову?

– Честное слово. Все мое хорошее воспитание улетучилось. Теперь я, видимо, уже не попаду на небо.

– М-м, ты сама и так маленький кусочек неба, значит, тебе не требуется…

Он игриво ущипнул ее за шею в том месте, где знал, что будет щекотно, и она со смехом отпихнула его.

– Давай я сварю нам какао, а потом ты мне все расскажешь о Великой схватке. – Патрик взял ее за руку, отвел на кухню и помог сесть на стул.

– У тебя усталый вид, – сказала она. – Как продвигается дело?

– Продвигается, но не более того, – вздохнул он, взбивая молоко с порошком какао. – Хорошо, что криминалисты успели обследовать место преступления до перемены погоды. Обнаружь мы их не вчера, а сегодня, искать было бы уже нечего. Кстати, спасибо за материал, который ты мне подобрала. Он очень пригодился.

В ожидании, пока какао разогреется, он уселся напротив нее.

– А ты, как ты себя чувствуешь? С малышом все в порядке?

– У нас все хорошо. Наш маленький будущий футболист, как обычно, похулиганил, но после отъезда Конни и Бритты я провела день чудесно. Видимо, мне как раз требовалась кучка безумных родственников для того, чтобы я смогла расслабиться и немножко почитать.

– Отлично, тогда мне незачем о вас беспокоиться?

– Абсолютно незачем.

– Хочешь, я попытаюсь завтра остаться дома? Возможно, я смогу немного поработать отсюда, тогда, по крайней мере, буду поблизости.

– Как мило с твоей стороны, но я правда хорошо себя чувствую. Думаю, важнее, чтобы ты сейчас направил все усилия на поиски убийцы, пока след не остыл. Придет время, и я потребую, чтобы ты не отходил от меня дальше чем на метр. – Она улыбнулась и погладила его по руке, после чего продолжила: – Кроме того, к сожалению, похоже, назревает всеобщая истерия. В течение дня мне несколько раз звонили люди, пытавшиеся выдавить из меня, насколько много вам известно, но я, разумеется, ничего не скажу, даже если что-нибудь узнаю, но пока я все равно пребываю в полном неведении. – Тут ей пришлось перевести дух. – В частности, туристские фирмы явно уже имеют множество аннуляций от людей, которые не решаются сюда ехать, и большая часть яхтсменов отправилась в другие гавани. Так что если на вас еще не начала давить местная туристическая индустрия, то вам лучше к этому подготовиться.

Патрик кивнул. Именно этого он и боялся. Истерия будет распространяться и усиливаться до тех пор, пока им не удастся посадить кого-нибудь за решетку. Для такого поселка, как Фьельбака, живущего за счет туризма, это катастрофа. Патрик помнил, как несколько лет назад преступник успел за июль месяц совершить четыре изнасилования, прежде чем они его поймали. В тот год местные предприниматели с трудом выживали, поскольку туристы предпочитали ехать в какой-нибудь из близлежащих городков типа Греббестада или Стрёмстада. Убийства создадут еще более тяжелую ситуацию. Слава богу, заниматься подобными вопросами – дело начальника отделения. Он с легким сердцем предоставит отвечать на такие звонки Мелльбергу.

Патрик потер пальцами переносицу. Подступала мощная головная боль. Он уже собрался принять таблетку, но тут сообразил, что весь день ничего не ел. Вообще-то еда относилась к числу пороков, которым он позволял себе предаваться, о чем свидетельствовала слегка намечавшаяся складка вокруг талии, и он не мог припомнить, когда в последний раз пропускал один прием пищи, не говоря уже о двух. Он слишком устал, чтобы готовить еду и сделал вместо этого пару бутербродов с сыром и тресковой икрой, которые принялся макать в горячее какао. Эрика, как всегда, смотрела на него с легким отвращением, наблюдая эту, на ее вкус, отталкивающую в гастрономическом отношении комбинацию, но для Патрика это была пища богов. После трех бутербродов от головной боли осталось одно воспоминание, и он чувствовал, что обрел новые силы.

– Слушай, не пригласить ли нам на выходных Дана с его девушкой? Можно что-нибудь приготовить на гриле.

Эрика слегка наморщила нос, явно не испытывая особой радости.

– Ты ведь не дала Марии ни единого шанса. Сколько раз ты с ней встречалась? Два?

– Да, знаю. Но она просто такая… – Она подыскивала подходящее слово. – Ей всего двадцать один.

– С этим она ничего поделать не может. С тем, что молоденькая. Конечно, я согласен, что она иногда кажется глуповатой, но как знать, может, она просто стесняется? И ради Дана, наверное, стоит приложить хотя бы немного усилий. Я имею в виду, что он все-таки выбрал именно ее. Ведь нет ничего странного, что после развода с Перниллой он нашел себе новую девушку.

– Ужас, каким ты вдруг стал терпимым, – мрачно сказала Эрика, но не могла не признать, что доля правды в словах Патрика присутствует. – Откуда у тебя такое великодушие?

– Я всегда великодушен по отношению к двадцатилетним девушкам. У них такие чудесные качества.

– Вот как, какие же? – сердито поинтересовалась Эрика, прежде чем поняла, что Патрик ее дразнит. – Ах, прекрати. Да, ты прав. Конечно, надо позвать Дана с его малолеткой.

– Послушай.

– Да, да, Дана с МАРИЕЙ. Наверняка будет приятно. Я могу достать кукольный домик Эммы, и ей будет чем заняться, пока мы, взрослые, будем ужинать.

– Эрика…

– Я ПРЕКРАЩУ. Просто трудно остановиться. Это нечто вроде тика.

– Злюка, иди сюда и давай лучше обнимемся, вместо того чтобы вынашивать гадкие планы.

Она поймала его на слове, и они вместе уселись на диван. Вот что давало Патрику силы противостоять во время работы темным сторонам человечества. Эрика и мысль о том, что он пусть немного, но способствует тому, чтобы сделать более защищенным мир для ребенка, который сейчас с внутренней стороны натянутой на животе Эрики кожи прижимал ножки к его ладоням. Ветер за окном стихал в такт наступающим сумеркам, и бывшее серым небо окрасилось в пламенеющий розовый цвет. Патрик подумал, что завтра снова будет солнечно.

⁂

Предчувствие не обмануло Патрика. На следующий день казалось, будто дождь вовсе не шел, и ближе к середине дня от асфальта опять поднимался пар. Мартин, одетый в шорты и футболку, все равно обливался потом, но это уже начало восприниматься как естественное состояние. Прохлада предыдущего дня вспоминалась ему просто как сон.

Он пребывал в некоторой растерянности по поводу дальнейших действий. Патрик сидел у Мелльберга, поэтому посовещаться с ним было нельзя. Мартина волновал вопрос с информацией из Германии. Они могли перезвонить ему в любой момент, и он боялся что-нибудь упустить из-за недостаточного знания немецкого языка. Поэтому лучше всего было бы уже сейчас найти кого-нибудь, кто смог бы стать третьим участником разговора, помогая с переводом. Но кого можно попросить о помощи? Переводчики, которых они приглашали раньше, работали в основном с балтийскими языками, а также с русским и польским, поскольку возникали кое-какие проблемы с машинами, которые угоняли в соответствующие страны, но помощь с немецким языком им еще не требовалась. Мартин достал телефонный каталог и немного полистал его наобум, точно не зная, что ищет. Одна из рубрик навела его на светлую мысль. Принимая во внимание массу немецких туристов, ежегодно проезжавшую через Фьельбаку, в местном туристическом бюро наверняка имелся персонал, владеющий их языком. Он тотчас набрал номер и услышал в трубке высокий и жизнерадостный женский голос:

– Туристическое бюро Фьельбаки, Пия, доброе утро.

– Здравствуйте, вас беспокоит Мартин Мулин из отделения полиции Танумсхеде. Я хотел узнать, нет ли у вас там какого-нибудь знатока немецкого?

– Ну-у, в таком случае это, вероятно, я. В чем состоит ваше дело?

Голос с каждой секундой звучал все более привлекательно, и у Мартина внезапно возникла идея.

– Не мог бы я подойти поговорить с вами? У вас найдется время?

– Да, конечно. У меня через полчаса ланч. Если вам удобно подойти сюда, может, мы могли бы вместе поесть в кафе «Пристань»?

– Замечательно. Тогда увидимся там через полчаса.

Мартин положил трубку в приподнятом настроении. Он сам не понимал, что на него нашло, но ее голос звучал так приятно.

Когда он через полчаса припарковался возле строительного магазина и стал пробираться среди отдыхающих через площадь Ингрид Бергман, его начало охватывать некоторое волнение. Он уговаривал себя, что это не свидание, а деловая встреча, но не мог отрицать, что будет жестоко разочарован, если Пия из турбюро окажется весом в 200 килограммов и с торчащими вперед зубами.

Выйдя на пристань, к столикам кафе, он принялся озираться. Из-за дальнего столика ему помахала девушка в голубой рубашке и ярком платочке с логотипом туристического бюро. У него вырвался вздох облегчения, за которым сразу последовало ощущение триумфа: он угадал правильно. Пия была хорошенькой, как куколка. Большие карие глаза и темные кудрявые волосы. Веселая улыбка, белые зубы и очаровательные ямочки на щеках. Обедать с ней будет значительно приятнее, чем заглатывать холодный салат с пастой вдвоем с Хедстрёмом на кухне отделения полиции. Не то чтобы он не любил Хедстрёма, но тот не шел ни в какое сравнение с хорошенькой девушкой!

– Мартин Мулин.

– Пия Лёфстедт.

Покончив со знакомством, они заказали у высокой светловолосой официантки по порции рыбного супа.

– Нам повезло. На этой неделе здесь «Селедка».

Она увидела, что Мартин не понимает, о чем она говорит.

– Кристиан Хеллеберг. Победитель конкурса поваров две тысячи первого года. Он родом из Фьельбаки. Вот увидите, когда попробуете рыбный суп. Он божественен.

Говоря, она оживленно жестикулировала, и Мартин поймал себя на том, что смотрит на нее с восхищением. Пия сильно отличалась от девушек, с которыми он обычно встречался, и возможно, поэтому сидеть с ней было так приятно. Ему пришлось напомнить себе, что он здесь не просто ради общения, а по работе и что у него имеется дело.

– Должна признаться, нам не каждый день звонят из полиции. Наверное, это как-то связано с трупами из Королевского ущелья?

Вопрос прозвучал как сухая констатация факта, а не как жажда сенсации, и Мартин утвердительно кивнул.

– Да, верно. Девушка, как вы наверняка уже слышали, была немецкой туристкой, и нам может понадобиться небольшая помощь с переводом. Как вы думаете, вы смогли бы за это взяться?

– Я два года училась в Германии, поэтому никаких проблем.

Им принесли суп, и после первой ложки Мартин был склонен согласиться с оценкой Пии – «божественно». Он поймал себя на том, что пытается громко не хлюпать, но сдался. Оставалось надеяться, что она видела фильм «Эмиль из Лённеберги»[10]: «Хлюпать надо, иначе не поймешь, что это суп…»

– Довольно странно… – Пия сделала паузу и съела еще ложку супа. Между столиками периодически пробегал слабый ветерок, принося секундную прохладу. Они оба следили взглядом за красивым старомодным тендером, с трудом продвигавшимся вперед с трепещущим парусом. Из-за недостаточного ветра день был не самым удачным для парусных судов, поэтому большинство использовало моторы. – Эта немецкая девушка… Кажется, ее звали Таней? – продолжила Пия. – Она приходила к нам в турбюро чуть больше недели назад и просила помочь ей с переводом нескольких статей.

– Каких статей? – заинтересовался Мартин.

– О тех девушках, вместе с которыми ее нашли. Статьи об их исчезновении. У нее были фотокопии старых статей, по всей видимости, полученные в библиотеке.

Мартин от возбуждения выронил ложку, и та звякнула о тарелку.

– Она объяснила, зачем ей понадобился перевод?

– Нет. Да я и не спрашивала. Вообще-то мы в рабочее время такими делами не занимаемся, но она пришла в середине дня, когда все туристы разъехались купаться на скалы и было спокойно. Кроме того, казалось, что для нее это очень важно, и я ее пожалела. – Пия немного посомневалась. – Это как-то связано с убийством? Наверное, мне следовало позвонить и рассказать об этом раньше…

У нее в голосе звучало беспокойство, и Мартин поспешил ее успокоить. Ему почему-то очень не хотелось, чтобы у нее из-за него возникали какие-либо неприятные ощущения.

– Нет, вы же не могли знать. Но хорошо, что сейчас об этом рассказали.

Они продолжили обед, разговаривая на более приятные темы, и ее свободный час пролетел совершенно незаметно. Она заторопилась в находившийся посреди площади маленький павильон для туристов, чтобы не рассердить коллегу, которой пришла очередь отправляться на ланч. Не успел он и глазом моргнуть, как Пия, слишком поспешно попрощавшись, исчезла. Вопрос о встрече вертелся у него на языке, но задать его Мартин как-то не сумел. Бормоча и ругаясь, он пошел к машине, но на обратном пути в отделение его мысли сами собой переключились на рассказ Пии о том, что Таня просила помочь ей с переводом статей о пропавших девушках. Почему они ее интересовали? Кто она такая? Какую связь между ней, Сив и Моной они не видят?

⁂

Жизнь хороша. Даже очень хороша. Он не мог припомнить, когда воздух казался ему таким чистым, ароматы такими сильными и краски такими яркими. Жизнь поистине хороша.

Мелльберг разглядывал сидящего на стуле напротив него Хедстрёма. Приятный парень и толковый полицейский. Да, возможно, раньше он не выражал этого именно такими словами, но сейчас стоит воспользоваться случаем. Важно, чтобы сотрудники чувствовали, что их ценят. Он где-то читал, что хороший руководитель должен одинаково твердой рукой раздавать критику и похвалы. Теперь, обретя новую прозорливость, он мог признать, что в отношении критики, возможно, до сих пор проявлял несколько излишнюю щедрость, однако это не поздно компенсировать.

– Как продвигается расследование?

Хедстрём в основных чертах обрисовал то, что пока сделано.

– Отлично, отлично. – Мелльберг добродушно закивал. – Да, у меня сегодня состоялось несколько неприятных телефонных разговоров. Все очень заинтересованы в быстром раскрытии этого дела, чтобы оно, как они изящно выразились, не привело к далеко идущим последствиям для туристической отрасли. Но тебя, Хедстрём, это волновать не должно. Я лично заверил их в том, что один из наших лучших сотрудников денно и нощно работает над тем, чтобы засадить преступника за решетку. Так что просто продолжай держать свою высокую марку, а шишек из муниципалитета я возьму на себя.

Хедстрём посмотрел на него как-то странно. Мелльберг в ответ расплылся в широкой улыбке. Да, если бы парень только знал…

Совещание у Мелльберга заняло не многим более часа, и по пути обратно к себе в кабинет он поискал глазами Мартина. Но того нигде видно не было, поэтому Патрик воспользовался случаем, сходил в супермаркет и купил бутерброд в пластикатовой упаковке, который потом проглотил, запивая кофе, на кухне отделения. Едва он доел, как услышал в коридоре шаги Мартина и помахал ему рукой, призывая следовать за ним в кабинет.

– Ты в последнее время не замечал в Мелльберге ничего странного? – начал Патрик.

– Кроме того, что он не жалуется, не критикует, непрерывно улыбается, несколько сбросил вес и носит одежду, похожую хотя бы на моду девяностых, нет. – Мартин улыбнулся, показывая, что иронизирует.

– Тут что-то нечисто. Я вовсе не жалуюсь. Он не вмешивается в расследование, а сегодня он так хвалил меня, что я покраснел. Но тут что-то…

Патрик покачал головой, но они прекратили размышлять над новым Бертилем Мелльбергом, прекрасно сознавая, что существуют более неотложные вопросы для обсуждения. Некоторыми вещами надо просто, пользуясь случаем, наслаждаться, а не подвергать их сомнению.

Мартин отчитался о безрезультатной поездке в кемпинг и не давшей ничего нового встрече с Лизой. Когда же он пересказал слова Пии о том, что Таня приходила к ним, чтобы ей перевели статьи о Моне и Сив, у Патрика проснулся интерес.

– Я знал, что там существует какая-то связь! Но что, черт возьми, это может быть? – Он почесал голову.

– А что вчера сказали родители?

Полученные Патриком от Альберта и Гун фотографии лежали перед ним на столе, и он протянул их Мартину. Он описал встречи с отцом Моны и матерью Сив, не сумев скрыть отвращения к последней.

– Они все равно, должно быть, испытали облегчение от того, что девушек нашли. Наверняка было кошмаром годами не знать, где они. Знающие люди говорят, что неизвестность хуже всего.

– Да, правда, теперь нам особенно важно, чтобы Педерсен подтвердил, что второй скелет принадлежит Сив Лантин, иначе мы окажемся в полной жопе.

– Точно, но осмелюсь почти утверждать, что мы можем исходить из этого. А об анализе земли на скелетах по-прежнему ничего не слышно?

– К сожалению, нет. И еще вопрос, насколько много он может дать. Скелеты ведь могли лежать закопанными где угодно, и даже если мы узнаем, какого типа на них земля, это все равно что искать иголку в стоге сена.

– Самые большие надежды я возлагаю на ДНК. Стоит нам найти правильного человека, мы сразу это узнаем, если у нас будет возможность проанализировать его ДНК и сравнить с тем, что у нас есть.

– Да, тогда дело за малым – найти правильного человека.

Они немного поразмышляли молча, а потом Мартин встал, нарушив мрачное настроение.

– Нет, так мы ничего не добьемся. Я лучше пойду обратно к себе.

Он ушел, а Патрик остался сидеть за столом, погруженный в глубокие раздумья.

⁂

Атмосфера за ужином была давящей. В принципе ничего необычного с тех пор, как сюда переехала Линда, но сейчас воздух можно было резать ножом. Брат в самых кратких словах обрисовал визит Сольвейг к отцу, но обсуждать эту тему ему явно не хотелось. Линда же посчитала, что ей это помешать не может.

– Значит, выходит, что тех девушек убил не дядя Юханнес. Отцу сейчас точно не позавидуешь: указать на собственного брата, а потом выясняется, что тот невиновен.

– Замолчи, не смей говорить о том, о чем ничего не знаешь!

Все сидящие за столом вздрогнули. Им редко доводилось, если вообще доводилось, слышать, чтобы Якоб повышал голос. Даже Линда на мгновение слегка испугалась, но потом сглотнула и неутомимо продолжила:

– Почему, собственно, отец подумал, что это дядя Юханнес? Мне никто никогда ничего не рассказывает.

Немного посомневавшись, Якоб понял, что заставить ее перестать задавать вопросы не удастся, и поэтому решил пойти ей навстречу. Хотя бы частично.

– Папа видел одну из девушек в машине у дяди Юханнеса в ту ночь, когда девушка исчезла.

– А почему отец разъезжал на машине посреди ночи?

– Он навещал меня в больнице и решил не оставаться ночевать, а поехать домой.

– Только и всего? Это и послужило причиной того, что он позвонил в полицию и заявил на Юханнеса? Я хочу сказать, этому ведь могла быть масса других объяснений, может, он ее по пути немного подвез или что-то подобное?

– Возможно. Хотя Юханнес отрицал, что тем вечером вообще видел девушку, и говорил, что в то время уже спал дома.

– А что сказал дедушка? Он не разозлился, когда Габриэль позвонил в полицию по поводу Юханнеса?

Линда пребывала в полном восхищении. Она родилась уже после исчезновения девушек, и ей рассказывали только отрывочные сведения. Никто не хотел говорить о том, что произошло на самом деле, и бóльшая часть услышанного сейчас от Якоба была для нее новостью.

Якоб фыркнул.

– Рассердился ли дедушка? Смело можно сказать, что да. К тому же он тогда был в больнице, полностью поглощенный спасением моей жизни, поэтому жутко разозлился на отца за его поступок.

Детей к этому времени уже удалили из-за стола. Иначе у них загорелись бы глаза при упоминании о том, как прадедушка спасал жизнь их папы. Они слышали эту историю множество раз, но она им не наскучивала.

– Очевидно, он настолько вышел из себя, – продолжал Якоб, – что собирался заново переписать завещание, сделав Юханнеса единственным наследником, но не успел: Юханнес умер. Не умри он, возможно, в домике лесника жили бы мы, а не Сольвейг с сыновьями.

– Но почему отец так плохо относился к Юханнесу?

– Ну, я толком не знаю. Он не любил разговаривать на эту тему, но дедушка рассказывал довольно много такого, что, пожалуй, это объясняет. Бабушка умерла при рождении Юханнеса, и поэтому братья находились при дедушке, когда он потом разъезжал по западному побережью, читая проповеди и проводя богослужения. Дедушка говорил мне, что рано увидел у Юханнеса и Габриэля способности к исцелению людей, и каждое богослужение заканчивалось тем, что им приходилось исцелять больных и увечных.

– Неужели отец этим занимался? Я имею в виду, исцелял людей? Он по-прежнему это умеет?

У Линды от удивления широко раскрылся рот. Перед ней распахнулась дверь в совершенно новую часть истории их рода, и она едва отваживалась дышать из боязни, что Якоб опять замкнется и откажется делиться с ней тем, что знает. Она слышала, что у них с дедом существовала особая связь, особенно после того, как оказалось, что костный мозг деда подходит в качестве донорского для больного лейкемией Якоба, но она не знала, что дед ему так много всего рассказал. Конечно, она слышала, что в народе деда называют Проповедником, слышала также болтовню о том, что он каким-то обманным путем приобрел состояние, но никогда не рассматривала истории про Эфраима иначе, как преувеличенные легенды. К тому же когда он умер, Линда была очень маленькой, поэтому для нее он был лишь строгим пожилым мужчиной на семейных фотографиях.

– Нет, думаю, едва ли умеет. – Якоб слегка улыбнулся при мысли о своем корректном отце как об исцелителе больных и увечных. – Что касается отца, то у него вроде никогда и не получалось. По словам деда, входя в пубертатный период, человек нередко утрачивает контакт с этой способностью. Контакт потом можно восстановить, но это нелегко. Думаю, после подросткового возраста ни Габриэль, ни Юханнес такой способностью не обладали. Ненависть отца к Юханнесу, вероятно, объяснялась тем, что они вели себя настолько по-разному. Юханнес был очень красив и способен очаровать кого угодно, но отличался полной безответственностью во всем. Они с Габриэлем оба получили большую часть денег еще при жизни деда, но Юханнес сумел за пару лет растранжирить свою долю. Дед рассвирепел и записал Габриэля в завещании главным наследником, вместо того чтобы разделить между ними состояние поровну. Но, как я сказал, проживи Юханнес немного дольше, дед успел бы снова передумать.

– Но должно было быть нечто большее, не мог же отец так сильно ненавидеть Юханнеса только за то, что тот был красивее и очаровательнее его? За это ведь на брата в полицию не доносят?

– Да, если бы мне пришлось угадывать, я бы предположил, что последней каплей стало то, что Юханнес увел у отца невесту.

– Что? Отец водился с Сольвейг? С этой жирной коровой?

– Ты не видела фотографий Сольвейг того времени? Скажу тебе, она была настоящей красоткой, и они с отцом были обручены. Но в один прекрасный день она просто пришла и заявила, что влюбилась в дядю Юханнеса и выйдет замуж за него. Думаю, отца это полностью сломило. Ты знаешь, как он ненавидит беспорядок и драму в своей жизни.

– Да, это должно было полностью выбить его из колеи.

Якоб встал из-за стола, показывая, что разговор окончен.

– Ладно, довольно семейных тайн. Но теперь ты, наверное, понимаешь, почему у отца несколько нездоровые отношения с Сольвейг.

– Я отдала бы что угодно, – захихикала Линда, – чтобы оказаться мухой на стене, когда она приходила, чтобы отругать отца. Какой, наверное, был цирк!

Якоб тоже слегка улыбнулся.

– Да, цирк, пожалуй, подходящее слово. Но пожалуйста, постарайся при встрече с отцом проявить немного больше серьезности. Мне трудно представить, что он видит в этом юмор.

– Да-да, я буду хорошей девочкой.

Она поставила тарелку в посудомоечную машину, поблагодарила Мариту за ужин и поднялась к себе в комнату. Впервые за долгое время они с Якобом посмеялись над чем-то вместе. «Стоит ему постараться, и он может быть очень приятным», – думала Линда, ловко закрывая глаза на то, что сама в последние годы не была особой милашкой.

Она подняла трубку, чтобы попытаться дозвониться до Юхана. К своему удивлению, она почувствовала, что ее действительно волнует, как у него дела.

⁂

Лайне боялась темноты. Ужасно боялась. Несмотря на многочисленные вечера, проведенные в усадьбе без Габриэля, она так и не привыкла. Раньше с ней дома была хотя бы Линда, а перед тем – Якоб, теперь же она оказалась в полном одиночестве. Она знала, что Габриэлю приходится довольно много ездить по работе, но все равно не переставала ощущать горечь. Не о такой жизни она мечтала, выходя замуж за богатого человека. Не то чтобы деньги сами по себе были для нее столь важны. Ее привлекла надежность. Надежность в занудстве Габриэля и в его деньгах в банке. Ей хотелось иметь жизнь, полностью отличную от жизни матери.

В детстве она жила в страхе перед пьянством отца. Он терроризировал всю семью, превратив своих детей в неуверенных, обделенных любовью и нежностью людей. Из его детей теперь осталась только она. Ее сестра и брат оба погибли от внутренней тьмы, первая – обратив тьму на себя, второй – вовне. Сама она была средним ребенком, не впадавшим в крайности. Была просто неуверенной и слабой. Недостаточно сильной, чтобы дать выход своей неуверенности вовнутрь или наружу, и только год за годом предоставляла ей потихоньку расти.

Особенно ощутимой неуверенность становилась, когда Лайне одиноко бродила вечерами по тихим комнатам. Тогда ей отчетливее всего вспоминались вонючее дыхание, побои и тайные ласки ночью.

Она действительно думала, что, выходя замуж за Габриэля, нашла ключ, который откроет темную шкатулку у нее в груди. Впрочем, глупой она не была. Она понимала, что является утешительным призом – заменой той, кого он на самом деле хотел взять в жены. Но это не играло никакой роли. В каком-то смысле так было даже легче. Никаких чувств, способных всколыхнуть неподвижную поверхность. Одна скучная предсказуемость в бесконечной цепи сменяющих друг друга дней. Ей казалось, что это и есть предел ее мечтаний.

Тридцатью пятью годами позже она знала, насколько сильно тогда заблуждалась. Ничего нет хуже одиночества вдвоем, а, сказав «да» в церкви Фьельбаки, именно это она и получила. Они вели параллельную жизнь. Занимались хозяйством, воспитывали детей и, за неимением других тем, разговаривали о природе и погоде.

Только она знала о существовании в Габриэле другого человека, не того, который ежедневно представал перед окружающими. Она годами наблюдала за ним, втихаря изучала его и постепенно узнала этого человека. Ее удивило, какую тоску в душе это пробудило. Ей думалось, что он даже сам не знает, но за скучной, сдержанной внешней оболочкой далеко в глубине скрывается страстный мужчина. Она видела много накопившейся злости, но полагала, что там присутствует столь же много любви. Если бы она только обладала способностью ее вызвать…

Даже во время болезни Якоба они не сумели сблизиться. Они бок о бок сидели возле его, как они тогда считали, смертного одра, не будучи в силах принести друг другу хоть какое-то утешение. У нее часто возникало ощущение, что Габриэль даже предпочел бы, чтобы ее там не было.

В замкнутости Габриэля можно было во многом винить его отца. Эфраим Хульт производил на людей сильное впечатление, и все, кто с ним сталкивался, сразу разбивались на два лагеря: на друзей и врагов. Равнодушным к Проповеднику не оставался никто, но Лайне понимала, как трудно, вероятно, было расти в тени такого отца. Его сыновья не могли получиться более разными. Юханнес всю свою короткую жизнь был большим ребенком, бонвиваном, бравшим от жизни все, что ему хотелось, и никогда не останавливавшимся достаточно надолго, чтобы увидеть последствия оставленного им хаоса. Габриэль предпочел развернуться в противоположную сторону. Лайне видела, как он стыдился за отца и брата из-за их широких жестов, из-за их способности во всех ситуациях сиять, как звезда во мраке ночи. Самому ему хотелось раствориться в анонимности, которая ясно показывала бы окружающим, что он не имеет ничего общего с отцом. Габриэль больше всего стремился к респектабельности, порядку и справедливости. О своем детстве и годах разъездов с Эфраимом и Юханнесом он никогда не говорил. Тем не менее кое-что она знала и понимала, насколько для мужа важно скрывать эту часть своего прошлого, так плохо сочетавшуюся с образом, в котором ему хотелось представать перед внешним миром. Тот факт, что Якоба вернул к жизни именно Эфраим, пробудил у Габриэля противоречивые чувства. Радость по поводу того, что нашелся способ победить болезнь, омрачалась тем, что на помощь, подобно рыцарю в сверкающих доспехах, явился отец, а не он сам. Он отдал бы что угодно, чтобы стать в глазах сына героем.

Размышления Лайне прервал какой-то донесшийся снаружи звук. Угловым зрением она увидела, как через сад промелькнула тень, потом вторая. Лайне опять охватил страх. Она принялась искать переносной телефон и, прежде чем наконец нашла его на обычном месте, на базе, успела дойти до паники. Дрожащими пальцами она набрала номер мобильного телефона Габриэля. Что-то ударило в окно, и она громко закричала. Оконное стекло разбил камень, который теперь лежал на полу среди осколков. Еще один камень разбил соседнее стекло, и Лайне, рыдая, выскочила из комнаты, помчалась на второй этаж и заперлась в ванной в судорожном ожидании голоса Габриэля. Но до нее донесся лишь монотонный голос автоответчика, и она, слыша панику в собственном голосе, наговорила мужу бессвязное сообщение.

Потом она села на пол, крепко обхватила колени руками и, сотрясаясь всем телом, прислушивалась к звукам за дверью. Ничего больше слышно не было, но она не решалась пошевелиться.

Когда наступило утро, она по-прежнему сидела на том же месте.

⁂

Эрику разбудил звонивший телефон. Она посмотрела на часы. Половина одиннадцатого утра. Очевидно, пытаясь полночи подобрать удобное положение и обливаясь потом, она все-таки уснула.

– Алло, – сонным голосом произнесла она.

– Привет, Эрика, прости, я тебя разбудила?

– Да, Анна, но ничего страшного. Мне все равно не следовало бы валяться и спать средь бела дня.

– Нет, пользуйся случаем и спи сколько можешь. Потом тебе особенно много спать не удастся. Как ты себя, кстати, чувствуешь?

Эрика воспользовалась случаем и стала жаловаться сестре на все тяготы беременности. Поскольку та родила двоих детей, она прекрасно понимала, о чем говорит Эрика.

– Бедняжка… Утешает только то, что знаешь: рано или поздно этому придет конец. А каково, когда Патрик тоже дома? Вы не действуете друг другу на нервы? Помню, мне в последние недели хотелось только, чтобы меня оставили в покое.

– Да, должна признаться, я чуть на стену не лезла. Поэтому я не особенно протестовала, когда его вызвали разбираться с убийством.

– С убийством? Что же случилось?

Эрика рассказала об убитой немке и обнаружении двух пропавших женщин.

– Фу, какой ужас! – На линии послышался треск.

– Где вы находитесь? У вас на яхте все хорошо?

– Да, отлично. Эмма и Адриан влюблены в яхту и, по мнению Густава, вскоре станут настоящими яхтсменами.

– Кстати о Густаве. Как там у вас дела? Он скоро созреет для знакомства с родственниками?

– Собственно, поэтому я и звоню. Мы сейчас в Стрёмстаде и собирались двинуться вниз. Ты можешь отказаться, если у тебя нет сил, потому что мы вообще-то планировали завтра остановиться во Фьельбаке и навестить вас. Жить будем на яхте, так что не причиним никаких неудобств. Но ты должна сказать, если чувствуешь, что тебе это трудно. Просто безумно хочется взглянуть на твой живот.

– Конечно, приходите. Мы все равно завтра пригласили на вечер с грилем Дана с его девушкой, так что бросить на гриль несколько дополнительных бургеров труда не составит.

– О, как здорово, и я наконец смогу встретить ягненочка.

– Слушай, Патрик уже приставал ко мне с тем, чтобы я прекратила злословить, поэтому ты тоже не начинай…

– Да, но это требует некоторой специальной подготовки. Нам надо узнать, какая у детишек в моде музыка, какая одежда считается крутой и по-прежнему ли популярен стильный блеск для губ. Давай сделаем так: если ты проверишь канал MTV, то я куплю и проштудирую модный журнальчик «Векку-Ревюн». Кстати, существует ли еще журнал для девочек «Старлет»? Это тоже была бы, пожалуй, неплохая идея.

Эрика от смеха держалась за живот.

– Кончай, а то я помру. Прояви чуткость… Знаешь, в чужом глазу соринка всегда видна, а в своем и бревна не разглядишь. Мы ведь еще не встречались с Густавом, и, насколько нам известно, он может вести себя как настоящий урод.

– Ну, слово «урод» я, пожалуй, связывать с Густавом не стала бы.

Эрика услышала, что ее шутливый комментарий задел Анну. Надо же, какая сестра, оказывается, тонкокожая.

– Лично я считаю, что мне повезло, что такой человек, как Густав, вообще посмотрел в мою сторону, учитывая, что я мать-одиночка, и все такое. Он может свободно выбирать среди девушек из дворянских родов, но тем не менее остановил свой выбор на мне, и, на мой взгляд, это кое-что о нем говорит. Я у него первая девушка, не относящаяся к дворянскому роду, и, по-моему, мне выпал счастливый жребий.

Эрика тоже считала, что это кое-что о нем говорит, но, к сожалению, не в том смысле, который подразумевала сестра. Анна никогда особенно хорошо не разбиралась в мужчинах, и то, как она говорила о Густаве, немного настораживало. Но Эрика решила не осуждать его заранее – можно надеяться, что, как только она с ним познакомиться, ее опасения развеются.

– Когда вы появитесь? – весело спросила она.

– Около четырех, подойдет?

– Идеально подойдет.

– Тогда увидимся завтра, целую, пока.

Положив трубку, Эрика ощутила легкое беспокойство. Какая-то поспешность в тоне Анны заставила ее задуматься над тем, так ли уж хороша на самом деле для сестры связь с потрясающим Густавом аф Клинтом.

Она так радовалась, когда Анна развелась с Лукасом Максвеллом, отцом детей. Анна даже начала воплощать в жизнь свою мечту об изучении искусства и предметов старины, и ей невероятно повезло – она устроилась работать на неполный рабочий день в одном из крупнейших аукционных домов Стокгольма. Там она и встретила Густава. Он происходит из одного из самых знатных родов Швеции и занимается управлением родового поместья в провинции Хельсингланд, которое было когда-то пожаловано его предкам Густавом Васой[11]. Его семья общается с королевской семьей, и, если у его отца возникают помехи, приглашение на ежегодную королевскую охоту обычно присылают ему. Обо всем этом Анна с благоговением поведала Эрике, которая повидала в районе площади Стуреплан в Стокгольме вполне достаточно мажоров из высших слоев общества, чтобы испытать известное беспокойство. С Густавом она никогда не встречалась, поэтому, возможно, он сильно отличался от богатых наследников, которые, прикрываясь деньгами и титулами, позволяли себе вести себя в ресторанах и ночных клубах как свиньи. Завтра она увидит, так ли это. Она держала кулаки за то, чтобы Густав оказался человеком иного масштаба. Она никому так сильно не желала немного счастья и стабильности, как Анне.

Эрика включила вентилятор и задумалась над тем, как ей провести день. Акушерка говорила, что гормон окситоцин по мере приближения родов выделяется все в больших количествах и вызывает у беременных женщин инстинкт обустройства жилища. Это объясняло, почему Эрика в последние недели почти маниакально сортировала, нумеровала и каталогизировала все в доме так, будто речь шла о жизни и смерти. У нее возникла идея фикс, что все должно быть приведено в порядок до появления ребенка, и теперь она приближалась к той стадии, когда делать в доме было уже почти нечего. Гардеробы вычищены, детская готова, ящики со столовыми приборами пропылесосены. Осталось только навести порядок в погребе среди имеющегося там хлама. Сказано – сделано. Она, тяжело дыша, поднялась и решительно сунула под мышку настольный вентилятор. Лучше поторопиться, чтобы ее не застал там Патрик.

⁂

Решив взять пятиминутный перерыв, он сидел на солнышке перед зданием отделения полиции и ел мороженое, когда в одно из открытых окон высунул голову Йоста и позвал его:

– Патрик, нам тут звонят, и я думаю, что лучше поговорить тебе.

Патрик поспешно слизнул последний кусочек эскимо и вошел внутрь. Он взял трубку со стола Йосты и слегка удивился, услышав, кто звонит. После короткого разговора, во время которого он кое-что записывал, Патрик положил трубку и обратился к наблюдавшему за ним из офисного кресла Йосте:

– Как ты слышал, кто-то побил стекла в доме Габриэля Хульта. Поедешь вместе со мной посмотреть?

Йоста, похоже, несколько удивился тому, что он спрашивает его, а не Мартина, но только кивнул.

Проезжая немного позже по аллее, они не смогли удержаться от завистливых вздохов. Усадьба, где обитал Габриэль Хульт, была великолепна. Она сверкала среди зелени, точно белая жемчужина, и вязы по обеим сторонам ведущей к дому дороги почтительно склонялись на ветру. Патрик подумал, что Эфраим Хульт, должно быть, проповедовал чертовски здорово, чтобы ему все это подарили.

Даже хруст под ногами, когда они шли к лестнице по гравиевой дорожке, казался каким-то дополнительно роскошным, и Патрику стало очень любопытно посмотреть на дом изнутри.

Дверь им открыл сам Габриэль, и Патрик с Йостой тщательно обтерли ботинки о коврик, прежде чем войти в прихожую.

– Спасибо, что смогли так быстро приехать. Моя жена очень возмущена. Я уезжал по делам и вернулся только утром, поэтому вчера вечером, когда это произошло, она была дома одна.

Продолжая разговаривать, он провел их в большую красивую комнату с высокими окнами, впускавшими максимум солнечного света. На белом диване сидела женщина с испуганным выражением лица, но, когда они вошли, она встала, чтобы поздороваться.

– Лайне Хульт. Спасибо, что смогли так быстро приехать.

Она снова села и рукой показала Патрику и Йосте садиться на противоположный диван. Они оба чувствовали себя слегка не в своей тарелке. Ни одному из них не приходило в голову наряжаться на работу – они отправлялись туда запросто, в шортах. На Патрике была, по крайней мере, надета красивая футболка, а Йоста был в настоящей стариковской рубашке с короткими рукавами, сшитой из какого-то синтетического материала в светло-зеленый рисунок. Контраст получался еще больше, поскольку Лайне была в легком костюме из льна натурального цвета, а Габриэль – в строгом костюме и при галстуке. «Пот, наверное, течет градом», – подумал Патрик, понадеявшись, что Габриэлю не приходится постоянно ходить в такой одежде в летнюю жару. Правда, представить его в чем-то менее официальном было трудно, да и казалось, он вовсе не потел в своем темно-синем костюме, в то время как у Патрика взмокло под мышками при одной мысли о том, чтобы носить нечто подобное в такое время года.

– Ваш муж очень кратко сообщил по телефону о том, что произошло, но вы, наверное, могли бы рассказать более подробно.

Патрик успокаивающе улыбнулся Лайне, доставая маленький блокнотик и ручку. Он стал ждать.

– Да, я вчера была дома одна. Габриэлю часто приходится уезжать, поэтому на мою долю выпадает довольно много одиноких ночей.

Когда она об этом говорила, Патрик услышал в ее голосе печаль и заинтересовался, слышит ли ее Габриэль Хульт.

– Я знаю, что это глупо, но я очень боюсь темноты, – продолжила она, – поэтому, когда остаюсь одна, я чаще всего пользуюсь только двумя комнатами, моей спальней и телевизионной комнатой, которая находится рядом с этой.

Патрик отметил, что она сказала «моей спальней» и не смог не задуматься над тем, как это печально, когда женатые люди даже не спят вместе. У них с Эрикой такого никогда не произойдет.

– Заметив снаружи какое-то движение, я сразу решила позвонить Габриэлю. Секундой позже что-то влетело в окно слева от того места, где я стояла. Я только успела увидеть, что это большой камень, как тотчас влетел второй, разбивший соседнее окно. Потом снаружи послышался звук убегавших ног, и две тени скрылись в сторону лесной опушки.

Патрик кратко записывал ключевые слова. Йоста со времени их прихода не произнес ни слова, за исключением собственного имени, когда здоровался с Габриэлем и Лайне. Патрик вопросительно посмотрел на него, чтобы узнать, не хочет ли коллега уточнить что-либо, связанное с инцидентом, но тот сидел молча, старательно изучая свои ногти. «С таким же успехом я мог бы взять с собой дверной стопор», – подумал Патрик.

– У вас есть какие-нибудь соображения относительно возможного мотива?

Ответ быстро последовал от Габриэля, и, казалось, он перебил Лайне, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать.

– Нет, скорее всего, обычная старая добрая зависть. Людям постоянно колет в глаза то, что в этой усадьбе живет наш род, и за прошедшие годы мы ведь уже страдали от ряда пьяных выходок. Невинные мальчишеские шалости, и дальше этого дело бы не пошло, если бы жена не настояла на необходимости поставить в известность полицию.

Он бросил недовольный взгляд на Лайне, которая впервые за время разговора немного ожила и злобно уставилась на мужа. Проявление упрямства, похоже, зажгло в ней тлеющую искру, поскольку она, не глядя на Габриэля, спокойно сказала Патрику:

– Я считаю, что вам надо поговорить с Робертом и Юханом Хультами, племянниками мужа, и спросить, где они вчера вечером были.

– Лайне, в этом нет никакой необходимости!

– Тебя вчера здесь не было, и ты не знаешь, как жутко, когда через окна влетают камни всего в метре от тебя. Они могли попасть в меня. И ты не хуже меня знаешь, что это дело рук этих двух идиотов!

– Лайне, мы же договорились… – Габриэль говорил сквозь стиснутые зубы, и на скулах у него выступили напряженные желваки.

– Ты договорился! – Проигнорировав его, она обратилась к Патрику, подкрепляемая необычной для себя демонстрацией смелости. – Как я уже сказала, я их не видела, но я готова поклясться, что это были Юхан и Роберт. Их мать, Сольвейг, приходила сюда днем и вела себя крайне неприятно, а эти двое ведь настоящие негодяи, так что… Ну, вы сами знаете, вам же неоднократно доводилось иметь с ними дело.

Она повела рукой в сторону Патрика и Йосты, которым оставалось лишь согласно кивнуть. Конечно, они с пугающей регулярностью разбирались с печально известными братьями Хульт, с тех пор как те были еще прыщавыми мальчишками.

Лайне призывно взглянула на Габриэля, словно желая посмотреть, отважится ли он ей возразить, но он лишь грустно пожал плечами в знак того, что умывает руки.

– Что стало причиной ссоры с их матерью? – спросил Патрик.

– Этой женщине особых причин не требуется, она всегда ненавидела нас, но вчера ее вывела из себя новость о девушках, которых вы нашли в Королевском ущелье. Будучи ограниченного ума, она вообразила, будто это доказывает, что Юханнес, ее муж, был обвинен безвинно, и принялась обвинять в этом Габриэля.

От возмущения голос у нее повысился, и она показала рукой на мужа, который, казалось, полностью отключился от разговора.

– Да, я изучил старые бумаги, сохранившиеся со времени исчезновения девушек, и видел, что вы обращались в полицию и в качестве подозреваемого назвали брата. Не могли бы вы об этом немного рассказать?

Лицо Габриэля едва заметно дрогнуло – единственный маленький намек на то, что вопрос ему неприятен, но, когда он стал отвечать, голос у него звучал спокойно.

– С тех пор прошло очень много лет. Но если вы спросите меня, по-прежнему ли я настаиваю на том, что видел брата с Сив Лантин, я отвечу: «да». Я ехал домой из больницы в Уддевалле, где у меня тогда лежал страдавший лейкемией сын. На пути в Брекке мне встретилась машина брата. Я посчитал несколько странным, что он разъезжает посреди ночи, поэтому я присмотрелся повнимательнее и увидел, что на пассажирском месте, прислонясь головой к плечу брата, сидит девушка. Казалось, будто она спит.

– Откуда вы знали, что это была Сив Лантин?

– Я этого не знал. Но как только увидел фотографию в газете, сразу узнал девушку. Однако хочу подчеркнуть, что никогда не говорил, что их убил мой брат, и не указывал на него как на убийцу, как это любят представлять местные жители. Я всего лишь сообщил, что видел его с этой девушкой, поскольку считал это своим гражданским долгом. Это не имело никакого отношения к возможному конфликту или мести, как утверждают некоторые. Я рассказал о том, что видел, предоставив полиции выяснять, что это означало. Очевидно, никаких доказательств против Юханнеса не нашли, так что обсуждать все это представляется мне ненужным.

– А сами вы что думали? – Патрик смотрел на Габриэля с любопытством. У него в голове не укладывалось, как можно быть настолько добросовестным, чтобы указать на собственного брата.

– Я ничего не думаю, а придерживаюсь фактов.

– Но вы же хорошо знали брата. Думаете, он мог быть способен на убийство?

– Мы с братом имели мало общего. Иногда я удивлялся тому, что у нас одни и те же гены, настолько разными мы были. Вы спрашиваете, считал ли я его способным лишить кого-то жизни? – Габриэль развел руками. – Честно говоря, не знаю. Я не достаточно хорошо знал брата, чтобы ответить на этот вопрос. Кроме того, в свете последнего развития событий он, вероятно, излишен?

На этом он посчитал дискуссию оконченной и встал с кресла. Патрик и Йоста поняли не слишком завуалированный намек и попрощались.

– Как, на твой взгляд, стоит нам поехать поговорить с парнями о том, чем они занимались в течение вчерашнего вечера?

Вопрос был риторическим – Патрик уже поехал в сторону дома Юхана и Роберта, не дожидаясь ответа Йосты. Пассивность пожилого коллеги во время допроса его злила. Что нужно, чтобы взбодрить старого ретрограда? Конечно, ему осталось недолго до пенсии, но пока он, черт возьми, на службе, и ожидается, что он должен выполнять свою работу.

– Ну, что ты обо всем этом думаешь? – В голосе Патрика отчетливо слышалось раздражение.

– Что я не знаю, какая альтернатива хуже. Чтобы у нас имелся преступник, в течение двадцати лет убивший минимум трех девушек, про которого нам ничего не известно, или чтобы оказалось, что Сив и Мону действительно терзал и убил Юханнес Хульт, а сейчас кто-то его копирует. В отношении первого варианта, нам, вероятно, следовало бы проверить тюремный реестр. Нет ли там кого-нибудь, кто просидел в тюрьме в промежуток между исчезновением Сив и Моны и убийством немецкой девушки? Это могло бы объяснить перерыв. – Йоста говорил задумчивым тоном, и Патрик взглянул на него с удивлением. У старика не один туман в голове, как ему думалось.

– Проверить, наверное, довольно легко. В Швеции едва ли много народу сидит по двадцать лет. Проверишь, когда вернемся в отделение?

Йоста кивнул, после чего сидел молча, глядя в боковое стекло.

Дорога к старому жилищу лесника становилась все хуже и хуже. Лети они по воздуху, резиденцию Габриэля и Лайне отделяло от маленького домика Сольвейг с сыновьями всего ничего, но стандартным путем получалась значительно более долгая поездка. Участок выглядел как склад металлолома. Три разбитые машины в плачевном состоянии разной степени стояли так, будто их сюда выбросили, и еще валялось множество хлама неопределенного характера. Семейство явно состояло из барахольщиков, и Патрик заподозрил, что стоит им покопаться вокруг, как они обнаружат даже кое-какие краденые вещи, числящиеся пропавшими после ограблений домов в округе. Но сегодня они здесь не для этого. Нужно уметь выбирать, с чем сражаться.

Роберт вышел им навстречу из сарая, где возился с одной из старых разбитых машин. Он был одет в грязный рабочий комбинезон застиранного голубовато-серого цвета. Руки у него были в машинном масле, и он явно уже успел потереть ими лицо, поскольку там тоже присутствовали масляные полосы и пятна. По пути к ним он обтирал руки тряпкой.

– Какого черта вам теперь надо? Если вы собираетесь здесь искать, я хочу, прежде чем позволить вам что-либо тронуть, увидеть необходимые документы. – Он говорил фамильярным тоном. С полным правом, поскольку за прошедшие годы они многократно встречались.

– Успокойся. – Патрик поднял руку, показывая, что Роберт их неправильно понял. – Ничего искать мы не будем. Просто хотим немного поговорить.

Посмотрев на них с подозрением, Роберт кивнул.

– И с твоим братом мы тоже хотим поговорить. Он дома?

Роберт неохотно снова кивнул и заорал в сторону дома:

– Юхан, тут копы. Они хотят с нами поболтать!

– Не могли бы мы зайти в дом и сесть?

Не дожидаясь ответа, Патрик направился к двери, Йоста за ним. Роберту оставалось лишь присоединиться. Он не озаботился тем, чтобы снять рабочий комбинезон или умыться. По опыту прежних внезапных рейдов в дом Патрик знал, что ему и не стоило утруждаться. Дом буквально зарос грязью. Много лет назад домишко, где они живут, наверняка был по-настоящему уютным, хоть и маленьким. Но за годы отсутствия ухода все пришло в запустение. Мрачные коричневые обои с отвисающими полотнищами и большим количеством пятен. Помимо грязи, казалось, будто все покрылось тонкой сальной пленкой.

Оба полицейских кивнули Сольвейг, которая сидела за шатким кухонным столом, полностью погруженная в свои альбомы. Темные волосы клочьями торчали у нее на голове, а когда она нервно откинула с глаз челку, на пальцах блеснул жир. Патрик автоматически обтер руки о шорты и осторожно сел на край одного из плетеных стульев. Из примыкающей к кухне комнаты вышел Юхан и мрачно уселся рядом с братом и матерью на диван. Когда они вот так сидели в ряд, Патрик увидел между ними семейное сходство. На лицах мальчиков, словно эхом, отразилась давняя красота Сольвейг. Патрик слышал о том, что Юханнес был красивым мужчиной, и если бы его сыновья распрямили спины, они тоже были бы недурны собой. Бессовестность – вот, пожалуй, слово, которое подыскивал Патрик. Если бы внешность могла быть бессовестной, то это описание идеально подходило бы, по крайней мере, Роберту. В отношении Юхана Патрик по-прежнему питал некоторую надежду. В тех случаях когда он сталкивался с ними по долгу службы, младший брат всегда производил менее безнадежное впечатление, чем старший. Иногда Патрик чувствовал у него двойственное отношение к избранному жизненному пути – в кильватере Роберта. Жаль, что Роберт имеет на него такое влияние, иначе у Юхана жизнь могла бы сложиться совсем по-другому. Но уж как получилось, так получилось.

– Что вам, черт возьми, теперь надо? – спросил Юхан так же неприветливо, как брат.

– Мы хотели бы узнать, чем вы занимались вчера вечером. Не ходили ли вы, случайно, к дяде и тете и не развлекались ли киданием камней?

Братья обменялись заговорщическими взглядами, а потом приняли совершенно непонимающий вид.

– Нет, чего ради? Мы вчера весь вечер были дома, правда, мама?

Они оба повернулись к Сольвейг, и та лишь утвердительно кивнула. Временно закрыв альбомы, она сидела и с большим интересом слушала разговор между сыновьями и полицейскими.

– Да, они оба вчера были здесь. Мы вместе смотрели телевизор. У нас был приятный семейный вечер.

Она даже не позаботилась о том, чтобы скрыть ироничный тон.

– А Юхан и Роберт не выходили ненадолго? Где-то около десяти?

– Нет, они не выходили ни на минуту. Даже в туалет, насколько мне помнится.

Тон по-прежнему ироничный, и сыновья не сумели сдержать ухмылки.

– Значит, кто-то вчера слегка попортил им окна. Для них это, вероятно, стало жутким ударом.

Ухмылка перешла в настоящий хохот, и у Патрика возникла ассоциация с мультсериалом «Бивис и Баттхед».

– Ну, вообще-то только для тети. Габриэль был вчера в отъезде, так что она находилась дома одна.

На их лицах читалось разочарование. Они, видимо, надеялись напугать их обоих и на отсутствие Габриэля никак не рассчитывали.

– Я слышал, Сольвейг, что ты тоже нанесла вчера в усадьбу краткий визит. И там звучали кое-какие угрозы. Ты можешь что-нибудь сказать по этому поводу?

Когда Йоста вдруг заговорил, Патрик и братья Хульт посмотрели на него с удивлением.

Она дико захохотала.

– Значит, они сказали, что я им угрожала? Ну, я не сказала ничего такого, чего бы они не заслуживали. Ведь это Габриэль указал на мужа как на убийцу. Он же лишил его жизни, все равно что сам повесил его в петлю.

При упоминании о том, как именно умер его отец, у Роберта на лице дрогнул мускул, и Патрик сразу вспомнил, что это Роберт нашел отца после того, как тот повесился.

– Габриэль всегда ненавидел Юханнеса, – продолжала разглагольствовать Сольвейг. – Он еще с малых лет завидовал ему. Юханнес обладал всем, чего не хватало Габриэлю, и он это знал. Эфраим всегда выделял Юханнеса, и я его прекрасно понимаю. Конечно, делать различие между своими детьми нельзя, – она кивнула на сидящих рядом сыновей, – но Габриэль был холодным, как лягушка, а в Юханнесе била ключом жизнь. Уж мне ли не знать, я же была обручена сперва с одним, потом с другим. Габриэля ни за что не удавалось завести. Он постоянно был чертовски корректен и хотел подождать до свадьбы. Меня это раздражало. Потом возник его брат и принялся меня обхаживать, и тут уж было совсем другое дело. Его руки могли оказываться сразу повсюду, и от одного его взгляда в тебе вспыхивал огонь. – Она захихикала, глядя перед собой невидящим взглядом, словно вновь переживая горячие ночи юности.

– Черт побери, заткнись, мать!

На лицах сыновей отчетливо проступило отвращение. Им явно хотелось избежать деталей амурного прошлого матери. У Патрика перед глазами возникла картина обнаженной Сольвейг, похотливо виляющей своими жирными телесами, и он заморгал, чтобы от нее отделаться.

– Так вот, когда я услыхала про убитую девушку и что заодно нашли Сив и Мону, я пошла туда, чтобы сказать им пару теплых слов. Из чистой зависти и зловредности он испортил жизнь Юханнесу, мне и мальчикам, но теперь наконец у людей откроются глаза на правду. Теперь они устыдятся и поймут, что слушали не того брата, а Габриэль, надеюсь, будет гореть за свои грехи в аду!

Она начала распаляться до той же ярости, что накануне, и Юхан успокаивающе и предостерегающе положил руку ей на плечо.

– Ну, какова бы ни была причина, нельзя прибегать и угрожать людям. И также нельзя бросать в окна камнями!

Патрик многозначительно показал на Роберта и Юхана, давая им понять, что ни на секунду не поверил словам их матери о домашнем вечере перед телевизором. Им известно, что он знает, и теперь он говорит, что намерен за ними приглядывать. Они лишь что-то пробормотали в ответ. Сольвейг, однако, похоже, игнорировала завуалированное предостережение, и у нее на щеках по-прежнему пылали красные пятна ярости.

– Стыдно, кстати, должно быть не только Габриэлю! Когда, наконец, перед нами извинится полиция?! А то бегали по всему двору, переворачивали все вверх дном, отвозили Юханнеса в полицейской машине на допросы, так что уж всяко внесли свою лепту в доведение его до смерти. Неужели не пришло время попросить прощения!

Тут во второй раз заговорил Йоста:

– Прежде чем мы обстоятельно не выясним, что произошло с этими тремя девочками, никто ни за что прощения просить не будет. А пока мы до конца не разберемся, я хочу, чтобы ты, Сольвейг, вела себя как человек.

Твердость в голосе Йосты появилась как-то совершенно неожиданно.

Когда они вновь уселись в машину, Патрик с удивлением спросил:

– Вы с Сольвейг знаете друг друга?

– Ну, это как посмотреть, – пробурчал Йоста. – Она ровесница моего младшего брата и время от времени забегала к нам в дом, когда мы были маленькими. Потом, когда Сольвейг подросла, ее знали все. Она, чтоб ты знал, была самой красивой девушкой в округе, хотя, глядя на нее сейчас, в это трудно поверить. Да, чертовски жаль, что жизнь так ударила по ней и парням. – Он с сожалением покачал головой. – И я даже не могу гарантировать ей, что она права, считая, что Юханнес умер невиновным. Мы ведь ни черта не знаем!

Он раздраженно ударил кулаком по ноге. Патрику показалось, что перед ним медведь, просыпающийся из долгой спячки.

– Так ты проверишь тюрьмы, когда приедем?

– Да, да, я же сказал! Я не настолько стар, чтобы не понимать инструкцию с первого раза. Получать приказы от мальчишки, у которого едва обсохло молоко на губах… – Йоста мрачно уставился в боковое стекло.

«Как мы еще все-таки далеки до цели», – устало подумал Патрик.

⁂

К субботе Эрика уже чувствовала, что с нетерпением ждет возможности опять провести день вместе с Патриком. Он пообещал освободить себе выходные, и теперь их деревянная моторная лодка, пыхтя, двигалась в сторону скал. Им повезло найти почти такую же лодку, как была в свое время у Туре, отца Эрики. О покупке лодки другого типа Эрика даже думать не хотела. Несмотря на некоторый опыт, приобретенный в парусной школе, яхты она так и не полюбила, а пластиковые моторные лодки, конечно, двигались быстрее, но зачем торопиться?

Звук лодочного мотора вызывал у нее воспоминания о детстве. В те времена ей частенько доводилось спать на теплом деревянном дне лодки под убаюкивающее тарахтение. Обычно она предпочитала забираться на нос и усаживаться перед ветровыми стеклами, но в своем теперешнем, не самом грациозном, состоянии на такое она не решалась и сидела на одной из скамеек, позади защитных стекол. Патрик с улыбкой на лице стоял у руля, и ветер трепал его каштановые волосы. Они выехали рано, чтобы опередить туристов, и воздух был чистым и прозрачным. Периодически в лодку залетали брызги соленой воды, и Эрика, вдыхая, чувствовала привкус соли. Было трудно представить, что она носит под сердцем маленького человечка, который через пару лет наверняка будет сидеть рядом с Патриком на корме, облаченный в толстенький оранжевый спасательный жилет с большим воротником, в точности как она столько раз сидела возле отца.

При мысли о том, что отец никогда не увидит своего внука, у нее защипало глаза. Мать, правда, тоже не увидит, но поскольку она никогда не проявляла к дочерям сколько-нибудь заметного интереса, Эрика не думала, чтобы ее ребенок смог вызвать у матери какие-то особые чувства. Да и при встрече с детьми Анны она всегда держалась неестественно скованно и лишь неловко обнимала их, когда этого, казалось, требовала ситуация. Почувствовав прилив горечи, Эрика сглотнула, чтобы подавить ее. В мрачные минуты она боялась, что материнство окажется для нее таким же обременительным, как было для Эльси. Что она сразу превратится в свою холодную, недосягаемую мать. Отвечающая за логику часть мозга говорила, что даже думать так нелепо, но страх логике не подчинялся и все равно не уходил. С другой стороны, Анна – любящая мать Эммы и Адриана, тогда почему она сама не сможет стать такой же? – пыталась успокаивать себя Эрика. Глядя на Патрика, она думала, что, по крайней мере, правильно выбрала ребенку отца. Его спокойствие и оптимизм дополняли ее собственную неугомонность так, как ни у кого прежде не получалось. Он будет исключительно хорошим отцом.

Они сошли на берег в маленькой защищенной бухте и разложили полотенца на плоских участках голых скал. Этого ей очень не хватало, когда она жила в Стокгольме. Тамошние шхеры совершенно другие – поросшие лесом и прочей растительностью, они почему-то казались беспорядочными и навязчивыми. Жители западного побережья обычно презрительно называли их залитым водой садом. На западном побережье шхеры были такими строгими в своей простоте. Розовый и серый гранит отражал кристаллы воды и душераздирающе красиво вздымался к безоблачному небу. Единственной растительностью были растущие в расщелинах мелкие цветочки, и в аскетичном окружении их красота оказывалась как раз на месте. Эрика прикрыла глаза и почувствовала, как под плеск воды и стук легонько поддающей по тросу лодки погружается в приятный сон.

Когда Патрик осторожно разбудил ее, она поначалу не понимала, где находится. Едва она открыла глаза, как ее на несколько секунд ослепил резкий солнечный свет, и Патрик возвышался над ней лишь темной тенью. Сориентировавшись, Эрика осознала, что проспала почти два часа, и почувствовала сильное желание перекусить.

Они налили кофе из термоса в ковшики и достали булочки с корицей. Нигде кофе с булочкой не казался таким вкусным, как на острове, и они вовсю наслаждались. Эрика не смогла удержаться, чтобы не затронуть запретную тему.

– Все-таки как там у вас продвигаются дела?

– Неважно. Шаг вперед, два назад.

Патрик ответил кратко. Ему явно не хотелось, чтобы не дававшее ему покоя на работе зло вторглось в это залитое солнцем спокойствие. Однако слишком большое любопытство не позволило Эрике воздержаться от того, чтобы попытаться узнать побольше.

– Вам пригодились статьи, которые я нашла? Вы думаете, что все это как-то связано с семейством Хульт, или Юханнесу Хульту просто не повезло, что его впутали?

Сидевший с ковшиком в руках Патрик вздохнул.

– Если бы я знал. Все семейство Хульт напоминает какое-то чертово осиное гнездо, и я предпочел бы не копаться в их взаимоотношениях. Но что-то кажется там не совсем правильным, а связано это с убийствами или нет, я не знаю. Наверное, мысль о том, что мы, полицейские, возможно, способствовали самоубийству невинного человека, заставляет меня надеяться, что мы не дали маху. Все-таки, когда исчезли девушки, кроме показаний Габриэля, у полиции не было никаких разумных версий. Но мы не можем сосредоточиваться исключительно на них, а ищем довольно широко. – Он умолк, но через несколько секунд продолжил: – Я предпочел бы не говорить об этом. Я чувствую, что мне необходимо полностью отключиться от всего, связанного с убийствами, и подумать о чем-нибудь другом.

– Обещаю больше не спрашивать. Хочешь еще булочку?

От этого он не отказался, и, почитав и позагорав на острове пару часов, они поняли, что пора отправляться домой и готовиться к приходу гостей. Поскольку они в последний момент решили пригласить еще отца Патрика с женой, им предстояло, помимо детей, накормить с гриля восемь взрослых.

⁂

По выходным, когда ожидалось, что он будет отдыхать, а не работать, Габриэль всегда не находил себе места. Проблема заключалась в том, что если он не работал, то не знал, чем заняться. Работа была его жизнью. Он не имел никаких хобби и никакого желания общаться с женой, а дети уже покинули родительский дом, хотя статус Линды, возможно, являлся дискуссионным. В результате он чаще всего запирался у себя в кабинете и утыкался носом в бухгалтерские книги. В цифрах он уж точно хорошо разбирался. В отличие от людей, с их раздражающей чувствительностью и иррациональностью, цифры следовали правилам. На них он всегда мог положиться и чувствовал себя в их мире удобно. Не требовалось быть гением, чтобы понять, откуда у него возникла жажда порядка – Габриэль сам еще давно приписал ее своему хаотичному детству, да и не находил нужным в этом разбираться. Это работало и уже сослужило ему добрую службу, поэтому первопричина такой потребности не имела для него особого значения.

О времени, проведенном в странствиях с Проповедником, Габриель старался не думать. Но когда он вспоминал детство, отец всегда вставал перед ним именно в облике Проповедника – лишенной лица, внушающей страх фигуры, которая заполняла их дни кричащими, несущими вздор, истерическими людьми. Мужчины и женщины пытались прикоснуться к нему и Юханнесу. Хватались за них похожими на когти пальцами, чтобы заставить облегчить мучившую их физическую или психическую боль. Считали, будто они с братом имеют ответ на их мольбы прямиком от Бога.

Юханнес те годы очень любил. Он расцветал от всеобщего внимания и с удовольствием выходил на передний план. Иногда Габриэль ловил его на том, что вечером, когда они укладывались в постель, он с восхищением разглядывал свои руки, словно пытаясь увидеть, откуда же исходят эти удивительные чудеса.

Если Габриэль ощутил невероятную благодарность за то, что их дар исчез, то Юханнес пришел в отчаяние. Он не мог смириться с тем, что стал обычным мальчиком, без особого дара, таким же, как все остальные. Юханнес плакал и умолял Проповедника помочь ему вернуть дар, но отец лишь кратко объяснил, что эта жизнь закончилась, начинается другая, а пути Господни неисповедимы.

Когда они переехали в поместье под Фьельбакой, Проповедник превратился в Эфраима, не в отца – в глазах Габриэля, и он с первой минуты полюбил эту жизнь. Не потому, что стал ближе к отцу – любимцем всегда был и продолжал оставаться Юханнес, а поскольку наконец обрел дом. Постоянное место, в соответствии с которым можно было организовывать свое существование. Следовать четкому временному распорядку, уважать пунктуальность. Ходить в школу. Само поместье он тоже полюбил и мечтал о том, чтобы однажды получить возможность заботиться о нем по собственному разумению. Он знал, что станет лучшим управляющим, чем Эфраим или Юханнес, и по вечерам молился о том, чтобы отец не совершил глупость и не оставил поместье любимому сыну, когда они вырастут. Его ничуть не огорчало то, что вся любовь и внимание доставались Юханнесу, только бы поместье получил он, Габриэль.

Так и вышло. Правда, не точно таким образом, как он себе представлял. В его картине мира все равно всегда присутствовал Юханнес. Только когда тот умер, Габриэль понял, насколько сам нуждался в беспечном брате, за которого можно было волноваться и на которого сердиться. Тем не менее поступить иначе он не мог.

В то же время он попросил Лайне умолчать о том, что, по их мнению, камни в окно кидали Юхан и Роберт. Это удивило его самого. Неужели он перестает понимать, что такое закон и порядок, или его подсознательно мучает совесть за судьбу этой семьи? Он не знал, но задним числом был благодарен Лайне за то, что она решила пойти наперекор ему и рассказать все полиции. Впрочем, это его тоже удивило. В его глазах жена была скорее мягкотелой и вечно поддакивающей занудой, чем человеком с собственной волей, и его поразили язвительность ее тона и упрямство у нее во взгляде. Он забеспокоился. В совокупности с остальными событиями последней недели это вызывало ощущение, будто весь миропорядок начинает меняться. Для человека, ненавидящего перемены, такая перспектива была пугающей. Габриэль еще больше углубился в мир цифр.

⁂

Первые гости прибыли пунктуально. Ларс, отец Патрика, и его жена Биттан появились ровно в четыре и принесли хозяевам цветы и бутылку вина. Отец Патрика был крупным, высоким мужчиной с выступающим спереди основательным животиком. Биттан, на которой он женился двадцать лет назад, была маленькой, невысокой и кругленькой, как шарик. Впрочем, ей это шло, и морщинки вокруг глаз показывали, что она в любой момент готова улыбнуться. Эрика знала, что Патрик считает, что общаться с Биттан во многих отношениях легче, чем с его собственной матерью Кристиной, которая намного строже и резче. Развод Ларса и Кристины получился местами мучительным, но со временем они достигли если не дружбы, то по крайней мере мирового соглашения и могли даже иногда прилюдно общаться. Однако было все-таки проще приглашать их по отдельности, а поскольку Кристина как раз поехала навещать младшую сестру Патрика в Гётеборг, не имелось никаких причин для беспокойства по поводу того, что они пригласили на этот вечер только Ларса и Биттан.

Через четверть часа пришли Дан и Мария, и едва они успели усесться в саду и вежливо поздороваться с Ларсом и Биттан, как Эрика услышала с ведущего к дому холма возгласы Эммы. Она отправилась навстречу и, обняв детей, смогла познакомиться с новым мужчиной в жизни Анны.

– Привет, приятно наконец встретиться!

Она протянула руку и поздоровалась с Густавом аф Клинтом. Словно желая при первом впечатлении подтвердить ее предубеждение, он выглядел в точности как другие мажоры на площади Стуреплан. Темные волосы подстрижены «под пажа»[12]. Рубашка и брюки в обманчиво простом стиле – но Эрика примерно представляла себе ценник – и обязательный наброшенный на плечи и завязанный спереди джемпер. Ей пришлось напомнить себе, что не следует судить его заранее. Он ведь едва успел открыть рот, а она уже мысленно поливает его презрением. На секунду она с беспокойством задумалась, не от чистой ли зависти она выпускает колючки, как только речь заходит о людях, родившихся в богатых семьях. Ей хотелось надеяться, что это не так.

– Как поживает тетин ребеночек? Ты не беспокоишь маму?

Сестра приложила ухо к животу Эрики, словно надеясь услышать ответ на вопрос, но потом со смехом крепко обняла ее. После того как Патрику досталось такое же объятие, их проводили в сад к остальным и представили. Детей отправили бегать по саду, а взрослые тем временем пили вино или колу – в случае Эрики – и выкладывали еду на гриль. Мужчины, как обычно, собрались вокруг гриля и образовали настоящую мужскую компанию, а девушки разговаривали немного в стороне. Эрика никогда не понимала отношения мужчин к грилю. Мужчины, в обычных случаях утверждавшие, что они понятия не имеют, как поджарить мясо на сковородке, считали себя истинными виртуозами, когда дело касалось того, чтобы правильно разложить мясо на гриле на улице. Женщинам, возможно, доверялся гарнир, и они отлично подходили для доставки пива.

– Боже, как у вас тут хорошо! – Мария уже приступила ко второму бокалу вина, хотя остальные едва успели начать пить из первых.

– Спасибо, нам тоже нравится.

Эрике было трудно проявлять по отношению к девушке Дана нечто большее, чем корректность. Она не могла понять, что он в ней нашел, особенно по сравнению с бывшей женой Перниллой, но подозревала, что это еще одна из загадочных сторон мужчин, недоступная пониманию женщин. Она могла лишь заключить, что он выбрал Марию не за ее способность вести беседу. У Биттан Мария явно вызывала материнские чувства, поскольку она проявляла к ней дополнительную заботу, и Анна с Эрикой смогли, воспользовавшись случаем, поговорить вдвоем.

– Правда, он красив? – Анна посмотрела на Густава с восхищением. – Представляешь, такой парень заинтересовался мной!

Эрика взглянула на красивую младшую сестру и задумалась над тем, как получилось, что такой человек, как Анна, полностью утратил уверенность в себе. Когда-то младшая сестра была сильной, независимой и свободной душой, но годы с Лукасом, сопровождавшиеся побоями, сломили ее. Эрике пришлось подавлять желание встряхнуть ее. Она посмотрела на Эмму и Адриана, носившихся вокруг как безумные, и ее заинтересовало, как сестра может не ощущать гордости и чувства собственного достоинства, видя, каких замечательных детей она родила и воспитала. Несмотря на все, что им довелось испытать за их короткие жизни, они веселые и сильные и любят окружающих людей. И это исключительно заслуга Анны.

– Я еще не успела с ним толком поговорить, но он производит приятное впечатление. Вот познакомлюсь с ним получше и тогда дам ему более точную оценку. Но похоже, вы с ним сумели благополучно просидеть в изоляции на маленькой яхте, так что думаю, это добрый знак. – Ее улыбка показалась ей самой напряженной и вымученной.

– Насчет маленькой – это как посмотреть. – Анна засмеялась. – Он одолжил у приятеля «Наяду-четыреста», и там легко бы разместилась небольшая армия.

Их разговор прервало появившееся на столе мясо, и к ним присоединилась мужская часть компании, удовлетворенная проведением современного варианта операции по разделыванию саблезубого тигра.

– О чем это вы тут, девочки, болтаете?

Дан приобнял Марию, которая с воркованием прильнула к нему. Нежности перешли в настоящее обжимание, и хотя Эрика рассталась с Даном много лет назад, вид их извивающихся языков не доставлял ей удовольствия. Густав тоже явно относился к этому в высшей степени неодобрительно, но от Эрики не укрылось, что он боковым зрением заглядывал в глубокое декольте Марии, демонстрировавшее несколько больше обычного.

– Ларс, не нужно так обильно поливать мясо соусом. Ты же знаешь, что тебе следует думать о весе, из-за сердца.

– Что такое? Я здоров, как конь! Тут одни мышцы, – громко заявил отец Патрика, ударяя себя по животу. – К тому же Эрика говорила, что в соусе оливковое масло, и значит, он полезен. Всюду пишут, что оливковое масло хорошо для сердца.

Эрика подавила желание заметить, что целый децилитр, наверное, нельзя назвать полезным для здоровья количеством. Они уже много раз обсуждали это, и Ларс, как никто другой, умел воспринимать только те советы по питанию, которые ему хотелось. Еда была для него главной радостью в жизни, и любые попытки ограничений он воспринимал как ущемление его личности. Биттан уже давно смирилась, но все-таки временами пыталась робко высказывать свое мнение по поводу его привычек в еде. Все попытки посадить его на диету заходили в тупик, поскольку, как только она отворачивалась, он потихоньку ел и потом страшно удивлялся тому, что не сбавляет вес, хотя ест, по его собственным словам, не больше среднего кролика.

– А ты знаком с E-Type[13]? – Прекратив оральное обследование рта Дана, Мария с восхищением посмотрела на Густава. – Я имею в виду, что он ведь зависает вместе с Виккан и ее парнем, а Дан говорил, что вы знаетесь с королевской семьей, поэтому я подумала, может, ты с ним знаком. Он такой классный!

Густав, казалось, был совершенно обескуражен тем, что в чьих-то глазах круче знать E-Type, чем короля, но не растерялся и ответил на вопрос Марии сдержанно:

– Я немного старше кронпринцессы, но мой младший брат знаком и с ней, и с Мартином Эрикссоном.

– Кто такой Мартин Эрикссон? – растерянно спросила Мария.

– E-Type, – тяжело вздохнув, произнес Густав после короткой паузы.

– Вот оно что. Круто. – Она засмеялась, явно находясь под большим впечатлением.

«Господи, неужели ей уже двадцать один, как утверждает Дан?» – подумала Эрика. Она бы дала ей скорее семнадцать. Хорошенькая, конечно, – этого даже она не могла не признать. Эрика с грустью взглянула на свои тяжелые груди и констатировала, что дни, когда их соски были устремлены ввысь, как у Марии, вероятно, миновали.

Вечер получился не самым удачным из тех, что у них бывали. Эрика и Патрик изо всех сил старались поддерживать разговор, но Дан и Густав оказались людьми с разных планет, а Мария выпила слишком много вина, причем в слишком быстром темпе, и ее вырвало в туалете. Хорошо себя чувствовал только Ларс, который весьма сосредоточенно подбирал всю оставшуюся еду, благополучно игнорируя убийственные взгляды Биттан.

Уже в восемь часов все разошлись, и Патрик с Эрикой остались один на один с грязной посудой.

Они решили с ней немного повременить и уселись каждый со своим бокалом в руке.

– Ох, как мне сейчас хочется вина. – Эрика мрачно посмотрела на свой бокал с колой.

– Да, я понимаю, что после такого ужина тебе требуется выпить. Господи, как нас угораздило собрать такую разнородную компанию? О чем мы только думали? – Он засмеялся и покачал головой. – Ты знаком с E-Type?

Патрик повысил голос до фальцета, передразнивая Марию, и Эрика просто не смогла не захихикать.

– Боже, как круто! – продолжил он фальцетом, и смешки Эрики перешли в безудержный хохот.

– Моя мама говорит, что если девушка хоро-о-шенькая, то некоторая глупость не помеха! – произнес он, мило склонив голову.

Эрика держалась за живот и тяжело дышала.

– Прекрати, я больше не могу. Разве не ты говорил мне, что я должна проявлять доброту!

– Да, помню. Просто очень трудно остановиться. – Патрик перешел на серьезный тон. – А что ты думаешь об этом Густаве? Пожалуй, его не назовешь самым душевным человеком на свете. Ты действительно считаешь, что он подходит Анне?

Смех Эрики резко смолк, и она наморщила лоб.

– Нет, я довольно сильно волнуюсь. Надо, видимо, считать, что все лучше, чем мучитель женщин, и так оно, собственно, и есть, но только… – Она заколебалась, подыскивая подходящие слова: – Только мне хотелось для Анны чего-то большего. Ты заметил, какой у него был неодобрительный вид, когда дети шумели и повсюду носились? Готова биться об заклад, что он из тех, кто считает, что детей должно быть видно, но не слышно, а Анне это совершенно не подходит. Ей нужен кто-нибудь добрый, душевный, любящий, с кем она будет хорошо себя чувствовать. Что бы она ни говорила, я вижу по ней, что ей не слишком хорошо. Но ей кажется, что она большего и не заслуживает.

Прямо перед ними огненным шаром опускалось в море солнце, но красота вечера Эрику на этот раз не трогала. Ее тяготило беспокойство за сестру, и ответственность временами казалась настолько большой, что ей становилось трудно дышать. Если она ощущает такую ответственность за сестру, как же она справится с ответственностью за еще одну маленькую жизнь?

Она прислонилась головой к плечу Патрика и полностью отдалась опускающейся на них вечерней темноте.

⁂

Понедельник начался с радостных новостей. Из отпуска вернулась Анника. Загорелая и цветущая, расслабленная после обильных занятий любовью и винных возлияний, она сидела на своем месте в приемной и, сияя, улыбнулась Патрику, когда тот вошел. Обычно он утро понедельника ненавидел, но при виде Анники день сразу показался легче. Она являлась своего рода втулкой, вокруг которой вращалось все отделение полиции. Анника организовывала, спорила, ругала и хвалила – смотря по необходимости. Приходя с любой проблемой, от нее всегда можно было услышать мудрое и утешительное слово. Даже Мелльберг начал относиться к ней с определенным уважением и больше не решался ее потихоньку щипать или бросать на нее сальные взгляды, что слишком часто случалось в первое время его пребывания в отделении.

Всего через час после прихода Патрика Анника с серьезным выражением лица постучала к нему в дверь.

– Патрик, ко мне пришла пара, которая хочет заявить об исчезновении дочери.

Они встретились взглядом, и оба знали, что каждый из них подумал.

Анника привела взволнованных супругов, которые с поникшими плечами сели перед письменным столом Патрика. Они представились как Бу и Керстин Мёллер.

– Наша дочь Йенни вчера не вернулась домой.

Это произнес отец – маленький коренастый мужчина лет сорока. Пока он говорил, он нервно теребил шорты с ярким рисунком, не отрывая взгляда от стола. Реальность того, что они сидят в отделении полиции и заявляют об исчезновении дочери, казалось, привела их в полную панику. Голос срывался и у него, и у жены – тоже маленькой и полненькой, когда она продолжила:

– Мы живем в кемпинге, в Греббестаде, и Йенни собиралась около семи часов поехать во Фьельбаку с друзьями, с которыми тут познакомилась. Думаю, они хотели пойти в кафе, но она пообещала вернуться домой к часу. Они, конечно, заранее договорились о том, что их кто-то привезет домой, а туда они планировали поехать на автобусе. – Ее голос тоже стал хриплым, и ей пришлось сделать паузу. – Когда она не пришла домой, мы заволновались. Мы постучались к одной из девушек, с которыми она собиралась ехать, и разбудили и ее, и ее родителей. Она сказала, что Йенни не пришла на автобусную остановку, как они договаривались, и они подумали, что она просто решила не ездить. Тогда мы поняли, что произошло нечто серьезное. Йенни никогда бы с нами так не поступила. Она наш единственный ребенок и всегда тщательнейшим образом следит за тем, чтобы предупредить нас, если собирается прийти поздно или что-нибудь в этом роде. Что с ней могло случиться? Мы слышали о девушке, которую нашли в Королевском ущелье. Вы думаете, что…

Тут голос изменил ей, и она разразилась отчаянными рыданиями. Муж утешающе обнял ее, но в его глазах тоже собирались слезы.

Патрик заволновался. Сильно заволновался, но постарался не показывать этого супругам.

– Я считаю, что пока нет причин проводить подобные параллели.

«Черт, до чего корректно я говорю», – подумал Патрик, но ему было очень трудно разбираться с такими ситуациями. От страха, испытываемого этими людьми, у него сковывало горло от сочувствия, но он не мог позволить себе поддаться этому чувству и в качестве защиты прибег к почти бюрократической корректности.

– Давайте начнем с некоторых сведений о вашей дочери. Вы сказали, что ее зовут Йенни. Сколько ей лет?

– Семнадцать, скоро будет восемнадцать.

Керстин продолжала плакать, уткнувшись лицом в рубашку мужа, поэтому давать Патрику необходимые сведения пришлось Бу. В ответ на вопрос, нет ли у них ее недавней фотографии, мать Йенни вытерла лицо бумажной салфеткой и достала из сумочки школьный снимок, напечатанный с использованием четырехцветной автотипии.

Патрик аккуратно взял фотографию и посмотрел на нее. Типичная семнадцатилетняя девушка, чуть слишком сильно накрашенная и с несколько упрямым выражением глаз. Он улыбнулся родителям, пытаясь изобразить полный оптимизм.

– Красивая девочка, вы ею наверняка гордитесь.

Они оживленно закивали, и на лице Керстин появилась слабая улыбка.

– Она хорошая девочка. Правда, с подростками, конечно, бывает непросто. Она не хотела ехать с нами в отпуск на кемпере, хотя мы так отдыхали с самого ее детства, но мы стали упрашивать, объясняя, что это, вероятно, последнее лето, когда мы можем предпринять такую совместную поездку, и тогда она согласилась.

Услышав собственные слова о последнем лете, Керстин вновь расплакалась, и Бу успокаивающе погладил ее по волосам.

– Вы ведь отнесетесь к этому серьезно? Мы слышали, что должно пройти двадцать четыре часа, прежде чем начинают поиски и тому подобное, но вы должны поверить нашим словам о том, что с ней наверняка что-то случилось, иначе она связалась бы с нами. Она не из тех девочек, кто мог бы просто на все наплевать и заставить нас волноваться.

Патрик вновь постарался изобразить на лице максимальное спокойствие, но в голове у него уже с бешеной скоростью вертелись мысли. Перед глазами встала картина обнаженного тела Тани в Королевском ущелье, и он заморгал, чтобы отделаться от нее.

– Мы не будем ждать двадцати четырех часов, так поступают только в американских фильмах, но пока мы ничего не выяснили, вам нужно постараться не волноваться. Хотя я и верю вам на слово, что Йенни очень правильная девушка, но мне уже доводилось с таким сталкиваться. Они с кем-то встречаются, забывают о времени и пространстве, забывают о том, что дома волнуются папа с мамой. В этом нет ничего необычного. Но мы сейчас же начнем опрашивать людей. Когда будете уходить, оставьте у Анники номер телефона, по которому мы сможем с вами связаться. И пожалуйста, сообщите нам, если она вам позвонит или объявится дома. Вот увидите, все уладится.

Когда они ушли, Патрик задумался, не пообещал ли он слишком много. Какой-то зуд, появившийся в области желудка, ничего хорошего не предвещал. Он посмотрел на оставленную ему фотографию Йенни. Только бы она просто загуляла.

Он встал и пошел к Мартину. Лучше начать поиски сразу. Если произошло самое худшее, нельзя терять ни минуты. Согласно отчету судмедэксперта, Таня до смерти прожила неделю в плену. Время пошло.

Лето 1979 года

Из-за боли и темноты время проходило в каком-то лишенном снов тумане. День или ночь, жизнь или смерть – не имело значения. Даже шаги снаружи, понимание приближающегося зла, не могли заставить действительность проникнуть в ее темное жилище. Звук трещавших костей смешивался с чьим-то полным боли криком. Возможно, с ее криком. Она толком не знала.

Тяжелее всего было выносить одиночество. Полное отсутствие звуков, движений, ощущения прикосновения к коже. Она никогда не представляла, насколько мучительным может быть отсутствие человеческого контакта. Оно перекрывало любую боль. Словно ножом, вонзалось в сердце и заставляло ее дрожать в приступах лихорадки, сотрясавших все тело.

Запах незнакомца стал к этому времени уже хорошо знакомым. Не отвратительным. Не таким, как ей представлялось, должно пахнуть зло. Запах был свежим, полным обещаний лета и тепла. Казался отчетливее по контрасту с темным, влажным, постоянно попадавшим ей в ноздри запахом, который обволакивал ее, словно одеялом, постепенно подбираясь к последним остаткам того, кем она была перед тем, как попала сюда. Поэтому, когда приближался незнакомец, она жадно впитывала аромат тепла. Это стоило того: пережить зло, чтобы на мгновение вдохнуть запах жизни, продолжавшейся там, наверху, своим чередом. Вместе с тем он пробуждал глухое чувство тоски. Она стала уже не той, какой была когда-то, и тосковала по человеку, которым больше никогда не станет. Болезненное прощание, но необходимое, чтобы выжить.

Впрочем, больше всего ее терзала мысль о малышке. На протяжении всей коротенькой жизни дочки она винила ее в том, что та родилась, но сейчас, в последний момент, она поняла, что дочка была даром. Воспоминание о ее мягких ручках вокруг шеи или больших глазах, жадно смотревших на нее в поисках чего-то, что она не могла ей дать, преследовало ее в цветных снах. Она видела ее перед собой в мельчайших деталях. Видела каждую малюсенькую веснушку, каждый волосок, маленький завиток на затылке, расположенный точно в том же месте, что у нее самой. Она раз за разом давала себе и Богу обещание, что, если ей удастся вырваться из этой тюрьмы, она компенсирует малышке каждую секунду, когда той отказывали в материнской любви. Если…

– В таком виде ты не пойдешь!

– Это не твое дело, в чем захочу, в том и пойду.

Мелани злобно уставилась на отца, который уставился в ответ. Предмет ссоры был хорошо знаком: сколько чего на ней надето или, скорее, не надето.

Конечно, ткани в выбранной ею одежде было не много – этого Мелани не могла не признать, но она считала свои вещи красивыми, да и подруги одеваются так же. Ей уже семнадцать, она не ребенок и может сама решать, в чем ходить. Она презрительно изучала отца, который от шеи вверх приобрел от злости красноватый оттенок. Черт возьми, как противны эти опустившиеся старики! Глянцевитые адидасовские шорты вышли из моды еще пятнадцать лет назад, а пятнистая рубашка с короткими рукавами не подходит к шортам. Из-за приобретенного в результате злоупотребления чипсами перед телевизором живота несколько пуговиц вот-вот оторвутся, и общую картину довершают жуткие купальные тапочки из пластика на ногах. Она стыдилась с ним показываться и ненавидела необходимость торчать все лето в этом проклятом кемпинге.

Будучи маленькой, Мелани очень любила отпуски в кемпинге. Там всегда была масса детей, с которыми она играла, и они могли купаться и свободно бегать между кемперами. А теперь друзья остались дома, в Йончёпинге, и самое ужасное заключалось в том, что ей пришлось уехать от Тоббе. Теперь, когда она не может держать все под контролем, он наверняка спутается с этой проклятой Мадде, которая постоянно липнет к нему, как пластырь, и Мелани торжественно поклялась, что в таком случае возненавидит родителей на всю оставшуюся жизнь.

Сидеть привязанной к кемпингу в Греббестаде омерзительно, и вдобавок они обращаются с ней так, будто ей пять лет, а не семнадцать. Даже одежду не разрешают выбирать самой. Она презрительно вскинула голову и поправила малюсенький топ. Коротенькие джинсовые шорты, конечно, неприятно резали между ягодиц, но взгляды, которые она вызывала у парней, стоили любых неудобств. Главной изюминкой были туфли на высоченной платформе, которые добавляли по крайней мере десять сантиметров к ее метру шестидесяти.

– Пока мы оплачиваем тебе еду и крышу над головой, решать здесь нам, а теперь, будь добра…

Отца прервал резкий стук в дверь, и, обрадовавшись отсрочке, Мелани бросилась открывать. Снаружи стоял темноволосый мужчина лет тридцати пяти, и она автоматически выпрямила спину и выставила вперед грудь. Пожалуй, немного староват на ее вкус, но выглядит приятно, и потом – это всегда злит отца.

– Меня зовут Патрик Хедстрём, я из полиции. Можно мне ненадолго зайти? Дело касается Йенни.

Мелани отодвинулась, пропуская его, но ровно настолько, что ему пришлось протискиваться мимо ее полуобнаженной фигуры.

Поздоровавшись, они уселись за маленький обеденный столик.

– Жену тоже позвать? Она на пляже.

– Нет, в этом нет необходимости, ведь я хотел бы поговорить с Мелани. Как вам, возможно, известно, Бу и Керстин Мёллер подали заявление об исчезновении их дочери Йенни, и они сказали, что вы договаривались вчера встретиться, чтобы ехать во Фьельбаку. Верно?

Перед тем как ответить, она незаметно слегка оттянула топ, чтобы сделать вырез побольше, и увлажнила губы. Полицейский – это очень сексуально.

– Да, мы собирались встретиться в семь на остановке, чтобы ехать на автобусе в семь десять. Несколько парней, с которыми мы познакомились, должны были подсесть возле пляжа в Тануме, мы договорились, что просто прокатимся, посмотрим, не происходит ли там что-нибудь интересное, никаких особых планов.

– Но Йенни не пришла?

– Да, чертовски странно. Мы не больно хорошо знакомы, но она казалась довольно положительной, поэтому я удивилась, когда она вдруг не объявилась. Не могу сказать, что я так уж безумно расстроилась, ведь это она ко мне все время липла, а что до меня, так мне даже лучше было остаться одной с Микке и Фредде, парнями из Танума.

– Мелани!

Отец бросил на нее злой взгляд, и она зыркнула на него в ответ.

– В чем дело? Что я могу поделать, если считала ее занудой? Я же не виновата, что она исчезла. Наверняка она просто свалила домой, в Карлстад. Она болтала о каком-то парне, с которым там встречалась, и если у нее в башке есть хоть капля разума, то она наплевала на этот проклятый отпуск в кемпинге и рванула к нему.

– Попробуй только сделать нечто подобное! Этот Тоббе…

Патрик почувствовал необходимость прервать перебранку между отцом и дочерью и слегка помахал рукой, чтобы привлечь их внимание. Слава богу, они умолкли.

– Значит, ты не имеешь представления, почему она не появилась?

– Ни малейшего.

– Ты не знаешь, не общалась ли она в кемпинге еще с кем-нибудь, кому бы она могла довериться?

Мелани как бы нечаянно коснулась голой ногой ноги полицейского и наслаждалась, увидев, что тот вздрогнул. Парни такие безумно примитивные независимо от возраста. У них в голове только одна мысль, и если знать это, то можно вертеть ими как хочешь. Она снова коснулась его ноги, и у него над верхней губой начали выступать капельки пота. Правда, в кемпере было довольно душно.

Она немного потянула с ответом.

– Есть тут один чокнутый ботаник, с которым она, похоже, встречалась каждое лето с самого детства. Полный придурок, но она сама, как я уже говорила, не суперкрутая, так что они, наверное, хорошо подходят друг другу.

– Может быть, ты знаешь, как его зовут или где я могу его найти?

– Кемпер его родителей стоит через два ряда отсюда. У него спереди тент в коричневую и белую полосы, а перед ним горшки с дурацкими пеларгониями[14].

Патрик поблагодарил за помощь и с краснеющими щеками вновь протиснулся мимо Мелани.

Маша рукой полицейскому на прощание, она постаралась принять самую обольстительную позу. Отец опять затянул свои нотации, но она притворилась глухой. Он все равно не говорит ничего, что стоило бы слушать.

⁂

Вспотевший не только от давящей жары, Патрик быстро зашагал прочь. Выйти из тесного маленького кемпера к царившей снаружи неразберихе представлялось ему облегчением. Когда эта девчонка сунула ему под нос свою маленькую грудь, он почувствовал себя педофилом, а когда она начала прижиматься к его ноге, он просто не знал, куда деваться, – настолько ему стало противно. Одежда почти не прикрывала ее тело. Общее количество ткани на ней могло бы составить один носовой платок. Его вдруг осенило, что, возможно, через семнадцать лет так одеваться и липнуть к взрослым мужчинам будет его дочь. При этой мысли он содрогнулся и тотчас понадеялся, что Эрика носит под сердцем сына. Про поведение подростков-парней он хотя бы все знал. А эта девушка, с чрезмерным макияжем и болтающимися огромными украшениями, казалась ему пришелицей из космоса. Патрик также не мог не заметить кольцо у нее в пупке. Наверное, он стареет, но сексуальным он бы это точно не назвал. Скорее ему подумалось про риск инфекции и образования шрамов. Но видимо, это возрастное. Он до сих пор прекрасно помнил, как его отругала мать за кольцо в ухе, а ему тогда было уже девятнадцать. Кольцо слетело быстрее быстрого, и на нечто подобное он потом больше никогда не отваживался.

Поначалу Патрик заблудился среди кемперов, стоявших так тесно, что их впору было ставить друг на друга. Лично он не понимал, как люди могут добровольно проводить отпуск, сгрудившись, точно селедки в бочке, вместе с кучей другого народа. В принципе он, конечно, понимал, что для многих это стало стилем жизни, и самым привлекательным для них как раз является общность с другими жителями кемпинга, которые каждый год возвращаются на то же место. Некоторые кемперы уже едва ли можно было так называть, поскольку к ним со всех сторон пристраивали палатки и тенты, так что они больше напоминали перманентные дома, год за годом стоящие на своих местах.

Обращаясь к отдыхающим за помощью, Патрик под конец нашел описанный Мелани кемпер и увидел сидящего перед ним долговязого и очень прыщавого парня. Глядя на красные и белые прыщики, Патрик пожалел его, подумав, что он не удержался и выдавил часть из них, хотя у него наверняка останутся отметины, которые еще долго продержатся после того, как пройдет угревая сыпь.

Когда Патрик остановился напротив парня, солнце светило ему прямо в глаза и пришлось заслонять их рукой. Солнцезащитные очки он забыл в отделении.

– Привет, я из полиции. Я разговаривал с Мелани, которая живет чуть подальше, и она сказала, что ты знаешь Йенни Мёллер. Это верно?

Парень молча кивнул. Патрик сел рядом с ним на траву и увидел: тот, в отличие от малолетней «лолиты», откровенно расстроен.

– Меня зовут Патрик, а тебя?

– Пер.

Патрик поднял брови, показывая, что ожидает продолжения.

– Пер Турссон. – Он нервно выдергивал из земли пучки травы, не отрывая глаз от своего занятия. – Это я виноват в том, что с ней что-то случилось, – проговорил он, не глядя на Патрика.

– Что ты имеешь в виду? – Патрик вздрогнул от изумления.

– Это из-за меня она опоздала на автобус. Мы встречались здесь каждое лето, с самого детства, и всегда классно проводили вместе время. Но с тех пор как она познакомилась с этой макакой Мелани, она сделалась прямо несносной. Только и говорила: Мелани то, Мелани сё, Мелани сказала и черт знает, что еще в таком же духе. Раньше с Йенни можно было разговаривать о важных вещах, о чем-то имеющем значение, а теперь у нее на уме только макияж, одежда и прочая ерунда, и она даже не смела сказать Мелани, когда собиралась со мной встретиться, потому что Мелани явно считает меня придурком или чем-то в этом роде.

Он выдергивал траву все быстрее и быстрее, и образовавшееся рядом с ним маленькое голое пятно разрасталось с каждым выдернутым пучком. Запах жарившейся на гриле еды тяжело нависал над их головами и пробирался в ноздри, отчего у Патрика забурчало в животе.

– В подростковом возрасте девочки всегда такие. Это пройдет, обещаю. Потом они опять станут людьми. – Патрик улыбнулся, но затем вновь обрел серьезность. – Почему ты говоришь, что это твоя вина? Ты знаешь, где Йенни? Если так, то ты должен понимать, что ее родители ужасно волнуются…

Пер протестующе замахал рукой.

– Я понятия не имею, где она, знаю только, что с ней наверняка что-то случилось. Она ни за что бы просто так не сбежала. А поскольку она собиралась ловить попутку…

– Ловить попутку? Куда? Когда она ее ловила?

– Поэтому-то я и виноват. – Пер говорил нарочито четко, словно обращаясь к маленькому ребенку. – Я затеял с ней ссору, как раз когда она собиралась уходить, чтобы встретиться с Мелани на автобусной остановке. Мне было так тошно оттого, что я гожусь для общения, только если об этом не знает эта проклятая Мелани, и, когда Йенни проходила мимо нас, я поймал ее и высказал все, что думаю. Она огорчилась, но даже не возражала мне, а просто стояла и слушала. Потом сказала только, что опоздала на автобус, и теперь ей придется добираться до Фьельбаки на попутке. С этим она ушла.

Пер оторвал взгляд от выдранной травы и посмотрел на Патрика. Нижняя губа у него слегка подрагивала, и Патрик видел, что он лихорадочно борется, чтобы избежать унижения расплакаться на глазах у всех отдыхающих.

– Поэтому-то я и виноват. Не начни я ссориться с ней из-за того, что задним числом кажется совершенно бессмысленным, она бы попала на автобус, и тогда этого бы не случилось. Голосуя, она нарвалась на какого-то чертова психа, и всему виной я.

Голос у него поднялся на октаву и местами срывался на фальцет. Патрик решительно замотал головой.

– Ты не виноват. И мы ведь даже не знаем, действительно ли с ней что-то случилось. Это нам и надо постараться выяснить. Как знать, может, она в какой-то момент появится, и окажется, что она просто заночевала в каком-то доме.

Патрик говорил утешающим тоном, но сам слышал, насколько фальшиво у него получается. Он знал, что беспокойство, которое он видит в глазах у мальчика, присутствует и в его собственных. Всего в сотне метров отсюда у себя в кемпере сидят супруги Мёллер и ждут дочь. Патрик ощущал в животе леденящее предчувствие, что Пер прав и они ждут напрасно. Йенни кто-то подобрал. Кто-то, имевший недобрые намерения.

⁂

Пока Якоб и Марита были на работе, а дети – у няни, Линда ждала Юхана. Они впервые собирались встретиться в жилом доме усадьбы Вестергорден, а не на сеновале амбара, и Линде это казалось захватывающим. Сознание того, что они будут без разрешения общаться под крышей ее брата, придавало свиданию дополнительную остроту. Только увидев лицо Юхана, когда он вошел в дверь, она сообразила, что возвращение в этот дом вызывает у него совсем другие чувства.

Он не был внутри с тех пор, как им сразу после смерти Юханнеса пришлось покинуть Вестергорден. Медленным шагом Юхан обошел все: сначала гостиную, потом кухню и даже туалет. Казалось, ему хотелось впитать каждую деталь. Многое изменилось. Что-то Якоб перестроил, что-то перекрасил, и дом больше не выглядел таким, как ему помнилось. Линда ходила за ним по пятам.

– Давненько ты тут не был.

Юхан кивнул и провел рукой по каминной полке в гостиной.

– Двадцать два года. Мне было пять, когда мы отсюда съехали. Он сильно переделал дом.

– Да, Якобу необходима вокруг безумная красота. Он постоянно что-то мастерит и обустраивает. Все должно быть идеальным.

Юхан не ответил. Он словно бы попал в другой мир. Линда начала немного жалеть, что пригласила его домой. Она задумывала просто беззаботное времяпрепровождение в постели, а не путешествие по грустным детским воспоминаниям Юхана. Она предпочитала не думать о той части его чувств и впечатлений, которые не включали ее. Ведь он был так очарован ею, почти до поклонения, и ей хотелось получить от него подтверждение этому, а не смотреть на погруженного в мысли взрослого мужчину, который сейчас бродил по дому.

Она потянула его за руку, и он вздрогнул так, будто очнулся от транса.

– Может, пойдем наверх? Моя комната на чердаке.

Юхан безвольно последовал за ней вверх по крутой лестнице. Они прошли через второй этаж, но когда Линда начала забираться по ведущей на чердак лесенке, Юхан задержался. Здесь когда-то находились их с Робертом комнаты и спальня родителей.

– Подожди, я сейчас приду. Только кое-что посмотрю.

Не обращая внимания на протесты Линды, он дрожащей рукой открыл первую дверь холла. Внутри была его детская. Комната по-прежнему принадлежала маленькому мальчику, только теперь там повсюду валялись игрушки и одежда Вильяма. Юхан сел на маленькую кроватку и внутренним зрением увидел, как выглядела комната, когда в ней жил он. Посидев немного, он встал и зашел в соседнюю комнату, принадлежавшую Роберту. Она изменилась еще больше, чем его собственная. Теперь это совершенно точно была комната девочки – в глаза бросались розовый цвет, тюль и блестки. Он почти сразу вышел обратно. Его как магнитом тянуло к комнате в конце холла. По ночам он частенько крался по расстеленному матерью ковру к этой белой двери и осторожно открывал ее, чтобы проскользнуть в постель к родителям. Там он мог безопасно спать, не опасаясь кошмаров и чудовищ под кроватью. Больше всего он любил прижиматься к отцу и спать вплотную к нему. Он увидел, что Якоб и Марита сохранили роскошную старую кровать, эта комната изменилась меньше всего.

Он почувствовал, что у него на глаза наворачиваются слезы, заморгал, чтобы помешать им потечь, и только потом обернулся к Линде. Ему не хотелось показываться перед ней таким слабым.

– Ты скоро насмотришься? Если думаешь, что тут есть что красть, так ничего нет.

В ее тоне чувствовался такой призвук злости, какого он прежде не слышал. Гнев вспыхнул в нем, словно искра. Мысль обо всем, что могло бы быть, разжигала эту искру, и он крепко взял Линду за локоть.

– Что ты, черт возьми, несешь?! Думаешь, я смотрю, нельзя ли тут что-нибудь украсть? Ты просто рехнулась. Я жил здесь задолго до того, как сюда въехал твой братец, и, если бы не твой проклятый отец, мы бы по-прежнему владели Вестергорденом. Так что заткнись.

Изумленная преображением кроткого Юхана, Линда на секунду лишилась дара речи, но потом резко выдернула руку и злобно зашипела:

– Знаешь что – папа не виноват в том, что твой папаша играл и растратил все свои деньги. И что бы там папа ни сделал, твой папаша просто оказался жутким трусом и покончил с собой, и тут уж папа ни при чем. Он сам предпочел бросить вас, и нечего винить в этом папу.

От ярости у него перед глазами все пошло белыми пятнами. Он сжал кулаки. Линда выглядела такой худенькой и хрупкой, что он задумался, не переломить ли ее пополам, но заставил себя глубоко дышать, чтобы успокоиться.

– Я могу и хочу винить Габриэля во многом, – проговорил он странным хриплым голосом. – Твой отец разрушил наши жизни из зависти. Мама рассказывала, как было дело. Папу все очень любили, а Габриэля считали не иначе как сухим занудой, и ему было этого не снести. Но мама вчера ходила к нему и выдала ему пару слов. Жаль только, что еще не врезала, но ей, вероятно, было противно к нему прикасаться.

Линда язвительно захохотала.

– Когда-то он все-таки годился для того, чтобы к нему прикасаться. Меня тошнит при мысли о нем вместе с твоей мерзкой мамашей, но так было до тех пор, пока она не смекнула, что доить деньги из твоего отца легче, чем из моего. Тогда она переметнулась к нему. Ты ведь знаешь, как называют такую, как она? Шлюха!

Мелкие брызги слюны попадали в лицо Юхану, когда Линда, бывшая почти одного с ним роста, выпаливала эти слова.

Опасаясь, что не сдержится, Юхан медленно попятился к лестнице. Больше всего ему хотелось сомкнуть руки вокруг ее тонкой шеи и надавить, чтобы только заставить замолчать, но вместо этого он бросился бежать.

В растерянности от того, как вдруг все обернулось, и в ярости от того, что, оказалось, она вовсе не обладает над ним той властью, какой думала, Линда перегнулась через перила и злобно закричала ему вслед:

– Вали отсюда, проклятый лузер, ты все равно годился только для одного, и даже в этом был не слишком хорош!

В довершение она показала ему вслед средний палец, но его спина уже удалялась через входную дверь, и он этого не увидел.

Она медленно опустила палец и, со свойственной подросткам быстрой переменой настроения, уже пожалела о сказанном. Просто она чертовски обозлилась.

⁂

Когда пришел факс из Германии, Мартин как раз положил трубку после разговора с Патриком. Новость о том, что Йенни, судя по всему, подобрал какой-то водитель, ситуации не улучшила. Девочку мог подобрать кто угодно, им оставалось только полагаться на всевидящее око общественности. Журналисты звонили Мелльбергу как безумные, и при таком широком распространении, которое теперь явно должна была получить эта новость, Мартин надеялся, что им позвонит кто-нибудь видевший, как Йенни садилась в машину возле кемпинга. Хотелось верить, что им удастся выудить крупицы золота из множества звонков хулиганов, психически ненормальных и людей, воспользовавшихся случаем испортить жизнь своим недругам.

Факс принесла Анника. Он оказался кратким и содержательным. С трудом одолев эти несколько предложений, Мартин сумел вычитать, что в качестве ближайшего родственника Тани нашли ее бывшего мужа. Мартина удивило, что, несмотря на юный возраст, она уже разведена, но так было написано черным по белому. Немного посомневавшись и быстро посоветовавшись с Патриком по мобильному телефону, он набрал номер турбюро Фьельбаки и непроизвольно улыбнулся, когда услышал в трубке голос Пии.

– Здравствуйте, это Мартин Мулин. – Молчание в трубке слегка затянулось. – Из полиции Танумсхеде. – Его невероятно огорчило, что ему пришлось уточнять, кто он. Сам он смог бы назвать даже размер ее обуви, если бы это по какой-то необъяснимой причине вдруг потребовалось.

– Да, здравствуйте, извините. Я совершенно безнадежна с именами, но зато, слава богу, гораздо лучше запоминаю лица. Очень кстати для этой работы. – Она засмеялась. – Чем я могу вам помочь сегодня?

«С чего же начать?» – подумал Мартин, но, вспомнив о поводе своего звонка, сразу сосредоточился.

– Мне надо позвонить в Германию по важному делу, и я не решаюсь полагаться на свою тройку по немецкому. Не смогли бы вы принять участие в разговоре в качестве третей стороны и переводить?

– Безусловно, – сразу ответила она. – Мне надо только попросить коллегу покараулить в это время контору.

Он услышал, как она разговаривает с кем-то на заднем плане, а затем ее голос снова возник в трубке:

– Все в порядке. Как это будет происходить? Вы мне позвоните?

– Да, я подключу вас, так что просто ждите у телефона, и я вам через несколько минут перезвоню.

Ровно четыре минуты спустя у него на проводе оказались одновременно Пия и бывший муж Петер Шмидт. Мартин начал с осторожного выражения соболезнований и сожаления, что ему приходится звонить при таких печальных обстоятельствах. Немецкая полиция уже оповестила Петера о смерти бывшей жены, поэтому этой задачи он избежал, но звонить сразу после сообщения о смерти казалось все равно неприятным. Это была одна из самых трудных частей его профессии, но, слава богу, в своих полицейских буднях он сталкивался с ней нечасто.

– Что вы знали о Таниной поездке в Швецию?

Пия быстро перевела на немецкий, а потом ответ Петера на шведский.

– Ничего. Мы, к сожалению, расстались не друзьями, поэтому после развода почти не общались, но пока мы были женаты, она ни разу не упоминала о желании поехать в Швецию. Ей больше нравилось проводить отпуск на солнце, в Испании или Греции. Я думал, она считала Швецию слишком холодной страной.

«Холодной, – с иронией подумал Мартин, глядя в окно на поднимающиеся от асфальта испарения. – Да-да, и по улицам разгуливают белые медведи…»

– Значит, она никогда не упоминала о наличии у нее в Швеции какого-то дела или другой привязки? – продолжил он. – Ничего не говорила о местечке под названием Фьельбака?

Петер продолжал отвечать отрицательно, и Мартин не мог придумать, что бы еще спросить. Он по-прежнему не знал, на что намекала Таня своей попутчице, говоря о цели поездки. Как раз когда он уже собирался поблагодарить и закончить разговор, ему в голову пришел последний вопрос.

– Есть ли кто-нибудь еще, кого мы можем спросить? Немецкая полиция назвала нам вас в качестве единственного родственника, но может быть, есть какая-нибудь подруга?

– Вы могли бы связаться с ее отцом. Он живет в Австрии. Видимо, поэтому полиция не нашла его ни в каком реестре. Подождите, у меня есть его телефон.

Мартин услышал, как Петер куда-то пошел, и звуки от перемещения предметов. Вскоре он вернулся. Пия продолжила переводить и произнесла прочтенный им номер особенно четко.

– Я не уверен в том, что он тоже сумеет вам что-нибудь сообщить. Два года назад, сразу после нашего развода, они с Таней основательно поссорились. Она не хотела рассказывать из-за чего, но думаю, они давно не общаются. Впрочем, никогда не знаешь. Передайте ему от меня привет.

Разговор мало что дал, но Мартин поблагодарил за помощь и попросил разрешения перезвонить, если появятся еще вопросы. Пия трубку не повесила и опередила его, спросив, не хочет ли он сразу позвонить отцу Тани, тогда она смогла бы помочь с переводом.

Сигналы шли один за другим, но отзывались лишь пустотой. Похоже, дома никого не было. Однако слова бывшего мужа о ссоре между Таней и отцом пробудили у Мартина любопытство. Что могло послужить настолько серьезной причиной ссоры отца с дочерью, что они полностью порвали отношения? И имеется ли тут какая-то связь с Таниной поездкой в Швецию и ее интересом к исчезновению тех двух девушек?

Глубоко погрузившись в размышления, он чуть не забыл, что Пия по-прежнему на проводе, и поспешно поблагодарил ее за помощь. Они договорились о том, что она завтра опять поможет ему звонить отцу Тани.

Мартин долго раздумывал, глядя на фотографию Тани в морге. Что Таня искала во Фьельбаке и что она нашла?

⁂

Осторожно покачиваясь, Эрика пробиралась по понтонным мосткам. Видеть в такое время года пустые места среди лодочных причалов было очень странно. Обычно яхты стоят здесь в два или даже в три ряда. Но убийство Тани проредило их шеренги, заставив часть яхтсменов отправиться в другие гавани. Эрика искренне надеялась, что Патрику с коллегами удастся быстро раскрыть дело, иначе многих из тех, кто живет за счет выручки в летние месяцы, ждет суровая зима.

Анна и Густав решили, однако, пойти против течения и остаться во Фьельбаке еще на пару дней. Увидев их яхту, Эрика поняла, почему не смогла уговорить их пожить в доме вместе с ней и Патриком. Яхта была роскошной. Ослепительно-белая, с деревянными палубами, способная вместить еще минимум две семьи, она возвышалась в самом конце мостков.

Увидев приближающуюся Эрику, Анна радостно замахала ей и помогла спуститься на яхту. Когда Эрика уселась, она просто с трудом дышала, и сестра сразу же подала ей большой стакан холодной колы.

– Не правда ли, к концу начинаешь от этого сильно уставать?

Эрика закатила глаза.

– Не то слово. Наверное, природа старается таким способом заставить тебя с нетерпением ждать родов. Если бы еще не эта чертова жара. – Она обтерла салфеткой лоб, но тут же почувствовала, как выступают новые капли пота и текут по вискам.

– Бедняжка. – Анна сочувственно улыбнулась.

Из каюты поднялся Густав и почтительно поздоровался с Эрикой. Одет он был так же безупречно, как в прошлый раз, и на загорелом лице сверкали белые зубы.

– Там, внизу, по-прежнему не убрано после завтрака, – недовольным тоном сказал он, обращаясь к Анне. – Я ведь говорил тебе, что хочу, чтобы ты поддерживала на яхте порядок. Без этого никак.

– Ой, извини. Я сейчас же все уберу.

Улыбка исчезла с лица Анны, которая с опущенным взглядом поспешила в нижние отсеки яхты. Густав уселся рядом с Эрикой с бутылкой холодного пива в руке.

– Без полного порядка на яхте жить нельзя. Особенно с детьми, иначе образуется полный кавардак.

Эрика задумалась, почему он сам не мог убрать после завтрака, если это так важно? Руки у него вроде бы не парализованы.

Атмосфера была немного натянутой, и Эрика чувствовала, как между ними разверзается пропасть, возникшая из-за разницы в происхождении и воспитании. Она посчитала, что должна нарушить молчание.

– Очень красивая яхта.

– Да, настоящая красавица. – Он надулся от гордости. – Я одолжил ее у близкого друга, но теперь меня очень тянет решиться и купить такую самому.

Опять молчание. Эрика испытала благодарность, когда Анна вернулась к ним и села рядом с Густавом. Свой стакан она поставила с другой стороны. У Густава на переносице образовалась сердитая морщина.

– Будь добра, не ставь там стакан. На дереве остаются пятна.

– Прости. – Голос слабый и извиняющийся. Она поспешно снова подняла стакан.

– Эмма! – Густав перевел взгляд с матери на дочку. – Я ведь сказал, что тебе нельзя играть с парусом. Сейчас же уйди оттуда! – Четырехлетняя дочка Анны притворилась глухой и полностью проигнорировала его. Густав стал подниматься, но тут вскочила Анна.

– Я заберу ее. Она наверняка тебя просто не услышала.

Девочка завопила от злости, что ее уносят и, когда Анна принесла ее к взрослым, изобразила максимально недовольное личико.

– Ты глупый. – Эмма прицелилась, чтобы стукнуть Густава ногой по голени, и Эрика украдкой улыбнулась.

Густав взял Эмму за руку, чтобы отругать, и Эрика впервые увидела, как у Анны вспыхнули глаза. Она отцепила руку Густава и прижала Эмму к себе.

– Не трогай ее!

Он примирительно поднял руки вверх.

– Тогда извини, но твои дети здорово расхулиганились. Кто-то ведь должен немного привести их в чувство.

– Спасибо, но мои дети отлично воспитаны, и их воспитанием я буду заниматься сама. Пойдем купим мороженое.

Она призывно кивнула Эрике, которая больше чем обрадовалась возможности немного пообщаться с сестрой и племянниками без господина аф Высокомерие. Адриана они повезли в коляске, а Эмма весело скакала перед ними.

– Ты считаешь, что я излишне чувствительна? Он ведь только взял ее за руку? То есть я знаю, что из-за Лукаса стала несколько чрезмерно опекать детей…

Эрика взяла сестру под руку.

– Я вовсе не считаю, что ты их чрезмерно опекаешь. Лично на мой взгляд, твоя дочка превосходно разбирается в людях, и тебе следовало бы позволить ей основательно заехать ему по голени.

Анна помрачнела.

– Ну, теперь ты, по-моему, слегка преувеличиваешь. Если вдуматься, ничего такого страшного не произошло. Коли человек не привык к детям, то неудивительно, что он начинает немного нервничать.

Эрика вздохнула. Минуту назад она думала, что сестра наконец проявит характер и потребует того обхождения, на которое она и дети имеют право, но Лукас поработал на совесть.

– Как продвигается тяжба об опеке?

Сначала показалось, что Анна хочет еще раз отмахнуться от этого вопроса, но потом она тихим голосом ответила:

– Никак. Лукас решил прибегнуть ко всем возможным грязным уловкам, и то, что я встретила Густава, его только больше взбесило.

– Но у него ведь ничего нет? Я хочу сказать, какие он может привести причины, чтобы тебя сочли плохой матерью? Если у кого и есть веские причины лишить кое-кого опеки, так это у тебя!

– Да, хотя Лукас, похоже, считает, что если выдумает достаточно много, то что-нибудь да осядет.

– А как же твое заявление на него за избиение детей? Разве оно не должно весить больше, чем его вранье?

Анна не ответила, и в голове у Эрики возникла отвратительная мысль.

– Ты на него так и не заявила? Ты солгала мне прямо в лицо, сказав, что подала заявление, а на самом деле ничего не сделала.

Сестра не решалась даже встретиться с ней взглядом.

– Ну, отвечай же. Это так? Я права?

– Да, дорогая старшая сестра, ты права, – со злостью в голосе ответила Анна. – Но не тебе меня судить. Ты не побывала в моей шкуре и ни черта не знаешь о том, каково постоянно жить в страхе за то, что он может выкинуть. Если бы я на него заявила, он гонялся бы за мной до тех пор, пока мне было бы уже не убежать. Я надеялась, что, если не пойду в полицию, он оставит нас в покое. И поначалу это ведь вроде сработало?

– Да, конечно, но теперь больше не работает. Черт, Анна, ты должна научиться смотреть дальше собственного носа.

– Тебе легко говорить! Ты сидишь тут, со всех сторон защищенная так, как можно только мечтать, с мужем, который тебя боготворит и никогда не причинит тебе зла, а теперь еще и с деньгами в банке, после книжки про Алекс. Тебе чертовски легко рассуждать! Ты не знаешь, каково это остаться одной с двумя детьми и вкалывать, чтобы иметь возможность их кормить и одевать. У тебя постоянно все супер, не думай, что я не видела, как ты смотрела на Густава, задрав нос. Ты считаешь, что знаешь так безумно много, а сама ни черта не знаешь!

Не озаботившись тем, чтобы дать Эрике шанс ответить, Анна почти бегом удалилась в сторону площади вместе с Адрианом в коляске и крепко взятой за руку Эммой. Эрика стояла на тротуаре и, чуть не плача, спрашивала себя, как разговор мог получиться таким неправильным. Она ведь не имела в виду ничего плохого. Единственное, чего ей хотелось, – это чтобы у Анны жизнь складывалась так хорошо, как она того заслуживала.

⁂

Якоб поцеловал мать в щеку и формально поздоровался с отцом за руку. Их отношения всегда были такими – скорее отчужденными и корректными, чем теплыми и сердечными. Было странно видеть в отце незнакомца, но такое описание подходило лучше всего. Конечно, он слышал истории о том, как отец денно и нощно сидел в больнице вместе с матерью, но помнилось ему это слабо, точно в тумане, и это их не сблизило. Зато он ощущал близость с Эфраимом, которого чаще всего рассматривал больше как отца, чем как деда. С тех самых пор, как Эфраим спас ему жизнь, отдав собственный костный мозг, в глазах Якоба он обрел ореол героя.

– Ты сегодня не работаешь?

Голос сидевшей рядом с ним на диване матери звучал так же боязливо, как и обычно. Якоба интересовало, что за опасности, по ее мнению, подстерегают за углом. Всю жизнь она живет, словно балансируя на краю пропасти.

– Вот, решил сегодня поехать туда чуть-чуть позже и лучше немного поработать вечером. Я почувствовал, что хочу прийти и посмотреть, как у вас дела. Я слышал о разбитых стеклах. Мама, почему ты не позвонила мне вместо отца? Я ведь мог моментально оказаться дома.

Лайне ласково улыбнулась ему.

– Я не хотела тебя беспокоить. Тебе вредно волноваться.

Он не ответил, а лишь улыбнулся мягкой, едва заметной улыбкой.

Она накрыла его руку своей.

– Ладно, ладно, но не пытайся меня переделать. Знаешь, старого учить, что мертвого лечить.

– Ты не старая, мама, ты по-прежнему прямо девочка.

Она покраснела от удовольствия. Подобными репликами они обменивались далеко не впервые, и Якоб знал, что она любит слышать такие комплименты. И с удовольствием потакал. Ей, видимо, не слишком весело жилось с отцом все эти годы, да и комплименты едва ли были сильной стороной Габриэля.

Габриэль, нетерпеливо фыркнув в кресле, встал.

– Ну вот, полиция поговорила с твоими кузенами-бездельниками, так что можно надеяться, что они на какое-то время уймутся. – Он двинулся в сторону кабинета. – Ты успеешь взглянуть со мной на цифры?

Якоб поцеловал матери руку, кивнул и последовал за отцом. Габриэль уже несколько лет назад начал вводить сына в курс дел, связанных с поместьем, и обучение постоянно продолжалось. Отец хотел убедиться в том, что Якоб будет способен однажды полностью заменить его. К счастью, Якоб имел природную склонность к управлению поместьем и блестяще справлялся как с цифровой стороной, так и с более практическими делами.

Они немного посидели над книгами, голова к голове, после чего Якоб потянулся.

– Я собирался подняться и заглянуть к дедушке, – сказал он. – Я давно туда не заходил.

– Хм, что? Да, сходи. – Габриэль был глубоко погружен в мир цифр.

Якоб поднялся на верхний этаж и медленно направился к двери, ведущей в левый флигель господского дома. Там доживал свои дни, вплоть до смерти, дедушка Эфраим, и Якоб в детстве провел там много часов.

Он вошел. Все на месте. Якоб в свое время попросил родителей ничего не перемещать и не менять во флигеле, и те отнеслись к его просьбе с уважением, прекрасно зная об уникальных узах, связывавших его с Эфраимом.

Комнаты свидетельствовали о силе – были отделаны по-мужски, в приглушенной палитре. Их отделка резко отличалась от интерьеров остальной части дома, выдержанных в светлых тонах, и Якоб всегда чувствовал, что попадал будто бы в другой мир.

Он сел в кожаное кресло, стоявшее возле одного из окон, и положил ноги на скамеечку. Именно так сидел Эфраим, когда Якоб его навещал. Сам он лежал перед ним на полу, свернувшись, точно щенок, и с благоговением слушал истории из прошлого.

Рассказы о собраниях для пробуждения религиозного чувства вызывали у него трепет. Эфраим ярко описывал экстаз на лицах людей и их полную сосредоточенность на Проповеднике и его сыновьях. Эфраим обладал громогласным голосом, и Якоб не сомневался в том, что его голос мог завораживать людей. Больше всего он любил те части историй, где говорилось о чудесах, которые совершали Габриэль и Юханнес. Каждый день приносил новое диво, и Якобу это представлялось чем-то великолепным. Он не понимал, почему отец не хочет и даже вроде стыдится говорить о том времени. Подумать только, обладать даром целителя! Лечить больных и помогать увечным. Как они, должно быть, горевали, когда дар исчез. По словам Эфраима, это произошло в одночасье. Габриэль только пожал плечами, а Юханнес пришел в отчаяние. Он по вечерам молил Бога вернуть ему дар, и, едва завидев раненое животное, подбегал и пытался вызвать силу, которой когда-то обладал.

Якоб не понимал, почему Эфраим, рассказывая о том времени, весело смеялся. Юханнес наверняка испытывал большое горе, и человеку, стоявшему так близко к Богу, как Проповедник, следовало бы это понимать. Но Якоб очень любил дедушку и не ставил под сомнение что-либо из его слов и то, как он их говорил. В его глазах дедушка не мог допускать ошибок. Ведь он спас его. Пусть не прикладыванием рук, а тем, что подарил Якобу частицу своего тела и таким образом снова вдохнул в него жизнь. За это он его боготворил.

Однако самым лучшим было то, чем Эфраим всегда завершал свои истории. Он обычно театрально замолкал, смотрел внуку глубоко в глаза и произносил:

«И ты, Якоб, ты тоже обладаешь даром. Где-то глубоко внутри он ожидает, чтобы его вызвали».

Якоб обожал эти слова.

У него никак не получалось, но ему было достаточно знать, что дедушка сказал, что сила есть. Заболевая, он пробовал закрывать глаза и вызывать ее, чтобы суметь исцелить самого себя, но видел лишь темноту, ту же темноту, что сейчас держала его железной хваткой.

Возможно, он сумел бы добраться до силы, проживи дедушка подольше. Ведь он научил Габриэля и Юханнеса, так почему бы он не мог научить его?

Из размышлений его вырвал громкий крик птицы снаружи. Темнота внутри его опять судорожно обволокла сердце, и он заинтересовался, не сможет ли она обрести такую силу, что заставит сердце перестать биться. В последнее время темнота подступала все чаще и сгущалась, как никогда прежде.

Он подтянул ноги в кресло и обхватил руками колени. Если бы только Эфраим был здесь. Тогда он смог бы помочь ему отыскать целительный свет.

⁂

– На данной стадии мы исходим из того, что Йенни Мёллер не скрывается добровольно. Мы хотели бы также получить помощь от общественности и просим всех сообщить, если они ее видели, особенно если они видели ее в машине или поблизости от машины. По имеющимся у нас сведениям, она собиралась добираться до Фьельбаки автостопом, и любые наблюдения, связанные с этим, представляют особый интерес.

Патрик серьезно посмотрел каждому из собравшихся журналистов в глаза. Одновременно с этим Анника послала по кругу фотографию Йенни Мёллер. Ей предстояло также проследить за тем, чтобы все газеты получили доступ к снимку для публикации. Так бывает не всегда, но на этой стадии они могли извлечь из прессы пользу.

К большому удивлению Патрика, Мелльберг предложил вести поспешно организованную пресс-конференцию ему. Сам Мелльберг сидел в самом конце их маленького конференц-зала и наблюдал за стоявшим впереди Патриком.

В воздух взметнулось несколько рук.

– Имеет ли исчезновение Йенни какую-то связь с убийством Тани Шмидт? И нашли ли вы что-нибудь, объединяющее это убийство с обнаружением Моны Тернблад и Сив Лантин?

Патрик откашлялся.

– Во-первых, мы еще не получили точной идентификации Сив, поэтому я был бы очень признателен, если бы вы этого не писали. В остальном же в интересах следствия я бы не хотел комментировать, что у нас есть или к чему мы пришли.

Журналисты завздыхали по поводу того, что им постоянно отказывают, ссылаясь на «интересы следствия», но все равно упорно продолжали тянуть руки.

– Туристы начали покидать Фьельбаку. Они правы, беспокоясь за свою безопасность?

– Никаких оснований для беспокойства нет. Мы упорно работаем над раскрытием этого дела, но в данный момент нам необходимо сосредоточиться на поисках Йенни Мёллер. Больше мне сказать нечего. Спасибо за внимание.

Под протесты журналистов он покинул комнату, но угловым зрением заметил, что Мелльберг остался на месте. Только бы начальничек не наговорил каких-нибудь глупостей!

Он подошел к Мартину и сел на край его письменного стола.

– Это, черт возьми, как добровольно сунуть руку в осиное гнездо.

– Да. Правда, сейчас мы все-таки можем извлечь из подобного некоторую пользу.

– Кто-нибудь наверняка видел, как Йенни садилась в машину, если она голосовала, как утверждает парень. При таком движении, как на дороге из Греббестада, было бы чудом, если бы никто ничего не видел.

– Случаются и более странные вещи, – вздохнул Мартин.

– Ты по-прежнему не дозвонился до отца Тани?

– Я даже не пытался. Решил подождать до вечера. Он, видимо, на работе.

– Да, ты прав. Ты не знаешь, Йоста проверил тюрьмы?

– Да, причем с невероятной тщательностью. Ничего. Нет никого, кто просидел бы все это время вплоть до настоящего момента. Ты сам, наверное, едва ли в это верил. Я хочу сказать, что у нас, черт возьми, можно застрелить короля и все равно выйти через пару лет на свободу за хорошее поведение. А отпускать тебя на несколько дней домой, вероятно, начнут уже через пару недель. – Он с раздражением бросил карандаш на стол.

– Ну-ну, не будь таким циником. Ты для этого слишком молод. После десяти лет в профессии ты можешь начать ожесточаться, а до этого тебе следует быть наивным и верить в систему.

– Слушаюсь, старикан. – Мартин понарошку вяло отдал честь, и Патрик со смехом встал.

– Кстати, – продолжил Патрик, – мы не можем исходить из того, что исчезновение Йенни имеет связь с убийствами во Фьельбаке, поэтому попроси Йосту на всякий случай проверить, нет ли у нас какого-нибудь известного насильника или тому подобного, кого опять выпустили из тюрьмы. Попроси его проверить всех, кто сидел за изнасилования, тяжкие преступления против женщин и всякое такое и обычно орудует именно в наших краях.

– Хорошая мысль, но это с таким же успехом может оказаться кто-то из туристов.

– Верно, но с чего-то ведь надо начинать, а такое начало ничуть не хуже любого другого.

В дверь заглянула Анника.

– Извините, господа, что помешала, но, Патрик, тебе звонят из судебно-медицинской лаборатории. Соединить сюда или ты возьмешь трубку у себя?

– Переключай ко мне. Только дай мне полминуты.

У себя в кабинете он сел и стал ждать телефонного звонка. Сердце билось немного учащенно. Ожидание разговора с судебно-медицинской лабораторией слегка напоминало ожидание Деда Мороза – никогда не знаешь, какие в пакете окажутся сюрпризы.

Десятью минутами позже он вернулся к Мартину, но остался стоять в дверях.

– Мы получили подтверждение, что второй скелет принадлежит Сив Лантин, в точности как мы и думали. Анализ земли тоже готов. Возможно, там есть кое-что полезное.

Мартин с интересом наклонился над столом и сцепил руки.

– Ну, не томи. Что они обнаружили?

– Во-первых, на теле Тани, на одеяле, на котором она лежала, и на скелетах один и тот же тип земли. Это показывает, что они, по крайней мере в какой-то момент, находились в одном и том же месте. Далее, Государственная криминологическая лаборатория обнаружила в земле удобрения, которые используются только фермерами. Им удалось даже определить марку и название фирмы-производителя. Самое главное – удобрение не продается в магазинах, а покупается прямо у производителя и к тому же не принадлежит к самым распространенным маркам на рынке. Так что если ты прямо сейчас позвонишь им и попросишь поднять списки клиентов, купивших это удобрение, то мы, возможно, наконец сдвинемся с мертвой точки. Вот записка с названием удобрения и фирмы-производителя. Номер, наверное, есть в «Желтых страницах».

– Я это организую. Сообщу, как только получу списки.

– Отлично. – Патрик показал ему поднятый вверх большой палец и легонько постучал по дверному косяку, чтобы не сглазить.

– Слушай, кстати…

Уже направившийся в коридор Патрик развернулся на звук голоса Мартина.

– А?

– А они сказали что-нибудь про обнаруженные ДНК?

– Они еще продолжают над этим работать. Такими анализами тоже занимается криминологическая лаборатория, а там, судя по всему, чертова очередь. Знаешь, в такое время года происходит масса изнасилований.

Мартин мрачно кивнул. Конечно, он знал. Это одно из преимуществ зимней половины года. Многие насильники находят погоду слишком холодной, чтобы спускать штаны, а летом это им не мешает.

По пути к себе Патрик слегка напевал. Наконец у них появился маленький просвет. Немного, конечно, но теперь у них есть по крайней мере некая конкретная зацепка.

⁂

Эрнст позволил себе съесть сосиску с пюре на площади Фьельбаки. Он уселся на одну из обращенных к морю скамеек и с подозрением следил за кружащими над ним чайками. Появись у них шанс, они утащат у него сосиску, поэтому он ни на секунду не спускал с них глаз. Чертово птичье отродье. В детстве он развлекался тем, что крепко привязывал к одному концу веревки рыбку, а сам держал другой конец. В результате, когда ничего не подозревавшая чайка заглатывала рыбку, у него образовывался собственный живой змей, который беспомощно бил в панике крыльями в воздухе. Другим любимым развлечением было стащить у отца самогон и накапать им на кусочки хлеба, которые потом бросались чайкам. Вид того, как они, шатаясь, летали взад и вперед, всегда настолько смешил его, что ему приходилось ложиться на землю и держаться руками за живот. На подобные мальчишеские проделки он уже больше не решался, хотя ему очень хотелось. Проклятые стервятники!

Уголком глаза он заметил знакомое лицо. У тротуара, возле магазина, остановилась «БМВ» Габриэля Хульта. Эрнст выпрямился на скамейке. Он следил за ходом расследования убийств девушек – из чистой злости на то, что его отстранили, и поэтому хорошо знал показания Габриэля против брата. «Допустим, только допустим, – подумал Эрнст, – что из этого высокомерного гада можно выжать что-то еще». От одной только мысли об усадьбе и землях, которыми владел Габриэль Хульт, у Эрнста от зависти увлажнился рот. Было бы очень приятно немного надавить на этого Габриэля, а если имеется хоть маленький шанс добыть что-то новое для расследования и тем самым показать этому чертову Хедстрёму его место, это стало бы основательным бонусом.

Он выбросил остатки порции сосиски с пюре в ближайшую урну и не спеша побрел к машине Габриэля. Серебристая «БМВ» сверкала на солнце, и он, не удержавшись, мечтательно провел рукой по крыше. Черт возьми, ему бы такую машину! Он поспешно отдернул руку, как только из магазина показался Габриэль с газетой в руках. Габриэль с подозрением посмотрел на Эрнста, небрежно прислонившегося к пассажирской дверце.

– Извините, но вы прислоняетесь к моей машине.

– Да, так и есть, – произнес Эрнст самым нахальным тоном, на какой отважился. Лучше сразу вызвать к себе уважение. – Эрнст Лундгрен из отделения полиции Танумсхеде.

Габриэль вздохнул.

– Что теперь? Юхан и Роберт опять что-нибудь натворили?

– Наверняка натворили, если я достаточно знаю этих негодяев, но в данный момент мне ничего такого не известно, – ухмыльнулся Эрнст. – Нет, я хотел бы задать несколько вопросов по поводу женщин, обнаруженных в Королевском ущелье. – Он кивнул в сторону деревянной лестницы, которая, извиваясь, вела вверх по горной стене.

Габриэль, сунув газету под мышку, скрестил руки на груди.

– Что, скажите на милость, я могу об этом знать? Неужели речь опять о той старой истории с моим братом? Я уже нескольким вашим коллегам отвечал на подобные вопросы. Во-первых, с тех пор прошло бог знает сколько лет, а принимая во внимание события последних дней, вероятно, уже можно считать доказанным, что Юханнес не имел к этому никакого отношения! Вот, посмотрите!

Он развернул газету и показал ее Эрнсту. На первой странице доминировала фотография Йенни Мёллер, а рядом – нечеткая паспортная фотография Тани Шмидт. Заголовки вполне ожидаемо были броскими.

– Вы хотите сказать, что мой брат восстал из могилы и совершил это? – Его голос дрожал от возмущения. – Сколько времени вы намерены тратить на копание в моей семье, пока настоящий убийца бегает на свободе? Против нас у вас есть только свидетельские показания, которые я дал двадцать лет назад, и тогда я, конечно, не сомневался, но, черт возьми, ведь было не совсем светло, а я долго просидел у постели умирающего сына и, возможно, просто-напросто обознался!

Он сердитым шагом обошел вокруг машины и нажал на кнопку пульта, открыв центральный замок. Прежде чем сесть в машину, он выдал Эрнсту последнюю возмущенную тираду:

– Если так будет продолжаться, я подключу наших адвокатов. Мне надоело, что с тех пор, как вы нашли девушек, люди пялятся на меня так, что у них вот-вот глаза повываливаются, и я не собираюсь позволять вам раздувать сплетни о моей семье только потому, что вам больше нечем заняться.

Габриэль захлопнул дверцу, резко рванул с места и поехал в гору на такой скорости, что пешеходам приходилось шарахаться в стороны.

Эрнст усмехнулся. Деньги у Габриэля Хульта, возможно, и есть, но, как полицейский, Эрнст обладает властью перевернуть весь его привилегированный мирок. Жизнь сразу показалась намного лучше.

⁂

– Мы стоим на пороге кризиса, который повлияет на весь муниципалитет. – Стиг Тулин, самый влиятельный человек муниципалитета, пристально смотрел на Мелльберга, на которого это, казалось, особого впечатления не производило.

– Ну, как я уже говорил и тебе, и всем, кто уже успел позвонить, мы усиленно работаем над этим расследованием.

– Мне по десять раз в день звонят встревоженные предприниматели, и я разделяю их беспокойство. Ты видел, что творится по всей округе в кемпингах и гаванях? Это скажется не только на экономике Фьельбаки, что уже было бы достаточно печальным. В результате последнего исчезновения девушки туристы теперь бегут из близлежащих мест тоже. Это уже становится заметным в Греббестаде, Хамбургсунде, Чемперсвике и даже в Стрёмстаде. Я хочу знать, что конкретно вы делаете для разрешения этой ситуации!

У Стига Тулина, который обычно непрерывно улыбался, демонстрируя белоснежные зубы, благородный лоб был сейчас сердито наморщен. Стиг более десяти лет являлся главным представителем муниципалитета, и народная молва также называла его кем-то вроде местного донжуана. Мелльберг был вынужден признать, что способен понять подпадавших под его шарм женщин. Не потому, что обладает такими наклонностями, поспешно уточнил про себя Мелльберг, но даже мужчина не мог не заметить, что Стиг Тулин в прекрасной форме для своих пятидесяти лет, и очарование седых висков дополняют по-мальчишески голубые глаза.

Мелльберг успокаивающе улыбнулся.

– Стиг, ты не хуже меня знаешь, что я не могу вдаваться в детали нашей работы над расследованием, но поверь мне на слово, когда я говорю, что мы задействуем все ресурсы для того, чтобы найти дочку Мёллеров и того, кто совершил эти жуткие преступления.

– У вас действительно хватает сил для такого сложного расследования? Не следует ли вам привлечь подкрепление, ну, скажем из Гётеборга?

От возбуждения на седых висках Стига выступил пот. Его политическое положение сильно зависело от того, насколько довольны его действиями предприниматели муниципалитета, и возмущение, которое они проявляли в последние дни, ничего хорошего на следующих выборах ему не предвещало. В коридорах власти он чувствовал себя прекрасно и понимал также, что его политический статус во многом лежит в основе успехов на любовном фронте.

Теперь сердитая морщина стала проступать и на хоть и не столь же благородном лбу Мелльберга.

– Заверяю тебя, помощь нам не требуется. И должен заметить, мне не нравится недоверие, которое ты проявляешь к нашей компетентности, задавая такой вопрос. Жалоб на нашу работу еще никогда не поступало, и я не вижу никаких поводов для высказывания необоснованной критики в данном случае.

Благодаря умению разбираться в людях, которое верой и правдой служило ему в политике, Стиг Тулин понимал, когда пора отступать. Сделав глубокий вдох, он напомнил себе, что не в его интересах ссориться с местной полицией.

– Ладно, возможно, я немного поторопился с таким вопросом. Естественно, вы пользуетесь у нас полным доверием. Но я хочу все-таки подчеркнуть важность того, чтобы дело раскрыли как можно скорее!

Мелльберг лишь кивнул в ответ, и после обычных вежливых фраз на прощание самый влиятельный представитель муниципалитета покинул здание полиции.

⁂

Она критически рассматривала себя в полный рост в зеркале, которое упросила родителей установить в кемпере. Недурно. Хотя сбросить пару килограммов не помешало бы. Мелани пощупала кожу на животе и попробовала его втянуть. Вот так-то лучше. Ей не хотелось, чтобы был виден хоть грамм жира, и она решила в ближайшие недели есть на обед только по одному яблоку. Пусть мать говорит что угодно, она готова на все, лишь бы не стать такой жирной и противной, как она.

В последний раз поправив едва прикрывавший ягодицы купальник, она взяла пляжную сумку и полотенце и собралась идти на пляж, когда ее остановил стук. Наверняка кто-нибудь из приятелей зашел по пути на пляж узнать, не хочет ли она пойти вместе. Мелани открыла дверь. Секундой позже она отлетела назад в кемпер, ударившись поясницей о маленький обеденный стол. От боли потемнело в глазах, удар выдавил воздух из легких, поэтому она не могла произнести ни звука. В кемпер вторгся мужчина, и она попыталась припомнить, видела ли его раньше. Он казался смутно знакомым, но от шока и боли ей было трудно собраться с мыслями. Одна мысль, правда, возникла незамедлительно – мысль об исчезновении Йенни. Паника лишила ее остатков рассудка, и она беспомощно осела на пол.

Когда он схватил ее за руку и потащил к кровати, она не протестовала. Но когда принялся развязывать ей на спине купальник, страх придал ей сил, и она пнула ногой назад, целясь мужчине в промежность. Она промахнулась, попала в бедро, и сразу последовал ответ. Кулак угодил в область поясницы, в то самое место, которым она ударилась о стол, и вновь вышиб из Мелани воздух. Она рухнула на кровать и сдалась. Сила ударов заставила ее почувствовать себя маленькой и беззащитной, и в голове осталась одна-единственная мысль: выжить. Мелани приготовилась к тому, что умрет. Так же, как умерла Йенни, в чем теперь нет сомнений.

Как раз когда мужчина спустил ей купальник до коленей, его заставил обернуться какой-то звук. Прежде чем мужчина успел среагировать, что-то ударило его в голову, и он, захрипев, рухнул на колени. Позади него Мелани увидела зануду Пера с битой для игры в лапту в руке. «Жесть», – успела подумать она, и все почернело.

⁂

– Проклятье, я должен был его узнать!

Мартин топтался на месте от раздражения, показывая рукой на мужчину, которого, уже в наручниках, запихивали на заднее сиденье полицейской машины.

– Как, черт возьми, ты мог его узнать? Он в тюрьме нагнал себе мускулатуры минимум на двадцать килограмм и еще осветлил волосы. Да его бы собственная мать не узнала. Кроме того, ты видел его только на фотографии.

Патрик изо всех сил пытался утешить Мартина, но подозревал, что старается понапрасну. Они стояли в кемпинге Греббестада, возле кемпера, где жила Мелани с родителями, а вокруг них собралась целая толпа любопытных, чтобы посмотреть, что случилось. Мелани уже увезли на «Скорой помощи» в больницу Уддеваллы. Когда Патрик дозвонился по мобильному телефону до ее родителей, те были в Свенесунде, в торговом центре, и в шоковом состоянии поехали прямо в больницу.

– Патрик, я смотрел ему прямо в лицо. Думаю, даже кивнул ему. Он, наверное, хохотал до смерти, когда мы уехали. Кроме того, его палатка находилась вплотную к палатке Тани и Лизы. Черт, разве можно быть таким идиотом?

Он слегка ударил себя кулаком по лбу, чтобы подчеркнуть свои слова, и почувствовал, как в груди начинает собираться и расти ужас. Им уже завладела дьявольская игра в «если бы». Если бы он только узнал Мортена Фриска, возможно, Йенни сейчас была бы дома с родителями. Если бы, если бы, если бы.

Патрик прекрасно понимал, что разыгрывается в голове у Мартина, но не знал, какими словами можно воспрепятствовать этим терзаниям. Будь он сам на его месте, он, вероятно, рассуждал бы так же, даже зная, что оснований для самобичевания нет. Опознать насильника, арестованного пять лет назад за четыре изнасилования, было почти невозможно. Тогда всего лишь семнадцатилетний Мортен Фриск был худеньким темноволосым парнем и пользовался ножом, чтобы принуждать жертв к подчинению. Теперь он – светловолосая гора мышц и явно считает, что ему достаточно полагаться на собственную силу, чтобы владеть ситуацией. Патрик подозревал также, что в преображении Мортена не последнюю роль сыграли стероиды, которые не слишком трудно раздобыть в тюрьмах страны, и они не только не ослабили его внутреннюю агрессию, а превратили тлеющие угли в яростный огонь.

Мартин показал на молодого парня, который несколько неуклюже стоял в стороне от центра событий, нервно покусывая ногти. Биту уже забрали полицейские, и на его лице была отчетливо написана нервозность. Видимо, он был не уверен, сочтет его «длинная рука закона» героем или попросту преступником. Патрик кивком велел Мартину следовать за ним и подошел к топтавшемуся на месте парню.

– Пер Турссон, я не ошибаюсь?

Парень кивнул.

– Он приятель Йенни Мёллер, – объяснил Мартину Патрик. – Это он рассказал, что она собиралась ловить попутку во Фьельбаку.

– Ты сработал прямо вроде группы захвата, – вновь обратился к Перу Патрик. – Откуда ты узнал, что Мелани пытаются изнасиловать?

– Мне нравится сидеть и смотреть на приезжающий сюда народ, – ответил Пер, не отрывая взгляда от земли. – Когда он на днях поставил здесь палатку, я сразу обратил на него внимание. Он как-то по-особенному бегал перед маленькими девочками, выпятив грудь. Считал, что круто выглядит со своими ручищами как у гориллы. Я видел, как он засматривается на девушек. Особенно если на них не слишком много одежды.

– И что произошло сегодня? – стал нетерпеливо помогать ему Мартин.

– Я видел, – по-прежнему не поднимая глаз, продолжил Пер, – что он сидел и смотрел, как уезжали родители Мелани, а потом словно немного выжидал.

– Как долго?

Пер задумался.

– Минут пять. Потом он вроде как решительно пошел к кемперу Мелани, и я подумал, может, у него с ней стрелка забита или что-то такое, но, когда она открыла, он вроде как просто ворвался, и тут я подумал: «блин, наверное, это он забрал Йенни», пошел, взял у ребят биту для лапты, а после пошел туда и ударил его по голове.

Здесь ему пришлось остановиться и перевести дух, и он впервые поднял взгляд и посмотрел прямо на Патрика и Мартина. Они увидели, что нижняя губа у него дрожит.

– Мне теперь грозят за это заморочки? В смысле за то, что я ударил его по голове?

Патрик успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Осмелюсь пообещать, что никакие последствия тебе за это не угрожают. Мы отнюдь не поощряем подобные действия гражданского населения, пойми меня правильно, но, по правде говоря, если бы ты не вмешался, он, вероятно, успел бы изнасиловать Мелани.

От облегчения Пер буквально сжался, но вскоре вновь выпрямился и спросил:

– А может быть, что он… с Йенни тоже?

Он даже не мог это выговорить, и тут успокаивающим заверениям Патрика пришел конец. Вопрос Пера облек в слова его собственные размышления.

– Не знаю. Ты видел, чтобы он когда-нибудь так же посматривал на Йенни?

Пер принялся лихорадочно думать, но под конец отрицательно покачал головой.

– Я не знаю. В смысле он наверняка посматривал, он глядел на всех подходящих девчонок, но не могу сказать, что он смотрел на нее как-то особенно.

Поблагодарив Пера, они передали его взволнованным родителям, а сами поехали в направлении здания полиции. Там, уже под надежной охраной, находился тот, кого они, возможно, так лихорадочно искали. Не зная, что оба делают одно и то же, Мартин и Патрик в прямом смысле слова держали кулаки за то, чтобы так оно и было.

Атмосфера в допросной была напряженной. Мысль о Йенни Мёллер подгоняла всех в стремлении выдавить из Мортена Фриска правду, но они также знали, что некоторые вещи нельзя форсировать. Допрос вел Патрик, и никого не удивило, что он попросил Мартина присутствовать. Покончив с необходимыми для магнитофонной записи процедурами – со сведениями об имени, времени и часе, они приступили к работе.

– Вы задержаны за попытку изнасилования Мелани Юханссон. Можете ли вы что-нибудь возразить по этому поводу?

– Да уж, не сомневайтесь!

Мортен сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула и опираясь о нее одним из огромных бицепсов. Одет он был по-летнему, в глубоко вырезанную майку и коротенькие шорты – минимум ткани, чтобы выставить напоказ максимум мускулов. Крашеные светлые волосы были чуть слишком длинными, и челка все время падала ему на глаза.

– Я ничего не делал без ее согласия, и если она утверждает что-то другое, то она лжет! Мы условились встретиться, когда ее родители уедут, и как раз приступили к самому приятному, когда ворвался этот чертов идиот со своей битой. Кстати, я хочу сделать заявление о побоях. Так что можете записать это у себя в блокнотах. – Он показал на лежащие перед Патриком и Мартином блокноты и ухмыльнулся.

– Об этом мы поговорим позже, сейчас мы говорим об обвинениях, выдвинутых против вас.

Краткость тона Патрика вмещала все презрение, которое вызывал у него этот мужчина. Большие мужики, покушающиеся на маленьких девочек, относились в его мире к самым низким из самых низких людей.

Мортен пожал плечами так, будто ему все равно. Годы, проведенные в тюрьме, стали для него хорошей школой. Когда он сидел перед Патриком в прошлый раз, он был худеньким, неуверенным семнадцатилетним пацаном, который выпалил признание в четырех изнасилованиях почти сразу, как полицейские расселись. Теперь же он научился кое-чему у крутых парней, и его физическое преображение соответствовало ментальному. Зато неизменными остались его ненависть и агрессия по отношению к женщинам. Раньше, насколько знали полицейские, это выливалось в жестокие изнасилования, но не в убийства, однако Патрик опасался, что годы тюрьмы привели к большему повреждению психики, чем они подозревали. Неужели Мортен Фриск стал из насильника убийцей? Где в таком случае находится Йенни Мёллер и как это связать с убийствами Моны и Сив? Ведь к моменту их смерти Мортен Фриск еще не родился!

Патрик вздохнул и продолжил допрос.

– Допустим, мы сделаем вид, что верим вам. Но нас все равно озадачивает большое количество совпадений, а именно, что вы жили в кемпинге Греббестада, когда пропала девушка по имени Йенни Мёллер, и вы жили в кемпинге «Сальвик», во Фьельбаке, когда исчезла немка, которую потом нашли убитой. Вы даже жили в соседней палатке с Таней Шмидт и ее подругой. Нам это кажется немного странным.

Мортен заметно побледнел.

– Нет, черт возьми, к этому я никакого отношения не имею.

– Но вы знаете, какую девушку мы имеем в виду?

– Да, – неохотно признал он, – конечно, я видел этих лесбиянок в соседней палатке, но такими я никогда особо не интересовался, и кроме того, они, на мой вкус, были слегка староваты. Обе походили на теток.

Патрик подумал о Танином, возможно, несколько невыразительном, но добром лице на паспортной фотографии, и подавил импульс запустить Мортену в лицо блокнотом. Он посмотрел на мужчину напротив ледяным взглядом.

– А Йенни Мёллер? Семнадцать лет, хорошенькая блондинка. Она как раз в вашем вкусе, не так ли?

На лбу у Мортена начали выступать капельки пота. Когда он нервничал, его маленькие глаза ритмично моргали, а сейчас они моргали с бешеной скоростью.

– Тут я вообще ни при чем. Черт возьми, я ее не трогал, клянусь!

Он вскинул руки, словно желая показать, что невиновен, и Патрику против воли показалось, что в его заверениях слышатся нотки правды. Его поведение, когда речь зашла о Тане и Йенни, отличалось от того, когда они спрашивали про Мелани. Угловым зрением Патрик увидел, что у Мартина тоже сделался задумчивый вид.

– О’кей, я готов признать, что сегодня эта девчонка, возможно, не во всем шла мне навстречу, но вы должны мне поверить – я представления не имею, о чем вы говорите в отношении двух других. Клянусь!

В голосе Мортена чувствовалась откровенная паника, и, посовещавшись одними взглядами, Мартин с Патриком решили прервать допрос. К сожалению, они ему верили. Это означало, что Йенни Мёллер удерживает кто-то другой, если она еще жива. И сразу показалось, что до данного Альберту Тернбладу обещания – найти убийцу его дочери, – невероятно далеко.

Йосту охватила тревога. Казалось, внезапно ожила какая-то давно онемевшая часть тела. Работа так давно вызывала у него исключительно равнодушие, что было странно вновь почувствовать нечто, больше всего походившее на заинтересованность. Он осторожно постучал в дверь Патрика.

– Можно войти?

– Что? О да, конечно. – Патрик оторвал от письменного стола рассеянный взгляд.

Йоста вперевалку вошел и сел на стул для посетителей. Он упорно молчал, и Патрик вскоре решил ему помочь.

– Что тебя мучает?

Йоста откашлялся, тщательно изучая лежащие на коленях руки.

– Я вчера получил список.

– Какой список? – Патрик нахмурил брови.

– Ну тот, с местными насильниками, которых выпустили из тюрьмы. Там значилось только два имени, и одним из них был Мортен Фриск.

– И почему у тебя из-за этого такое вытянутое лицо?

Йоста поднял взгляд. Тревога ощущалась в животе большим твердым шаром.

– Я не выполнил свою работу. Я собирался проверить этих людей, где они, чем занимаются, поговорить с ними. Но так и не собрался. Это чистая правда, Хедстрём. Не собрался. И теперь…

Патрик не стал отвечать и просто задумчиво ждал продолжения.

– И теперь приходится признавать, что, выполни я свою работу, возможно, девочка сегодня не подверглась бы нападению, почти изнасилованию, и еще у нас была бы возможность расспросить его про Йенни на целый день раньше. Кто знает, возможно, для нее это провело границу между жизнью и смертью. Может, вчера она еще была жива, а сегодня уже мертва. И только потому, что я так чертовски ленив и не выполнил свою работу! – Он веско ударил кулаком по колену.

Немного помолчав, Патрик склонился над столом и сцепил руки. Он заговорил обнадеживающим тоном, а не укоризненным, как ожидал Йоста. Тот с удивлением поднял взгляд.

– Йоста, конечно, твоя работа временами оставляет желать лучшего, мы с тобой оба это знаем. Но обсуждать это не мое дело, с такими вещами пусть разбирается наш шеф. Что касается Мортена Фриска и того, что ты его вчера не проверил, можешь не переживать. Во-первых, ты ни за что не нашел бы его в кемпинге так быстро, тебе потребовалось бы минимум два дня. Во-вторых, я, к сожалению, думаю, что Йенни Мёллер забрал не он.

Йоста посмотрел на Патрика с удивлением.

– Но я думал, что это почти однозначно!

– Да, я тоже. И я не полностью уверен, но ни я, ни Мартин такого впечатления из допроса не вынесли.

– Вот черт! – Йоста молча обдумывал сказанное. Тревога, однако, отступила еще не полностью. – Я могу что-нибудь сделать?

– Как я сказал, мы еще не полностью уверены, но мы взяли у Фриска кровь на анализ, который окончательно установит, тот ли он парень. Анализ уже отправили в лабораторию, и мы объяснили, что дело срочное, но я был бы признателен, если бы ты мог на них еще немного нажать. Если против ожиданий это окажется он, то для девушки может быть важна каждая минута.

– Да, конечно, я с этим справлюсь. Я вцеплюсь в них, как питбуль.

Сравнение заставило Патрика улыбнуться. Если бы он стал сравнивать Йосту с породой собак, то скорее назвал бы его усталым старым биглем.

От горячего желания угодить Йоста вскочил со стула и с невиданной ранее скоростью выбежал из комнаты. Облегчение от того, что он не совершил такую огромную оплошность, как думал, придало ему ощущение полета. Он дал себе слово впредь работать интенсивнее, чем когда-либо, возможно, даже посидеть сегодня вечером сверхурочно! Нет, он ведь записался на пять часов играть в гольф. Ну ладно, можно поработать сверхурочно в другой день.

⁂

Необходимость идти среди грязи и хлама была ей ненавистна. Словно входишь в другой мир. Она осторожно переступала через старые газеты, мешки с мусором и бог знает через что еще.

– Сольвейг?

Ответа не последовало. Прижав к себе сумочку, она прошла дальше в прихожую и тут увидела ее. Отвращение физически ощущалось во всем теле. Она ненавидела ее больше, чем когда-либо ненавидела какого-нибудь другого человека, включая отца. И вместе с тем зависела от нее. Эта мысль всегда вызывала у нее тошноту.

Увидев Лайне, Сольвейг расплылась в улыбке.

– Нет, ну надо же. Пунктуальна, как всегда. Да, стало быть, ты организованная, Лайне. – Она захлопнула альбом, с которым возилась, и жестом показала Лайне садиться.

– Я предпочла бы сразу отдать, я немного спешу…

– Ну-ну, Лайне, ты же знаешь правила игры. Сперва надо спокойно выпить кофе, а потом расплатиться. Было бы страшно невежливым с моей стороны не угостить чем-нибудь, когда ко мне приходят высокие гости.

В ее голосе звенела насмешка. Лайне знала, что протестовать бессмысленно. За прошедшие годы этот танец они исполняли много раз. Она осторожно очистила краешек кухонного дивана и, садясь, не смогла сдержать гримасы отвращения. Побывав здесь, она всегда потом несколько часов ощущала себя грязной.

Сольвейг с трудом поднялась с плетеного стула и заботливо убрала свои альбомы. Она достала им по щербатой кофейной чашке, и Лайне пришлось бороться с желанием обтереть свою. Затем на столе появилась корзинка с разломанными печеньями, и Сольвейг предложила Лайне угощаться. Та взяла маленький кусочек, мысленно моля, чтобы визит поскорее закончился.

– Правда, у нас уютно?

Сольвейг с наслаждением обмакнула печенье в кофе и сощурилась на Лайне, которая промолчала.

– Когда мы сидим здесь, словно две старые подруги, – продолжила Сольвейг, – даже не подумаешь, что одна из нас живет в усадьбе, а другая в паршивом сарае, правда, Лайне?

Лайне закрыла глаза, надеясь, что унижение скоро прекратится. До следующего раза. Она сжала под столом кулаки и напомнила себе, почему подвергает себя этому раз за разом.

– Знаешь, Лайне, что меня беспокоит? – Сольвейг говорила с полным ртом печенья, и маленькие крошки вываливались изо рта на стол. – Что ты натравливаешь на моих мальчиков полицию. Знаешь, я думала, мы с тобой заключили соглашение. Но когда сюда является полиция и утверждает нечто такое нелепое, будто ты сказала, что мальчики побили у вас стекла, то у меня, естественно, появляются вопросы.

Лайне смогла лишь кивнуть.

– Я считаю, что мне причитается от тебя извинение, тебе так не кажется? Поскольку, как мы объяснили полиции, мальчики весь вечер провели дома. Так что они никак не могли кидать камни в усадьбе. – Сольвейг отпила кофе и указала чашкой на Лайне. – Ну, я жду.

– Прошу прощения, – униженно пробормотала Лайне себе в колени.

– Извини, я не расслышала, что ты сказала? – Сольвейг демонстративно приложила руку к уху.

– Прошу прощения. Я, вероятно, ошиблась. – Когда она встретилась с Сольвейг взглядом, в глазах у нее читалась непокорность, но невестка, похоже, удовлетворилась.

– Ну вот, с этим покончили. Ведь было не так уж трудно? Может, покончим с другим маленьким дельцем тоже?

Она наклонилась над столом и облизнула губы. Лайне нехотя подняла с коленей сумочку и достала конверт. Сольвейг жадно потянулась к нему и тщательно пересчитала содержимое жирными пальцами.

– Все точно, до последнего эре. Как обычно. Да, я всегда говорю, что ты организованная, Лайне. Вы с Габриэлем точно знаете, что такое порядок.

Чувствуя себя крутящейся в колесе белкой, Лайне встала и пошла к двери. Оказавшись на улице, она глубоко вдохнула свежего летнего воздуха. За спиной у нее, пока дверь еще не закрылась, Сольвейг прокричала:

– Всегда приятно повидаться, Лайне. Повторим в следующем месяце!

Лайне закрыла глаза и заставила себя дышать спокойно. Иногда она задумывалась, действительно ли это того стоит.

Потом она вспоминала вонь, шедшую в ухо от дыхания отца, и почему нужно любой ценой защищать жизнь, которую она себе создала. Значит, наверняка стоит.

⁂

Едва переступив порог, он увидел: что-то не так. Эрика сидела на веранде, спиной к нему, но вся ее осанка показывала: что-то случилось. На секунду его захлестнуло беспокойство, но потом он сообразил, что, если бы возникли какие-то проблемы с ребенком, она бы позвонила ему на мобильный.

– Эрика?

Она обернулась, и он увидел красные, заплаканные глаза. Одним махом он оказался возле нее и сел рядом с ней на плетеный диван.

– Дорогая, в чем дело?

– Я поругалась с Анной.

– Что на этот раз?

Он хорошо знал все перепады в их сложных отношениях и все поводы, по которым их, похоже, все время сносило в конфликты. Однако с тех пор, как Анна вырвалась от Лукаса, они, казалось, заключили своего рода временное перемирие, и Патрика интересовало, что пошло не так на этот раз.

– Она так и не подала заявление на Лукаса за то, что он сотворил с Эммой.

– Что ты, черт возьми, говоришь!

– Да, и сейчас, когда Лукас затеял тяжбу об опеке над детьми, я думала, что это ее козырная карта. А теперь на него ничего нет, в то время как он состряпает кучу вранья о том, почему Анна не подходит на роль матери.

– Да, но у него ведь нет никаких доказательств.

– Мы знаем, что нет. Но представь, если он польет ее достаточным количеством грязи для того, чтобы часть пристала. Ты же знаешь, какой он хитрый. Не удивлюсь, если он сумеет очаровать судей и перетянуть их на свою сторону. – Эрика уткнулась страдальческим лицом в плечо Патрика. – Представляешь, если Анна лишится детей? Тогда она пропала.

Патрик обхватил ее рукой и успокаивающе притянул к себе.

– Давай не будем увлекаться фантазиями. Со стороны Анны было глупо не подать заявление, но я могу ее в каком-то смысле понять. Лукас раз за разом показывал, что с ним шутки плохи, поэтому не так уж странно, что она боится.

– Да, ты прав. Но больше всего меня, пожалуй, огорчило то, что она все это время лгала мне. И теперь, задним числом, я все еще чувствую себя крепко обманутой. Каждый раз, когда я спрашивала, какие последствия имело заявление, она только уклончиво отвечала, что в Стокгольме у полиции столько других дел, что им требуется много времени, чтобы обработать все поступающие заявления. Ну, ты и сам знаешь, что она говорила. И все это было ложью. Причем ей каким-то образом всегда удается сделать виновницей происходящего меня. – Новый приступ рыданий.

– Ну-ну, дорогая. Успокойся, пожалуйста. Мы ведь не хотим, чтобы у ребенка сложилось впечатление, что ему предстоит выйти в юдоль скорби.

Эрика не удержалась от того, чтобы сквозь слезы немного посмеяться, и вытерла глаза рукавом футболки.

– Послушай меня. Ваши с Анной отношения иногда больше напоминают отношения матери и дочери, а не сестер, и отсюда все время возникают проблемы. Ты заботилась об Анне вместо вашей матери, поэтому у Анны есть потребность в твоей опеке, но в то же время она испытывает потребность от тебя освободиться. Понимаешь, что я имею в виду?

– Да, я знаю. Но мне кажется чудовищно несправедливым, что меня надо наказывать за то, что я о ней заботилась. – Она опять начала слегка всхлипывать.

– По-моему, ты все-таки немного слишком себя жалеешь… – Он отодвинул со лба Эрики локон. – Вы с Анной разберетесь с этим, в точности как рано или поздно всегда со всем разбираетесь, и кроме того, мне кажется, что в этот раз проявить великодушие можешь ты. Анне сейчас, наверное, нелегко. Лукас – мощный противник, и, честно говоря, я могу понять, что она напугана. Подумай об этом прежде, чем слишком сильно жалеть себя.

Эрика высвободилась из объятий Патрика и недовольно посмотрела на него.

– Разве ты не должен быть на моей стороне?

– Я на ней и есть, дорогая, я на ней и есть. – Он погладил ее по волосам, и по нему сразу стало видно, что его мысли где-то очень далеко.

– Прости, я тут реву над своими проблемами… а как там у вас?

– Фу, даже не говори об этом. Сегодня был совершенно отвратительный день.

– Но ты не можешь вдаваться в подробности, – добавила Эрика.

– Да, не могу. Но день получился действительно отвратительным. – Он вздохнул, но взял себя в руки. – Слушай, а не устроить ли нам приятный вечер? Похоже, нам обоим нужно приободриться. Я сбегаю в рыбный магазин и куплю чего-нибудь вкусного, а ты пока накроешь на стол. Как тебе такой план?

Эрика кивнула и подставила лицо для поцелуя. У него есть свои светлые стороны, у отца ее ребенка.

– Пожалуйста, купи заодно чипсы и соус. Надо пользоваться случаем, пока я все равно толстая!

– Будет исполнено, шеф, – засмеялся он.

⁂

Мартин раздраженно стучал карандашом по столу. Раздражение относилось к самому себе. Из-за событий вчерашнего дня он совершенно забыл позвонить отцу Тани Шмидт. Он готов был бить себя ногами. Единственное оправдание – после ареста Мортена Фриска он посчитал, что это уже не важно. По всей видимости, отца Тани раньше вечера не застать, но можно, по крайней мере, попытаться. Мартин посмотрел на часы. Девять. Он решил, прежде чем звонить Пие и просить ее переводить, сначала узнать, дома ли господин Шмидт.

Один гудок, два, три, четыре, и Мартин стал уже подумывать положить трубку. Но после пятого гудка ему ответил заспанный голос. Смущенный тем, что разбудил его, Мартин сумел на ломаном немецком объяснить, кто он и что он сейчас перезвонит. Удача ему сопутствовала – в турбюро ответила прямо Пия. Она пообещала еще раз помочь, и через несколько минут у него на проводе были они оба.

– Для начала я хочу принести соболезнования.

Мужчина на другом конце тихим голосом поблагодарил за заботу, но Мартин почувствовал, как его горе тяжелой пеленой легло на их разговор. Он засомневался над продолжением. Мягкий голос Пии переводил все, что он говорил, но пока он обдумывал, что сказать дальше, в трубке слышалось только их дыхание.

– Вам известно, кто так обошелся с моей дочерью?

Голос слегка дрожал, и Пие, собственно, даже не требовалось переводить. Мартин понял и так.

– Пока нет. Но мы обязательно это узнаем.

Как и Патрик, когда тот встречался с Альбертом Тернбладом, Мартин задумался, не обещает ли он слишком много, но он просто не мог не попытаться единственным доступным ему способом смягчить горе мужчины.

– Мы разговаривали с попутчицей Тани, и она утверждает, что Таня приехала во Фьельбаку по делу. Но когда мы спросили бывшего мужа Тани, он не смог назвать причину, по которой ей могло хотеться сюда приехать. Вы ничего не знаете?

Мартин затаил дыхание. Последовала невыносимо долгая пауза. Потом отец Тани заговорил.

Положив, наконец трубку Мартин усомнился, можно ли верить собственным ушам. История казалась слишком фантастической. Но в ней все же присутствовал несомненный элемент правды, и он верил отцу Тани. Уже собираясь сам положить трубку, он сообразил, что Пия по-прежнему на линии.

– Вы узнали то, что требовалось? – с сомнением в голосе спросила она. – Думаю, я все перевела правильно.

– Я уверен, что все переводилось точно. Да, я узнал то, что требовалось. Я знаю, что мне незачем это подчеркивать, но…

– Знаю, я не должна никому об этом рассказывать. Обещаю, что не обмолвлюсь ни словом.

– Хорошо. Да, кстати…

– Да?

Ему показалось или в голосе действительно звучала надежда? Но смелость изменила ему, и к тому же он чувствовал, что момент неподходящий.

– Нет, ничего. Отложим до другого раза.

– О’кей.

Теперь ему показалось, что он услышал в голосе почти разочарование, но после последней неудачи на любовном фронте вера в себя была у него по-прежнему слишком слаба для того, чтобы он мог поверить, что это не просто воображение.

Когда он, поблагодарив Пию, положил трубку, мысли у него, однако, сразу соскользнули на другое. Он быстро набрал на компьютере чистовой вариант сделанных во время разговора записей и, взяв распечатку, пошел к Патрику. В деле наконец-то завиднелся прорыв.

⁂

Когда они встретились, оба занимали выжидательную позицию. Это была их первая встреча после катастрофического свидания в Вестергордене, и оба ждали, что первый шаг к примирению сделает другой. Поскольку Юхан позвонил первым, а Линда испытывала угрызения совести за сказанные в пылу ссоры слова, разговор начала она.

– Знаешь, я на днях наговорила кое-каких глупостей. Я не нарочно. Просто чертовски разозлилась.

Они сидели на обычном месте свиданий, на сеновале в амбаре усадьбы, и когда Линда смотрела на Юхана, его профиль казался словно вырезанным из камня. Потом она увидела, как его черты лица смягчились.

– А, забудь. Я тоже реагировал, пожалуй, чересчур жестко. Просто… – Он засомневался, подыскивая слова. – Просто было чертовски трудно прийти туда со всеми воспоминаниями и прочим. К тебе это в общем-то отношения не имело.

По-прежнему проявляя осторожность в движениях, Линда подползла к нему сзади и обняла его. Ссора повлекла за собой неожиданное последствие: она прониклась к нему некоторым уважением. Она всегда воспринимала его как мальчика, который держится за юбку матери и слушается старшего брата, но в тот день она увидела мужчину. Это привлекало ее. Невероятно привлекало. Она также увидела у него опасную черту, и это тоже увеличивало в ее глазах его притягательную силу. Он едва не набросился на нее – она видела это по его глазам, – и сейчас, когда она сидела, прислонясь щекой к его спине, воспоминания вызывали у нее внутренний трепет. Возникало ощущение, будто летишь над пламенем – достаточно низко, чтобы почувствовать жар, но достаточно контролируемо, чтобы не обжечься. Если кто и удерживал этот баланс, то она сама.

Линда провела руками вперед. Жадно и требовательно. Она по-прежнему чувствовала у него некоторое сопротивление, но была твердо убеждена в том, что власть в их отношениях все еще принадлежит ей. Определяющей в них все-таки была исключительно телесная сторона, а здесь, считала Линда, женщины вообще, и в особенности она, обладают преимуществом. Преимуществом, которым она сейчас хотела воспользоваться. Она с удовлетворением заметила, как его дыхание стало глубже и сопротивление растаяло.

Линда переместилась к нему на колени, и, когда их языки встретились, она поняла, что вышла из этого сражения победительницей. В этой иллюзии она пребывала до тех пор, пока не почувствовала, как рука Юхана крепко схватила ее за волосы и с силой потянула ее назад настолько, чтобы он смог смотреть ей в глаза сверху. Если он намеревался заставить ее почувствовать себя маленькой и беспомощной, то эффект был достигнут. На мгновение она увидела у него в глазах тот же блеск, что во время ссоры в Вестергордене, и поймала себя на том, что прикидывает, сумеет ли закричать достаточно громко, чтобы призыв о помощи услышали в доме. Вероятно, нет.

– Знаешь, ты должна хорошо вести себя со мной. Иначе маленькая птичка, возможно, насвистит полиции о том, что я видел здесь, во дворе.

Глаза Линды расширились. Голос перешел на шепот.

– Ты ведь не станешь? Ты же обещал, Юхан.

– Народная молва утверждает, что в семействе Хульт обещание значит не слишком много. Тебе следовало бы это знать.

– Юхан, пожалуйста, не делай этого. Я готова на все.

– Вот значит как, родная кровь все-таки не водица.

– Ты сам говоришь, что не можешь понять поступок Габриэля по отношению к дяде Юханнесу. И собираешься проделать то же самое? – Линда говорила умоляющим голосом. Ситуация полностью выскользнула у нее из рук, и она ума не могла приложить, как могла угодить в такое подчиненное положение. Она же всегда держала все под контролем.

– Почему бы и нет? В каком-то смысле можно сказать, что это карма. Круг вроде как замкнулся. – Он зло ухмыльнулся. – Но в твоих словах, возможно, есть доля истины. Я, пожалуй, промолчу. Только не забудь, что мое решение может в любой момент измениться, так что лучше веди себя со мной хорошо, дорогая.

Он ласково погладил ее по лицу, но по-прежнему второй рукой больно держал ее за волосы. Потом еще больше отклонил ее голову назад. Она не протестовала. Баланс власти определенно сместился.

Лето 1979 года

Она проснулась оттого, что в темноте кто-то плакал. Локализовать звук было трудно, но она медленно поползла в сторону, пока не почувствовала под пальцами ткань и какое-то шевеление. Сверток на полу закричал от ужаса, но она успокоила девушку, зашикав на нее и погладив по волосам. Она, как никто, знала, как страх раздирает душу, пока не сменяется глухой безнадежностью.

Сознавая, что это эгоистично, она не могла не радоваться тому, что больше не одна. Казалось, она целую вечность не находилась в обществе другого человека, хотя и думала, что речь могла идти не больше чем о нескольких днях. Вести учет времени в темноте было очень трудно. Время представлялось чем-то существующим только наверху. На свету. Здесь, внизу, время было врагом, державшим тебя в убеждении, что где-то существует жизнь, которая, возможно, уже прошла.

Когда рыдания девушки начали стихать, хлынул поток вопросов. Ответов у нее не было. Вместо них она попыталась объяснить, как важно покориться, не бороться против неизвестного зла. Но девушка понимать не хотела. Она плакала, спрашивала и молила Бога, в которого сама она никогда ни на секунду не верила, разве что в детстве. Правда, она впервые почувствовала, что надеется на то, что ошибалась, что на самом деле Бог существует. Какой же иначе окажется жизнь малышки при невозможности обратиться ни к матери, ни к Богу? Это ради дочери она поддалась страху, погрузилась в него, и стремление другой девушки бороться против него начало вызывать у нее злость. Она раз за разом пыталась объяснить, что это не имеет смысла, но девушка не желала слушать. Скоро она заразит ее огнем борьбы, а тогда еще немного, и вернется надежда, которая сделает ее уязвимой.

Она услышала, как люк сдвигается и приближаются шаги. И поспешно оттолкнула девушку, которая лежала, положив ей голову на колени. Вдруг ей повезет – может, на этот раз вместо нее он причинит зло другой.

Тишина стояла оглушительная. Обычно все маленькое пространство кемпера заполняло щебетанье Йенни, а теперь было тихо. Они сидели напротив друг друга за маленьким столиком, погруженные каждый в свои мысли, в свой мир воспоминаний.

Семнадцать лет быстро мелькали в сознании, точно в фильме. Керстин ощущала тяжесть маленького тельца новорожденной Йенни у себя на руках. Она непроизвольно сложила руки в форме колыбели. Грудной ребенок вырос, и задним числом казалось, что это произошло очень быстро. Слишком быстро. Почему они в последнее время тратили так много драгоценных минут на препирательства и ссоры? Знай она, что произойдет, она бы не сказала Йенни ни единого злого слова. Сидя за столом, она с разбитым сердцем поклялась, что, если все обойдется, она никогда больше не повысит на нее голос.

Бу выглядел как зеркальное отражение сумятицы у нее в душе. Всего за несколько дней он постарел на десять лет, его изборожденное морщинами лицо выражало отчаяние. В такое время им следовало бы тянуться друг к другу, опираться друг о друга, но страх парализовал их.

Руки на столе дрожали. Бу сцепил их в попытке успокоить дрожь, но поспешно снова разъединил, поскольку это выглядело так, будто он молится. Призывать высшие силы он пока не осмеливался. Это заставило бы его признать то, встретиться с чем он еще не решался. Он упорно цеплялся за призрачную надежду, что дочь просто пустилась в какое-нибудь безответственное приключение. Однако в глубине души он сознавал, что прошло слишком много времени для того, чтобы верить в реальность этого. Йенни слишком заботливая, слишком нежная дочь, чтобы сознательно причинить им такое беспокойство. Конечно, они ссорились, особенно в последние два года, но он все равно не сомневался в существовании между ними крепкой связи. Он знал, что дочь любит их, и единственный ответ на вопрос, почему она не приходит домой, был ужасен. Что-то случилось. С их любимой Йенни кто-то что-то сделал. Он нарушил молчание. Голос изменил ему, и, чтобы продолжить говорить, ему пришлось откашляться.

– Может, снова позвоним в полицию и спросим, не узнали ли они что-нибудь новое?

Керстин покачала головой.

– Мы сегодня уже два раза звонили. Если они что-то узнают, позвонят сами.

– Но, черт возьми, просто так сидеть невозможно! – Он резко встал и ударился головой о висящий наверху шкафчик. – Проклятье, как здесь чертовски тесно! Зачем нам понадобилось заставлять ее ехать с нами в этот долбаный отпуск? Она же не хотела! Если бы мы только остались дома! Позволили ей общаться с друзьями вместо того, чтобы вынуждать ее сидеть с нами взаперти в этой проклятой халупе!

Он набросился на шкафчик, о который ударился головой. Керстин не останавливала его, но, когда злость перешла в плач, она, не говоря ни слова, встала и обняла его. Они долго стояли так, молча, наконец объединившись в своем страхе и горе, которое они, хоть и пытаясь цепляться за надежду, уже начали предчувствовать.

Керстин по-прежнему ощущала тяжесть грудного ребенка у себя на руках.

⁂

На этот раз, когда он шел по Норра-Хамнгатан, светило солнце. Перед тем как постучать в дверь, Патрик секунду поколебался. Но затем чувство долга взяло верх, и он пару раз решительно постучал. Никто не открыл. Он попытался снова, еще более решительно. Отклика по-прежнему не последовало. Типично – надо было предварительно позвонить. Но когда Мартин рассказал о том, что сообщил отец Тани, он решил ехать без проволочек. Патрик огляделся. Возле соседнего дома возилась с горшками цветов какая-то женщина.

– Извините, вы не знаете, где Струверы? Их машина здесь, поэтому я подумал, что они дома.

Она прервала свою возню и кивнула.

– Они в лодочном сарае. – Она указала маленькой садовой лопаточкой в сторону одного из красных сараев, обращенных к морю.

Патрик поблагодарил и спустился по маленькой каменной лестнице ко входу в сарай. На мостках стоял шезлонг, и Патрик увидел Гун, жарившуюся на солнце в бикини. Он отметил, что тело у нее такое же темно-коричневое, как лицо, и такое же морщинистое. Некоторых людей рак кожи явно не волнует. Патрик кашлянул, чтобы привлечь ее внимание.

– Добрый день, извините, что беспокою прямо с утра, но меня интересует, не могли бы мы немного поговорить? – Патрик воспользовался формальным тоном, как всегда, когда ему предстояло сообщить печальные известия. Полицейский, а не человек – это единственный способ, чтобы потом, приходя домой, хорошо спать.

– Да, конечно? – Ответ прозвучал как вопрос. – Секундочку, я только что-нибудь наброшу. – Она скрылась в лодочном сарае.

Патрик тем временем уселся за стол и позволил себе секунду понаслаждаться видом. В гавани было более пусто, чем обычно, но море сверкало, и чайки преспокойно кружили над мостками в поисках пищи. Прошло довольно много времени, но когда Гун наконец появилась, она уже надела шорты и майку и вела за собой Ларса. Тот с серьезным видом поздоровался с Патриком и вместе с женой сел за стол.

– Что случилось? Вы нашли того, кто убил Сив? – с энтузиазмом в голосе спросила Гун.

– Нет, я здесь не поэтому. – Патрик сделал паузу, обдумывая следующие слова. – Дело в том, что мы поговорили с отцом молодой немки, которую обнаружили вместе с Сив. – Опять пауза.

– И? – Гун вопросительно подняла брови.

Патрик назвал имя отца Тани, и реакция Гун его не разочаровала. Та вздрогнула и тяжело задышала. Ларс посмотрел на жену вопросительно – не будучи достаточно в курсе, он не мог уловить связи.

– Но это же отец Малин. Что вы такое говорите? Малин ведь умерла?

Выразиться дипломатично было трудно. Но суровость дипломатии не требовала. Патрик решил просто-напросто сказать как есть.

– Она не умерла. Он просто так сказал. По его словам, он явно посчитал, что ваши требования компенсации начали становиться несколько, как бы лучше выразиться, назойливыми. Поэтому он выдумал историю о том, что ваша внучка скончалась.

– Но погибшую девушку ведь звали Таня, а не Малин? – недоумевала Гун.

– Видимо, он тогда же поменял ей имя на звучащее больше по-немецки. В любом случае нет никаких сомнений в том, что Таня – это ваша внучка Малин.

Гун Струвер вдруг онемела. Потом Патрик увидел, что у нее внутри все закипает. Ларс попытался успокоить ее, положив ей на плечо руку, но Гун стряхнула ее.

– Что он о себе возомнил! Ларс, ты когда-нибудь слышал о подобной наглости! Врать мне в лицо, утверждая, что моя внучка, моя кровь и плоть мертва! Все эти годы она жила в полном благополучии, а я здесь пребывала в убеждении, что моя любимая бедняжка умерла жуткой смертью! Иметь нахальство утверждать, будто он так поступил, потому что я проявляла назойливость! Нет, Ларс, ты когда-нибудь слышал о подобной наглости! Только потому, что я требовала того, на что имела право, объявлять меня назойливой!

Ларс еще раз попытался угомонить ее, но она вновь стряхнула его руку. Она пришла в такое возмущение, что у нее в уголках рта образовались пузырьки слюны.

– Уж я скажу ему пару ласковых. У вас ведь есть номер его телефона. Я попрошу дать его мне, и тогда этот немецкий мерзавец услышит, что я думаю обо всей этой истории!

Патрик мысленно глубоко вздохнул. Он мог понять, что она имеет право возмущаться, но, на его взгляд, она упускала самое главное из того, что он рассказал. Дав ей немного побушевать, он спокойно проговорил:

– Я понимаю, что слушать такое тяжело, но получается, что неделю назад мы нашли убитой вашу внучку. Вместе с Сив и Моной. Поэтому я должен спросить: не общались ли вы как-нибудь с девушкой, называвшей себя Таня Шмидт? Не связывалась ли она с вами?

Гун резко замотала головой, но у Ларса сделался задумчивый вид.

– Пару раз кто-то звонил и молчал в телефон, – с расстановкой произнес он. – Ты ведь помнишь, Гун? Примерно две или три недели назад, и мы подумали, что кто-то звонит нам из хулиганства. Вы думаете, это могла быть…

Патрик кивнул:

– Вполне возможно. Отец два года назад признался ей во всей этой истории, и ей могло быть трудно после этого разговаривать с вами. Она еще сходила в библиотеку и сняла копии со статей об исчезновении матери, так что, по всей видимости, приехала сюда с целью выяснить, что произошло с ее матерью.

– Бедная моя лапочка. – Гун, поняв, что от нее ожидается, начала лить крокодиловы слезы. – Подумать только, что моя дорогая малышка, по-прежнему живая, была так близко. Если бы мы хоть успели встретиться, прежде чем… Что за человек так поступает со мной? Сперва Сив, потом малышка Малин. – Тут ей пришла в голову мысль. – Вы думаете, я в опасности? Кто-то хочет до меня добраться? Мне нужна полицейская охрана? – Глаза Гун взволнованно метались между Патриком и Ларсом.

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Мы не считаем, что убийства как-то связаны с вами, поэтому на вашем месте я бы не волновался. – Потом он не смог противостоять искушению. – Кроме того, убийца, похоже, нацелен исключительно на молодых женщин.

Тотчас раскаявшись, он встал, чтобы показать, что разговор окончен.

– Я искренне сожалею, что приходится приносить такие новости. Но буду признателен, если вы, вспомнив что-нибудь еще, позвоните. Для начала мы проверим те телефонные звонки.

Перед уходом он бросил последний завистливый взгляд на вид на море. Гун Струвер являла собой убедительное доказательство того, что хорошие вещи достаются не только тем, кто этого заслуживает.

⁂

– Что она сказала?

Мартин сидел вместе с Патриком на кухне здания полиции. Кофе, как всегда, перестоял в кофеварке, но они уже свыклись с этим и жадно его пили.

– Мне не следует этого говорить, но, черт возьми, какая отвратительная женщина. Больше всего ее взволновало не то, что она упустила столько лет жизни внучки или что ту недавно убили, а что отец нашел такой эффективный способ покончить с ее притязаниями на компенсацию.

– Какая мерзость.

Они мрачно обдумывали человеческую мелочность. В здании было необычно тихо. Мелльберг не появился, похоже, решив основательно отоспаться, а Йоста и Эрнст занимались ловлей дорожных бандитов. Или, если называть вещи своими именами, сидели и пили кофе на какой-нибудь придорожной стоянке, в надежде что бандиты подойдут, представятся и попросят отвезти их в следственный изолятор. Конечно, это именовалось у них «превентивной полицейской работой». И в каком-то смысле они были правы. Пока они там сидели, по крайней мере эта стоянка пребывала в безопасности.

– Как ты думаешь, чего она хотела добиться приездом сюда? Ведь едва ли она собиралась поиграть в детектива и узнать, куда подевалась ее мать?

Патрик покачал головой.

– Едва ли. Но я могу понять ее интерес к тому, что произошло. Наверное, хотела посмотреть своими глазами. Рано или поздно она наверняка связалась бы и с бабушкой. Правда, описание, полученное ею от отца, вероятно, не было слишком лестным, поэтому могу понять, что она остерегалась. Я ничуть не удивлюсь, если, когда мы получим сведения от телефонного оператора, окажется, что Ларсу и Гун Струвер звонили из какой-нибудь телефонной будки во Фьельбаке, скорее всего в кемпинге.

– Но как она попала в Королевское ущелье вместе со скелетами своей матери и Моны Тернблад?

– Твоя догадка будет не хуже моей, но я могу предположить только, что она, вероятно, наткнулась на что-то или, вернее, на кого-то, кто имеет отношение к исчезновению ее матери и Моны.

– Если так, то это автоматически исключает Юханнеса. Он надежно лежит в могиле на кладбище Фьельбаки.

Патрик поднял взгляд.

– А мы уверены? Знаем ли мы совершенно точно, что он действительно мертв?

Мартин засмеялся.

– Ты шутишь? Он же повесился в семьдесят девятом году. Едва ли можно быть более мертвым!

– Я знаю, что это звучит невероятно, но послушай, – в голос Патрика закралось некоторое возбуждение, – представь, что полиция стала докапываться до правды, и земля у него под ногами начала гореть. Он из Хультов и способен раздобыть крупные суммы денег, если не сам, так через отца. Немного взяток туда, немного взяток сюда, и раз, уже есть фальшивый паспорт и пустой гроб.

Мартин захохотал так, что ему пришлось обхватить руками живот.

– Ты с ума сошел! Мы ведь говорим о Фьельбаке, а не о Чикаго двадцатых годов! Ты уверен, что не перегрелся на солнце там, на мостках? Поскольку это, черт возьми, звучит так, будто ты получил солнечный удар. Взять хотя бы тот факт, что его обнаружил сын. Как можно заставить шестилетнего мальчика рассказать такое, если это неправда?

– Не знаю, но я собираюсь это узнать. Поедешь со мной?

– Куда?

Патрик закатил глаза.

– Разумеется, поговорить с Робертом, – с подчеркнутой внятностью выговаривая слова, ответил он.

Мартин вздохнул, но встал.

– Можно подумать, у нас мало дел, – пробормотал он. По пути к двери он кое-что вспомнил. – А как же с удобрением? Я собирался заняться этим сейчас, до обеда.

– Попроси Аннику, – бросил через плечо Патрик.

Мартин остановился у стола приемов и снабдил Аннику необходимой информацией. У нее было довольно спокойно, и она обрадовалась конкретному делу.

Мартин не переставал задаваться вопросом, не тратят ли они драгоценное время понапрасну. Идея Патрика казалась слишком притянутой за уши, чересчур фантастической, чтобы иметь связь с реальностью. Но начальнику виднее…

⁂

Анника бросилась выполнять задание. Последние дни выдались у нее суматошными – она была связующим звеном и организовывала прочесывания местности в поисках Йенни. Однако после трех безрезультатных дней их отменили, и поскольку львиная доля туристов вследствие событий последней недели покинула окрестности, телефон коммутатора подозрительно молчал. Даже журналисты начали терять интерес, переключаясь на свежие горячие новости.

Посмотрев на листок, где она записала полученные от Мартина сведения, Анника нашла в телефонном каталоге номер. Ее долго переадресовывали от одной части предприятия к другой, но под конец она получила имя начальника отдела продаж. Ее поставили в телефонную очередь, и, слушая льющуюся из трубки громкую музыку, она использовала время для того, чтобы вернуться мыслями к проведенной в Греции неделе, которая теперь казалась бесконечно далекой. Возвратившись после недельного отпуска, она чувствовала себя отдохнувшей, сильной и красивой. Однако водоворот на работе, в который она попала, уже уничтожил результаты отпуска. Анника с тоской представляла себе белые пляжи, бирюзово-голубую воду и большие пиалы с цацики. Они с мужем оба прибавили из-за вкусной средиземноморской еды по паре килограммов, но никого из них это не беспокоило. Ни один из них никогда не отличался миниатюрностью в каком-либо направлении, и они научились принимать это как один из фактов жизни, поэтому призывы газет к похуданию их благополучно не задевали. Когда они лежали, тесно прижавшись друг к другу, их изгибы идеально сочетались, и они образовывали единую большую горячую волну вздымающейся плоти. Такого во время отпуска было много…

Воспоминания об отпуске резко прервал мелодичный мужской голос с безошибочно узнаваемым «и», свойственным диалекту городка Люсечиль. Обычно говорили, что подобное «и» у стокгольмцев из высших слоев объясняется тем, что люди стремятся демонстративно показать, что они обладают достаточным состоянием, чтобы иметь летний дом на западном побережье[15]. Какова здесь доля правды, Анника не знала, но история ей нравилась.

Анника изложила свое дело.

– Ой, как увлекательно! Расследование убийства. Хотя я в профессии уже тридцать лет, я, пожалуй, впервые смог пригодиться в подобном деле.

«Рада, что украсила тебе день», – мрачно подумала Анника, но воздержалась от такого язвительного комментария, чтобы не отбить у собеседника горячее желание помочь ей с информацией. Иногда интерес к сенсации у так называемой общественности граничит с нездоровым.

– Мы бы хотели попросить предоставить нам список покупателей удобрения FZ 302.

– Ой, это не так-то просто. Мы прекратили его продажу в восемьдесят пятом году. Чертовски хорошее средство, но новые экологические правила, к сожалению, вынудили нас свернуть его производство. – Начальник отдела продаж тяжело вздохнул по поводу несправедливости того, что из-за охраны окружающей среды пришлось сократить продажу пользующегося спросом товара.

– Но я полагаю, у вас существует какая-то форма документации? – продолжала гнуть свою линию Анника.

– Да, мне надо справиться в административном отделе, но вполне вероятно, что такие сведения в старом архиве присутствуют. Да, вплоть до восемьдесят седьмого года мы вели все подобные записи мануально, а потом стали использовать компьютеры. Но не думаю, чтобы мы что-то выбросили.

– Вы не помните кого-нибудь, кто покупал в нашем районе… – она снова сверилась с листком, – товар FZ 302?

– Нет, дружочек, прошло так много лет, что с ходу я ничего сказать не могу. – Он засмеялся. – С тех пор утекло много воды.

– Да я, собственно, и не думала, что будет очень просто. Сколько времени потребуется, чтобы извлечь эти сведения?

Он немного подумал.

– Ну, если я отнесу девушкам в административном отделе булочек к кофе и скажу несколько добрых слов, то думаю, вы сможете получить ответ в конце дня или самое позднее завтра утром. Подойдет?

Это было быстрее, чем Анника осмеливалась надеяться, когда он заговорил о старом архиве, поэтому она радостно поблагодарила. Потом написала Мартину записку о результатах разговора и положила ее ему на письменный стол.

⁂

– Слушай, Йоста!

– Да, Эрнст.

– Станет наша жизнь когда-нибудь лучше?

Они сидели на придорожной парковке возле въезда в Танумсхеде, заняв один из установленных там столов для пикника. Новичками они не были, поэтому предусмотрительно захватили из дома Эрнста термос с кофе и купили себе солидный пакет булочек в пекарне в Танумсхеде. Эрнст расстегнул полицейскую рубашку и подставил солнцу белую впалую грудь. Угловым зрением он украдкой посматривал на компанию девушек – лет по двадцать с небольшим, которые со смехом и визгом отдыхали от езды на машине.

– Послушай-ка, попридержи язык. И рубашку, кстати, застегни. Подумай, вдруг мимо будет проезжать кто-нибудь из коллег. Должно выглядеть так, будто мы работаем.

Йоста обливался потом в форме. Он не мог так же смело игнорировать служебные предписания и расстегнуть рубашку не решался.

– А, расслабься. Они полностью поглощены поисками этой девицы. Что делаем мы, никого не волнует.

Йоста помрачнел.

– Ее зовут Йенни Мёллер, а не «эта девица». Не следовало ли нам тоже помогать им, вместо того чтобы сидеть тут, как два похотливые педофила? – Он кивнул в сторону сидевших через стол полуобнаженных девушек, от которых Эрнсту, похоже, было трудно оторвать глаза.

– Черт возьми, до чего же ты стал сознательным. Раньше ты никогда не жаловался на то, что я ненадолго спасал тебя от «станка». Только не говори, что черт под старость лет пошел в монахи.

Эрнст перевел взгляд на Йосту, и глаза у него настораживающе сузились. Йоста почуял неладное. Возможно, лучше было промолчать. Он всегда побаивался Эрнста. Тот слишком напоминал ему парней в школе, которые поджидали тебя у выхода со школьного двора. Парней, умевших учуять слабость, а потом безжалостно воспользоваться своим превосходством. Йосте доводилось видеть, что происходило с теми, кто оказывал Эрнсту сопротивление, и он пожалел о своих словах.

– А-а, я ничего такого не имел в виду, – пробормотал он. – Просто мне жаль ее родителей. Девочке ведь всего семнадцать.

– Наша помощь им все равно не нужна. Мелльберг по какой-то причине лижет задницу этому долбаному Хедстрёму, так что я, черт возьми, не намерен понапрасну напрягаться. – Он говорил так громко и злобно, что девушки обернулись и посмотрели в их сторону.

Шикать на Эрнста Йоста не решился, но сам понизил голос до тихого в надежде, что Эрнст последует его примеру. Сказать, кто виноват в том, что его отстранили от расследования, он тоже не осмелился. Сам Эрнст благополучно забыл о том, что не доложил об исчезновении Тани.

– Я все же считаю, что Хедстрём работает довольно хорошо. Мулин тоже вкалывает. И, по совести сказать, я не внес ту лепту, какую мог бы.

У Эрнста сделался такой вид, будто он не верит своим глазам.

– Что ты, черт возьми, несешь, Флюгаре! Ты утверждаешь, что два сопляка, не обладающие и частицей нашего совместного опыта, способны выполнить работу лучше нас. Да? Ты это хочешь сказать, чертов кретин?!

Если бы Йоста подумал, прежде чем открывать рот, он наверняка сумел бы предвидеть эффект, который его комментарий произведет на уязвленное «я» Эрнста. Теперь следовало как можно скорее отыгрывать назад.

– Ну, я имел в виду не это. Я сказал только, что… нет, конечно, у них нет нашего опыта. И они пока не добились особых результатов, так что…

– Вот именно, – слегка удовлетворившись, согласился Эрнст. – Они пока ни черта не сумели добиться, и точка.

Йоста с облегчением выдохнул. Его желание попытаться немножко проявить характер быстро сошло на нет.

– Ладно, что скажешь, Флюгаре, не выпить ли нам еще по кофе с булочкой?

Йоста лишь кивнул. Он так долго шел в жизни по пути наименьшего сопротивления, что это казалось единственно естественным.

⁂

Когда они свернули к маленькому домику, Мартин принялся с любопытством озираться. Ему еще не доводилось бывать у Сольвейг и ее сыновей, и он восхищенно осматривал свалку.

– Как можно так жить?

Они вышли из машины, и Патрик развел руками.

– Это выше моего понимания. Прямо руки чешутся разгрести здесь. Думаю, некоторые старые машины стояли тут еще при Юханнесе.

Постучав, они услышали шаркающие шаги. Сольвейг наверняка сидела на своем обычном месте, за кухонным столом, и вовсе не торопилась открывать.

– Что теперь? Неужели вы не можете оставить честных людей в покое?

Мартин и Патрик переглянулись. Ее утверждение противоречило реестру преступлений сыновей, заполнявшему целый лист А4.

– Мы хотели немного поговорить с вами. А также с Юханом и Робертом, если они дома.

– Они спят.

Она мрачно отошла в сторону и пропустила их в дом. Мартин не смог сдержать гримасы отвращения, и Патрик толкнул его локтем в бок, чтобы он взял себя в руки. Мартин поспешно снова привел выражение лица в порядок и последовал за Патриком и Сольвейг на кухню. Оставив их там, Сольвейг пошла будить сыновей, которые действительно спали в своей общей комнате.

– Вставайте, мальчики, тут опять ошиваются копы. Говорят, якобы хотят задать несколько вопросов. Поторопитесь, надо все-таки выставить надзирателей за дверь.

Явно не слишком беспокоясь о том, что Патрик и Мартин слышат ее слова, она спокойно приковыляла обратно на кухню и уселась на свое место. Заспанные Юхан и Роберт вышли в одних трусах.

– Черт возьми, сколько можно тут ошиваться? Это уже начинает походить на преследование.

Роберт, как всегда держался невозмутимо. Юхан, глядя на них из-под челки, потянулся за лежавшей на столе пачкой сигарет. Он закурил и нервно стряхивал пепел, пока Роберт не шикнул на него, чтобы он прекратил.

Мартина интересовало, как Патрик собирается поднять этот деликатный вопрос. Сам он по-прежнему пребывал в убеждении, что Патрик воюет с ветряными мельницами.

– У нас есть несколько вопросов, касающихся смерти вашего супруга.

Сольвейг и сыновья посмотрели на Патрика с крайним изумлением.

– Смерти Юханнеса? С чего это? Он повесился, и больше тут ничего не скажешь, кроме того, что довели его до этого такие, как вы!

Роберт сердито зашикал на мать. Потом злобно уставился на Патрика.

– Что вам, собственно, нужно? Мама права. Он повесился, и больше нам сказать нечего.

– Мы просто хотим иметь полную ясность. Его ведь нашел ты?

Роберт кивнул.

– Да, и с этой картиной мне придется жить всю оставшуюся жизнь.

– Ты не мог бы рассказать, что именно произошло в тот день?

– Я не понимаю, какой в этом смысл, – мрачно проговорил Роберт.

– Тем не менее я был бы очень признателен, если бы ты рассказал, – продолжал настаивать Патрик, и после недолгого ожидания Роберт равнодушно пожал плечами.

– Ну, при таком подходе, то… – Он, как и брат, закурил сигарету, и дым теперь заполонил всю маленькую кухню.

– Вернувшись из школы, я вышел во двор, чтобы немного поиграть. Увидел, что дверь в амбар открыта, и мне стало любопытно. Я пошел посмотреть. Внутри было, как всегда, довольно темно, свет просачивался только между досок. Пахло сеном. – Казалось, Роберт полностью погрузился в собственный мир. – Что-то было не так. – Он посомневался. – Описать толком не могу, но возникло такое ощущение.

Юхан наблюдал за братом с восхищением. У Мартина сложилось впечатление, что он впервые слышит детали дня, когда повесился отец.

– Я осторожно прошел подальше, – продолжил Роберт. – Представил себе, будто подкрадываюсь к индейцам. Я стал беззвучно подбираться к куче сена и, пройдя несколько шагов, увидел, что на полу что-то лежит. Я подошел. Увидев, что это папа, я обрадовался. Думал, что он играет со мной. Что я должен подойти, и тогда он вскочит, начнет меня щекотать или что-нибудь в этом роде. – Роберт сглотнул. – Но он не шевелился. Я осторожно потрогал его ногой, но он оставался совершенно неподвижным. Потом я увидел у него вокруг шеи веревку. Взглянув наверх, я увидел, что на балке сверху тоже торчит кусок веревки.

Державшая сигарету рука дрожала. Мартин незаметно бросил взгляд на Патрика, чтобы посмотреть, как тот реагирует на рассказ. Сам он не сомневался в том, что Роберт не выдумывает. Боль Роберта была настолько очевидной, что Мартину казалось, протяни он руку, он сможет ее пощупать. Он увидел, что коллега думает так же.

– Что ты сделал потом? – пришибленно продолжил Патрик.

Роберт выпустил в воздух кольцо дыма и наблюдал за тем, как оно расплывается и исчезает.

– Конечно, привел мать. Она проверила, закричала так, что я думал, у меня лопнут барабанные перепонки, а потом позвонила деду.

Патрик вздрогнул от неожиданности.

– Не в полицию?

Сольвейг нервно теребила скатерть.

– Нет, я позвонила Эфраиму. Это первое, что пришло мне в голову.

– Значит, полиции здесь вообще не было?

– Да, Эфраим позаботился обо всем сам. Он позвонил доктору Хаммарстрёму, тогдашнему районному врачу, тот приехал, осмотрел Юханнеса, а потом выписал справку, как она там называется, о причине смерти и проследил за тем, чтобы приехал владелец похоронного бюро и забрал его.

– Но полицию не вызывали? – упорствовал Патрик.

– Я же говорю, нет. Всем занимался Эфраим. Доктор Хаммарстрём наверняка разговаривал с полицией, но сюда они, во всяком случае, не приезжали. Да и зачем? Ведь это было самоубийство!

Патрик не стал объяснять, что на место самоубийства всегда должны вызывать полицию. Очевидно, Эфраим Хульт и этот доктор Хаммарстрём самовольно решили не связываться с полицией, пока труп не увезут. Вопрос в том почему? В любом случае казалось, что сейчас они дальше не продвинутся. Но тут у Мартина возникла идея.

– Вы не видели здесь в окрестностях женщину? Двадцать пять лет, брюнетка, нормального телосложения.

Роберт засмеялся. В его голосе не осталось и следа серьезного тона.

– Учитывая то, сколько телок здесь ошивается, вам следует описать ее подробнее.

Юхан не сводил с них глаз.

– Ты видел ее на фотографии, – сказал он Роберту. – Это та, с рекламы газет. Немка, которую нашли вместе с остальными девушками.

– Что вы, черт возьми, имеете в виду? – тут же взорвалась Сольвейг. – С чего бы ей тут быть? Вы опять намерены тащить нас в грязь! Сначала вы обвиняете Юханнеса, а теперь являетесь сюда и задаете обвиняющие вопросы моим мальчикам. Вон отсюда! Я не желаю вас здесь больше видеть! Идите к черту!

Встав, она принялась выталкивать их с помощью своей огромной телесной массы. Роберт хохотал, а Юхан сидел с задумчивым видом.

Когда Сольвейг, со всей силы захлопнув за Мартином и Патриком дверь, пыхтя, вернулась, Юхан, не говоря ни слова, ушел обратно в спальню. Он натянул одеяло на голову и притворился спящим. Ему требовалось подумать.

⁂

Сидя на роскошной яхте, Анна чувствовала себя несчастной. Густав, не задавая вопросов, согласился немедленно отчалить и оставил ее в одиночестве на носу, где она и сидела, крепко обхватив руками колени. Он великодушно принял ее извинения и пообещал довезти ее с детьми до Стрёмстада, откуда они могли добраться домой на поезде.

Вся ее жизнь вечно представляла собой чертовский хаос. От несправедливости в словах Эрики к глазам подступали слезы гнева, но злость смешивалась с печалью по поводу того, что у них с сестрой постоянно случались стычки. С Эрикой так сложно! Она никогда не довольствуется ролью старшей сестры, только поддержкой и ободряющими возгласами. Нет, она по собственному почину взяла на себя роль матери, не понимая, что это только усугубляет ощущение отсутствия той матери, какую им полагалось бы иметь.

В отличие от Эрики Анна никогда не осуждала Эльси за равнодушие, которое та проявляла к дочерям. Она, по крайней мере, думала, что принимала это как один из суровых фактов жизни, но, когда оба родителя скоропостижно умерли, она поняла, что все-таки надеялась, что Эльси с годами смягчится и войдет в свою роль. Это к тому же дало бы Эрике возможность оставаться только сестрой, но смерть матери привела к тому, что они теперь прочно завязли в ролях, из которых сами не знают, как выбраться. Периоды молчаливого перемирия непременно сменялись перестрелкой, и каждый раз, когда это происходило, у нее отрывалась часть души.

В то же время, кроме Эрики и детей, у нее сейчас никого не было. Хоть она и не захотела признаться в этом сестре, она прекрасно понимала, что Густав – поверхностный, избалованный парень. Тем не менее она не могла противостоять искушению – появление с таким мужчиной, как Густав, придавало ей уверенности в себе. Под руку с ним она становилась заметной. Люди шептались и интересовались, кто она такая, а женщины с одобрением посматривали на брендовую одежду, которой ее осыпал Густав. Даже здесь, на воде, народ из других лодок оборачивался и показывал пальцами на роскошную яхту, а она сама, лежа на носу, точно гальюнная фигура, ощущала глупую гордость.

Правда, в минуты просветления она понимала, что из-за ее потребности в самоутверждении страдают дети, и стыдилась. Детям уже и так изрядно досталось за годы, прожитые с отцом, а Анна даже при всем желании не могла утверждать, что Густав – хорошая замена отцу. Он проявлял холодность, держался с детьми неловко и нетерпеливо, и она предпочитала не оставлять его с ними одного.

Иногда она до тошноты завидовала Эрике. В то время как она сама судилась с Лукасом за право опеки, с трудом сводила концы с концами и состояла в отношениях, по правде говоря, отдающих пустотой, сестра разгуливала точно беременная Мадонна. Мужчина, которого Эрика выбрала в отцы своему ребенку, представлял собой именно тот тип мужчины, который, по мнению Анны, требовался для счастья ей самой, но в силу присущего ей какого-то саморазрушения, она таких мужчин постоянно отвергала. Эрика теперь жила без финансовых забот и даже являлась в некотором роде знаменитостью, что выпустило наружу мелких демонов зависти сестринского соперничества. Анна не хотела быть настолько мелочной, но противостоять ожесточенности, когда ее собственную жизнь окрашивали только серые тона, было трудно.

Возмущенные крики детей, сопровождаемые раздраженными воплями Густава, вырвали ее из жалостливых мыслей о себе и заставили ее вернуться к действительности. Анна поплотнее запахнула куртку и осторожно пошла вдоль борта на корму. Успокоив ребят, она заставила себя улыбнуться Густаву. Даже если тебе выпал плохой расклад, нужно просто-напросто играть с теми картами, которые достались.

⁂

Как и много раз за последнее время, она бесцельно бродила по большому дому. Габриэль уехал в еще одну командировку, и она опять была одна. Свидание с Сольвейг оставило во рту отвратительное послевкусие, а безнадежность ситуации, как и много раз прежде, добивала ее. Ей никогда не освободиться! Грязный, извращенный мир Сольвейг прилип к ней, как дурной запах.

Она остановилась перед лестницей, ведущей на второй этаж левого флигеля. На этаж Эфраима. После его смерти Лайне там не была. Да и перед тем почти не бывала. Это всегда являлось прерогативой Якоба и в исключительных случаях Габриэля. Эфраим давал там мужчинам аудиенцию, подобно феодалу. Женщинам в его мире отводилась лишь роль теневых персонажей, которым следовало ублажать и обслуживать.

Она нетвердым шагом поднялась по лестнице. Остановилась перед дверью. Потом решительно открыла ее. Все выглядело так, как ей помнилось. В тихих комнатах по-прежнему витал запах маскулинности. Значит, это здесь ее сын провел в детстве так много часов. Как она ревновала! В сравнении с дедушкой Эфраимом они с Габриэлем оба сильно проигрывали. Для Якоба они были обычными скучными простыми смертными, в то время как Эфраим обладал почти божественным статусом. Когда он так скоропостижно скончался, первой реакцией Якоба стало изумление. Эфраим ведь не мог просто исчезнуть – сегодня еще был, а назавтра уже нет. Он казался неуязвимым, неколебимым фактом.

Она стыдилась этого, но, поняв, что Эфраим мертв, первым делом испытала облегчение. Впрочем, еще торжествующую радость от того, что даже он не властен над законами природы. Иногда она в этом сомневалась. Настолько он казался убежденным, что может манипулировать Богом тоже и воздействовать на него.

Его кресло стояло у окна с видом на лес. Как и Якоб, она не смогла устоять перед искушением сесть на его место. Когда она уселась, ей на мгновение почудилось, будто она чувствует в комнате его дух. Она задумчиво провела пальцами по линиям ткани.

Истории о способности Габриэля и Юханнеса исцелять влияли на Якоба. Лайне это не нравилось. Иногда он спускался отсюда с выражением лица, напоминавшим транс. Ее это всегда пугало. Она крепко обнимала сына, прижимала его лицо к своему телу, пока не чувствовала, что он расслабился. Когда она отпускала его, все опять было как всегда. До следующего раза.

Но теперь старик давно мертв и похоронен. Слава Богу.

⁂

– Неужели ты действительно веришь в свою теорию? Что Юханнес не умер?

– Не знаю, Мартин. Но в данный момент я готов хвататься за любую соломинку. Согласись, это немного странно, что полиции не дали посмотреть на Юханнеса на месте самоубийства.

– Да, конечно, но это подразумевает, что врач и владелец похоронного бюро оба были замешаны, – ответил Мартин.

– Это не так уж далеко от реальности, как может показаться. Не забудь, что Эфраим был очень состоятельным человеком. За деньги покупались и более крупные услуги. Не удивлюсь также, если они друг друга довольно хорошо знали. Значительные фигуры в обществе, наверняка активные члены разных объединений, клуба «Лайонс», общественных организаций и тому подобных.

– Но помочь бежать подозреваемому в убийстве?

– Не в убийстве, а в похищении. Насколько я понимаю, Эфраим к тому же обладал невероятной способностью уговаривать. Скажем, он убедил их в том, что Юханнес невиновен, а полиция собирается засадить его в тюрьму, и это единственная возможность его спасти.

– Но все равно. Неужели Юханнес вот так бросил бы семью на произвол судьбы? При двух маленьких сыновьях.

– Не забудь, как описывают личность Юханнеса. Игрок, человек, который всегда шел по пути наименьшего сопротивления, не принимал всерьез правила и обязательства. Если кто и мог бы спасать собственную шкуру за счет семьи, так это Юханнес. Вписывается идеально.

Мартин по-прежнему был настроен скептически.

– А где он в таком случае находился все эти годы?

Внимательно посмотрев в обе стороны, Патрик повернул налево, к Танумсхеде.

– Возможно, за границей, – ответил он. – С основательным запасом отцовских денег в кармане. – Он посмотрел на Мартина. – Ты, похоже, не совсем убежден в гениальности моей теории.

Мартин засмеялся.

– Да, это уж точно. Мне кажется, ты просто фантазируешь, но с другой стороны, в этом деле пока все происходит не особенно нормально, так что почему бы и нет?

Патрик посерьезнел.

– У меня все время перед глазами Йенни Мёллер в плену у кого-то, кто истязает ее нечеловеческим образом. Из-за нее я пытаюсь мыслить нетрадиционно. Мы не можем позволить себе действовать так же топорно, как обычно. У нас слишком мало времени. Необходимо обдумывать даже откровенно невероятное. Возможно, даже скорее всего, это просто безумная идея, но я пока не нашел никаких доказательств обратного, поэтому мой долг перед Йенни Мёллер проверить эту идею, пусть меня даже в результате объявят идиотом.

Мартин стал лучше понимать логику Патрика. Он даже склонен был признать, что, возможно, тот прав.

– Но как ты на таких зыбких основаниях добьешься эксгумации, да еще так быстро?

– Упорством, Мартин, упорством, – с суровым выражением лица объяснил Патрик.

Их прервал звонок мобильного телефона Патрика. Он ответил и разговаривал односложно, а Мартин напряженно смотрел на него, пытаясь вычислить, о чем идет речь. Буквально через минуту Патрик закончил разговор.

– Кто это был?

– Анника. Звонили из лаборатории по поводу пробы ДНК, которую мы взяли у Мортена Фриска.

– И? – Мартин затаил дыхание. Он искренне надеялся, что они с Патриком ошиблись и у них в изоляторе все-таки сидит убийца Тани.

– Результаты не совпали. Сперма, обнаруженная на Тане, принадлежит не Мортену Фриску.

Мартин понял, что сидел затаив дыхание, только когда воздух стал медленно выходить наружу в долгом выдохе.

– Черт! Впрочем, это едва ли стало для нас неожиданностью.

– Да, но надеяться-то можно было.

Они немного посидели в мрачном молчании. Потом Патрик издал глубокий вздох, словно набираясь сил перед задачей, которая по-прежнему возвышалась перед ними, как гора Эверест.

– Ну, тогда остается только в рекордное время организовать эксгумацию.

Патрик достал мобильный телефон и приступил к делу. Ему требовалось аргументировать более убедительно, чем когда-либо за годы работы в профессии. А он даже сам был не вполне убежден.

⁂

Настроение Эрики быстро приближалось к нулю. Не зная, чем себя занять, она бесцельно слонялась по дому. Из-за ссоры с Анной в затылке непрерывно ныло, как с похмелья, что еще ухудшало настроение. Кроме того, она немного страдала от жалости к себе. Конечно, в каком-то смысле она была довольна, что Патрик вышел на работу, но она не рассчитывала, что он будет настолько поглощен своим делом. Даже когда он бывал дома, она видела, что его мозг постоянно занят расследованием, и хотя она понимала всю серьезность того, что он делает, жалкий маленький голосок у нее внутри эгоистично хотел, чтобы Патрик уделял ей больше внимания.

Она позвонила Дану в надежде, что он дома и у него найдется время прийти к ней на кофе. Его старшая дочь ответила, что папа отправился кататься с Марией на лодке. Типично. Все где-то занимаются своими делами, а она сидит тут с торчащим животом и бездельничает.

Когда зазвонил телефон, она так рьяно набросилась на него, что чуть не свалила его со скамейки.

– Эрика Фальк слушает.

– Здравствуйте. Я хотел бы поговорить с Патриком Хедстрёмом.

– Он на работе. Я могу вам чем-нибудь помочь или дать вам номер его мобильного?

Мужчина на другом конце провода заколебался.

– Дело в том, что я получил этот номер от матери Патрика. Наши семьи знакомы уже давно, и когда я в последний раз говорил с Кристиной, она сказала, что мне стоит позвонить Патрику, если мы окажемся в этих краях. Поэтому сейчас, когда мы с женой приехали во Фьельбаку, я…

Эрике пришла в голову прекрасная идея. Она сразу увидела решение проблемы, чем заняться.

– Может, вы приедете к нам? Патрик вернется домой около пяти, и мы устроим ему сюрприз. А тем временем мы успеем познакомиться! Вы друзья детства, я правильно поняла?

– О, это было бы замечательно! Да, в детстве мы довольно много общались. Во взрослом возрасте видеться получалось не особенно часто, но иногда все-таки встречались. Время летит быстро. – Он засмеялся негромким кудахтающим смехом.

– Ну, тогда самое время это исправить. Когда вы можете приехать?

Он побормотал с кем-то на заднем плане и вскоре вернулся с ответом.

– У нас ничего особенного не запланировано, так что мы можем приехать прямо сейчас, если подходит.

– Отлично!

Эрика чувствовала, как при мысли о нарушении рутины к ней возвращается энтузиазм. Она быстро описала им дорогу и поспешила на кухню ставить кофе. Когда в дверь позвонили, она сообразила, что забыла спросить, как их зовут. Ну, ладно, придется с этого начать.

Тремя часами позже Эрика чуть не плакала. Она моргала глазами и призывала все возможные ресурсы, чтобы создать заинтересованный вид.

– Среди наиболее интересных аспектов моей работы слежение за потоком ПЗВ. Как я уже объяснял, сокращение расшифровывается как «подробные записи о вызове», то есть базы данных, содержащие информацию о том, как долго человек разговаривает, откуда звонит и тому подобное. Когда потом суммируешь ПЗВ, получаешь потрясающий источник информации о поведенческих особенностях наших клиентов…

Казалось, будто он говорил целую бесконечность, и конца этому видно не было! Йорген Бернтсон оказался таким занудой, что у нее к глазам подступали слезы, и жена ему не многим уступала. Не потому что разражалась такими же длинными и совершенно неинтересными лекциями, как супруг, а поскольку с момента прихода не произнесла ни единого слова, кроме собственного имени.

Услышав шаги Патрика на наружной лестнице, Эрика с благодарностью вскочила с дивана и пошла встречать мужа.

– У нас гости, – прошептала она.

– Кто же? – шепотом спросил он.

– Твой друг детства. Йорген Бернтсон. С женой.

– О, только не это, скажи, что ты шутишь, – простонал Патрик.

– К сожалению, нет.

– Как они, черт возьми, здесь оказались?

Эрика виновато опустила глаза.

– Их пригласила я. В качестве сюрприза.

– Что ты сделала? – Голос прозвучал громче, чем ему хотелось, и он опять перешел на шепот. – Зачем ты их пригласила?

Эрика развела руками.

– Мне было безумно скучно, а он сказал, что вы друзья детства, и я подумала, что ты обрадуешься!

– Ты хоть представляешь, как меня в детстве заставляли с ним общаться? И тогда он был ничуть не интереснее.

Они сообразили, что подозрительно долго задерживаются в прихожей и дружно сделали глубокий вдох, чтобы собраться с силами.

– Ну надо же, привет! Какой сюрприз!

Эрика восхитилась актерским талантом Патрика. Сама она лишь слабо улыбнулась, когда они сели возле Йоргена и Мадлен.

Часом позже она была готова совершить харакири. Имевшему преимущество в пару часов Патрику удавалось по-прежнему выглядеть относительно заинтересованным.

– Вы здесь проездом?

– Да, мы решили прокатиться на машине по побережью. Мы уже навестили старую школьную подругу Мадде в Смёгене и моего однокурсника в Люсечиле. Что может быть лучше? Отдыхать и одновременно возобновлять старые знакомства!

Стряхнув с брюк воображаемую пылинку и переглянувшись с женой, он снова повернулся к Патрику и Эрике. Ему, собственно, даже не требовалось открывать рот. Все уже знали, что последует.

– Ну, теперь, когда мы посмотрели, как у вас хорошо и просторно, – он окинул гостиную одобрительным взглядом, – мы хотели бы спросить, нельзя ли у вас, случайно, остановиться на ночь или две? Сейчас почти нигде нет свободных мест.

Они смотрели на Патрика и Эрику с надеждой. Эрике не требовалось владеть телепатией, чтобы почувствовать мстительные мысли, которые транслировал в ее сторону Патрик. Однако гостеприимство – закон природы. Обойти его невозможно.

– Конечно, можете ночевать здесь, если хотите. У нас имеется гостевая комната.

– Прекрасно! Черт возьми, мы чудесно проведем время! На чем я, кстати, остановился? Ах да, когда мы набираем из ПЗВ достаточно материала, чтобы проводить на его основе статистические анализы, то…

Вечер прошел как в тумане. Правда, они узнали о технике телекоммуникации больше, чем могли надеяться когда-нибудь забыть.

⁂

Гудок следовал за гудком. Никакого ответа. Лишь включился автоответчик ее мобильного телефона, затянувший свое: «Привет, это Линда. Оставьте сообщение после гудка, и я перезвоню, как только смогу». Юхан раздраженно нажал на отбой. Он уже оставил четыре сообщения, а она до сих пор не позвонила. Посомневавшись, он набрал номер усадьбы Вестергорден. Он надеялся, что Якоб на работе. Удача сопутствовала ему. Трубку взяла Марита.

– Здравствуйте, Линда дома?

– Да, она у себя в комнате. Кто ее спрашивает?

Он опять засомневался. Но Марита, вероятно, не узнает его голос, даже если он назовет свое имя.

– Передайте, что звонит Юхан.

Он услышал, как она положила трубку и пошла вверх по лестнице. Внутренним зрением он увидел интерьеры дома в Вестергордене, теперь намного отчетливее, поскольку недавно видел их, впервые за много лет.

Вскоре Марита вернулась. Ее голос теперь звучал настороженно.

– Она говорит, что не хочет с вами разговаривать. Могу я спросить, какой это Юхан?

– Спасибо за помощь, но я должен идти. – Он поспешно положил трубку.

Его раздирали противоречивые чувства. Юхан никогда никого не любил так, как Линду. Прикрыв глаза, он по-прежнему мог воспроизвести ощущение ее обнаженной кожи. В то же время он Линду ненавидел. Цепная реакция началась, еще когда они схлестнулись в Вестергордене, точно два воина. Чувство ненависти и желание причинить ей вред были настолько сильны, что он с большим трудом подавил их. Как два таких разных чувства могут существовать бок о бок?

Возможно, он проявлял глупость, думая, что им с Линдой действительно хорошо вместе, что для нее это больше, чем игра. Сидя возле телефона, Юхан ощущал себя идиотом, и это ощущение только больше разжигало в нем гнев. Впрочем, он может кое-что предпринять, чтобы поделиться с ней чувством унижения. Она пожалеет о том, что думала, будто может вертеть им как угодно.

Он расскажет о том, что видел.

⁂

Патрик никогда не думал, что будет рассматривать вскрытие могилы как приятный перерыв. Но после мучительно тянувшегося вчерашнего вечера даже это представлялось приятным занятием.

Мелльберг, Мартин и Патрик молча стояли на кладбище Фьельбаки, наблюдая за разыгрывавшейся перед ними жуткой сценой. Было семь часов утра, и, хотя солнце взошло уже некоторое время назад, температура пока оставалась приятной. Машины мимо кладбища проезжали лишь изредка, и помимо щебетания птиц слышался только звук вонзающихся в землю лопат.

Для всех троих это было новым впечатлением. В буднях полицейского эксгумация – явление редкое, и никто из них не имел представления о том, как оно происходит чисто практически. Пригоняют ли маленький экскаватор, который сквозь слои земли докапывается до гроба? Или прибывает команда профессиональных могильщиков, которая выполняет эту жуткую работу вручную? Второй вариант оказался ближе к реальности. Те же мужчины, которые выкапывали могилы перед погребением, впервые трудились, чтобы извлечь уже похороненного человека. Они мрачно втыкали лопаты в землю, не произнося ни слова. Да и о чем говорить? Непринужденно болтать о показанных вчера по телевизору спортивных соревнованиях? Или о вечеринке в выходные? Нет, серьезность момента накладывала на их работу тяжелую пелену молчания, и так будет вплоть до подъема гроба с места упокоения.

– Ты уверен в том, что знаешь, что делаешь, Хедстрём?

Вид у Мелльберга был озадаченный, и Патрик разделял его беспокойство. Накануне он использовал всю свою способность к убеждению – умолял, грозил и упрашивал, – чтобы заставить жернова справедливости вертеться быстрее, чем когда-либо, для получения разрешения на вскрытие могилы Юханнеса Хульта. Но подозрение по-прежнему пребывало на уровне ощущения, не более.

Религиозным человеком Патрик не был, но мысль о том, что они нарушают неприкосновенность могилы, его все равно тревожила. В тишине кладбища присутствовало нечто сакральное, и он надеялся обнаружить, что они нарушают покой усопших на веских основаниях.

– Вчера из офиса муниципалитета мне звонил Стиг Тулин, и, чтоб ты знал, звучал он не слишком радостно. Явно кто-то из тех, кому ты вчера названивал, связался с ним и рассказал, что ты нес какой-то бред о заговоре между Эфраимом Хультом и двумя из наиболее уважаемых мужчин Фьельбаки. Ты болтал о взятках и бог знает еще о чем. Он был прямо взбешен. Эфраим, допустим, умер, но доктор Хаммарстрём жив и тогдашний владелец похоронного бюро тоже, и если выйдет наружу, что мы выдвигаем беспочвенные обвинения, то…

Мелльберг развел руками. Заканчивать предложение ему не требовалось. Патрик знал, каковы будут последствия. Его сперва нещадно отругают, а потом он навеки станет в отделении посмешищем.

– Так что, Хедстрём, будет лучше, если ты, черт побери, окажешься прав! – словно прочтя его мысли, произнес Мелльберг.

Он нервно топтался взад и вперед, указывая толстым мизинцем на могилу Юханнеса. Гора земли возвышалась примерно на метр, и лбы могильщиков блестели от пота. Наверное, уже недалеко.

Прежнее хорошее настроение Мелльберга было в это утро не настолько хорошим. И связано это, похоже, было не только с ранним подъемом и неприятной задачей. Присутствовало что-то еще. Ворчливость, являвшаяся раньше неотъемлемой составляющей его личности, но в течение нескольких удивительных недель полностью отсутствовавшая, вновь заявила о себе. Она еще не достигла полной силы, но уверенно продвигалась к цели. Все время пока они ждали, он только и делал, что жаловался, ругался и ныл. Почему-то это казалось значительно приятнее, чем краткий период добродушия. Более привычным. По-прежнему ругаясь, Мелльберг покинул их, чтобы пойти подлизаться к команде из Уддеваллы, которая как раз прибыла им на помощь.

– Что бы это ни было, но оно, похоже, прошло, – тихо прошептал Мартин.

– Что, ты думаешь, это было?

– Временное помешательство? – прошипел в ответ Мартин.

– Анника вчера слышала забавный слушок.

– Какой же? Расскажи! – попросил Мартин.

– Позавчера он ушел рано…

– В этом едва ли есть нечто сенсационное.

– Да, ты прав. Но Анника слышала, как он звонил в Арланду. И похоже, жутко заторопился.

– В аэропорт? Он собирался кого-то встречать? Он ведь здесь, значит, едва ли собирался уезжать сам.

Мартин выглядел таким же озадаченным, каким чувствовал себя Патрик. И любопытным.

– Я знаю не больше тебя о том, что он собирался делать. Но интрига сгущается…

Один из парней возле могилы призывно помахал им рукой. Они осторожно приблизились к большой куче земли и заглянули в образовавшуюся рядом дыру. Там обнажился коричневый гроб.

– Вот ваш парень. Поднимать его?

Патрик кивнул.

– Только осторожно. Я скажу команде, и, как только вы поднимете гроб, они им займутся.

Он пошел к трем криминалистам из Уддеваллы, которые с серьезным видом разговаривали с Мелльбергом. Машину из похоронной компании подогнали на гравиевую дорожку, и она стояла с открытой задней дверцей, готовая транспортировать гроб, с трупом или без.

– Они заканчивают. Будем открывать гроб здесь или вы сделаете это в Уддевалле?

Начальник отдела криминологии Турбьёрн Рюд сразу на вопрос Патрика не ответил, а сначала велел единственной девушке в команде пойти и начать фотографировать. Покончив с этим, он обратился к Патрику:

– Пожалуй, откроем крышку здесь. Если ты прав, и мы обнаружим, что гроб пуст, то все станет ясно, если же произойдет то, что мне представляется более вероятным, и в гробу окажется труп, то мы заберем его в Уддеваллу для идентификации. Ведь вам это в любом случае нужно? – Его свисающие, как у моржа, усы подпрыгивали, когда он вопросительно посмотрел на Патрика.

Патрик кивнул.

– Да, если в гробу кто-то лежит, я бы очень хотел получить стопроцентное подтверждение тому, что это Юханнес Хульт.

– Мы сможем это организовать. Я еще вчера запросил его зубную формулу, так что ответа тебе долго ждать не придется. Ведь дело срочное…

Рюд опустил взгляд. Он сам имел семнадцатилетнюю дочь, и ему не требовалось никаких железных доказательств необходимости спешить. Достаточно было на долю секунды представить себе страх, который наверняка испытывают родители Йенни Мёллер.

Они молча смотрели на то, как гроб вроде бы приближается к краям могилы. Наконец они увидели крышку, и у Патрика от напряжения зачесались руки. Скоро они узнают. Угловым зрением он заметил чуть поодаль какое-то движение и перевел взгляд туда. Вот черт! Через ворота возле пожарной станции мчалась Сольвейг. На полной скорости. Бежать она не могла, а двигалась, раскачиваясь, точно корабль, курсом на могилу, откуда гроб уже показался целиком.

– Чем вы, черт побери, занимаетесь, ублюдки чертовы?

Криминалисты из Уддеваллы, никогда прежде с Сольвейг не сталкивавшиеся, вздрогнули от ее грубостей. Патрик задним числом сообразил, что им следовало предвидеть это и организовать какое-нибудь оцепление. Он думал, что ранний час окажется достаточным для того, чтобы обойтись при вскрытии могилы без посторонних. Правда, Сольвейг, конечно, не «кто угодно». Он пошел ей навстречу.

– Сольвейг, вам бы не следовало здесь находиться.

Патрик легонько взял ее за руку. Она вырвалась и промчалась мимо него.

– Вы никак не отвяжетесь! Вы что, намерены не давать Юханнесу покоя даже в могиле? Готовы портить нам жизнь любой ценой!

Прежде чем кто-либо успел среагировать, Сольвейг оказалась у гроба и бросилась на него. Она выла, как итальянская плакальщица на похоронах, и колотила кулаками по крышке. Все стояли в оцепенении. Никто не знал, что делать. Тут Патрик увидел две фигуры, бежавшие с той же стороны, откуда появилась Сольвейг. Юхан и Роберт, лишь взглянув на них с ненавистью, кинулись к матери.

– Мама, не надо. Давай поедем домой.

Все по-прежнему стояли точно остолбеневшие. На кладбище слышались только вой Сольвейг и упрашивающие голоса сыновей.

– Она всю ночь не ложилась, – обернувшись, сказал Юхан. – Завелась с тех самых пор, как вы позвонили и сказали, что собираетесь сделать. Мы пытались помешать ей, но она улизнула. Мерзавцы, неужели этому не будет конца?!

Его слова звучали эхом слов матери. На мгновение они ощутили коллективный стыд за грязное дело, которым им пришлось заняться, именно пришлось. Они обязаны закончить начатое.

Турбьёрн Рюд кивнул Патрику, они подошли и помогли Юхану и Роберту поднять Сольвейг с гроба. Казалось, ее оставили последние силы, и она упала на грудь Роберту.

– Делайте, что вам надо, но только потом оставьте нас в покое, – не глядя им в глаза, проговорил Юхан.

Сыновья, поддерживая мать с двух сторон, повели ее к ведущей с кладбища калитке. Только когда они скрылись из виду, кто-то пошевелился. Произошедшее никто не комментировал.

Гроб стоял рядом с ямой, сохраняя свои тайны при себе.

– У вас было ощущение, что там кто-то лежит? – спросил Патрик у мужчин, поднимавших гроб.

– Невозможно сказать. Гроб тяжелый сам по себе. Иногда туда еще просачивается земля через какую-нибудь дырку. Единственный способ узнать, это открыть.

Оттягивать дольше было нельзя. Девушка-фотограф сделала все необходимые снимки. Надев перчатки, Рюд с коллегой приступили к делу.

Крышка гроба стала медленно открываться. Все затаили дыхание.

⁂

Анника позвонила ровно в восемь. На поиски в архиве у них была вся вторая половина дня, и к этому часу они что-нибудь уже должны были найти. Она оказалась права.

– Как вы точно рассчитали. Мы только что нашли папку со списком покупателей FZ-302. Новости у меня, правда, к сожалению, неважные. Или, впрочем, возможно, как раз хорошие. У нас в ближайших окрестностях был только один покупатель. Рольф Перссон – кстати, он по-прежнему является нашим покупателем, но, естественно, уже не этого товара. Вот его адрес.

Анника записала полученные сведения на листок. Она испытывала некоторое разочарование оттого, что имен не больше. Проверять одного-единственного покупателя казалось как-то маловато, хотя, возможно, начальник отдела продаж был прав – пожалуй, это хорошая новость. Все-таки им как раз и требовалось одно имя.

Прямо на офисном кресле она подкатилась к двери, высунула голову в коридор и крикнула:

– Йоста?

Ответа не последовало. Она крикнула снова, на этот раз громче, и была вознаграждена тем, что голова Йосты так же, как ее собственная, высунулась в коридор.

– У меня есть для тебя задание. Мы получили имя местного фермера, который пользовался удобрением, которое обнаружили на девушках.

– Не следует ли нам сперва спросить Патрика?

Йоста сопротивлялся. Он все еще до конца не проснулся и первые пятнадцать минут за письменным столом провел, зевая и протирая глаза.

– Патрик, Мелльберг и Мартин поехали на эксгумацию. Их отрывать нельзя. Ты знаешь, почему дело не терпит отлагательств. На этот раз мы не можем следовать инструкциям, Йоста.

Даже в обычных случаях, когда Анника показывала себя с этой стороны, противостоять было трудно, а сейчас Йоста склонялся к тому, чтобы признать, что у нее имеются особо веские причины размахивать рукой. Он вздохнул.

– Только поезжай не один. Не забывай, что мы ищем не обычного грязного самогонщика. Возьми с собой Эрнста. – Потом она забормотала тихо, чтобы Йоста не услышал. – Хоть для чего-то этого чертова говнюка ведь можно использовать. – Затем она снова повысила голос: – И заодно хорошенько осмотрите его владения. Если заметите что-нибудь, что вызовет у вас малейшее подозрение, не подавайте вида, возвращайтесь сюда и сообщите Патрику, чтобы он решал, как вам поступить.

– Надо же, Анника, я и не знал, что тебя произвели из секретарей в начальники полиции. Это произошло за время отпуска? – мрачно произнес Йоста. Однако сказать это достаточно громко для того, чтобы Анника смогла услышать, он не решился. Это было бы смелостью, граничащей с глупостью.

Сидя у себя в приемной со сдвинутыми, как всегда, на кончик носа офисными очками, Анника улыбалась. Она точно знала, какие бунтарские мысли крутятся в голове у Флюгаре, но ее это особо не волновало. Она уже давно перестала считаться с его мнением. Главное, чтобы он сейчас сделал все как положено, а не накосячил с этим заданием. Они с Эрнстом составляют опасную комбинацию. Но в данном случае ей приходилось следовать совету Кайсы Варг[16]: «Используйте то, что имеется в наличии».

⁂

Эрнст не обрадовался тому, что его выдергивают из постели. Зная, что начальник находится в другом месте, он рассчитывал, что спокойно может еще немного поваляться, прежде чем его присутствие потребуется в отделении, а пронзительный звонок определенно нарушал его планы.

– Что это, черт возьми, такое?

За дверью, не отрывая пальца от звонка, стоял Йоста.

– Нам дали работу.

– Неужели она не может часок подождать? – недовольно спросил Эрнст.

– Нет, нам надо ехать допрашивать фермера, который покупал удобрение, обнаруженное криминалистами на трупах.

– Это приказал чертов Хедстрём? И сказал, чтобы я тоже ехал? Я думал, что отстранен от его проклятого расследования.

Йоста стал взвешивать, солгать или сказать как есть. Решил остановиться на последнем.

– Нет, Хедстрём во Фьельбаке, вместе с Мелльбергом и Мулином. Нас попросила Анника.

– Анника? – Эрнст захохотал. – С каких это пор мы с тобой принимаем приказы от какой-то долбаной секретарши? Нет уж, тогда я лучше пойду еще немного вздремну.

По-прежнему смеясь, он начал закрывать перед носом у Йосты дверь. Однако ему помешала нога, вставленная между дверью и дверным косяком.

– Знаешь, я считаю, нам нужно поехать и проверить это. – Йоста замолчал, а потом привел единственный аргумент, к которому знал, что Эрнст прислушается. – Представь себе физиономию Хедстрёма, если дело раскроем мы. Кто знает, может, этот мерзавец держит девочку у себя на хуторе. Разве не красиво будет явиться с таким сообщением к Мелльбергу?

Просиявшее лицо Эрнста Лундгрена подтверждало, что аргумент попал в точку. Эрнст уже прямо слышал хвалебные слова начальника.

– Подожди, я только оденусь. Встретимся у машины.

Десятью минутами позже они уже ехали в направлении Фьельбаки. Хутор Рольфа Перссона располагался прямо к югу от владений семейства Хульт, и Йосту не могло не заинтересовать, случайность ли это. Заехав один раз не туда, они под конец нашли дорогу и припарковались в нужном дворе. Никаких признаков жизни видно не было. Они вышли из машины и, оглядываясь по сторонам, направились к жилому дому.

Хутор выглядел так же, как все окрестные хутора. В нескольких метрах от белого с синей обшивкой вокруг окон дома находился хлев с красными деревянными стенами. Несмотря на многочисленные статьи в прессе о том, что пособия ЕС сыплются на шведских фермеров как манна небесная, Йоста знал, что реальность выглядит более мрачно, и на хуторе лежал несомненный отпечаток обветшания. Было видно, что владельцы прилагают все усилия для поддержания хутора, но краска на доме и хлеве начала отслаиваться, и всюду присутствовало смутное ощущение безнадежности. Они поднялись на террасу, где искусная резьба показывала, что дом строился до того, как нынешние времена превратили скорость и эффективность в священные понятия.

– Заходите, – раздался скрипучий старушечий голос, и они, тщательно вытерев ноги о коврик перед входной дверью, вошли.

Низкая высота потолка вынудила Эрнста наклонить голову, а Йоста, никогда не принадлежавший к разряду высоких красавцев, смог войти прямо так, не беспокоясь за возможные повреждения головы.

– Здравствуйте, мы из полиции. Нам нужен Рольф Перссон.

Старуха, готовившая завтрак, обтерла руки о кухонное полотенце.

– Минутку, я его приведу. Он, знаете ли, прилег передохнуть. В старости такое случается. – Усмехнувшись, она ушла в глубь дома.

Йоста и Эрнст растерянно огляделись и сели за кухонный стол. Кухня напомнила Йосте о родительском доме, хотя супруги Перссон были всего лет на десять старше его. Женщина сперва показалась ему старше, но при ближайшем рассмотрении он отметил, что глаза у нее моложе тела. Такое бывает с человеком вследствие тяжелой работы.

Для приготовления еды здесь по-прежнему пользовались старой дровяной плитой. Пол был покрыт линолеумом, наверняка скрывавшим замечательный деревянный пол. У младших поколений популярно опять открывать такие полы, но для поколения его и супругов Перссон они слишком сильно напоминали о бедности в детстве. Когда линолеум только появился, он знаменовал собой то, что ты освободился от тяжелой жизни родителей.

Потертые панели на стенах тоже вызывали сентиментальные воспоминания. Он не удержался и провел указательным пальцем по щели между двумя панелями, испытав то же ощущение, что в детстве на кухне родителей.

Тишину нарушало только слабое тиканье кухонных часов, но после недолгого ожидания они услышали доносившееся из соседней комнаты бормотание. Они уловили достаточно, чтобы расслышать, что один голос звучал возмущенно, а второй умоляюще. Через несколько минут старуха вернулась вместе с мужем. Он тоже выглядел старше своих навскидку семидесяти лет, и пробуждение от полуденного сна его не украшало. Волосы стояли дыбом, а на щеках виднелись глубокие следы усталых морщин. Старуха вернулась к плите. Не поднимая глаз, она сосредоточилась на каше, которую размешивала в кастрюле.

– Какое дело привело сюда полицию?

Его голос звучал властно, и Йоста не мог не заметить, что старуха вздрогнула. Он начал догадываться, почему она выглядит намного старше своих лет. Женщина случайно загремела кастрюлей, и Рольф рыкнул:

– Ты не можешь прекратить это?! Завтраком займешься потом. Оставь нас сейчас в покое!

Она склонила голову и поспешно сняла кастрюлю с плиты. Потом, не говоря ни слова, вышла из кухни. Йоста боролся с желанием пойти за ней и сказать какое-нибудь доброе, утешающее слово, но сдержался.

Рольф налил стопку водки и сел. Он не спросил Эрнста и Йосту, не хотят ли они тоже, но они все равно не решились бы ответить положительно. Выпив стопку одним махом, он обтер рот тыльной стороной ладони и требовательно посмотрел на них.

– Ну? Что вам надо?

Эрнст с вожделением смотрел на пустую стопку, поэтому первым заговорил Йоста.

– Вы пользовались удобрением, которое называется… – он сверился с блокнотом, – FZ-302?

Фермер Перссон от души расхохотался.

– И ради этого вы будите меня, прерывая прекрасный сон? Чтобы спросить, каким я пользуюсь удобрением? Господи, у полиции нынче явно недостаток дел.

Йоста не улыбнулся.

– У нас есть причины задавать этот вопрос. И мы хотели бы получить на него ответ. – Неприязнь к мужчине возрастала у него с каждой минутой.

– Ну-ну, нет никакого повода распаляться. Мне нечего скрывать. – Он снова засмеялся и налил себе еще водки.

Эрнст облизнул губы, не спуская глаз со стопки. Судя по запаху изо рта, Рольф Перссон выпивал сегодня не впервые. Принимая во внимание коров, которых требовалось доить, он провел на ногах уже несколько часов, и, посчитав щедро, можно было при желании сказать, что у Рольфа Перссона подошло время обеда. Правда, Йоста подумал, что даже при столь щедром подсчете времени для спиртного рановато. Эрнст, похоже, не разделял его точку зрения.

– Я использовал его, думаю, года до восемьдесят четвертого или пятого. Потом какая-то грёбаная экологическая контора пришла к тому, что оно может иметь «негативные последствия для экологического баланса», – проговорил он пронзительным голосом, изобразив пальцами кавычки. – Тогда пришлось перейти на удобрение, которое в десять раз хуже и к тому же в десять раз дороже. Проклятые кретины.

– Как долго вы пользовались этим удобрением?

– Ну, пожалуй, лет десять. У меня в книгах наверняка есть точные даты, но думаю, где-то с середины семидесятых годов. Почему вас это интересует? – Он с подозрением сощурился на Эрнста и Йосту.

– Это связано с одним расследованием, которым мы сейчас занимаемся.

Больше Йоста ничего не сказал, но он увидел, как до фермера медленно стало доходить.

– Это связано с девушками, ведь так? С девушками из Королевского ущелья? И с той, что исчезла? Вы считаете, что я имею к этому отношение? Стало быть, вот что вы вообразили? Ну, погодите, мерзавцы!

Он, пошатываясь, встал из-за стола. Рольф Перссон был крупным мужчиной. Никакая свойственная его возрасту телесная немощь его, похоже, не затронула, и скрытые под рубашкой руки казались жилистыми и сильными. Эрнст примирительно поднял руки и тоже встал. «В подобных ситуациях из Лундгрена можно действительно извлекать пользу, – с благодарностью подумал Йоста. – Он прямо создан для таких мгновений».

– Давайте успокоимся. У нас есть версия, которую мы проверяем, и посещаем мы далеко не только вас. Нет никаких причин считать, что мы вас в чем-то обвиняем. Но нам бы хотелось немного поосмотреться. Только чтобы иметь возможность вычеркнуть вас из списка.

Фермер посмотрел на них с недоверчивым видом, но затем кивнул.

– Можно я воспользуюсь туалетом? – воспользовавшись случаем, вставил Йоста.

Мочевой пузырь у него был уже не тот, и нараставшая потребность перешла в острую фазу. Рольф, кивнув, указал в направлении двери с буквами «WC».

– Да, черт возьми, народ ворует, как сороки. Что же честным людям, как мы с тобой…

Эрнст стыдливо оборвал фразу, когда, благополучно выполнив свое дело, вернулся Йоста. Пустая стопка перед Эрнстом подсказывала, что тот получил-таки вожделенную водку, и они с фермером смотрелись как два старых друга.

Полчаса спустя Йоста набрался смелости и упрекнул коллегу:

– Черт, как от тебя несет водкой. Как ты собираешься пробираться мимо Анники с таким запахом изо рта?

– Какого черта, Флюгаре! Не изображай из себя долбаную училку. Я выпил-то всего ничего, что в этом страшного? К тому же невежливо отказываться, когда тебя угощают.

Йоста лишь фыркнул, но от дальнейших комментариев воздержался. Он чувствовал себя подавленным. Получасовое хождение по владениям Перссона ни черта не дало. Там не имелось ни малейших следов какой-нибудь девушки, да и свежей могилы тоже, и утро казалось потраченным зря. Эрнст с фермером, похоже, сдружились за короткое время, пока Йоста опустошал свой пузырь, и, пока они ходили по двору, непрерывно болтали. Сам Йоста считал, что при расследовании убийства следовало бы сохранять бóльшую дистанцию по отношению к потенциальному подозреваемому, но Лундгрен действовал, как всегда, по собственным законам.

– Перссон ничего полезного не сказал?

Эрнст сложил руку горстью, дыхнул и понюхал. Вопрос он поначалу проигнорировал.

– Слушай, Флюгаре, ты не можешь здесь остановиться, чтобы я купил леденцов от кашля?

В мрачном молчании Йоста заехал на бензоколонку и ждал в машине, пока Эрнст бегал покупать что-нибудь, способное решить проблему запаха изо рта. Только когда они поехали дальше, Эрнст ответил на его вопрос.

– Нет, тут мы здорово облажались. Он чертовски приятный мужик, и я готов поклясться, что он не имеет к этому отношения. Да, эту теорию можно сразу отбросить. Вообще история с удобрением наверняка тупиковый след. Всякие долбаные судебные криминалисты целыми днями просиживают в лаборатории задницу и анализируют до потери пульса, а мы, имеющие дело с реальной жизнью, видим, насколько нелепы их теории. ДНК, волоски, удобрения, следы протекторов и все такое, с чем они там возятся. Нет, благодарю покорно, хорошая взбучка в нужный момент – вот от чего дело действительно раскрывается, как книга, Флюгаре. – Он сжал кулак, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, и довольный тем, что показал, кто знает, как на самом деле надо вести полицейскую работу, прислонил голову к подголовнику и задремал.

Йоста молча поехал дальше в сторону Танумсхеде. Он не был столь же уверен.

⁂

До Габриэля новость тоже дошла накануне вечером. За завтраком они все трое сидели молча, погруженные каждый в свои размышления. К их большому удивлению, Линда появилась у них накануне вечером вместе с вещами для ночевки и, не говоря ни слова, пошла и легла спать в своей комнате, которая всегда стояла наготове.

Немного посомневавшись, Лайне нарушила молчание:

– Как приятно видеть тебя дома, Линда.

Линда что-то пробормотала в ответ, не отрывая взгляда от хлеба, который намазывала маслом.

– Линда, говори громче, бормотать невежливо.

Лайне посмотрела на Габриэля уничтожающим взглядом, но его это особо не взволновало. Это его дом, и он не намеревался лебезить перед девчонкой только ради сомнительного удовольствия некоторое время ее здесь видеть.

– Я сказала, что останусь дома на ночь или две, а потом снова вернусь в Вестергорден. Просто потребовалось немного сменить обстановку. Там одна сплошная чертова аллилуйя. И еще мне, черт возьми, давит на психику смотреть, что они творят с детьми. К тому же я нахожу жутковатым, когда малыши разгуливают и нудят про Иисуса…

– Да, я говорил Якобу, что, на мой взгляд, они, возможно, немного излишне строги с детьми. Но они хотят им только добра. А вера для Якоба и Мариты важна, и мы должны это уважать. Я знаю, например, что Якоб очень возмущается, когда ты так чертыхаешься. Молодой даме такой язык действительно не к лицу.

Линда закатила глаза. Ей просто хотелось ненадолго отделаться от Юхана – сюда он звонить не посмеет. Но это занудство уже действовало ей на нервы. Наверное, придется все-таки уже этим вечером валить к брату. Так жить нельзя.

– Я полагаю, ты слышала дома у Якоба о вскрытии могилы. Папа позвонил туда вчера и рассказал сразу после звонка из полиции. Невероятная глупость! Якобы Эфраим состряпал какой-то план, чтобы представить дело так, будто Юханнес умер. Никогда не слышала ничего более абсурдного!

Белая кожа на груди у Лайне покрылась яркими красными пятнами. Сама она беспрерывно перебирала пальцами жемчужное ожерелье на шее, и Линде пришлось бороться с желанием броситься вперед, сорвать ожерелье и запихать эти проклятые жемчужины ей в глотку.

Габриэль откашлялся и вступил в разговор властным тоном. Вся эта история со вскрытием могилы его беспокоила. Она нарушала привычный ход вещей и поднимала пыль в его прекрасно организованном мире, что ему крайне не нравилось. Он ни на секунду не верил в то, что у полиции имеются какие-либо основания для подобных утверждений, но проблема заключалась не в этом. Сердила его даже не мысль о том, что нарушат покой брата в могиле, хотя эта мысль, естественно, тоже была не из приятных. Нет, возмущал его непорядок, который означала эта процедура. Гробы следует закапывать, а не выкапывать. Однажды вырытые могилы должны оставаться в неприкосновенности, и однажды закрытые гробы должны оставаться закрытыми. Только так и не иначе. Дебет и кредит. Чистота и порядок.

– Да, я нахожу несколько странным, что полиции позволяют действовать таким своевольным образом. Не знаю, кому они выкрутили руки, чтобы получить на нечто подобное разрешение, но я намерен пойти до конца, не сомневайтесь. Мы все-таки живем не в полицейском государстве.

Линда снова что-то пробормотала в тарелку.

– Прости, дорогая, что ты сказала? – обратилась к Линде Лайне.

– Я сказала, что не следовало ли вам хоть немного подумать о том, каково должно быть Сольвейг, Роберту и Юхану? Разве вы не понимаете, что они должны испытывать, когда Юханнеса вот так выкапывают? Но нет, вы можете только сидеть и жалеть самих себя. Подумайте хоть раз о ком-нибудь другом!

Она бросила салфетку на тарелку и пошла прочь. Руки Лайне вновь взметнулись к жемчужному ожерелью, она, похоже, сомневалась, идти ей за дочерью или нет. Габриэль взглядом заставил ее остаться.

– Мы ведь знаем, откуда у нее такая нервозность, – обвиняющим тоном проговорил он.

Лайне молчала.

– Иметь нахальство утверждать, что нас не волнует, как воспринимают это Сольвейг с сыновьями. Естественно, нас это волнует, но они же раз за разом давали понять, что не нуждаются в нашем сочувствии, а как аукнется, так и откликнется…

Иногда Лайне ненавидела мужа. Вот он сидит с самодовольным видом и ест яйцо. Внутренним зрением она видела, как подходит к нему, берет его тарелку и медленно прижимает ее ему к груди. Вместо этого она начала убирать со стола.

Лето 1979 года

Теперь они делили боль. Словно сиамские близнецы, они прижимались друг к другу в симбиозе, поддерживавшемся в равных долях любовью и ненавистью. С одной стороны, наличие второй придавало уверенности. С другой, желание избежать боли за счет того, что в следующий раз он причинит ее другой, порождало вражду.

Они почти не разговаривали. Голоса слишком жутко отдавались эхом в слепоте подземелья. Когда приближались шаги, они отскакивали друг от друга и от соприкосновения кожей к коже, которое служило им единственной защитой от холода и темноты. Теперь значение имело только бегство от боли, и они набрасывались друг на друга в борьбе за то, чтобы заставить другую оказаться в руках у зла первой.

На этот раз она победила и слышала, как начались крики. В каком-то смысле оставаться в стороне было почти так же ужасно. Звуки ломающихся костей уже намертво вошли в ее слуховую память, и она ощущала своим израненным телом каждый крик другой. Она знала также, что последует за криками. Дергавшие, выворачивавшие, коловшие и ранившие руки преобразятся, станут теплыми и нежными и прижмутся к местам, где боль ощущается сильнее всего. Эти руки она теперь знала так же хорошо, как собственные. Они большие и сильные, но в то же время гладкие, без шершавости и изъянов. Пальцы длинные и чувственные, как у пианиста, и хотя она никогда их не видела, внутренним зрением она ощущала их совершенно отчетливо.

Крики усилились, и ей очень захотелось поднять руки и закрыть ладонями уши. Но руки, вялые и непригодные, висели по бокам и отказывались подчиняться ее командам.

Когда крики стихли и маленький люк над головой открылся, а потом закрылся, она поползла по холодной влажной подстилке к источнику крика.

Настало время утешения.

Когда крышка стала съезжать с гроба, стояла полная тишина. Патрик поймал себя на том, что, развернувшись вполоборота, с беспокойством поглядывает на церковь. Он не знал, чего ожидает – что с колокольни ударит молния и поразит их за этим кощунственным занятием? Но ничего такого не произошло.

Когда Патрик увидел в гробу скелет, сердце у него упало. Он ошибся.

– Да уж, Хедстрём, какую чертову кашу ты заварил.

Мелльберг с сожалением покачал головой и одним предложением заставил Патрика чувствовать себя так, будто его голову кладут на плаху. Впрочем, шеф был прав – заварилась чертова каша.

– Тогда мы забираем его с собой только для того, чтобы установить, что это именно тот парень. Правда, сюрпризов, похоже, не предвидится. Ведь у тебя нет теорий насчет замены трупов или чего-то подобного…

Патрик лишь отрицательно покачал головой. Он сознавал, что получает по заслугам. Криминалисты выполнили свою работу, и, когда скелет вскоре увезли в Гётеборг, Патрик с Мартином сели в машину, чтобы ехать обратно в отделение.

– Ты ведь мог оказаться прав. Идея была не так уж нереалистична.

Мартин говорил утешающим тоном, но Патрик лишь вновь отрицательно покачал головой.

– Нет, прав был ты. Заговор получался слишком грандиозным, для того чтобы считать его особенно вероятным. Думаю, мне придется теперь жить с этим долго.

– Скорее всего, да, – с сочувствием сказал Мартин. – Но подумай по-другому: как бы ты себя чувствовал, если бы не сделал этого, а потом узнал, что был прав и что это стоило Йенни Мёллер жизни? А так ты хотя бы предпринял попытку, и нам нужно продолжать работать со всеми возникающими в голове идеями, безумными или нет. Это наш единственный шанс найти ее вовремя.

– Если еще не поздно, – мрачно заметил Патрик.

– Вот видишь, именно так нам и надо рассуждать. Мы пока не нашли ее мертвой, значит, она жива. Другого пути нет.

– Ты прав. Только я теперь не знаю, в какую сторону бросаться. Где нам ее искать? Мы ведь все время возвращаемся к проклятому семейству Хульт, но это никак не дает нам ничего конкретного, за что можно ухватиться.

– У нас есть связь между убийствами Сив, Моны и Тани.

– И ничего, что говорило бы о наличии связи с исчезновением Йенни.

– Да, – признал Мартин. – Но это, собственно говоря, не играет никакой роли. Главное, мы делаем все, что можем, для поисков убийцы Тани и того, кто похитил Йенни. Со временем выяснится, один это человек или два разных. Но мы делаем все, что в наших силах.

В последнем предложении Мартин подчеркивал каждое слово в надежде, что суть сказанного дойдет до Патрика. Он понимал, почему Патрик корит себя после неудачи со вскрытием могилы, но в данный момент они не могли себе позволить иметь руководителя расследования без веры в себя. Он должен верить в то, что они делают.

Когда они вернулись в отделение, их прямо у приемного стола остановила Анника. Она держала в руке телефонную трубку, прикрывая микрофон так, чтобы человек на другом конце не слышал того, что она говорит Патрику и Мартину.

– Патрик, это Юхан Хульт. Он очень хочет с тобой поговорить. Переключить к тебе в кабинет?

Патрик кивнул и быстро пошел к себе. Через секунду у него зазвонил телефон.

– Патрик Хедстрём, – проговорил Патрик, взяв трубку.

Он слушал с большим интересом, пару раз перебивал вопросами, а потом с новым приливом энергии побежал к Мартину.

– Мулин, собирайся, нам надо ехать во Фьельбаку.

– Но мы только что оттуда. Куда мы поедем?

– Мы немного побеседуем с Линдой Хульт. Думаю, у нас наклевывается нечто интересное, очень интересное.

⁂

Эрика надеялась, что они, как семья Флуд, захотят днем отправиться на морскую прогулку и ей удастся от них отделаться. Но она ошиблась.

– Мы с Мадде не большие любители моря. Мы лучше составим тебе компанию в саду. Отсюда такой чудесный вид.

Йорген, радостно посматривая на острова, готовился провести день на солнце. Эрика с трудом подавила смех. Выглядел он по-дурацки. Будучи белым, как таблетка, Йорген явно намеревался сохранить такой вид. Он с ног до головы намазался кремом от загара, что делало его, если возможно, еще белее, а нос для дополнительной защиты был покрыт мазью какого-то неонового цвета. Общее впечатление дополняла большая панама. Провозившись с полчаса, он с удовлетворенным вздохом уселся рядом с женой в один из шезлонгов, которые Эрика посчитала необходимым им выставить.

– Ах, прямо рай, правда, Мадде?

Он прикрыл глаза, и Эрика с благодарностью подумала, что сможет улизнуть в дом. Но тут Йорген открыл один глаз.

– Будет очень нахально, если мы попросим попить? Большой стакан сока отлично бы подошел. Мадде наверняка тоже хочет.

Его жена только кивнула, даже не поднимая глаз. Она, едва выйдя на улицу, погрузилась в книгу о налоговом праве и, казалось, тоже панически боялась любой формы загара. От него ее защищали брюки до пят и рубашка с длинными рукавами. Кроме того, она тоже была в панаме и с неонового цвета носом. Очевидно, они любили перестраховываться. Рядышком они выглядели как два инопланетянина, приземлившиеся на газон.

Эрика вперевалку пошла в дом делать сок. Что угодно, лишь бы избежать общения с ними. Более скучных людей она никогда не встречала. Если бы накануне вечером ей предложили выбирать между общением с ними и наблюдением за тем, как сохнет краска, нет никаких сомнений в том, что именно она бы выбрала. При случае она скажет матери Патрика несколько теплых слов насчет щедрости, с которой та раздает номер их телефона.

Патрик, уйдя на работу, смог, по крайней мере, ненадолго от них отделаться. Хотя она видела по нему, что он безумно устал. Ей еще не доводилось видеть его таким встревоженным, настолько торопящимся достичь результата. Никогда раньше так много не было поставлено на карту.

Ей хотелось бы больше помогать ему. Во время расследования смерти ее подруги Алекс она смогла неоднократно оказаться полезной полиции, но тогда она имела к делу самое непосредственное отношение. Сейчас Эрика к тому же была связана огромной телесной массой. Живот и жара сговорились, чтобы впервые в жизни вынудить ее против воли бездействовать. Кроме того, казалось, будто мозг в каком-то смысле занял выжидательную позицию. Все мысли были направлены на ребенка в животе и на титаническое усилие, которое потребуется в не слишком отдаленном будущем. Мозг упорно отказывался подолгу сосредоточиваться на других вещах, и ее удивляли матери, работавшие вплоть до самых родов. Возможно, она устроена по-другому, но по мере протекания беременности Эрика все больше опускалась – или возвышалась, как посмотреть, – до состояния высиживающего, пульсирующего и питающего организма, предназначенного для размножения. Каждая клеточка ее тела была направлена на то, чтобы родить ребенка, и поэтому вторгающиеся люди досаждали еще больше. Они просто-напросто мешали ей сосредоточиться. Сейчас она не понимала, как она могла настолько изнывать от одиночества. Оно представлялось раем.

Эрика, вздыхая, развела большой кувшин сока, добавила туда кусочки льда и вместе с двумя стаканами вынесла кувшин расположившимся на газоне марсианам.

⁂

Быстрая проверка в Вестергордене показала, что Линды там нет. Появление двух полицейских явно удивило Мариту, но она, ни о чем не спрашивая, направила их в господскую усадьбу. Уже второй раз за короткое время Патрик ехал по длинной аллее. Его вновь поразило, как тут красиво. Он видел, что Мартин сидит рядом с ним просто с открытым ртом.

– Черт, надо же, как люди живут!

– Да, некоторым живется хорошо, – отозвался Патрик.

– Значит, в этом огромном доме живет всего два человека?

– Три, если считать Линду.

– Господи, неудивительно, что в Швеции не хватает жилья, – сказал Мартин.

На этот раз, когда они позвонили, дверь открыла Лайне.

– Чем я могу вам помочь?

Патрику только послышалось в ее голосе беспокойство?

– Мы ищем Линду. Мы были в Вестергордене, но ваша невестка сказала, что она здесь. – Мартин неопределенно кивнул в направлении Вестергордена.

– Что вам от нее надо? – спросил Габриэль, появившийся за спиной у Лайне, которая по-прежнему не открывала дверь достаточно широко, чтобы впустить их.

– Нам надо задать ей несколько вопросов.

– Здесь никто не будет задавать вопросы моей дочери, пока мы не узнаем, о чем идет речь. – Габриэль выпятил грудь и, видимо, приготовился защищать дочку.

Когда Патрик уже собрался начать приводить аргументы, из-за угла усадьбы вышла Линда. Она была в костюме для верховой езды и, похоже, направлялась на конюшню.

– Вы ищите меня?

Патрик кивнул, испытывая облегчение от того, что не придется вступать в конфронтацию с ее отцом.

– Да, у нас есть к тебе несколько вопросов. Поговорим в доме или на улице?

– В чем дело, Линда? – перебил его Габриэль. – Ты натворила что-нибудь, о чем нам следует знать? Знай, что мы не намерены позволять полиции тебя допрашивать без нашего присутствия!

Линда, сразу ставшая похожей на испуганную маленькую девочку, слабо кивнула.

– Давайте пройдем в дом.

Она послушно проследовала за Мартином и Патриком в гостиную. Мебель Линду, похоже, не заботила, поскольку она уселась на диван в одежде, воняющей лошадьми. Лайне не удержалась от того, чтобы слегка наморщить нос и с беспокойством посмотреть на белую диванную обивку. Линда с вызовом стрельнула в нее глазами.

– Ты не против, если мы зададим тебе несколько вопросов при родителях? Будь у нас официальный допрос, мы не могли бы запретить им присутствовать, поскольку ты несовершеннолетняя, но сейчас мы хотим только задать несколько вопросов, так что…

Габриэль, похоже, уже собрался пуститься в новые рассуждения по этому поводу, но Линда лишь пожала плечами. На мгновение Патрику показалось, что он видит предвкушаемое удовлетворение, смешанное с нервозностью. Но оно столь же быстро исчезло.

– Нам только что звонил Юхан Хульт, твой кузен. Ты знаешь, о чем могла идти речь?

Она вновь лишь пожала плечами и принялась с равнодушным видом ковырять кожу у края ногтей.

– Вы ведь иногда встречались?

Патрик осторожно продвигался вперед, по одному шагу. Юхан кое-что объяснил ему про их отношения, и он понимал, что такая новость не слишком обрадует Габриэля и Лайне.

– Ну да, иногда виделись.

– Что ты, черт возьми, говоришь?

Лайне и Линда дружно вздрогнули. Как и сын, Габриэль никогда не использовал крепких выражений. Они не могли припомнить, чтобы он когда-либо чертыхался.

– А что? Я ведь могу встречаться, с кем захочу. Это решать не тебе.

Патрик поспешно прервал их, пока ситуация не переросла в нечто худшее.

– Нас не волнует, когда вы встречались или как часто, это можешь оставить при себе, но нас очень интересует один конкретный случай. Юхан сказал, что недели две назад вы встречались на сеновале амбара в Вестергордене.

Габриэль от злости покраснел как рак, но промолчал, напряженно ожидая ответа Линды.

– Да, возможно. Мы там встречались несколько раз, поэтому я не могу точно сказать, когда именно.

Она по-прежнему сосредоточенно возилась с ногтями, не глядя ни на кого из взрослых.

– По словам Юхана, в тот вечер вы видели нечто особенное, – продолжил Мартин с того места, где остановился Патрик. – Ты все еще не понимаешь, что мы имеем в виду?

– Поскольку вы, похоже, знаете, может, лучше расскажете мне сами?

– Линда! Не ухудшай своего положения дерзостью. Давай отвечай на вопросы полиции как положено. Если ты знаешь, о чем он говорит, так скажи. Но если этот… сопляк тебя во что-нибудь втянул, то я ему…

– Слушай, ты о Юхане ни фига не знаешь. Ты так чертовски лицемерен, но…

– Линда… – прервал ее предостерегающий голос Лайне. – Не делай себе хуже. Послушайся папу и отвечай на вопросы полиции, а об остальном мы поговорим позже.

Немного поразмыслив, Линда, похоже, ухватилась за слова матери.

– Думаю, Юхан сказал, что мы видели ту девушку? – сердито произнесла она.

– Какую девушку? – На лице Габриэля явно читалось недоумение.

– Ту немку, которую убили.

– Да, именно это Юхан нам и сказал, – подтвердил Патрик. Он молча стал ждать от Линды продолжения.

– Я совсем не так уверена, как Юхан, что это была она. Мы видели ее фотографию на газетной рекламе, и она вроде была похожа, но ведь так, наверное, выглядит масса девушек. И что ей, кстати, было делать в Вестергордене? Усадьба ведь находится в стороне от туристских маршрутов?

Мартин с Патриком проигнорировали вопрос. Они точно знали, какое дело привело ее в Вестергорден. Туда вел единственный след в деле об исчезновении ее матери – Юханнес Хульт.

– Где в тот вечер были Марита и дети? Юхан сказал, что дома их не было, но куда они подевались, он не знал.

– Они ездили на пару дней к родителям Мариты в Дальс-Эд.

– Якоб с Маритой иногда так делают, – пояснила Лайне. – Когда Якобу требуется покой, чтобы заняться столярными работами, она увозит детей на несколько дней к бабушке и дедушке. Это также дает им возможность немного пообщаться. Мы ведь живем настолько близко, что видим детей почти ежедневно.

– Оставим вопрос о том, Таню Шмидт ты видела или нет, но не можешь ли ты описать, как выглядела та девушка?

Линда засомневалась.

– Темноволосая, нормального телосложения. Волосы до плеч. Как любая девушка. Не особенно красивая, – добавила она с чувством превосходства человека, знающего, что он рожден с выигрышной внешностью.

– А как она была одета? – Мартин наклонился вперед, стараясь поймать взгляд девушки. Но ему не удалось.

– Ну, я точно не помню. Это было две недели назад, и уже начинало темнеть…

– Попытайся, – попросил Мартин.

– Думаю, типа в джинсах. В какой-то обтягивающей футболке и кофте. Пожалуй, кофта была синяя, а футболка белая, а может, и наоборот. Ах да, еще красная сумка через плечо.

Патрик и Мартин переглянулись. Она точно описала одежду, которая была на Тане в день исчезновения. И футболка была белой, а кофта синей, не наоборот.

– Когда именно вечером вы ее видели?

– Думаю, довольно рано. Возможно, около шести.

– Ты видела, чтобы Якоб впускал ее в дом?

– Когда она постучала в дверь, ей, во всяком случае, никто не открыл. Потом она пошла вокруг дома, и мы ее больше видеть не могли.

– А вы видели, уходила ли она оттуда?

– Нет, из амбара дорогу тоже не видно. И, как я уже говорила, я совсем не настолько уверена, как Юхан, что мы видели именно ту девушку.

– Нет ли у тебя какой-нибудь идеи, кто бы это мог быть в противном случае? Я хочу сказать, что едва ли в Вестергорден стучится особенно много незнакомцев?

Еще одно откровенно равнодушное пожатие плечами. Немного помолчав, она ответила:

– Нет, я не знаю, кто это мог быть. Разве что кто-нибудь, кто хотел что-нибудь продать, откуда мне знать?

– Но Якоб потом ничего не говорил о каком-нибудь визите?

– Нет.

Линда не стала развивать ответ, и Патрик с Мартином оба поняли, что она значительно больше обеспокоена тем, что видела, нежели хочет им показать. Возможно, родителям тоже.

– Позвольте спросить, к чему вы клоните? Как я уже говорил, я считаю, что это начинает походить на преследование моей семьи. Будто мало того, что вы раскапываете могилу брата! Кстати, каков там результат? Гроб оказался пуст, или?

Тон у него был насмешливый, и эту часть критики Патрик не мог не принять на свой счет.

– Да, в гробу мы обнаружили человека. По всей вероятности, вашего брата Юханнеса.

– По всей вероятности! – Габриэль фыркнул и скрестил руки на груди. – И теперь вы намерены приняться за бедного Якоба тоже?

Лайне посмотрела на мужа с ужасом. Казалось, она только сейчас поняла последствия вопросов полиции.

– Нет, вы же не думаете, что Якоб… – Ее руки двинулись ко рту.

– В настоящий момент мы ничего не думаем, но мы очень заинтересованы в том, чтобы узнать, как и где Таня перемещалась перед исчезновением, так что Якоб может оказаться важным свидетелем.

– Свидетелем! Вы пытаетесь представить это красиво. Отдаю вам должное. Но не думайте, что мы хоть на секунду вам поверим. Вы стараетесь завершить начатое в семьдесят девятом году вашими пустоголовыми коллегами, и не важно, кого вы посадите, только бы это был Хульт, ведь так? Сперва вы пытаетесь представить дело так, будто Юханнес по-прежнему жив и начал, после перерыва в двадцать четыре года, убивать здесь девочек, а когда оказывается, что он лежит мертвее мертвого, вы беретесь за Якоба.

Габриэль встал и указал на входную дверь:

– Вон отсюда! Я не желаю видеть вас здесь снова, пока у вас не будет соответствующей бумаги и пока я не позвоню своему адвокату. А до тех пор можете убираться к черту!

Он сыпал ругательствами со все большей легкостью, и в уголках рта образовались пузырьки слюны. Патрик и Мартин, знавшие, когда их присутствие долее нежелательно, собрали вещи и вышли. Входная дверь с глухим ударом захлопнулась у них за спиной, и последнее, что они слышали, был голос Габриэля, вопившего на дочь: «Чем это ты, черт возьми, занимаешься!»

– В тихом омуте…

– Да уж, никак не думал, что под этой поверхностью таится такой вулкан, – подхватил Мартин.

– Впрочем, его все-таки можно понять. Если взглянуть с его стороны… – Мысли Патрика вновь вернулись к утреннему мощному фиаско.

– Кончай об этом думать, я же тебе сказал. Ты сделал что мог, и нельзя без конца барахтаться в жалости к себе, – резким тоном проговорил Мартин.

Патрик посмотрел на него с удивлением. Мартин, почувствовав его взгляды, с извиняющимся видом пожал плечами.

– Прости. Наверное, стресс добрался и до меня.

– Нет-нет. Ты совершенно прав. Сейчас не время жалеть себя. – Он на миг оторвался от дороги и посмотрел на коллегу. – И никогда не извиняйся за честность.

– О’кей.

На некоторое время воцарилась неловкая тишина. Когда они проезжали мимо поля для гольфа, Патрик, чтобы разрядить атмосферу, сказал:

– Не пройти ли тебе быстренько начальный курс, чтобы мы могли сразиться?

Мартин задиристо улыбнулся.

– А ты решишься? Вдруг окажется, что у меня природный талант, и я тебя обставлю.

– Как-то не верится. Я ведь своего рода ас.

– Ну, тогда придется поторопиться, а то потом скрестить клюшки нам удастся уже не скоро.

– Что ты имеешь в виду? – с искренним удивлением на лице спросил Патрик.

– Ты, возможно, забыл, но у тебя через пару недель ожидается ребенок. Тогда у тебя едва ли будет много времени для подобных развлечений.

– Ах, решение всегда найдется. Ведь младенцы так много спят, а значит, гольф мы втиснуть как-нибудь сумеем. К тому же Эрика понимает, что мне необходимо иногда вырываться делать что-нибудь свое. Когда мы решили заводить ребенка, то непременным условием посчитали, что должны давать друг другу время на собственные занятия, а не только быть родителями.

Когда Патрик закончил излагать свою мысль, у Мартина от смеха уже слезились глаза. Он прямо булькал от смеха, одновременно качая головой.

– Да, да, у вас точно будет масса времени для собственных занятий. Младенцы ведь так много спят, – передразнил он Патрика, расхохотавшись еще больше.

Патрик, знавший, что у сестры Мартина пятеро детей, несколько встревожился – его заинтересовало, что же такое известно Мартину, чего не знает он сам. Но спросить он не успел, поскольку у него зазвонил мобильный телефон.

– Хедстрём.

– Привет, это Педерсен. Я тебя от чего-нибудь отрываю?

– Нет, подожди только, пока я найду место для парковки.

Они как раз проезжали кемпинг Греббестада, отчего лица у обоих помрачнели. Патрик проехал еще несколько сотен метров, добрался до парковки возле моста, свернул туда и остановился.

– Я припарковался. Вы что-нибудь нашли?

Он не смог не выдать голосом нетерпения, а Мартин весь напрягся. Мимо их машины потоком проходили туристы – кто-то направлялся в магазины или кафе, кто-то выходил оттуда. Патрик с завистью наблюдал за их пребывающими в счастливом неведенье лицами.

– И да и нет. Мы сейчас начнем обследовать подробнее, но, учитывая обстоятельства, я подумал, что тебе, наверное, приятно будет услышать, что проведенная тобою, как я понимаю, несколько поспешная эксгумация, все-таки дала кое-что полезное.

– Да, мне трудно это отрицать. Я чувствую себя немного дураком, так что меня интересует все, что у тебя есть. – Патрик затаил дыхание.

– Во-первых, мы сверились с зубной формулой, и парень в гробу, вне всяких сомнений, Юханнес Хульт, так что в этом отношении ничем порадовать тебя не могу. Зато… – Педерсен не смог противостоять искушению и сделал маленькую паузу, чтобы слегка усилить эффект, – чистейший нонсенс, что он умер в результате повешения. Его ранний уход скорее объясняется тем, что он получил чем-то жестким по затылку.

– Что ты, черт возьми, говоришь?! – От крика Патрика Мартин подпрыгнул. – Что за жесткий предмет? Его убили ударом по голове или что ты имеешь в виду?

– Что-то в этом роде. Но он лежит у нас на столе, и, как только узнаю что-нибудь еще, я тебе перезвоню. Пока у меня не появилась возможность внедриться и посмотреть подробно, я больше, к сожалению, ничего сказать не могу.

– Я тебе очень благодарен за то, что ты так быстро позвонил. Набери меня, как только узнаешь еще что-нибудь.

Патрик торжествующе захлопнул крышку телефона.

– Что он сказал, что он сказал? – с бесконечным любопытством спросил Мартин.

– Что я не законченный дурак.

– Да, для установления этого, пожалуй, требуется врач, а кроме того? – устало проговорил Мартин, поскольку не любил, когда его держат в напряжении.

– Он сказал, что Юханнеса Хульта убили.

Мартин наклонил голову к коленям и принялся обеими руками тереть лицо, изображая отчаяние.

– Нет, с меня, черт возьми, хватит, я ухожу из этого проклятого расследования. С ума сойти можно! Значит, ты говоришь, что главный подозреваемый в исчезновении или смерти Сив и Моны теперь, оказывается, сам был убит?

– Именно это я и говорю. И если Габриэль Хульт думает, что может заорать достаточно громко, чтобы заставить нас отказаться от копания в их грязном белье, он определенно ошибается. Теперь у нас есть доказательство того, что семейство Хульт что-то скрывает. Держу пари: кто-то из них знает, как и почему убили Юханнеса Хульта и как это связано с убийством девушек! – Он ударил кулаком о ладонь и почувствовал, как утренний упадок духа сменяется новой энергией.

– Только надеюсь, мы сумеем выяснить это достаточно быстро. Ради Йенни Мёллер, – произнес Мартин.

Его замечание подействовало на Патрика как вылитое на голову ведро холодной воды. Нельзя позволять соревновательному инстинкту брать верх. Нельзя забывать о том, во имя чего они работают. Они немного посидели, наблюдая за проходящими мимо людьми. Потом Патрик снова завел машину и продолжил путь в отделение.

⁂

Кеннеди Карлссон полагал, что все началось с имени. Больше возлагать вину было, собственно, не на что. У многих других парней имелись хорошие оправдания: у них родители напивались и били их. А у него вроде как только имя.

Его мать после школы провела несколько лет в США. Раньше у них в поселке считалось событием, если кто-то уезжал в Штаты. Но в середине восьмидесятых, когда поехала мать, билет в США уже давно не означал поездки в один конец. Тогда во многих семьях молодежь уезжала в крупные города или за границу. Неизменным осталось лишь то, что, если кто-нибудь покидал защищенный мир маленького поселка, злые языки говорили, что ничего хорошего из этого получиться не может. В случае матери они в каком-то смысле не ошиблись. Проведя пару лет в благословенной стране, она вернулась с ним в животе. О своем отце он никогда ничего не слышал. Но даже это не служило хорошим оправданием. Еще до его рождения мать вышла замуж за Кристера, который стал ему не хуже настоящего отца. Нет, все дело в имени. Он предполагал, что ей хотелось выпендриться и показать, что, хоть ей и пришлось вернуться домой, поджав хвост, она все-таки побывала в большом мире. Сын должен был ей об этом напоминать. Она не упускала шанса рассказать кому-нибудь, что ее старший сын назван в честь Джона Кеннеди, «поскольку в годы жизни в США она так им восхищалась». Его интересовало, почему она в таком случае не могла назвать его просто Джоном.

Его сестре и братьям они с Кристером уготовили лучшую судьбу. Для них сгодились такие имена, как Эмили, Микаэль и Тумас – обычные почтенные шведские имена, благодаря которым он еще больше выделялся среди остальных детей. К тому же его отец был черным, что не улучшало положение вещей, но Кеннеди тем не менее не считал, что особенным его делает именно это обстоятельство. Он был уверен, что всему виной проклятое имя.

В свое время он очень ждал момента, когда пойдет в школу. Он это отчетливо помнил: волнение, радость, горячее желание начать что-то новое, увидеть совершенно новый мир. Буквально за один или два дня это желание из него вышибли. Из-за проклятого имени. Он быстро усвоил, какой грех отличаться от остальных. Странное имя, необычная прическа, немодная одежда – не имеет значения. Это показывает, что ты не такой, как другие. В его случае к тому же считалось отягчающим обстоятельством то, что он, по мнению других, ставил себя выше остальных, поскольку обладал таким оригинальным именем. Будто он сам его выбрал. Если бы выбирать дали ему, он хотел бы зваться, например, Юханом, или Оскаром, или Фредриком – любым именем, открывавшим ему вход в коллектив.

После кошмара первых дней в первом классе последовало продолжение. Колкости, драки, отчуждение привели к тому, что он выстроил вокруг себя крепкую, как гранит, стену, а вскоре за мыслями пошли действия. Накопившийся за стеной гнев начал просачиваться наружу через маленькие дырочки, которые становились все больше и больше до тех пор, пока его гнев не оказался на виду у всех. Тогда было уже поздно. Школа была для него потеряна, доверие семьи тоже, а в друзьях оказались вовсе не те, кому следовало.

Сам Кеннеди смирился с судьбой, дарованной ему именем. На лбу у него имелась татуировка «проблемы», и ему требовалось лишь оправдывать ожидания. Легкий, но, как это ни парадоксально, все-таки трудный способ жить.

Все изменилось, когда он против воли попал на хутор Булларен. Ему поставили это условием, когда он угодил в тюрьму за неудачную кражу машины, и он поначалу намеревался оказывать как можно меньше сопротивления, чтобы потом при первой возможности оттуда выбраться. Но тут он встретился с Якобом, а через Якоба встретился с Богом.

В его глазах они, правда, были почти одним и тем же.

Произошло это не в результате чуда. Кеннеди не слышал громогласного голоса свыше, не видел, чтобы у него перед ногами ударила молния с небес в доказательство того, что Он существует. Но в результате проведенных с Якобом часов за беседами перед ним постепенно начал проступать образ Бога Якоба. Точно пазл, который медленно образует картину, показанную на лицевой стороне коробки.

Поначалу он противился. Сбегал и бесчинствовал с приятелями. Напивался до бесчувствия, и его позорно притаскивали обратно, чтобы на следующий день он с раскалывающейся головой встречался с мягким взглядом Якоба, в котором, как ни странно, всегда отсутствовал упрек.

Он пожаловался Якобу на свое имя, объяснив, что оно виной всему, что он совершил. Однако Якоб сумел разъяснить ему, что в его имени есть нечто положительное, некое указание на его жизнь в будущем. Оно – бесценный дар. По словам Якоба, выходило, будто предначертание ему с первого мига рождения уникальной идентичности означало лишь, что Бог сделал его своим избранником. Имя делало его особенным, а не странным.

Кеннеди впитывал в себя все слова с рвением изголодавшегося за обеденным столом. До него стало медленно доходить, что Якоб прав. Его имя – дар. Оно делает его особенным и показывает, что у Бога есть для него, Кеннеди Карлссона, особый план. И ему следовало благодарить Якоба Хульта за то, что он узнал об этом прежде, чем стало поздно.

Его тревожило, что в последнее время Якоб выглядел очень обеспокоенным. От него не укрылись сплетни о том, как его семью связали с убитыми девушками, и он думал, что понимает причину беспокойства Якоба. Ему довелось на себе испытать коварство общества, почуявшего запах крови. Теперь лакомой добычей явно стала семья Хульт.

Он осторожно постучал в дверь Якоба. Ему показалось, что изнутри доносятся возмущенные голоса, и, когда он вошел, Якоб как раз положил телефонную трубку с расстроенным выражением лица.

– Как дела?

– Просто кое-какие семейные проблемы. Пусть это тебя не беспокоит.

– Якоб, твои проблемы – это мои проблемы. Ты же знаешь. Ты не можешь рассказать, в чем дело? Полагайся на меня, как на себя.

Якоб устало провел рукой по глазам и словно бы съежился.

– Просто все это так глупо. Из-за глупости, которую мой отец совершил двадцать четыре года назад, полиция вообразила, что мы имеем какое-то отношение к убийству немецкой туристки, про которую писали в газетах.

– Но это же ужасно.

– Да, и сегодня утром они раскопали могилу дяди Юханнеса.

– Что ты говоришь? Они нарушили неприкосновенность могилы?

Якоб криво усмехнулся. Год назад Кеннеди сказал бы: «могильную эту… как, черт возьми, ее там?»

– К сожалению, да. От этого страдает вся семья. Но мы ничего не можем поделать.

Кеннеди почувствовал, как в груди поднимается знакомый гнев. Хотя сейчас ощущение было лучше. Теперь ведь это был гнев Бога.

– А вы не можете заявить на них? За преследования или что-то подобное?

У Якоба на лице вновь появилась кривая, печальная усмешка.

– Ты хочешь сказать, что твой опыт общения с полицией показывает, будто подобным можно чего-то добиться?

Конечно, нет. Копов Кеннеди уважал несильно, чтоб не сказать вообще не уважал. Он, как никто, понимал раздражение Якоба.

Он испытывал невероятную благодарность за то, что Якоб решил поделиться своими тяготами именно с ним. Вот еще один дар, за который нужно не забыть возблагодарить Бога в вечерней молитве. Кеннеди уже собирался открыть рот, чтобы поделиться этой мыслью с Якобом, но их прервал звонок телефона.

– Извини. – Якоб поднял трубку.

Когда он несколькими минутами позже клал ее обратно, он был еще бледнее. Из разговора Кеннеди понял, что звонил отец Якоба, и ему стоило немалых усилий изобразить, будто он не слушал с таким интересом, как было на самом деле.

– Что-нибудь случилось?

Якоб медленно снял очки.

– Только не молчи; что он сказал? – Кеннеди не мог скрыть, что у него сердце болит от страха и беспокойства.

– Звонил отец. К ним приходила полиция и задавала вопросы сестре. Кузен Юхан позвонил в полицию и утверждал, будто они с моей сестрой видели убитую девушку у меня во дворе. Непосредственно перед ее исчезновением. Господи, помоги мне.

– Господи, помоги тебе, – словно эхо, прошептал Кеннеди.

⁂

Они собрались у Патрика в кабинете. Там было тесно, но, проявив некоторое усердие, все сумели втиснуться. Мелльберг предлагал свой кабинет, который был в три раза просторнее остальных, но Патрик не захотел перемещать все, что он вывесил на доске позади письменного стола.

Доска вся пестрела листочками и записями, а в центре висели фотографии Сив, Моны, Тани и Йенни. Патрик полусидел на столе, повернувшись боком к остальным. Впервые за долгое время одновременно собрались все: Патрик, Мартин, Мелльберг, Йоста, Эрнст и Анника – весь мозговой трест отделения полиции Танумсхеде. Все взгляды сосредоточились на Патрике. Тот сразу почувствовал, как на плечи навалился груз ответственности и на спине начали образовываться маленькие капельки пота. Он никогда не любил оказываться в центре внимания, и мысль о том, что все ждут, что он скажет, вызывала у него неприятную дрожь. Он откашлялся.

– Полчаса назад позвонил Торд Педерсен из судебно-медицинской лаборатории и сообщил, что могилу утром вскрывали не напрасно. – Тут он сделал паузу и позволил себе на минуту ощутить удовлетворение от только что представленного факта. Ему не больно хотелось на долгое время становиться у коллег посмешищем.

– Обследование трупа Юханнеса Хульта показало, что он не повесился. Складывается впечатление, что ему нанесли чем-то сильный удар по затылку.

Среди собравшихся пробежал гул.

– Следовательно, мы имеем еще одно убийство, хоть и не слишком свежее, – продолжил Патрик, сознавая, что теперь безраздельно владеет общим вниманием. – Поэтому я посчитал, что нам самое время собраться и пройтись по всему, что нам известно. Есть ли вопросы? – Тишина. – Ладно, тогда поехали.

Патрик начал с обзора имевшегося у них старого материала о Сив и Моне, включая свидетельские показания Габриэля. Потом перешел к смерти Тани и медицинскому свидетельству о наличии у нее в точности таких же повреждений, как у Сив и Моны, рассказал о том, что она оказалась дочерью Сив, а также о заявлении Юхана, утверждавшего, что он видел Таню в Вестергордене.

– А Йенни Мёллер? – подал голос Йоста. – Я, во всяком случае, не убежден, что существует связь между ее исчезновением и убийствами.

Глаза всех, включая Патрика, обратились к фотографии семнадцатилетней блондинки, улыбавшейся им с доски.

– Йоста, я с тобой согласен, – проговорил Патрик. – На данный момент это лишь одна из теорий. Но прочесывание местности ничего не дало, а наша проверка местных насильников дала нам только тупиковый вариант, Мортена Фриска. Поэтому остается лишь надеяться на то, что нам придет на помощь общественность и что кто-нибудь хоть что-то видел, и параллельно работать, исходя из возможности, что убил Таню и похитил Йенни один и тот же человек. Я ответил на твой вопрос?

Йоста кивнул. Ответ, по сути, означал, что им ничего не известно, и это более или менее подтверждало его мысль.

– Кстати, Йоста, я слышал от Анники, что вы ездили проверять эту историю с удобрением. Она что-нибудь дала?

– Ни хрена, – ответил вместо Йосты Эрнст. – Фермер, с которым мы разговаривали, не имеет к этому никакого отношения.

– А вы на всякий случай осмотрели окрестности? – Объяснения Эрнста Патрика не убеждали.

– Да, естественно, осмотрели. И, как я сказал, ни хрена, – сердито произнес Эрнст.

Патрик вопросительно посмотрел на Йосту, и тот согласно кивнул.

– Ну, ладно. Придется подумать, как можно разрабатывать этот след дальше. Тем временем мы получили свидетельские показания человека, видевшего Таню перед самым исчезновением. Сын Юханнеса, Юхан, позвонил мне сегодня утром и рассказал, что видел в Вестергордене девушку, и не сомневается в том, что это была Таня. Вместе с ним тогда находилась его кузина Линда, дочь Габриэля, и мы с Мартином сразу поехали и поговорили с ней. Она подтверждает, что они видели там девушку, но не столь же уверена в том, что это была Таня.

– Можем ли мы полагаться на такого свидетеля? Ведь из-за реестра преступлений Юхана и соперничества внутри семьи возникают большие сомнения, стоит ли ему доверять. – произнес Мелльберг.

– Да, меня это тоже беспокоит. Придется подождать и посмотреть, что скажет Якоб Хульт. Но мне кажется интересным, что мы каким-то образом вечно возвращаемся к этой семье. Куда мы ни кидаемся, обязательно попадаем на род Хультов.

Жара в маленькой комнате быстро усиливалась. Патрик оставил одно окно открытым, но это помогало мало, поскольку снаружи свежий воздух тоже отсутствовал. Анника пыталась обрести хоть какую-то прохладу, обмахиваясь блокнотом. Мелльберг вытирал ладонью пот со лба, а у Йосты из-под загара проступил настораживающе серый цвет лица. Мартин расстегнул верхние пуговицы рубашки, в результате чего Патрик с завистью отметил, что по крайней мере некоторым удается успевать посещать тренажерный зал. Один Эрнст выглядел совершенно невозмутимо.

– Ну, в таком случае я ставлю свои деньги на кого-нибудь из этих проклятых сопляков, – заявил он. – Они единственные из всей семьи раньше вступали в контакт с полицией.

– Не считая их отца, – напомнил Патрик.

– Точно, не считая папаши. Лишнее доказательство того, что в этой ветви семьи присутствует какая-то гниль.

– А как же сведения, что Таню в последний раз видели в Вестергордене? По словам сестры, Якоб в тот момент находился дома. Не указывает ли это скорее на него?

Эрнст фыркнул.

– А кто говорит, что девушка была там? Юхан Хульт. Нет, я бы не поверил ни слову из того, что он говорит.

– Когда ты собираешься поговорить с Якобом? – поинтересовался Мартин.

– Я подумал, что мы с тобой можем поехать в Булларен сразу после совещания. Я позвонил туда и проверил: он сегодня работает.

– Ты не думаешь, что Габриэль позвонил ему и предупредил? – спросил Мартин.

– Даже не сомневаюсь, но тут мы ничего поделать не можем. Посмотрим, что он скажет.

– Как мы поступим со сведениями, что Юханнеса убили? – упорно продолжал Мартин.

Патрику не хотелось признавать, что он толком не знает. Требовалось разбираться со слишком многим сразу, и он боялся, что, если отступит на шаг назад и посмотрит на всю картину одновременно, ошеломляющий масштаб задачи лишит его дееспособности.

– Придется заниматься проблемами поочередно, – вздохнул он. – Мы ничего не скажем Якобу, когда будем с ним говорить. Я не хочу, чтобы Сольвейг и ее сыновей предупредили.

– Значит, следующим шагом станет разговор с ними?

– Наверное, да. Если ни у кого нет других предложений?

Тишина. Похоже, ни у кого никаких идей не возникло.

– А что делать нам, остальным?

Йоста тяжело дышал, и Патрик заволновался, не получит ли он от жары инфаркт.

– Анника сказала, что с тех пор, как мы опубликовали в газетах фотографию Йенни, поступают кое-какие сведения от общественности. Она распределила их по степени существенности, так что вы с Эрнстом, наверное, можете начать разбираться с ее списком.

Патрик надеялся, что не совершил ошибку, вновь подключив Эрнста к расследованию. Но нужно дать ему еще один шанс – к этому он пришел после того, как Эрнст, похоже, прилично вел себя, когда они с Йостой ездили проверять след с удобрением.

– Анника, я бы хотел, чтобы ты снова связалась с фирмой, продававшей удобрение, и попросила их при поисках покупателей расширить территорию. Правда, мне с трудом верится, что тела транспортировали издалека, но проверить все равно стоит.

– Без проблем. – Анника еще сильнее замахала блокнотом. У нее на верхней губе уже выступили капельки пота.

Мелльберг задания не получил. Патрик чувствовал, что ему трудно отдавать приказы собственному начальнику, и предпочитал также, чтобы тот не вмешивался в будничную работу над расследованием. Правда, он не мог не признать, что Мелльберг на удивление хорошо справляется с тем, чтобы не подпускать к нему журналистов.

С ним по-прежнему творилось что-то ненормальное. Обычно голос Мелльберга звучал громче всех, а сейчас он сидел тихо и спокойно, с таким видом, словно пребывает где-то далеко. Его веселость, озадачивавшая их всех в течение пары недель, сменилась еще более настораживающим молчанием.

– Бертиль, ты ничего не хочешь добавить? – спросил Патрик.

– Что? Прости, что ты сказал? – Мелльберг вздрогнул.

– Ты ничего не хочешь добавить? – повторил Патрик.

– Ах, вот оно что, – произнес Мелльберг и откашлялся, увидев, что все взгляды обращены к нему. – Нет, пожалуй, нет. Ты, похоже, держишь ситуацию под контролем.

Анника и Патрик переглянулись. Обычно она с прозорливостью орлицы знала обо всем происходящем в отделении, но сейчас она лишь приподняла плечи и брови, показывая, что тоже не имеет представления.

– Вопросы есть? Нет, ну ладно. Тогда приступаем к работе.

Все с облегчением выбрались из маленькой комнаты, чтобы попытаться найти где-нибудь более прохладное место. Задержался только Мартин.

– Когда едем?

– Думаю, сперва пообедаем, а потом сразу поедем.

– О’кей. Может, сбегать купить нам чего-нибудь, чтобы поесть у нас на кухне?

– Да, было бы здорово, тогда я успею звякнуть Эрике.

– Передавай привет, – уходя, попросил Мартин.

Патрик набрал домашний телефон. Он надеялся, что Йорген и Мадде не занудили ее до смерти…

⁂

– Довольно изолированное местечко.

Мартин огляделся по сторонам, но увидел одни деревья. Уже пятнадцать минут они ехали по маленьким лесным дорогам, и он начал задумываться, туда ли они попали.

– Не волнуйся, все под контролем. Я здесь однажды был, когда один из парней сделался неуправляемым, так что найду.

Патрик оказался прав. Вскоре они уже въехали во двор.

– На вид отличное заведение.

– Да, у него хорошая репутация. По крайней мере, они отлично создают видимость. Сам я слегка скептически отношусь, когда начинается перебор аллилуйи, но это мое личное мнение. Хоть цель у этих общин свободной церкви изначально хорошая, они всегда рано или поздно притягивают к себе ряд странных личностей. Они предлагают крепкую сплоченность и создают ощущение семьи, что притягательно для людей неприкаянных.

– Похоже, ты знаешь, о чем говоришь?

– М-да, сестру одно время заносило в несколько странные места. Знаешь, период поисков в переходном возрасте. Правда, она осталась цела и невредима, так что ни до чего плохого дело не дошло. Но я достаточно хорошо познакомился с тем, как у них там все происходит, чтобы проявлять здоровый скепсис. Впрочем, именно про это заведение я никогда ничего плохого не слышал, поэтому остается предположить, что они классно работают.

– В любом случае к нашему расследованию это никакого отношения не имеет, – сказал Мартин.

Его слова прозвучали как предостережение, чего ему отчасти и хотелось. Нотки презрения в голосе обычно такого собранного Патрика заставили Мартина немного заволноваться, не повлияет ли это на опрос Якоба.

Патрик, словно прочитав его мысли, улыбнулся.

– Не беспокойся. Это просто один из моих коньков, но к данному месту он отношения не имеет.

Они припарковались и вышли. На хуторе кипела работа. Мальчики и девочки, казалось, были заняты делом и в доме, и снаружи. Одна группа купалась в озере, и оттуда доносились громкие голоса. На вид – полная идиллия. Мартин и Патрик постучали. Дверь им открыл парень старшего подросткового возраста. Они оба поразились – если бы не мрачный взгляд, они бы его не узнали.

– Привет, Кеннеди.

– Что вам надо? – спросил он враждебным тоном.

Патрик и Мартин не могли перестать его разглядывать. Длинные волосы, постоянно свисавшие на лицо, исчезли. Черная одежда и нездоровый цвет лица – тоже. Стоявший перед ними парень был таким чистеньким и аккуратно подстриженным, что буквально сиял. Однако этот враждебный взгляд был им знаком с того времени, когда они ловили его за угоны машин, хранение наркотиков и многое другое.

– Судя по виду, дела у тебя идут хорошо, Кеннеди? – дружелюбно проговорил Патрик. Ему всегда было жалко этого мальчика.

Кеннеди не удостоил его ответом. Он лишь повторил вопрос:

– Что вам надо?

– Мы хотим поговорить с Якобом. Он в доме?

Кеннеди преградил им путь.

– Что вам от него нужно?

– К тебе это отношения не имеет, – по-прежнему дружелюбно ответил Патрик. – Я спрашиваю еще раз: он в доме?

– Вы должны, черт возьми, прекратить преследовать его. И его семью тоже. Я наслышан о том, что вы пытаетесь сделать, и да будет вам известно, это черт знает что. Но вас постигнет наказание. Бог все видит, он смотрит вам прямо в души.

Мартин и Патрик переглянулись.

– Ну, с этим все образуется, Кеннеди, а сейчас тебе лучше подвинуться.

Тон Патрика стал угрожающим, и после недолгой борьбы со своими чувствами Кеннеди отступил и нехотя впустил их.

– Благодарю, – кратко произнес Мартин и прошел за Патриком через холл. Патрик, казалось, знал, куда им идти.

– Насколько мне помнится, его кабинет находится в конце коридора.

Кеннеди молчаливой тенью следовал за ними на расстоянии двух шагов. Несмотря на жару, Мартина била дрожь.

Они постучались. Когда они вошли, Якоб сидел за письменным столом. Он, казалось, не особенно удивился.

– Ну надо же. Длинная рука закона. Настоящих преступников вы уже всех переловили?

Позади них в дверях продолжал стоять Кеннеди, сжимая кулаки.

– Спасибо, Кеннеди, теперь можешь закрыть за нами дверь.

Он молча подчинился распоряжению, хоть и неохотно.

– Я полагаю, ты знаешь, зачем мы здесь.

Якоб снял офисные очки и наклонился вперед. Вид у него был изможденный.

– Да, около часа назад мне позвонил отец. Он рассказал какую-то безумную историю о том, что мой дорогой кузен утверждает, будто видел убитую девушку у меня дома.

– Эта история безумная? – Патрик наблюдал за Якобом.

– Естественно. – Он постукивал очками по столу. – Зачем бы ей приходить в Вестергорден? Насколько я понимаю, она была туристкой, а усадьба едва ли находится на туристическом маршруте. Что же касается так называемого свидетельства Юхана, то… Ну, вам ведь уже известно, какая у нас в родственном кругу сложилась ситуация. Сольвейг и ее дети, к сожалению, пользуются всеми возможными случаями, чтобы очернить нашу семью. Печально, но у некоторых людей в сердце не Бог, а нечто совсем другое…

– Вполне возможно, – Патрик любезно улыбнулся, – но случилось так, что мы знаем, почему у нее могло быть дело в Вестергордене. – Ему показалось или в глазах Якоба действительно мелькнуло беспокойство? Он продолжил. – Она приехала во Фьельбаку не в качестве туристки, а чтобы поискать свои корни. И возможно, узнать что-нибудь дополнительное об исчезновении матери.

– Своей матери? – озадаченно спросил Якоб.

– Да, она была дочерью Сив Лантин.

Очки звякнули. «Изумление наигранное или все-таки подлинное?» – заинтересовался Мартин, предоставивший вести беседу Патрику, чтобы целиком и полностью сосредоточиться на наблюдении за реакциями Якоба во время разговора.

– Да, вот это новость. Но я по-прежнему не понимаю, какое у нее могло быть дело в Вестергордене?

– Как я сказал, она, похоже, хотела попытаться узнать больше о том, что произошло с ее матерью. И, принимая во внимание, что твой дядя был у полиции главным подозреваемым… – Он не закончил фразу.

– Должен сказать, на мой взгляд, это дикие предположения. Дядя был невиновен, но вы все равно довели его своими инсинуациями до смерти. Ввиду его отсутствия вы теперь явно пытаетесь посадить в тюрьму кого-нибудь другого из нас. Скажите, что за заноза у вас в сердце, которая не дает вам покоя и вызывает такую потребность разрушать то, что создал кто-то другой? Вам колет глаза наша вера и радость, которую мы в ней находим?

Якоб перешел к чтению проповеди, и Мартин понял, почему его так высоко ценят как проповедника. В его мягком, плавно повышавшемся и понижавшемся голосе присутствовало нечто завораживающее.

– Мы просто выполняем свою работу, – резко сказал Патрик.

Ему приходилось сдерживаться, чтобы не показать отвращения ко всему тому, что он считал религиозной чепухой. Правда, даже он не мог не признать, что в Якобе что-то есть, когда он говорит. Более слабые люди, чем он, могли бы легко поддаться этому голосу и увлечься его идеей.

– Значит, ты говоришь, что Таня Шмидт никогда не появлялась в Вестергордене? – продолжил Патрик.

Якоб развел руками.

– Клянусь, что никогда этой девушки не видел. Что-нибудь еще?

Мартин подумал о полученной от Педерсена информации, что Юханнес не покончил с собой. Эта новость могла бы несколько встряхнуть Якоба. Но он знал, что Патрик прав. Они едва успели бы выйти из комнаты, как у остальной части семейства Хульт зазвонили бы телефоны.

– Нет, мы, пожалуй, закончили. Но не могу исключить того, что мы вернемся к тебе позже.

– Это меня не удивляет.

Голос Якоба утратил тон проповедника и вновь стал мягким и спокойным. Мартин как раз собирался взяться за ручку двери, когда та беззвучно распахнулась перед ним. Кеннеди тихо стоял снаружи и открыл дверь точно в нужный момент. Вероятно, он все время подслушивал. Горевший у него в глазах черный огонь рассеивал любые сомнения. Мартин отпрянул перед ненавистью, которую эти глаза излучали. Якоб наверняка скорее научил его тому, что значит «око за око», чем «возлюби ближнего».

⁂

Атмосфера за маленьким столом была тягостная. Впрочем, с тех пор как умер Юханнес, веселой она не бывала никогда.

– Когда все это кончится! – Сольвейг прижала руку к груди. – Вечно мы попадаем в дерьмо. Все будто думают, что мы только и ждем, чтобы нас пнули! Что теперь станут говорить люди? – запричитала она. – Когда услышат, что полиция выкопала Юханнеса! Я-то думала, что, когда они нашли последнюю девочку, разговоры наконец стихнут, а теперь все начнется заново.

– Пусть, черт возьми, болтают! Какое нам дело до того, о чем народ треплется у себя по домам?

Роберт с такой силой загасил сигарету, что перевернулась пепельница. Сольвейг поспешно отдернула альбомы.

– Роберт! Осторожно! Ты можешь прожечь альбомы.

– Твои гребаные альбомы мне осточертели! Ты дни напролет сидишь тут и возишься с этими проклятыми старыми фотографиями! Разве не понимаешь, что те времена давно прошли?! Это было лет сто назад, а ты сидишь, вздыхаешь и возишься со своими чертовыми снимками. Отца уже нет, и ты больше не красавица. Только посмотри на себя!

Роберт схватил альбомы и швырнул их на пол. Сольвейг с криком бросилась за ними и начала собирать разлетевшиеся по полу фотографии. От этого Роберт только еще больше разозлился. Игнорируя умоляющие взгляды Сольвейг, он наклонился, подобрал пачку снимков и принялся рвать их на мелкие кусочки.

– Нет, Роберт, нет, не тронь мои снимки! Роберт, пожалуйста! – Ее рот походил на открытую рану.

– Ты жирная старая баба, поняла?! Отец повесился. Тебе пора это понять!

Юхан, который сидел как приклеенный, при виде разыгравшейся перед ним сцены, встал и крепко взял Роберта за руку. Он выдернул остатки фотографий, которые судорожно сжимал Роберт, и заставил брата слушать.

– Успокойся. Им как раз этого и хочется, ты разве не понимаешь? Чтобы мы набросились друг на друга и наша семья развалилась. Но мы не доставим им такого удовольствия, понял?! Мы должны держаться вместе. Давай, помоги маме собрать альбомы.

Злость Роберта улетучилась, как выпущенный из шара воздух. Он протер глаза и с ужасом посмотрел на развал вокруг. Рыдающая Сольвейг лежала на полу, как большая мягкая гора отчаяния, и между пальцев выглядывали обрывки фотографий. Ее плач раздирал душу. Роберт опустился рядом с матерью на колени и обнял ее. Нежно убрал у нее со лба жирную прядь волос, а потом помог подняться.

– Прости, мама, прости, прости, прости! Я помогу тебе привести альбомы в порядок. Уничтоженные снимки мне не восстановить, но их не так много. Смотри, самые лучшие сохранились. Посмотри здесь на себя, какой ты была красивой.

Он поднял перед ней фотографию. Сольвейг в купальном костюме благопристойного покроя с лентой через плечо, где написано: «Майская королева 1967». Она красива. Рыдания перешли в отдельные всхлипывания. Мать взяла снимок, и на губах у нее проступила улыбка.

– Правда, я была красивой, Роберт?

– Да, мама, правда. Ты здесь самая красивая девушка, какую мне доводилось видеть!

– Ты действительно так считаешь?

Она кокетливо улыбнулась и погладила его по волосам. Он помог ей усесться обратно на стул.

– Да, я так считаю. Честное слово.

Вскоре все было собрано, и Сольвейг опять в полном счастье возилась с альбомами. Юхан кивком пригласил Роберта выйти. Они сели на лестнице перед домом и закурили.

– Черт, Роберт, сейчас нельзя так слетать с катушек.

Роберт молча скреб ногой по гравию. Что ему было говорить?

Юхан глубоко затянулся и с удовольствием медленно выпустил дым изо рта.

– Нам нельзя играть им на руку. Я говорил на полном серьезе. Мы должны держаться вместе.

Роберт по-прежнему молчал. Ему было стыдно. Там, где он водил ногой туда-сюда, в гравии уже образовалась солидная яма. Он бросил в нее сигарету и засыпал песком, что было, по сути, довольно бессмысленным – вокруг на земле валялось множество старых окурков. Через несколько минут он перевел взгляд на Юхана.

– Послушай, ты вот сказал, что видел ту девушку в Вестергордене. – Он посомневался. – Это правда?

Юхан сделал последнюю затяжку и тоже бросил окурок на землю. Потом встал, не глядя на брата.

– Ясен перец, правда, – ответил он и сразу ушел в дом.

Роберт остался сидеть. Впервые в жизни он почувствовал, что между ним и братом образуется пропасть. Это его безумно напугало.

⁂

Вторая половина дня проходила в обманчивом спокойствии. Пока они не узнали дополнительных подробностей об останках Юханнеса, Патрик не хотел предпринимать никаких поспешных шагов, поэтому он просто ожидал телефонного звонка. Но на месте ему не сиделось, и он пошел немного поговорить с Анникой.

– Как у вас идут дела? – Она, как всегда, посмотрела на него поверх края очков.

– Эта жара ситуацию не облегчает. – Произнеся это, он отметил приятный ветерок в комнате Анники. У нее на письменном столе жужжал большой вентилятор, и Патрик от удовольствия прикрыл глаза. – Почему я об этом не подумал? Я ведь покупал Эрике вентилятор для дома, почему же я не купил сюда тоже? Завтра первым делом куплю его, это уж точно.

– Кстати об Эрике, как она там с животом? В такую жару должно быть тяжело.

– Да, пока я не купил вентилятор, она пребывала на грани срыва. К тому же она плохо спит: сводит ноги, невозможно лежать на животе, и все такое, ну, ты сама знаешь.

– Вообще-то я не могу утверждать, что знаю, – произнесла Анника.

Патрик с испугом сообразил, что сказал. У Анники с мужем детей не было, и он никогда не решался выяснять почему. Возможно, они не могли иметь детей, и в таком случае он здорово опростоволосился своим необдуманным замечанием. Она увидела его смущение.

– Не беспокойся. В нашем случае это собственный выбор. Мы никогда особенно не мечтали о детях и прекрасно себя чувствуем, тратя любовь на собак.

Патрик почувствовал, как на лицо вернулась краска.

– Я немного испугался, что оскандалился. В любом случае нам сейчас обоим приходится нелегко, хотя ей, разумеется, труднее. Больше всего хочется, чтобы все это каким-то образом уже осталось позади. К тому же нас в последнее время несколько засидели.

– Засидели? – Анника вопросительно подняла бровь.

– Родственники и знакомые, которые считают, что посетить в июле Фьельбаку отличная идея.

– И они хотят воспользоваться случаем и проявить к вам внимание… – иронично проговорила Анника. – Да-да, знакомо. У нас поначалу была та же проблема с летним домом, пока нам не надоело и мы не сказали всем дармоедам, чтобы они убирались на все четыре стороны. С тех пор они никак не проявлялись, но довольно быстро становится заметно, что ты без них не скучаешь. Настоящие друзья, те приезжают и в ноябре. Остальных можно хоть иметь, хоть не иметь.

– Совершенно справедливо, – согласился Патрик, – но легче сказать, чем сделать. Вообще-то первую компанию Эрика выставила, но теперь мы заполучили следующую порцию гостей и стараемся проявлять гостеприимство. Бедная Эрика целыми днями дома, поэтому ей приходится бегать и их обслуживать. – Он вздохнул.

– Тогда, наверное, тебе нужно немного проявить мужской характер и разобраться с ситуацией.

– Мне? – Патрик обиженно посмотрел на Аннику.

– Да, если пока ты отсиживаешься тут в надежном месте, Эрика до смерти издергивается, тебе, видимо, надо стукнуть кулаком по столу и обеспечить ей немного тишины и покоя. Ей наверняка нелегко. Она ведь привыкла заниматься собственной карьерой, а теперь вдруг оказалась вынужденной целыми днями сидеть дома и предаваться самокопанию, в то время как твоя жизнь продолжает идти по накатанным рельсам.

– Я под таким углом это не рассматривал, – сконфуженно признался Патрик.

– Подозревала, что не рассматривал. Поэтому сегодня вечером ты должен вышвырнуть гостей, что бы там ни шептал тебе на ухо Лютер. А потом как следует поухаживать за будущей мамой. Ты хоть спрашивал ее о том, каково ей целыми днями сидеть дома одной? Думаю, она едва ли в силах выходить куда-нибудь в такую жару и практически привязана к дому.

– Да, – уже прошептал Патрик.

Ему казалось, будто его переехали катком. Горло перехватило от страха. Не требовалось быть гением, чтобы понять, что Анника права. Смесь недальновидного эгоизма и привычки с головой уходить в работу привела к тому, что он даже не задумывался над тем, каково приходится Эрике. Он принимал как данное, что ей приятно находиться в отпуске и иметь возможность полностью отдаваться беременности. Особенно его смущало то, что он ведь хорошо знает Эрику. Знает, как важно для нее заниматься чем-нибудь существенным и что слоняться без дела – это не по ней. Однако самообман его очень устраивал.

– Ну, не поехать ли тебе домой пораньше, чтобы позаботиться об Эрике?

– Но я должен ждать звонка, – вырвалось у него автоматически, и взгляд Анники тотчас показал ему, что ответ совершенно неправильный.

– Ты хочешь сказать, что твой мобильный телефон работает только в стенах отделения? Несколько ограниченный радиус действия для мобильного телефона, ты не находишь?

– Да, – измученно простонал Патрик. Он вскочил со стула. – Тогда я, пожалуй, поеду домой. Если позвонят, ты переключишь на мобильный…

Анника смотрела на него, как на умственно отсталого, и он попятился к двери. Будь у него шапка, он держал бы ее в руках и кланялся…

Но из-за непредвиденных событий отправиться домой ему удалось только через час.

⁂

Эрнст стоял в торговом центре, выбирая булочки к кофе. Вначале он собирался в пекарню, но длинная очередь заставила его поменять планы.

В процессе выбора между булочками с корицей и шоколадными пирожными его внимание привлек страшный шум на верхнем этаже. Он отложил пирожные и пошел посмотреть. Торговый центр располагался на трех этажах. На нижнем этаже находились ресторан, газетный киоск и книжный магазин, на втором – бакалейные товары, а на третьем – одежда, обувь и подарки. Возле кассы стояли две женщины и вырывали друг у друга сумку. У одной женщины на груди имелся бейджик, показывавший, что она принадлежит к персоналу, а вторая женщина походила на персонаж из русского низкобюджетного фильма. Мини-юбка, носки в сеточку, майка, которая подошла бы двенадцатилетней девочке, и достаточно краски на лице, чтобы выглядеть как цветовая палитра фирмы «Beckers»[17].

– Нет, нет, моя сумка! – истошно кричала женщина на ломаном английском.

– Я видела, вы что-то взяли, – отвечала продавщица, тоже по-английски, но с типичной для шведского языка интонацией. Увидев Эрнста, она явно испытала облегчение.

– Слава богу, арестуйте эту женщину. Я видела, как она ходила по магазину и клала вещи в сумку, а потом нагло попыталась их просто вынести отсюда.

Эрнст не колебался. В два больших шага он оказался рядом и взял подозреваемую воровку за руку. Поскольку английского он не знал, он даже не озаботился тем, чтобы задавать вопросы. Он резко вырвал вместительную сумку из рук женщины и просто-напросто вывалил содержимое на пол. Из сумки выпали фен, электробритва, электрическая зубная щетка и, по какой-то необъяснимой причине, керамический поросенок с венком на голове.

– Ну, что вы об этом скажете? – проговорил Эрнст по-шведски. Продавщица перевела.

Женщина лишь качала головой, пытаясь сделать вид, будто ничего не произошло.

– I know nothing. Speak to my boyfriend, he will fix this. He is boss of the police!

– Что говорит эта баба? – прошипел Эрнст. Его задевала необходимость полагаться на женщин, чтобы ему помогли с языком.

– Говорит, что ничего не знает. И что вам надо связаться с ее мужчиной. Мол, он начальник полиции…

Продавщица растерянно смотрела то на Эрнста, то на женщину, которая теперь стояла с улыбкой превосходства на лице.

– О да, ей представится возможность поговорить с полицией. Тогда посмотрим, будет ли она продолжать трепаться насчет «начальника». Такие шутки, может, проходят в России, или откуда там вы, дамочка, черт возьми, приехали, но вот увидите, здесь этот номер не пройдет! – закричал он, придвинув лицо почти вплотную к лицу женщины. Она ничего не понимала, но впервые выглядела несколько неуверенной.

Эрнст грубо потащил ее из магазина, через улицу, в сторону здания полиции. Женщина, чуть не падая, волоклась за ним на высоких каблуках, и проезжавшие машины притормаживали, чтобы понаблюдать за этим спектаклем. Анника смотрела с выпученными глазами, когда он несся мимо приемной.

– Мелльберг! – заорал Эрнст так, что эхо разнеслось по всему коридору.

Патрик, Мартин и Йоста высунули головы, чтобы посмотреть, что происходит.

– Мелльберг, иди сюда, у меня тут твоя невеста! – снова прокричал Эрнст в сторону кабинета Мелльберга. Он мысленно посмеивался. Сейчас она влипнет по полной. Однако отсутствие реакции из кабинета Бертиля настораживало, и Эрнст начал думать, не успел ли тот уйти, пока он ходил в магазин. – Мелльберг? – прокричал он в третий раз, уже с несколько меньшим энтузиазмом по поводу плана заставить женщину поплатиться за свое вранье.

По прошествии очень долгой минуты, когда Эрнст стоял посреди коридора, крепко держа женщину, а все смотрели на него выпученными глазами, из своего кабинета показался Мелльберг. Упершись взглядом в пол, Эрнст с ощущением нарастающего волнения в животе осознал, что история, пожалуй, будет развиваться не так изумительно, как он рассчитывал.

– Бертиль! – Женщина вырвалась и побежала к Мелльбергу, который застыл, точно косуля под прожектором. Поскольку женщина была сантиметров на двадцать выше его, выглядело, мягко говоря, забавно, когда она заключила его в объятия. Эрнст лишь разинул рот. Чувствуя, что готов провалиться сквозь землю, он решил сразу начать составлять заявление об уходе – пока его не выгнали. Он с ужасом понял, что многолетнее целенаправленное заискивание перед шефом свелось на нет одним-единственным злосчастным поступком.

Женщина выпустила Мелльберга из объятий и развернулась, чтобы обвиняюще указать на Эрнста, который сконфуженно стоял, держа ее сумку.

– This brutal man put his hand on me! He say I steal! Oh, Bertil, you must help your poor Irina![18]

Мелльберг неловко похлопал ее по плечу, для чего ему потребовалось поднять руку примерно до уровня собственного носа.

– You go home, Irina, OK? To house. I come later. OK?[19]

Английский в лучшем случае можно было назвать сбивчивым, но она поняла, что он сказал, и ее это не удовлетворило.

– No, Bertil. I stay here. You talk to that man, and I stay here and see you work, OK?[20]

Он решительно помотал головой и мягко, но твердой рукой отодвинул ее от себя. Она беспокойно обернулась и проговорила:

– But Bertil, honey, Irina not steal, OK?[21]

Затем, бросив на Эрнста последний злобно торжествующий взгляд, она горделиво удалилась на своих высоких каблуках. Эрнст, в свою очередь, по-прежнему неотрывно смотрел на ковер, не решаясь встретиться взглядом с Мелльбергом.

– Лундгрен! Ко мне в кабинет!

Для Эрнста это прозвучало, как трубы Судного дня. Он послушно потрусил следом за Мелльбергом. В коридор по-прежнему высовывались головы с разинутыми ртами. Теперь они, по крайней мере, знали, с чем связаны у шефа перепады в настроении…

– Будь добр, расскажи, что произошло, – сказал Мелльберг.

Эрнст слабо кивнул. Его лоб заливал пот – на этот раз не из-за жары.

Он рассказал о шуме в торговом центре и как он увидел женщину, боровшуюся с продавщицей за сумку. Дрожащим голосом он сообщил, как вытряхнул из сумки содержимое и что там лежали неоплаченные товары. Умолкнув, он стал ждать приговора. К его удивлению, Мелльберг откинулся на спинку кресла с глубоким вздохом.

– Да, я влип в жуткий переплет. – Немного поколебавшись, он наклонился, выдвинул ящик и достал нечто, что он бросил на стол в сторону Эрнста. – Вот чего я ожидал. Страница три.

Эрнст с любопытством взял нечто напоминавшее классный альбом, и пролистал до третьей страницы. Страницы были заполнены фотографиями женщин с краткими сведениями о росте, весе, цвете глаз и интересах. Он внезапно сообразил, кто такая Ирина – «жена по почте». Правда, сходства между реальной Ириной и ее портретом и имеющейся о ней в каталоге информацией было немного. На картинке она сбросила минимум десять лет, десять килограммов веса и килограмм краски. Выглядела красивой и невинной и с широкой улыбкой смотрела в объектив. Эрнст посмотрел на портрет, а потом на Мелльберга, который развел руками.

– ВОТ ЧЕГО я ожидал. Мы год переписывались, и я едва мог дождаться, когда заполучу домой ее. – Он кивнул на лежащий на коленях у Эрнста каталог. – А потом она приехала. – Он вздохнул. – Проклятье, меня точно холодным душем окатило. И сразу началось: «Бертиль, дорогой, купи это, купи то». Даже застал ее за тем, что она копалась в моем бумажнике, когда думала, что я не вижу. Да, черт возьми, какой переплет!

Он похлопал себя по тщательно прикрытой волосами лысине, и Эрнст отметил, что Мелльберга, который еще недавно заботился о своей внешности, больше нет. Рубашка опять в пятнах, а следы пота под мышками напоминают по размеру небольшие тарелки. Это в каком-то смысле внушало уверенность. Все возвращается на круги своя.

– Я полагаюсь на то, что ты не станешь об этом трепаться.

Мелльберг погрозил Эрнсту пальцем, и тот рьяно замотал головой. Он не скажет ни слова. На него нахлынуло облегчение – его все-таки не выгонят.

– Тогда забудем об этом маленьком инциденте? Я уж как-нибудь разберусь. Она улетит домой первым же самолетом.

Эрнст встал и, кланяясь, попятился к двери.

– И скажи там народу, чтобы они кончали шушукаться и занялись лучше каким-нибудь нормальным делом.

Услышав суровый тон Мелльберга, Эрнст широко улыбнулся. Шеф снова на коне.

⁂

Если у него и имелись сомнения относительно справедливости утверждений Анники, то они рассеялись, едва он переступил порог дома. Эрика просто рухнула к нему в объятия, и он увидел пелену усталости на ее лице. Он вновь ощутил угрызения совести. Ему следовало проявлять больше чуткости, больше внимания к душевному состоянию Эрики. Вместо этого он, как всегда, зарылся в работу и позволил ей бродить в четырех стенах без какого-нибудь разумного занятия.

– Где они? – прошептал он.

– В саду, – шепотом ответила Эрика. – О, Патрик, я не вынесу, если они останутся еще на день. Они весь день просидели на заднице в ожидании, что я буду их обслуживать. У меня больше нет сил.

Она обмякла в его руках, и он погладил ее по голове.

– Не беспокойся, я с этим разберусь. Я сожалею, мне не следовало так много работать в последнюю неделю.

– Ты же спрашивал, и я отказалась. И потом, у тебя ведь не было выбора, – пробормотала Эрика ему в рубашку.

Несмотря на угрызения совести, он все-таки был склонен согласиться. Как он мог поступить иначе, когда пропала девушка, и ее, возможно, держат в плену. Впрочем, он должен ставить на первое место Эрику, ее здоровье и здоровье ребенка.

– Вообще-то я в отделении не один. Могу кое-что перепоручать другим. Но сперва нам надо решить более срочную проблему.

Он освободился от Эрики, сделал глубокий вдох и вышел в сад.

– Привет. Хорошо провели время?

Йорген и Мадде повернули к нему неонового цвета носы и радостно закивали. «Черт бы вас побрал, хорошо им тут, видите ли, – подумал он, – с полным-то обслуживанием, похоже, они думают, что здесь какая-то долбаная гостиница».

– Послушайте, я разрешил вашу дилемму. Я сегодня обзвонил разные места. В «Гранд-отеле» имеются свободные номера в связи с тем, что многие покинули Фьельбаку, но поскольку вы, похоже, путешествуете с довольно скромным бюджетом, это, возможно, неактуально?

Йорген и Мадде, которые на мгновение, казалось, заволновались, поспешно согласились. Да, это неактуально.

– Но, – произнес Патрик и с удовлетворением увидел, как у них на лбах появились озабоченные морщины, – я позвонил также в хостел на острове Вальё, и, представляете, у них тоже есть места! Здорово, правда? Дешево, чисто и красиво. Лучше и быть не может!

Он сложил ладони в преувеличенном восхищении и предупредил возражения, которые, он видел, уже формировались на губах у гостей.

– Учитывая, что катер отходит от площади Ингрид Бергман через час, будет лучше, если вы сразу начнете собирать вещи.

Йорген начал что-то говорить, но Патрик протестующее поднял руки.

– Нет-нет, не стоит благодарности. Никаких особых хлопот мне это не доставило. Потребовалась всего пара звонков.

Он с ухмылкой ушел на кухню, где через окно подслушивала Эрика. Они хлопнули друг друга по ладоням, с трудом удерживаясь от того, чтобы не захихикать.

– Изящно, – с восхищением прошептала Эрика. – Я не знала, что живу с мыслителем масштаба Макиавелли!

– Ты еще многого обо мне не знаешь, дорогая, – сказал он. – Я, понимаешь ли, очень сложный человек…

– Вот как. А я-то всегда считала тебя довольно ограниченным, – задиристо улыбнулась она.

– Не будь у меня на пути этого шара, ты бы сразу увидела, насколько я ограниченный, – игриво ответил Патрик, почувствовав, как от их любовной пикировки стало отпускать напряжение.

Он вновь обрел серьезность.

– Ты ничего больше не слышала от Анны?

Улыбка исчезла с лица Эрики.

– Нет, ни звука. Я сходила проверить на пристань, и их там больше нет.

– Думаешь, она уехала домой?

– Не знаю. Либо уехала, либо они двинулись дальше вдоль берега. Но знаешь, у меня больше нет сил проявлять интерес. Мне чертовски надоели ее обидчивость и привычка дуться, как только я скажу что-нибудь не так.

Она вздохнула и начала говорить что-то еще, но их прервали Йорген и Мадде, которые с мрачным видом пронеслись мимо них, чтобы идти собирать свои принадлежности.

Немного позже, когда Патрик отвез недовольных отпускников к катеру, они уселись на веранде, наслаждаясь тишиной. Стремясь угодить Эрике и по-прежнему сознавая, что нужно многое компенсировать, Патрик массировал ее опухшие ноги, а она вздыхала от удовольствия. Мысли об убитых девушках и исчезнувшей Йенни Мёллер он задвинул далеко-далеко в подкорку. Душе необходимо иногда давать отдых.

⁂

Телефонный звонок раздался утром. В качестве части плана по лучшей заботе об Эрике Патрик решил задержаться дома подольше, и, когда позвонил Педерсен, они спокойно завтракали в саду. Посмотрев на Эрику извиняющимся взглядом, Патрик встал из-за стола, но она лишь с улыбкой махнула ему рукой. Она выглядела уже гораздо более довольной.

– У тебя есть что-нибудь интересное? – спросил Патрик.

– Пожалуй, можно смело сказать, что да. Если мы начнем с причины смерти Юханнеса Хульта, то мое первое наблюдение оказалось полностью корректным. Юханнес не повесился. Если ты возразишь, что его нашли на полу с удавкой вокруг шеи, то я отвечу: удавку поместили туда уже после наступления смерти. Причиной смерти на самом деле явился сильный удар по затылку жестким предметом, правда, не тупым, а с острым краем. У него также имеется рубленая рана на челюсти, что может указывать на удар спереди тоже.

– Значит, нет никаких сомнений в том, что речь идет об убийстве? – Патрик крепко сжал трубку.

– Да, такую рану он нанести себе сам не мог.

– И как давно он был убит?

– Трудно сказать. Но он долго пролежал в земле. Я предполагаю, что время смерти довольно хорошо совпадает с датой, когда считалось, что он повесился. Так что его положили туда не задним числом, если тебя интересует это, – проговорил Педерсен веселым тоном.

Последовало недолгое молчание, пока Патрик обдумывал слова Педерсена. Потом его вдруг осенило.

– Ты намекнул, что, обследуя Юханнеса, обнаружил что-то еще. Что же?

– Да, это вам понравится. У нас тут на лето взята временная сотрудница, которая проявляет излишнее усердие, и ей взбрело в голову взять у Юханнеса пробу ДНК, раз уж его все равно выкопали, и сравнить с анализом спермы, которую обнаружили на Тане Шмидт.

– И? – Патрик слышал собственное тяжелое дыхание, полное надежды.

– Черт побери, ты не поверишь, но там присутствует родство! Убивший Таню Шмидт совершенно точно приходится Юханнесу Хульту родственником.

Патрик никогда прежде не слышал, чтобы корректный Педерсен ругался, но сейчас он готов был согласиться с его крепким выражением. Действительно, черт побери. Он секунду собирался с мыслями, потом спросил:

– А вы можете увидеть, в каком родстве они состоят? – Сердце тяжело ухало у него в груди.

– Да, мы сейчас этим занимаемся. Но требуется больше материала для сравнения, поэтому сейчас твоя задача взять образцы крови у всех известных членов семьи Хульт.

– У всех? – произнес Патрик, почувствовав дрожь в коленях при одной мысли, как отнесется к такому вторжению в их частную жизнь клан.

Поблагодарив за информацию, он вернулся к столу, за которым Эрика сидела, точно мадонна, с колышущимися под белой ночной рубашкой формами и распущенными светлыми волосами. От нее у него по-прежнему захватывало дух.

– Поезжай. – Она снова помахала ему рукой, и он благодарно поцеловал ее в щеку.

– У тебя сегодня есть чем заняться? – спросил он.

– Преимущество требовательных гостей состоит в том, что я мечтаю провести день в лени. Иными словами, я решила сегодня вообще ничего не делать. Буду лежать в саду, читать и есть что-нибудь вкусное.

– Отличный план. А я постараюсь сегодня тоже вернуться пораньше. Обещаю быть дома не позже четырех.

– Ну, как сможешь, так сможешь. Приедешь, когда получится. Отправляйся, я же вижу, что у тебя земля горит под ногами.

⁂

Когда он двадцатью минутами позже появился в отделении, остальные сидели на кухне и пили кофе. С чувством вины он осознал, что приехал немного позже, чем рассчитывал.

– Привет, Хедстрём, ты что, сегодня забыл поставить будильник?

Эрнст, полностью восстановивший уверенность в себе после событий вчерашнего дня, придал своему тону максимум надменности.

– Да нет, скорее взял пару часов в счет переработки. Будущая мама тоже требует немного заботы, – ответил Патрик, подмигивая Аннике, которая ненадолго покинула свой пост.

– М-да, в привилегии шефа, видимо, входит возможность подольше поспать, если есть желание, – не удержался от комментария Эрнст.

– Я, конечно, отвечаю за это расследование, но я вовсе не шеф, – мягко заметил Патрик. Взгляды, которые бросала на Эрнста Анника, были далеко не столь мягкими.

– И как ответственный за расследование хочу сообщить вам кое-какие новости и дать новое задание, – продолжил Патрик.

Он рассказал о том, что узнал от Педерсена, и на кухне отделения полиции Танумсхеде ненадолго воцарилось торжествующее настроение.

– Значит, круг быстро сузился до четверых, – сказал Йоста. – Юхан, Роберт, Якоб и Габриэль.

– Да, и не забудь, где Таню видели в последний раз, – добавил Мартин.

– По словам Юхана, – напомнил Эрнст. – Не забывай, что это утверждает Юхан. Лично я предпочел бы сперва найти несколько более надежного свидетеля.

– Да, но ведь Линда тоже говорит, что они в тот вечер кого-то видели, поэтому…

– Теперь это не играет никакой роли, – прервал спор Эрнста с Мартином Патрик, – как только мы пригласим всех членов семьи Хульт и проведем тесты ДНК, строить догадки больше не потребуется. Мы будем знать. По пути сюда я позвонил и запросил необходимые разрешения. Всем известно, почему мы торопимся, так что я жду санкции прокурора в любую минуту.

Он налил себе кофе и подсел к остальным. Мобильный телефон он положил посреди стола, и никто не мог удержаться от того, чтобы на него не коситься.

– А как вам вчерашний спектакль?

Эрнст захохотал и быстро забыл про обещание не трепаться о том, что ему поведал Мелльберг. К этому времени все уже слышали о «невесте по почте», а подобной сплетни у них не было целую вечность, так что теперь ей предстояло надолго стать предметом обсуждения вне зоны слышимости для шефа.

– Да, черт возьми, – смеялся Йоста. – Если тебе так отчаянно хочется бабу, что приходится заказывать ее по каталогу, то винить остается только самого себя.

– Какую физиономию он, наверное, состроил, забирая ее в аэропорту, когда понял, что его ожидания, мягко говоря, не оправдались! – Анника хохотала от души. Смеяться над несчастьем другого казалось не столь ужасным, если мишенью был Мелльберг.

– Но должен сказать, на лаврах она не почивала. Прямым ходом рванула в магазин и набрала полную сумку. Причем воровала, похоже, без разбора, главное, чтобы там имелся приличный ценник, – веселился Эрнст. – Кстати о воровстве. Можете себе представить такое? Старик Перссон, которого мы с Йостой вчера посещали, рассказал, что какой-то идиот имел обыкновение воровать у него это проклятое удобрение. Каждый раз, когда он заказывал новую порцию, у него похищали пару больших мешков. Представляете, до чего народ жаден, если прет мешки с дерьмом? Конечно, это дерьмо довольно дорогое, но тем не менее… – Он ударил себя по коленям. – Да, черт подери, – произнес он, вытирая выступившую от смеха слезу. Тут до него дошло, что все вокруг молчат.

– Что ты сказал? – произнес Патрик голосом, не предвещавшим ничего хорошего. Эрнсту уже доводилось слышать его в последний раз несколько дней назад, и он понял, что опять оскандалился.

– Ну, он сказал, что кто-то имел обыкновение воровать у него мешки.

– А принимая во внимание, что ближе всего к нему находится Вестергорден, тебе не пришло в голову, что эта информация может оказаться важной?

Голос был таким холодным, что у Эрнста побежал мороз по коже. Патрик перевел взгляд на Йосту.

– Ты это слышал, Йоста?

– Нет, должно быть, фермер сказал это, пока я на пару минут отлучался в туалет. – Он сердито уставился на Эрнста.

– Я об этом не подумал, – раздраженно сказал Эрнст. – Нельзя же, черт подери, помнить все.

– Это как раз, черт подери, и требуется. Но об этом мы поговорим позже, сейчас вопрос в том, что это для нас означает.

Мартин поднял руку, будто сидел в школе:

– Только мне одному кажется, что у нас в качестве подозреваемого все отчетливее вырисовывается Якоб? – Никто не ответил, поэтому он пояснил: – Во-первых, у нас есть показания, хоть и от сомнительного источника, согласно которым Таня непосредственно перед исчезновением была в Вестергордене. Во-вторых, ДНК с тела Тани указывает на кого-то из родственников Юханнеса, а в‐третьих, мешки похищались с хутора, который находится буквально по соседству с Вестергорденом. На мой взгляд, этого достаточно для того, чтобы привезти его сюда для небольшой беседы, а тем временем осмотреть его владения.

Все остальные по-прежнему молчали, поэтому Мартин продолжил аргументировать:

– Как ты сам сказал, Патрик, нам надо спешить. Мы ничего не теряем, если просто немного посмотрим вокруг и зажмем Якоба в тиски. Потерять мы можем только в случае, если ничего не будем предпринимать. Конечно, мы получим ответ, когда всех протестируем и сравним ДНК, но мы не можем все это время просто сидеть и плевать в потолок. Нам надо что-то делать!

– Мартин прав, – в конце концов сказал Патрик. – У нас достаточно причин, чтобы стоило с ним поговорить, и осмотреть Вестергорден тоже не повредит. Мы поступим так: мы с Йостой поедем и заберем Якоба, Мартин, ты свяжешься с Уддеваллой и попросишь подкрепление для проведения в его владениях обыска. Попроси Мелльберга помочь получить разрешения, но проследи за тем, чтобы они распространялись не только на жилой дом, но и на остальные постройки тоже. Связь при необходимости будем держать через Аннику. О’кей? Что-нибудь неясно?

– Да, а как мы поступим с образцами крови? – спросил Мартин.

– Черт, забыл… Нам нужно разделиться. – Патрик ненадолго задумался. – Мартин, ты можешь это тоже взять на себя, если получишь помощь из Уддеваллы? – Мартин кивнул. – Отлично, тогда свяжись еще с поликлиникой во Фьельбаке и возьми с собой оттуда кого-нибудь, кто сможет взять кровь. И потом проследи, черт возьми, чтобы кровь правильно пометили и с быстротой молнии доставили Педерсену. Вроде все, тогда вперед. И не забывайте, почему мы спешим!

– А что делать мне? – Эрнст усмотрел шанс вновь выйти из немилости.

– Ты останешься здесь, – заявил Патрик, не тратя лишних слов на обсуждение.

Эрнст поворчал, но он знал, когда лучше промолчать. Однако когда все это закончится, он серьезно поговорит с Мелльбергом. Ничего уж такого чертовски страшного не произошло. Он ведь всего лишь человек, разве нет?

⁂

Сердце Мариты переполняла гордость. Служба на открытом воздухе проходила, как всегда, великолепно, и в центре находился ее Якоб. Прямой и сильный, он уверенным голосом проповедовал слово Божье. Народу собралось много. Помимо большинства обитателей хутора – некоторые, правда, еще не увидели свет и отказались – пришла еще сотня верных сторонников. Они сидели на траве, устремив взгляды на Якоба, который встал на своем обычном месте, на скале, спиной к озеру. Вокруг них тесным кольцом возвышались березы, дававшие тень, когда жара становилась непереносимой, и шелестевшие, словно аккомпанируя мелодичному голосу Якоба. Иногда Марита с трудом верила своему счастью – мужчина, на которого все смотрят восхищенными взглядами, выбрал именно ее.

Когда она встретилась с Якобом, ей было всего семнадцать лет. Якобу было двадцать три, и он уже имел репутацию одного из столпов прихода. Отчасти благодаря деду, чья слава отбрасывала на него свой свет, но в основном благодаря его собственному обаянию. Необычное сочетание мягкости и силы придавало ему притягательность, которую было невозможно не чувствовать. Ее родители, а тем самым и она долго жили в этом приходе и никогда не пропускали ни одного богослужения. Еще прежде чем они пошли на первое богослужение, которое предстояло вести Якобу Хульту, Марита ощущала волнение, словно предчувствуя, что что-то должно произойти. И произошло. Она не сводила с него взгляда и не могла оторвать глаз от его уст, откуда с легкостью текущей воды лилось слово Божье. Когда он начал встречаться с ней взглядом, она принялась молить Бога, лихорадочно упрашивая, взывая. Твердо усвоившая, что нельзя ничего просить для себя, она просила о чем-то таком житейском, как о мужчине. Она не могла остановиться. Невзирая на то что она чувствовала, как жар чистилища начинает обжигать ее в погоне за грешницей, она продолжала лихорадочно просить и прекратила лишь тогда, когда поняла, что он с удовольствием остановил на ней взгляд.

Вообще-то она не понимала, почему Якоб выбрал в жены ее. Она знала, что внешность у нее всегда была самая заурядная, а по характеру она молчаливая и замкнутая. Но он выбрал ее, и в тот день, когда они поженились, она пообещала себе никогда не размышлять над волей Бога и не ставить ее под сомнение. Он, очевидно, узрел их обоих в толпе и посчитал, что получится хорошо, – этим ей и оставалось довольствоваться. Возможно, такому сильному человеку, как Якоб, требовалась слабая вторая половина, чтобы его не изнуряло сопротивление. Откуда ей было знать.

Сидевшие рядом с ней на земле дети беспокойно завертелись. Марита сердито шикнула на них. Она знала, что им не терпится побегать и поиграть, но для этого потом будет время, а сейчас они должны слушать отца, проповедующего слово Божье.

– Вера проверяется, когда мы встречаемся с трудностями. Но при этом она и укрепляется. Без сопротивления вера ослабевает, и нас посещают пресыщение и апатия. Мы начинаем забывать, почему следует обращаться к Богу за благословением. И вскоре мы уже сбиваемся с истинного пути. Мне самому в последнее время пришлось, как вы знаете, выдержать испытания. И моей семье тоже. Злые силы стремятся испытать нашу веру. Но это обречено на провал. Ибо моя вера только укрепилась. Она стала настолько сильной, что силам зла меня не достичь. Слава Господу, наделяющему меня такой силой!

Он возвел руки к небу, и собравшиеся воскликнули: «Аллилуйя!» с лицами, сияющими от радости и убежденности. Марита тоже возвела руки к небу и возблагодарила Бога. Слова Якоба заставили ее забыть трудности последних недель. Она полагается на него и полагается на Господа, и, если только они будут вместе, ничто не сможет их поколебать.

Когда Якоб вскоре завершил богослужение, его окружила толпа людей. Всем хотелось взять его за руку, поблагодарить и выразить поддержку. Все, казалось, испытывали потребность прикоснуться к нему и унести с собой таким образом часть его спокойствия и убежденности. Всем хотелось заполучить частицу его. Но Марита держалась на заднем плане, торжествующе сознавая, что Якоб принадлежит ей. Иногда она с чувством стыда задумывалась, не грешно ли ощущать такое желание владеть своим мужем, хотеть, чтобы ей принадлежала каждая его клеточка, но она всегда отбрасывала подобные мысли. Совершенно очевидно, что они вместе по воле Господа, и это едва ли может быть неправильным.

Когда толпа вокруг Якоба начала рассеиваться, Марита взяла детей за руки и подошла к нему. Она так хорошо его знала и видела, что наполнявшее его во время богослужения пошло на убыль, и в глазах появилась усталость.

– Давай поедем домой, Якоб.

– Не сразу, Марита. Я должен сперва кое-что сделать.

– Это может подождать до завтра. Я забираю тебя домой, чтобы ты мог отдохнуть, я вижу, что ты устал.

Он улыбнулся и взял ее за руку.

– Ты, как всегда, права, моя мудрая жена. Я только заберу из кабинета свои вещи, и поедем.

Они уже двинулись в сторону дома, когда им навстречу показались двое мужчин. Поначалу они не видели, кто это, поскольку солнце светило им прямо в глаза, но, подойдя ближе, Якоб издал раздраженный стон.

– Что вам теперь надо?

Марита с недоумением переводила взгляд с Якоба на мужчин и обратно, пока по тону мужа не поняла, что это, должно быть, полицейские. Она посмотрела на них с ненавистью – они за последнее время причинили Якобу и всей семье столько неприятностей.

– Якоб, мы хотим с тобой немного поговорить.

– Что, скажите на милость, я могу добавить к тому, что сказал вчера? – Он вздохнул. – Ну хорошо, лучше уж с этим покончить. Давайте пройдем в мой кабинет.

Полицейские не двинулись с места. Они озабоченно поглядывали на детей, и Марита заподозрила неладное. Она инстинктивно притянула детей к себе.

– Не здесь. Нам бы хотелось поговорить с тобой в отделении полиции.

Произнес это более молодой полицейский. Тот, что постарше, стоял чуть в стороне, с серьезным видом наблюдая за Якобом. Страх сковал ей сердце. Воистину приближаются силы зла, в точности как сказал во время проповеди Якоб.

Лето 1979 года

Она поняла: второй девушки больше нет. В темноте из своего угла она услышала ее последний вздох и, сцепив руки, исступленно молила Бога принять ее подругу по несчастью. В каком-то смысле она ей завидовала. Завидовала тому, что ей больше не придется страдать.

Девушка была рядом, когда ей становилось невмоготу. Страх поначалу парализовывал ее, но обвивавшие ее руки девушки и тепло ее тела странным образом придавали уверенность. И все же она не всегда проявляла доброту. Борьба за выживание вынужденно объединяла их, но и разводила. Сама она сохраняла надежду, а вторая девушка нет, и она знала, что временами ненавидела ее за это. Как же она могла позволить надежде ускользнуть? Всю жизнь ей внушали, что из каждой невозможной ситуации есть выход, так почему же с этой будет по-другому? Внутренним зрением она видела лица отца и матери и нисколько не сомневалась в том, что они скоро найдут ее.

Бедная вторая девушка. У нее ничего не было. Едва ощутив в темноте ее теплое тело, она сразу поняла, кто перед ней, но они никогда не говорили о жизни там, наверху, и по молчаливому соглашению не называли друг друга по именам. Это слишком напоминало нормальную жизнь, и им было не вынести этого бремени. Но она рассказала о дочери – единственный раз, когда ее голос оживился.

Чтобы сцепить руки и молиться за ушедшую девушку, требовались нечеловеческие усилия. Конечности не слушались ее, но, собрав остатки сил, она чистым усилием воли сумела почти правильно свести неуправляемые ладони в молитве.

Со страшной болью она терпеливо ждала в темноте. Теперь это только вопрос времени, и они найдут ее, мать и отец. Скоро…

– Ладно, я поеду с вами в отделение, – раздраженно сказал Якоб. – Но на этом все! Вы слышите?

Уголком глаза Марита заметила, что приближается Кеннеди. Она всегда испытывала к нему неприязнь. В его глазах было что-то жуткое, смешивавшееся с обожанием, когда он смотрел на Якоба. Но когда она рассказала о своих ощущениях Якобу, тот сделал ей выговор. Кеннеди – несчастный ребенок, который наконец начал обретать покой в душе. Ему требуются любовь и забота, а не подозрительность. Однако полностью беспокойство ее не покинуло. Одним движением руки Якоб заставил Кеннеди нехотя попятиться и уйти обратно к дому. «Он точно сторожевой пес, стремящийся защитить хозяина», – подумала Марита.

Якоб повернулся к ней и взял ее лицо в ладони.

– Поезжай с детьми домой. Ничего страшного. Полицейские просто хотят немного добавить огня костру, который их самих же и поглотит.

Он улыбнулся, чтобы смягчить свои слова, но она прижала детей еще крепче. Они с беспокойством переводили взгляды с нее на Якоба, по-детски ощущая, что что-то нарушает равновесие в их мире.

Тут снова заговорил полицейский помоложе, на это раз с несколько смущенным видом.

– Я посоветовал бы вам до вечера не ехать с детьми домой. Мы… – он заколебался, – мы будем во второй половине дня проводить у вас обыск.

– Чем это вы, по-вашему, занимаетесь? – Якоб был настолько возмущен, что слова застревали у него в горле.

Марита почувствовала, как дети беспокойно зашевелились. Они не привыкли слышать, чтобы отец повышал голос.

– Мы тебе объясним, но в отделении. Тогда поехали?

Не желая еще больше волновать детей, Якоб покорно кивнул. Он погладил детей по головам, поцеловал Мариту в щеку и пошел между двумя полицейскими к их машине.

Когда полицейские увезли Якоба, она стояла, словно остолбенев, и смотрела им вслед. Возле дома Кеннеди тоже стоял и смотрел. Глаза у него были чернее ночи.

⁂

В господском доме тоже бушевали эмоции.

– Я позвоню своему адвокату! Это чистое безумие! Брать у нас образцы крови и обращаться с нами как с примитивными уголовниками!

Габриэль настолько разозлился, что рука на ручке двери дрожала. Первым на лестнице стоял Мартин и спокойно смотрел Габриэлю в глаза. Позади него стоял районный врач Фьельбаки, доктор Якобссон, и обливался потом. Его крупное тучное тело плохо подходило для установившейся жаркой погоды, но главная причина текшего у него по лбу пота заключалась в том, что он находил ситуацию крайне неприятной.

– Пожалуйста, звоните, только опишите ему, какие у нас с собой документы, и он наверняка объяснит вам, что мы в своем праве. Если же он не сможет прибыть сюда в течение пятнадцати минут, учитывая крайнюю срочность дела, мы имеем право выполнить означенное решение без его присутствия.

Мартин сознательно говорил максимально бюрократическим языком, полагая, что такой язык доходит до Габриэля лучше всего. И действительно сработало – Габриэль нехотя впустил их в дом. Он взял предъявленные Мартином бумаги и сразу отправился звонить. Мартин помахал рукой двум прибывшим из Уддеваллы в качестве подкрепления полицейским, чтобы они заходили, и приготовился к некоторому ожиданию. Габриэль, жестикулируя, возмущенно говорил по телефону, и через несколько минут вернулся к ним в холл.

– Он будет здесь через десять минут, – мрачно сообщил Габриэль.

– Отлично. Где ваши жена и дочь? Мы должны взять кровь у них тоже.

– На конюшне.

– Ты можешь их привести? – спросил Мартин одного из полицейских.

– Конечно. Где находится конюшня?

– Мимо левого флигеля идет тропинка. Ступайте по ней и метров через двести увидите конюшню. – Хотя все его жесты отчетливо показывали, насколько он недоволен ситуацией, Габриэль все-таки пытался сохранять хорошую мину. – Полагаю, пока мы ждем, вы, остальные, можете войти, – холодно проговорил он.

Когда вошли Лайне и Линда, они все сидели на краешке дивана, испытывая неловкость.

– Габриэль, что происходит? Полицейский говорит, что доктор Якобссон здесь, чтобы взять у нас пробы крови! Должно быть, это все-таки шутка!

Линда, которая не сводила глаз с молодого мужчины в форме, приведшего их из конюшни, придерживалась другого мнения.

– Круто.

– К сожалению, они, похоже, действуют на полном серьезе, Лайне. Но я позвонил адвокату Лёвгрену, и он будет здесь с минуты на минуту. До этого никаких проб.

– Но я не понимаю, зачем все это? – Лайне выглядела удивленной, но собранной.

– Этого мы, к сожалению, сказать не можем в интересах следствия. Впрочем, со временем все прояснится.

Габриэль сидел, изучая лежавшие пред ним разрешительные документы.

– Здесь написано, что вы получили разрешение на то, чтобы взять образцы крови еще у Якоба и у Сольвейг с сыновьями?

Мартину только показалось или по лицу Лайне пробежала тень? Секундой позже в дверь легонько постучали, и вошел адвокат Габриэля.

Когда с формальностями было покончено, и адвокат объяснил Габриэлю, что у полиции имеются все необходимые разрешения, у членов семьи, у одного за другим, стали брать образцы крови. Сначала у Габриэля, затем у Лайне, которая по-прежнему, к удивлению Мартина, казалась наиболее собранной из всех. Он отметил, что Габриэль тоже смотрит на жену с удивлением, но одобрительно. Последней брали кровь Линды, которая уже так переглядывалась с полицейским, что Мартину пришлось на того выразительно посмотреть.

– Ну вот, закончили. – Якобссон с трудом поднялся со стула и собрал пробирки с кровью. Их тщательно пометили именами и уложили в охлаждающий контейнер.

– Вы теперь к Сольвейг? – спросил Габриэль и вдруг криво усмехнулся. – В таком случае не забудьте надеть шлемы и прихватить дубинки, поскольку она едва ли отдаст кровь без сопротивления.

– Мы уж как-нибудь справимся, – сухо сказал Мартин. Ему не понравился злорадный блеск в глазах Габриэля.

– Только не говорите, что я вас не предупреждал… – Он захохотал.

– Габриэль, веди себя как взрослый человек, – шикнула на него Лайне.

От чистого изумления, что жена поучает его, как ребенка, Габриэль умолк и сел. Он смотрел на нее так, будто впервые видит.

Мартин увел коллег и доктора, и они разделились на две машины. По пути к Сольвейг ему позвонил Патрик.

– Привет, как у вас прошло?

– Как ожидалось, – ответил Мартин. – Габриэль взбеленился и позвонил адвокату. Но мы получили то, за чем приезжали, и сейчас направляемся домой к Сольвейг. Я не рассчитываю на то, что там пройдет так же гладко…

– Да, пожалуй, рассчитывать не стоит. Смотри только, чтобы не выйти за рамки.

– Нет, я проявлю максимальную дипломатичность. А как дела у вас?

– Все хорошо. Он с нами в машине, и мы скоро будем в Танумсхеде.

– Тогда удачи!

– Вам тоже!

Едва Мартин закончил разговор, как они подъехали к жалкому домику Сольвейг Хульт. На этот раз запустение поразило Мартина не так сильно, поскольку ему уже довелось побывать здесь. Однако он вновь задумался над тем, как люди могут так жить. Бедно – ну ладно, но чистоту и порядок вокруг себя навести можно всегда.

С некоторой дрожью он постучал в дверь. Однако даже в самых безумных фантазиях он не смог бы представить себе, что его встретят именно так. Чпок! Его правую щеку обожгла оплеуха, и от неожиданности у него перехватило дыхание. Он скорее почувствовал, чем увидел, как полицейские позади него напрягли мускулы, готовясь ворваться в дом, и поднял руку, чтобы помешать им.

– Спокойно, спокойно. Применение силы не требуется. Не так ли, Сольвейг? – мягким голосом обратился он к стоящей перед ним женщине. Она тяжело дышала, но от его тона, похоже, успокоилась.

– Как вы смеете являться сюда после того, как выкопали Юханнеса? – Она поставила руки в боки, эффектно преграждая им путь в дом.

– Я понимаю, что вам пришлось тяжело, Сольвейг, но мы всего лишь выполняем свою работу. И сейчас мы тоже должны выполнить свою работу, и я предпочел бы, чтобы вы с нами сотрудничали.

– Что вам надо на этот раз? – выпалила она.

– Можно мне ненадолго зайти и поговорить с вами, тогда я все объясню.

Он обратился к стоявшим позади него полицейским и доктору:

– Подождите минутку здесь, пока мы с Сольвейг пойдем немного поговорим.

Произнеся это, он просто-напросто вошел и закрыл за ними дверь. От чистого изумления Сольвейг попятилась и впустила его. Мобилизовав все свои дипломатические способности, Мартин подробно объяснил ей ситуацию. Вскоре ее протесты начали ослабевать, и через несколько минут он открыл дверь и впустил остальных.

– Сольвейг, нам надо привести мальчиков тоже. Где они?

– Они наверняка притаились за домом, пока не выяснят, зачем вы явились, – засмеялась она. – Им тоже стали надоедать ваши гадкие физиономии. – Женщина со смехом открыла грязное окно.

– Юхан, Роберт, двигайте сюда. У нас снова копы!

В кустах зашуршало, и затем приковыляли Юхан и Роберт. Они настороженно посмотрели на теснившуюся на кухне компанию.

– В чем дело?

– Им теперь еще понадобилась наша кровь, – холодно сообщила Сольвейг.

– Какого черта, вы что, с ума посходили? Ни черта вы моей крови не получите!

– Роберт, не устраивай никакого шума, – устало произнесла Сольвейг. – Я поговорила вот с этим полицейским и сказала, что мы будем вести себя спокойно. Так что сядьте и заткнитесь. Чем быстрее мы от них отделаемся, тем лучше.

К облегчению Мартина, они ее, похоже, послушались. Они мрачно позволили Якобссону достать шприц и взять у обоих кровь. Взяв кровь у Сольвейг тоже, он опять положил помеченные пробирки в маленький чемоданчик и объявил, что его работа закончена.

– Зачем вам это? – спросил Юхан, в основном из любопытства.

Мартин ответил ему так же, как Габриэлю. Затем он обратился к более молодому полицейскому из Уддеваллы:

– Возьми еще те образцы, которые находятся в Танумсхеде, и проследи за тем, чтобы все это незамедлительно отвезли в Гётеборг.

Молодой человек, несколько излишне флиртовавший в усадьбе с Линдой, кивнул.

– Я это организую. Из Уддеваллы едут еще два человека, чтобы ассистировать вам… – он умолк и слегка неуверенно посмотрел на Сольвейг с сыновьями, внимательно слушавшими их диалог, – в вашем втором деле. Они будут ждать вас… – еще более неловкая пауза, – во втором месте.

– Отлично, – сказал Мартин. Он обернулся к Сольвейг: – Тогда спасибо и до свидания.

На мгновение он задумался, не рассказать ли им про Юханнеса, но не решился идти против прямого распоряжения Патрика. Тот хотел, чтобы они пока не знали, а значит, так тому и быть.

Выйдя из дома, он ненадолго остановился. Если абстрагироваться от обветшавшего домишки, старых машин и остального валяющегося повсюду хлама, их окружает неземная красота. Он надеялся, что они сами способны временами отрывать взгляд от собственных невзгод и смотреть на красивые пейзажи. Впрочем, он в этом сомневался.

– Ну, хорошо, теперь Вестергорден, – произнес Мартин и решительным шагом направился к машине. Одно задание выполнено, второе ждет. Его интересовало, как идут дела у Патрика и Йосты.

⁂

– Как ты сам думаешь, почему ты здесь? – спросил Патрик. Они с Йостой сидели в маленькой допросной рядом друг с другом, а Якоб напротив них.

Якоб, положив на стол сцепленные в замок руки, смотрел на полицейских совершенно спокойно.

– Откуда же мне знать? Все ваши действия против нашей семьи лишены логики, поэтому мне, вероятно, остается откинуться на спинку и стараться выдерживать испытания.

– Значит, ты всерьез полагаешь, что полиция видит свою главную задачу в преследовании вашей семьи? Какой же у нас для этого может быть мотив? – Патрик с любопытством подался вперед.

– Зло и недоброжелательность мотива не требуют, – с тем же спокойствием ответил Якоб. – Впрочем, откуда мне знать, возможно, вы чувствуете, что оскандалились с Юханнесом и теперь пытаетесь каким-то образом оправдать это перед самими собой.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Патрик.

– Я просто хочу сказать, что вы, возможно, считаете, если вам удастся посадить нас за что-нибудь в тюрьму, то это подтвердит правильность ваших действий с Юханнесом, – сказал Якоб.

– Тебе не кажется, что это звучит не слишком реалистично?

– А что мне остается думать? Я знаю только, что вы впились в нас, как клещи, и отказываетесь отпускать. Меня утешает лишь то, что Бог правду видит.

– Ты много говоришь о Боге, парень, – вставил Йоста. – Твой отец такой же верующий?

Вопрос, похоже, смутил Якоба, на что и рассчитывал Йоста.

– Вера моего отца пребывает у него глубоко внутри. Но его, – он, казалось, обдумывал, какое слово выбрать, – сложное отношение к своему отцу оказало негативное влияние на его веру в Бога. Но она у него присутствует.

– Его отец, да. Эфраим Хульт. Проповедник. А у тебя с ним были близкие отношения. – Йоста произнес это как констатацию факта, а не как вопрос.

– Я не понимаю, почему вас это интересует, но да, мы с дедушкой были очень близки. – Якоб сжал губы.

– Он спас тебе жизнь? – уточнил Патрик.

– Да, он спас мне жизнь.

– Как твой отец воспринял тот факт, что спасти тебе жизнь смог отец, к которому у него было… сложное отношение, это твои собственные слова, а не он сам? – продолжил Патрик.

– Каждому отцу, наверное, хочется быть для сына героем, но я не думаю, чтобы он рассматривал это таким образом. Дедушка все-таки спас мне жизнь, и папа испытывал к нему за это вечную благодарность.

– А Юханнес? Какие у него были отношения с Эфраимом… и с твоим отцом?

– Послушайте, я не понимаю, какое это имеет значение. Ведь прошло больше двадцати лет!

– Нам это известно, но мы тем не менее были бы признательны, если бы ты ответил, – сказал Йоста.

Внешнее спокойствие Якоба начало давать трещину, он провел рукой по волосам.

– Юханнес… Ну, у них с папой были кое-какие проблемы, но Эфраим его любил. Нельзя сказать, чтобы у них были прямо сердечные отношения, но ведь это типично для того поколения. Чувства не следовало выпускать наружу.

– Твой отец много ссорился с Юханнесом? – спросил Патрик.

– Ну, как сказать. У них, конечно, возникали споры, но братья ведь пререкаются…

– Хотя, согласно народной молве, это было нечто большее, чем споры. Некоторые даже утверждают, что Габриэль ненавидел брата, – нажимал Патрик.

– «Ненависть» сильное слово, которым не следует так легко бросаться. Да, особо нежных чувств папа к Юханнесу, вероятно, не питал, но выпади им время, я уверен, что Господь вмешался бы. Брат не должен идти против брата.

– Полагаю, ты намекаешь на Каина и Авеля. Интересно, что тебе вспомнился именно этот библейский сюжет. У них были настолько плохие отношения? – проговорил Патрик.

– Нет, это точно. Папа ведь все-таки не убивал брата, верно? – Якоб, казалось, вновь частично обрел спокойствие, которое начал было терять, и опять сцепил руки, словно в молитве.

– Ты уверен? – Голос Йосты допускал много толкований.

Якоб растерянно переводил взгляд с одного мужчины на другого.

– О чем вы говорите? Юханнес повесился, это всем известно.

– Ну-у, проблема в том, что, когда мы обследовали останки Юханнеса, выяснилось кое-что другое. Юханнеса убили. Он не покончил с собой.

Руки, лежавшие сцепленными на столе, начали бесконтрольно дрожать. Якоб, казалось, пытался сформулировать слова, но у него не получалось. Патрик и Йоста, словно по команде, откинулись на спинки стульев и молча наблюдали за Якобом. Выглядело, по крайней мере, так, будто для него это стало новостью.

– Как реагировал твой отец, узнав о смерти Юханнеса?

– Я… я толком не знаю, – пробормотал Якоб. – Я тогда все еще лежал в больнице. – Тут его, словно молния, поразила мысль: – Вы пытаетесь представить дело так, будто Юханнеса убил папа? – Эта мысль заставила его захихикать. – Вы с ума сошли. Чтобы мой отец убил брата… Ну, я даже не знаю! – Хихиканье перешло в смех. Йоста и Патрик не развеселились.

– Ты считаешь это поводом для смеха, что твоего дядю Юханнеса убили? Находишь это забавным? – сдержанно произнес Патрик.

Якоб резко замолчал и склонил голову.

– Нет, разумеется, нет. Я просто испытал такой шок… – Он опять поднял взгляд. – Но теперь я еще меньше понимаю, зачем вам понадобилось со мной разговаривать. Мне тогда было всего десять лет, и я лежал в больнице, так что надеюсь, вы не попытаетесь утверждать, что я имел к этому какое-нибудь отношение. – Он сделал ударение на слове «я», чтобы показать, какая это нелепость. – Скорее довольно очевидно, что произошло. Тот, кто на самом деле убил Сив и Мону, наверняка обрадовался, когда вы выбрали козлом отпущения Юханнеса, и, чтобы тот не смог оправдаться, он убил его, представив это как самоубийство. Убийца знал, как отреагируют люди, что они сочтут это таким же хорошим доказательством его вины, как письменное признание. И наверняка тот же человек убил немку. Вы согласны? – оживленно спросил он. Глаза у него сверкали.

– Хорошая теория, – сказал Патрик. – Совсем неглупо, если не принимать во внимание то, что мы сравнили ДНК, взятую вчера у Юханнеса, с образцом ДНК, взятым из спермы с трупа Тани. При сравнении оказалось, что Юханнес приходится родственником тому, кто убил Таню. – Он ждал реакции Якоба. Ее не последовало. Якоб просто застыл на месте.

– Поэтому сегодня мы взяли образцы крови у всех членов семьи и отправляем их вместе с образцом, взятым у тебя здесь, в Гётеборг для сравнения. После этого мы почти не сомневаемся, что скоро получим точный ответ на вопрос, кто является убийцей. Так что, Якоб, может быть, лучше рассказать то, что тебе известно? Таню в последний раз видели у тебя дома, убийца приходится Юханнесу родственником, не кажется ли это тебе довольно странным совпадением?

Цвет лица Якоба менялся. Якоб то бледнел, то густо краснел, и Патрик видел, как у него сжимаются челюсти.

– То свидетельство является пустой болтовней, и вам это известно. Юхан просто хотел досадить мне, потому что ненавидит нашу семью. Что же касается образцов крови, ДНК и всего прочего, то можете брать какие угодно образцы, но вам придется, ч… просить у меня прощения, когда получите ответы!

– В таком случае я обещаю попросить прощения лично, – спокойно ответил Патрик, – а до тех пор я намерен настаивать на получении ответов на интересующие нас вопросы.

Он мечтал о том, чтобы Мартин со своей группой успел закончить обыск до окончания допроса Якоба, но время шло, и им приходилось работать с тем, что у них есть. Больше всего ему хотелось получить ответ на вопрос, показал ли анализ земли из Вестергордена следы удобрения FZ-302. О возможных физических следах Тани или Йенни, он надеялся, что Мартин скоро сообщит, но анализы почвы на месте не сделать, и они требуют времени. Вместе с тем, он скептически относился к тому, что в усадьбе что-нибудь удастся найти. Разве можно спрятать и убить кого-нибудь так, чтобы Марита или дети ничего не заметили? Спонтанно он чувствовал, что Якоб подходит на роль главного подозреваемого, но именно этот фактор его смущал. Как спрятать человека в усадьбе, где живешь, чтобы семья ничего не заподозрила?

– Я очень надеюсь, что вы не перевернете у нас дома все вверх дном, – словно прочитав его мысли, сказал Якоб. – Марита сойдет с ума, если придет домой, а там сплошной беспорядок.

– Думаю, ребята действуют осторожно, – ответил Йоста.

Патрик посмотрел на телефон. Только бы Мартин скоро позвонил.

⁂

Юхан ушел в тишину сарая. Реакция Сольвейг сперва на вскрытие могилы, потом на тесты крови вызывала у него неприязнь. Он не выносил такого количества эмоций, и ему требовалось посидеть в одиночестве и обдумать все произошедшее. Цементный пол, на котором он сидел, был жестким, но приятно прохладным. Юхан обхватил ноги руками и прижался щекой к колену. Сейчас он тосковал по Линде больше, чем когда-либо, но тоска по-прежнему смешивалась с гневом. Возможно, ничего не изменится. По крайней мере, он утратил часть наивности и вернул обратно контроль, который никогда не следовало выпускать. Но она действовала на его душу, как яд. Ее упругое молодое тело заставляло его становиться бубнящим идиотом. Он проклинал себя за то, что позволил какой-то телке заползти к нему в душу.

Он знал, что он мечтатель. Поэтому он и позволил себе так запасть на Линду. Несмотря на то что она слишком молода, слишком самоуверенна, слишком эгоистична. Он сознавал, что она ни за что не останется во Фьельбаке и что у них нет даже намека на совместное будущее. Но жившему в нем мечтателю все равно было трудно с этим смириться. Теперь он поумнел.

Юхан пообещал себе, что исправится. Постарается стать больше похожим на Роберта, крутым, жестким, непобедимым. Роберт всегда выходит сухим из воды. Ничто его, похоже, не берет. Он завидовал ему.

Услышав позади себя какой-то звук, Юхан обернулся, уверенный, что пришел Роберт. Его так схватили за горло, что у него перехватило дыхание.

– Не двигайся, а то я сверну тебе шею.

Юхан смутно узнавал голос, но точно определить не мог. Когда хватка на горле ослабла, его с силой швырнули об стену. У него вышибло воздух из груди.

– Что ты, черт подери, делаешь? – Юхан попытался обернуться, но кто-то крепко держал его, прижимая лицом к холодной бетонной стене.

– Заткнись. – Голос звучал непримиримо. Юхан подумал было позвать на помощь, но решил, что в доме его все равно не услышат.

– Какого черта тебе надо? – С крепко прижатой к стене половиной лица выговаривать слова было трудно.

– Что мне надо? Сейчас узнаешь.

Когда напавший выдвинул свое требование, Юхан поначалу ничего не понял. Но когда его развернули и он оказался лицом к лицу с атаковавшим его человеком, все встало на свои места. Но в нем проснулось упрямство.

– Да пошел ты, – пробормотал Юхан. Рот у него медленно наполнялся какой-то жидкостью, видимо кровью. Мысли начали путаться, но он не отступал.

– Ты сделаешь, как я говорю.

– Нет, – пробормотал Юхан.

Потом удары посыпались градом. Кулаки ритмично били по нему, пока не наступила кромешная темнота.

⁂

Дом великолепен – Мартин не мог не отметить этого, когда они приступили к вторжению в частную жизнь Якоба и его семьи. Все внутри дома выдержано в мягких тонах, комнаты излучают тепло и спокойствие, а белые льняные скатерти и легкие колышущиеся занавески придают им деревенский оттенок. Такой дом ему хотелось бы иметь самому. А им теперь предстояло нарушить это спокойствие. Они методично, шаг за шагом, обследовали дом. Никто ничего не говорил, все работали молча. Мартин сосредоточился на гостиной. Раздражало то, что они не знают, что ищут. Даже если бы они нашли какой-нибудь след девушек, Мартин не был уверен, что они его опознают.

Впервые с тех пор, как он усиленно ратовал за то, что Якоб и есть тот, кого они ищут, он начал сомневаться. Невозможно было себе представить, чтобы человек, живущий вот так и окруженный таким спокойствием, смог бы лишить кого-то жизни.

– Как у вас там дела? – прокричал он полицейским, работавшим на втором этаже.

– Пока ничего! – крикнул кто-то из них в ответ. Мартин вздохнул и продолжил открывать ящики комода и переворачивать отдельно стоящие предметы.

– Я пойду на улицу и начну проверять амбар, – сказал он полицейскому из Уддеваллы, принимавшему участие в поисках на первом этаже.

В амбаре его обдало милосердной прохладой. Он понимал, почему Линда и Юхан избрали местом свиданий амбар. Запах сена щекотал ноздри, навевая воспоминания о лете в детстве. Он поднялся по стремянке на чердак и посмотрел на улицу через щели между досками. Да, отсюда открывается хороший вид на Вестергорден, в точности как сказал Юхан. С такого расстояния узнать кого-либо можно без проблем.

Мартин спустился обратно. Не считая кое-каких старых, ржавеющих сельскохозяйственных орудий, амбар был пуст. Едва ли они здесь что-нибудь найдут, но все равно нужно, чтобы посмотрели еще несколько человек. Мартин вышел из амбара и огляделся. Помимо усадьбы и амбара, оставалось обыскать только маленький садовый сарай и игровой домик, но он не питал надежды что-нибудь там найти. Оба сооружения слишком малы для того, чтобы вместить человека, но на всякий случай они их, конечно, тоже проверят.

Солнце припекало ему макушку, и на лбу стали выступать капли пота. Он пошел обратно к жилому дому, чтобы снова помогать там в поисках, но утренний энтузиазм начал угасать. Сердце упало. Где-то же Йенни Мёллер находится. Но не здесь.

⁂

Патрик тоже начал приходить в уныние. После двух часов допроса они по-прежнему никуда не продвинулись с Якобом. Тот, похоже, действительно пребывал в шоке от новости об убийстве Юханнеса и упорно отказывался говорить что-либо, кроме того что они преследуют его семью и что он невиновен. Патрик раз за разом ловил себя на том, что смотрит на мобильный телефон, который издевательски молча лежал перед ним на столе. Ему отчаянно требовались хорошие новости. Он знал, что результаты анализов крови они смогут получить самое раннее завтра с утра, поэтому надежду он возлагал на Мартина с командой, которые обыскивали Вестергорден. Но телефон молчал. Только в начале пятого Мартин позвонил и подавленно доложил, что они ничего не нашли и собираются бросить искать. Патрик помахал рукой Йосте, чтобы тот вышел из допросной.

– Звонил Мартин. Они ничего не нашли.

Надежда погасла в глазах Йосты.

– Ничего?

– Нет, ни черта. Так что, похоже, у нас нет выбора: придется его отпускать. Проклятье! – Патрик ударил рукой по стене, но быстро снова собрался. – Ну ничего, это только временно. Я ожидаю завтра получить отчет об анализах крови, и тогда нам, возможно, удастся забрать его окончательно.

– Да, но подумай о том, что он может до этого натворить. Он же теперь знает, что у нас на него есть, и, если мы его выпустим, может прямиком пойти и убить девушку.

– Да, но что нам, по-твоему, черт возьми, надо делать? – Раздражение перешло у Патрика в гнев, но он сообразил, что набрасываться на Йосту несправедливо, и сразу попросил прощения.

– Прежде чем его отпустить, я все-таки предприму последнюю попытку узнать что-нибудь о результатах анализов. Может, они уже успели получить какие-нибудь данные, которые смогут нам пригодиться. Им известно, почему дело не терпит отлагательств, и оно идет вне очереди.

Патрик пошел к себе в кабинет и набрал на стационарном телефоне номер судебно-медицинской лаборатории. К этому времени он уже знал его наизусть. За окном в лучах летнего солнца, как всегда, шумел транспорт, и Патрик на мгновение позавидовал ничего не знающим отпускникам, которые проезжали мимо в забитых до отказа машинах. Ему хотелось бы пребывать в таком же неведении.

– Привет, Педерсен, это Патрик Хедстрём. Я просто хотел, перед тем как отпускать нашего подозреваемого, узнать, не обнаружили ли вы чего-нибудь.

– Разве я не говорил, что мы закончим только завтра к утру? А для этого, чтоб ты знал, нам предстоит сегодня вечером изрядно поработать сверхурочно. – Голос Педерсена звучал нервно и возмущенно.

– Да, я знаю, но мне все-таки хотелось узнать, нет ли уже чего-нибудь.

Долгое молчание свидетельствовало о том, что Педерсен ведет какую-то внутреннюю борьбу, и Патрик выпрямился на стуле.

– Вы что-то уже получили, ведь так?

– Только предварительно. Прежде чем выдавать результаты, необходимо их проверить и перепроверить, иначе это может иметь катастрофические последствия. Кроме того, анализы нужно сделать заново в Государственной криминологической лаборатории, у нас ведь не такое изысканное оборудование, как у них…

– Да, да, – перебил Патрик, – я это знаю, но на карту поставлена жизнь семнадцатилетней девушки, так что, если бывают случаи, когда тебе надо немного отступать от правил, то сейчас именно такой. – Он стал ждать, затаив дыхание.

– Ну, тогда обращайся с информацией осторожно. Ты не представляешь, сколько я огребу дерьма, если… – Педерсен не закончил предложение.

– Господи, говори уже, что у тебя есть. – Патрик так лихорадочно сжимал трубку, что она увлажнилась от пота.

– Мы начали, естественно, с анализа крови Якоба Хульта. И получили кое-что интересное, разумеется, предварительно, – снова предупредил Педерсен.

– Ну?!

– Согласно нашему первому тесту, образец спермы не имеет отношения к Якобу Хульту.

Патрик медленно выпустил воздух. Он даже не сознавал, что затаил дыхание.

– Насколько это точно?

– Как я уже говорил, мы должны на всякий случай проверить несколько раз, но, по сути, это формальность в целях соблюдения прав личности. Можешь считать, что это точно, – сказал Педерсен.

– Черт побери. Да это меняет всю картину. – Патрик не сумел не выдать голосом разочарования. Он ничуть не сомневался в том, что Якоб и есть тот, кого они искали. Теперь все опять вернулось к началу. Ну, по крайней мере, почти.

– А обследуя другие образцы, вы тоже не нашли совпадения?

– Так далеко мы пока не продвинулись. Мы считали, что вы хотите, чтобы мы сосредоточились на Якобе, что и сделали. Поэтому кроме него успели заняться только еще одним человеком. Но завтра в первой половине дня я смогу дать тебе ответ по всем остальным.

– Значит, до тех пор у меня есть только парень, которого надо выпустить из допросной. И кроме того, попросить у него прощения, – вздохнул Патрик.

– Ну, есть еще одна вещь.

– Да?

Педерсен засомневался.

– Второй образец, с которым мы успели начать работать, принадлежит Габриэлю Хульту. И…

– Ну! – еще более требовательно произнес Патрик.

– Судя по нашему анализу структуры их ДНК, Габриэль не может приходиться Якобу отцом.

Патрик замер на стуле, молча.

– Ты слушаешь?

– Да, слушаю. Просто это не то, чего я ожидал. Ты уверен? – Сообразив, каким будет ответ, он опередил Педерсена. – Это только предварительно, и вам нужно провести еще несколько тестов, и так далее, и так далее, я знаю, можешь не повторять.

– Это может иметь значение для расследования?

– В данный момент все может иметь значение, так что это наверняка сможет нам пригодиться. Спасибо тебе.

Растерянный Патрик сцепил руки за головой, положил ноги на стол и стал размышлять. Негативный результат анализа Якоба означает, что им придется обдумывать все заново. По-прежнему актуален факт, что убийца Тани – родственник Юханнеса, и при выходе из игры Якоба у них есть только Габриэль, Юхан и Роберт. Один отпал, осталось трое. Но даже если это не Якоб, Патрик готов был держать пари, что он что-то знает. В течение всего допроса он чувствовал в нем какую-то уклончивость. Якоб явно усиленно боролся, чтобы не выпустить что-то на поверхность. Полученная от Педерсена информация, возможно, создаст им необходимое преимущество и поможет достаточно встряхнуть его, чтобы заставить с ними разговаривать. Патрик спустил ноги со стола и встал. Он кратко рассказал Йосте о том, что узнал, после чего они вместе вернулись в допросную, где скучающий Якоб сидел и ковырял ногти. По пути они быстро договорились о том, как выстроят тактику.

– Как долго мне здесь еще сидеть?

– Мы имеем право держать тебя здесь в течение шести часов. Но, как мы уже говорили, ты имеешь право в любой момент пригласить адвоката. Хочешь?

– Нет, не нужно, – ответил Якоб. – Невиновному не требуется иной защиты, чем вера в то, что Бог все расставит по своим местам.

– Ну, ладно, тогда ты, вероятно, во всеоружии. Вы с Богом «like this»[22]. – Патрик поднял руку и соединил указательный и средний пальцы.

– Мы знаем, как мы друг к другу относимся, – сдержанно ответил Якоб. – И жаль тех, кто живет без Бога.

– Значит, тебе жаль нас, бедняг? – веселым тоном поинтересовался Йоста.

– Разговаривать с вами – напрасная трата времени. Вы закрыли свои сердца.

Патрик склонился к Якобу.

– Это интересно, про Бога, дьявола, грех и все прочее. Как относятся к этому вопросу твои родители? Они живут в соответствии с заповедями Господними?

– Отец хоть и отдалился от общины, но вера у него осталась, и они с матерью оба люди богобоязненные.

– Ты в этом уверен? Я хочу сказать, что ты, собственно, знаешь о том, как они живут?

– Что вы имеете в виду? Я ведь знаю своих родителей! Неужели вы что-нибудь состряпали, чтобы их очернить?!

Руки у Якоба дрожали, и Патрик почувствовал определенное удовлетворение от того, что им удалось пошатнуть его стоическое спокойствие.

– Я имею в виду только то, что ты никак не можешь знать, что происходит в жизни другого человека. У твоих родителей ведь могут иметься на совести грехи, о которых ты и понятия не имеешь?

Якоб встал и пошел к двери.

– Нет, с меня достаточно. Арестуйте меня или отпустите, ибо я не намерен больше сидеть здесь и слушать вашу ложь!

– Ты знаешь, например, что Габриэль не является твоим отцом?

Якоб застыл с протянутой к двери рукой. Он медленно обернулся.

– Что вы сказали?

– Я спросил, знаешь ли ты, что Габриэль не является твоим отцом. Я только что разговаривал с теми, кто анализирует образцы крови, которые вы сдавали, и никаких сомнений нет. Габриэль тебе не отец.

Краска полностью исчезла с лица Якоба. Было совершенно очевидно, что для него это стало полной неожиданностью.

– Они протестировали мою кровь? – спросил он дрожащим голосом.

– Да, и я пообещал перед тобой извиниться, если ошибся.

Якоб просто смотрел на него.

– Я прошу прощения, – сказал Патрик. – Твоя кровь не совпадает с ДНК, обнаруженной на жертве.

Якоб съежился, точно проткнутый воздушный шар. Он тяжело опустился обратно на стул.

– И что будет теперь?

– Подозрения в убийстве Тани Шмидт с тебя сняты. Но я по-прежнему думаю, что ты что-то от нас скрываешь. Сейчас у тебя есть шанс рассказать то, что тебе известно. Я считаю, Якоб, что тебе следует им воспользоваться.

Он лишь покачал головой.

– Я ничего не знаю. Я уже больше ничего не знаю. Пожалуйста, отпустите меня.

– Не сразу. Перед тем как отпустить тебя, мы хотим побеседовать с твоей матерью, поскольку я полагаю, тебе захочется ее кое о чем спросить.

Якоб молча кивнул.

– Но зачем вам с ней разговаривать? Это ведь не имеет отношения к расследованию?

– В данный момент все имеет отношение к делу. – Патрик поймал себя на том, что повторяет слова, сказанные Педерсену. – Ты что-то скрываешь, готов поставить на это свой месячный оклад. И мы намерены узнать, что именно, любыми доступными средствами.

Казалось, будто из Якоба вышел весь боевой запал, он был в силах лишь покорно кивать. Новость, похоже, привела его в шоковое состояние.

– Йоста, ты можешь съездить и привезти Лайне?

– У нас ведь нет санкции на то, чтобы ее забирать? – мрачно возразил Йоста.

– Она наверняка слышала о том, что Якоб у нас на допросе, поэтому едва ли будет трудно уговорить ее поехать добровольно.

– Тебе принесут поесть и попить, а потом тебе придется посидеть тут одному, пока мы побеседуем с твоей матерью, – обратился Патрик к Якобу. – После этого ты сможешь поговорить с ней сам. О’кей?

Якоб апатично кивнул. Он казался полностью погруженным в собственные мысли.

⁂

У себя дома в Стокгольме Анна вставила ключ в замок со смешанными чувствами. Ненадолго уехать было замечательно и для нее, и для детей, правда, путешествие несколько поубавило энтузиазма в отношении Густава. Если не кривить душой, то находиться на одной яхте с ним и его педантичностью было довольно утомительным. Кроме того, ее беспокоило что-то присутствовавшее в тоне Лукаса при их последнем разговоре. Несмотря на побои, которые ей приходилось от него терпеть, он всегда производил впечатление человека, контролирующего себя и ситуацию. А тут она впервые услышала в его голосе панические нотки. Осознание того, что могут происходить вещи, над которыми он не властен. Одна знакомая донесла до нее слухи о том, что у него неладно на работе. Он вспылил на внутреннем совещании, в другой раз оскорбил клиента и начал в целом портить свою репутацию. Это пугало ее. Невероятно пугало.

С замком происходило что-то странное. Ключ никак не хотел поворачиваться в нужную сторону. Какое-то время помучившись, она поняла, что дверь просто-напросто не заперта. Анна была совершенно уверена в том, что, уезжая из дома неделю назад, она ее запирала. Она велела детям оставаться на месте и осторожно открыла дверь. У нее перехватило дыхание. Ее первая собственная квартира, которой она так гордилась, была разгромлена. Не осталось ни одного целого предмета мебели. Все было разломано, а на стенах кто-то распылил черную краску, точно граффити. На стене в гостиной большими буквами было написано: «Шлюха». Анна прикрыла рот рукой, на глаза стали наворачиваться слезы. Размышлять над тем, кто мог так поступить с ней, не требовалось. То, что не давало ей покоя с тех пор, как она поговорила с Лукасом, стало реальностью. Он начал слетать с катушек. Всегда легко вспыхивавшие в нем ненависть и гнев подорвали его личность.

Анна попятилась обратно на лестницу и крепко прижала к себе обоих детей. Ее первым инстинктом было позвонить Эрике. Потом она решила, что должна разобраться с этим сама.

Она так радовалась своей новой жизни. Чувствовала себя такой сильной. Впервые в жизни она была сама по себе. Не младшей сестрой Эрики. Не женой Лукаса. Самостоятельным человеком. Теперь все рухнуло.

Она понимала, что ей придется сделать. Кот победил. У мышей осталось только одно прибежище. Что угодно, только бы не потерять детей.

Одно Анна знала точно. В отношении себя она сдалась. Он может делать с ней все что угодно. Но если он опять тронет кого-нибудь из детей, она его убьет. Не колеблясь.

⁂

День складывался плохо. Габриэль был настолько возмущен тем, что он называл насилием со стороны полицейских, что он заперся у себя в кабинете и отказывался выходить. Линда опять пошла к лошадям, а сама Лайне сидела в одиночестве на диване в гостиной, уставившись в стену. При мысли о Якобе на допросе в полиции у нее от унижения на глаза наворачивались слезы. Материнский инстинкт требовал защищать сына от всякого зла, будь он ребенком или взрослым, и хотя она сознавала, что это не в ее власти, ей казалось, будто у нее не получилось. Тикающие в тишине часы привели ее своим монотонным звуком в состояние, близкое к трансу. Поэтому стук в наружную дверь заставил Лайне резко подскочить. Она со страхом открыла дверь. В настоящее время казалось, будто каждый стук в дверь приносит неприятный сюрприз. Поэтому Лайне не слишком удивилась, когда Йоста представился.

– Что вам еще надо?

Йоста смущенно поежился.

– У нас есть несколько вопросов, в которых нам требуется помощь. В отделении.

Он замолчал, похоже, ожидая поток протестов. Но Лайне лишь кивнула и вышла за ним на лестницу.

– Вы не хотите сказать мужу, куда едете? – с удивлением спросил Йоста.

В ответ прозвучало краткое «нет», и он посмотрел на нее изучающим взглядом. На долю секунды Йоста задумался, не слишком ли сильно они прижали семью Хульт. Потом он вспомнил, что где-то в их запутанных семейных отношениях присутствуют убийца и исчезнувшая девушка. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ними, и Лайне, подобно японской жене, на несколько шагов позади него пошла к машине. Всю дорогу до отделения они ехали в тягостном молчании, прервавшемся лишь однажды, когда Лайне поинтересовалась, по-прежнему ли они удерживают ее сына. Йоста лишь кивнул, и остаток пути до Танумсхеде Лайне провела, неотрывно глядя на мелькавшие за окном пейзажи. Дело шло уже к вечеру, и солнце начало окрашивать поля в красный цвет. Но окружавшая красота ни одного из них особенно не волновала.

⁂

Увидев, как они входят в двери здания полиции, Патрик испытал облегчение. Все время, пока Йоста ездил туда и обратно, он нервно расхаживал перед допросной по коридору, сгорая от желания научиться читать мысли Якоба.

– Здравствуйте, – коротко кивнул он Лайне, когда та вошла. Еще раз представляться казалось излишним, а здороваться за руку – чересчур подобострастным. Они здесь не для обмена любезностями. Патрика изначально немного волновало, как Лайне справится с их расспросами. Она всегда казалась такой хрупкой, такой слабой, с обнаженными нервами. Но он быстро увидел, что волноваться не стоило. Идя следом за Йостой, она выглядела покорной, но спокойной и собранной.

Поскольку в отделении полиции Танумсхеде имелась только одна допросная, они пошли и сели на кухне. Лайне от чашки кофе отказалась, а Патрик с Йостой оба ощущали потребность в кофеиновой добавке. Кофе отдавал жестью, но они все равно пили, правда, не без гримас. Никто из них не знал, как начать, и, к их удивлению, Лайне их опередила.

– Я слышала, у вас есть несколько вопросов, – проговорила она, кивнув на Йосту.

– Да-а, – неторопливо ответил Патрик. – Мы получили некоторую информацию и немного сомневаемся, как нам с ней поступить. И какое она имеет отношение к расследованию. Возможно, никакого, но у нас слишком мало времени для того, чтобы проявлять мягкость. Поэтому я собираюсь говорить прямо.

Патрик сделал глубокий вдох. Лайне продолжала невозмутимо смотреть ему в глаза, но когда он взглянул на лежащие на столе сцепленные руки, то увидел, что костяшки пальцев побелели.

– Мы получили первый предварительный результат анализа взятой у вас крови. – Теперь он увидел, что ее руки задрожали, и его заинтересовало, как долго ей удастся сохранять внешнее спокойствие. – Прежде всего я хочу сказать, что ДНК Якоба не совпадает с ДНК, обнаруженной на трупе.

Лайне не выдержала. Ее руки невольно затряслись, и Патрик понял, что она приехала в отделение, приготовившись к новости, что ее сын арестован за убийство. Лицо у нее сияло от облегчения, и ей пришлось несколько раз сглотнуть, чтобы сдержать подступившие слезы. Она ничего не сказала, поэтому он продолжил:

– Зато мы обнаружили одну странность при сравнении крови Якоба и Габриэля. Оно четко показало, что Якоб не может быть сыном Габриэля… – Он тоном превратил утверждение в вопрос и стал ждать ответа. Казалось, облегчение от того, что Якоб оправдан, сняло камень у нее с души, и она сомневалась не больше секунды.

– Да, все верно. Габриэль не является отцом Якоба.

– А кто тогда его отец?

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к убийствам. Особенно теперь, когда очевидно, что Якоб невиновен.

– Как я уже говорил раньше, в данный момент мы не можем себе позволить заниматься оценкой этого обстоятельства, поэтому я был бы очень признателен, если бы вы проявили любезность и ответили на мой вопрос.

– Мы, естественно, не можем вас заставить, – сказал Йоста, – но пропала девушка, и нам требуется вся доступная информация, даже если она кажется не имеющей отношения к делу.

– Мой муж об этом узнает?

Патрик заколебался.

– Ничего обещать не могу, но не вижу никаких причин, почему бы нам захотелось побежать и рассказать ему. Но, – он засомневался, – Якоб знает.

Она вздрогнула. Руки у нее снова задрожали.

– Что он сказал? – едва прошептала она.

– Не буду вам лгать. Он разволновался. И его, естественно, тоже интересует, кто его настоящий отец.

За столом воцарилась полная тишина, но Йоста и Патрик спокойно ждали. Через несколько минут раздался ответ, по-прежнему шепотом:

– Юханнес. – Ее голос окреп. – Отец Якоба Юханнес.

Казалось, ее удивило, что она произнесла это предложение вслух, а с потолка не ударила молния и не убила ее на месте. Тайну, вероятно, с каждым годом становилось все тяжелее и труднее носить в себе, и теперь она вроде бы даже испытала облегчение от того, что позволила словам сорваться с языка. Она продолжила говорить, быстро.

– У нас был короткий роман. Я не могла противиться. Он был словно стихия, просто пришел и взял то, что хотел. А Габриэль был настолько… другим. – Лайне засомневалась над выбором слова, но Патрик и Йоста могли бы с легкостью дополнить ее мысль.

– Мы с Габриэлем к тому моменту уже какое-то время пытались завести ребенка, и когда оказалось, что я в положении, он безумно обрадовался. Я знала, что ребенок мог быть и от Габриэля, и от Юханнеса, но, несмотря на все сложности, которые это повлекло бы за собой, я горячо желала, чтобы отцом оказался Юханнес. Его сын мог бы стать… великолепным! Он был таким живым, таким красивым, таким… трепетным.

В ее глазах появился блеск, который преобразил ее черты, и она сразу помолодела внешне на десять лет. Она, несомненно, была влюблена в Юханнеса. Мысль об их романе по-прежнему, по прошествии стольких лет, заставляла ее краснеть.

– Как же вы узнали, что это был ребенок Юханнеса, а не Габриэля?

– Я знала это, как только его увидела, в ту же секунду, как его положили мне на грудь.

– А Юханнес, он знал, что сын его, а не Габриэля? – спросил Патрик.

– О да. Он любил его. Я всегда знала, что была для Юханнеса временным развлечением, как бы мне ни хотелось чего-то другого. Но с Якобом дело обстояло иначе. Когда Габриэль уезжал, Юханнес часто прокрадывался к нам, чтобы посмотреть на него и поиграть с ним. До тех самых пор, пока Якоб не стал достаточно большим, чтобы суметь рассказать об этом, тогда ему пришлось прекратить, – с грустью сказала Лайне. – Он ненавидел смотреть, как брат воспитывает его первенца, но он не был готов бросить ту жизнь, которую вел. И также не был готов бросить Сольвейг, – нехотя признала она.

– А каково приходилось вам? – с сочувствием спросил Патрик. Она пожала плечами.

– Поначалу это был ад. Жить так близко к Юханнесу и Сольвейг, наблюдать за тем, как у них родились мальчики, братья Якоба. Но у меня был сын, а потом, много лет спустя, появилась Линда. Это может показаться неправдоподобным, но с годами я полюбила Габриэля. Не так, как любила Юханнеса, но, пожалуй, более реалистично. Юханнес был не из тех мужчин, с которыми можно жить и не погибнуть. Моя любовь к Габриэлю скучнее, но жить с ней легче, – сказала Лайне.

– Когда Якоб заболел, вы не боялись, что тайна раскроется? – спросил Патрик.

– Нет, тогда меня больше пугало другое, – резко ответила Лайне. – Если бы Якоб умер, ничто бы уже не имело значения, и меньше всего, кто его отец. – Потом ее голос смягчился. – Но Юханнес тогда так волновался. Он был в отчаянии от того, что Якоб болен, а он ничего не может сделать. Он не мог даже публично показать своего страха, не мог сидеть возле сына в больнице. Ему было тяжело. – Она погрузилась в далекие времена, но, вздрогнув, заставила себя вернуться в настоящее.

Йоста встал, чтобы долить себе кофе, и вопросительно поднял кофейник в сторону Патрика, который кивнул. Усевшись на место, Йоста спросил:

– Неужели действительно никто не догадывался или не знал? Вы никогда ни с кем не откровенничали?

Глаза Лайне помрачнели.

– Юханнес в минуту слабости рассказал о Якобе Сольвейг. При его жизни она не осмеливалась ничего предпринимать, но после смерти Юханнеса она сперва начала делать мелкие намеки, а потом, по мере того как истощалась ее касса, перешла к требованиям.

– Она занималась шантажом? – спросил Йоста.

– Да, я двадцать пять лет платила ей.

– Как вам удавалось, чтобы Габриэль ничего не замечал? Подозреваю, речь шла о крупных суммах?

– Мне приходилось нелегко. Но хотя Габриэль педантичен со счетами за поместье, по отношению ко мне он никогда скупости не проявлял, и я всегда получала деньги, если просила их на покупки и тому подобное и на домашнее хозяйство. Чтобы платить Сольвейг, я на всем экономила и бóльшую часть отдавала ей. – Она говорила с горечью, но в ее тоне чувствовалось нечто более сильное. – Но я полагаю, что теперь у меня нет иного выбора, кроме как рассказать все Габриэлю, после чего я, видимо, отделаюсь от проблемы с Сольвейг.

Она криво усмехнулась, но быстро вновь обрела серьезность и посмотрела Патрику в глаза.

– Если все это принесло что-то хорошее, так это то, что меня не особенно волнует, что скажет Габриэль, хотя это терзало меня тридцать пять лет. Важнее всего для меня Якоб и Линда, поэтому значение имеет только то, что с Якоба снято подозрение. Ведь я правильно понимаю, что это так? – требовательно произнесла она, устремив взгляд на них обоих.

– Да, похоже, так и есть, да.

– Почему же вы продолжаете держать его здесь? Я могу сейчас уйти и забрать Якоба с собой?

– Да, можете, – спокойно сказал Патрик. – Но мы все-таки хотели бы попросить вас об одной услуге. Якоб что-то знает обо всем этом, и для его же блага важно, чтобы он пообщался с нами. Побудьте с ним немного в той комнате и поговорите обо всем, но постарайтесь убедить его не утаивать то, что ему известно.

– Честно говоря, я его понимаю. – Лайне фыркнула. – Почему он должен помогать вам после того, как вы причинили ему и нашей семье столько вреда?

– Потому что чем быстрее мы разберемся с этим, тем быстрее вы все сможете перейти к нормальной жизни.

Патрику было трудно говорить убедительно, поскольку он не хотел рассказывать о результате анализа, показывавшего, что преступником является хоть и не Якоб, но все равно родственник Юханнеса. Эту козырную карту он не хотел пускать в ход без крайней необходимости. До тех пор пока оставалась надежда, что Лайне все-таки поверит его словам и внимет его увещеваниям. После недолгого ожидания он получил желаемое – Лайне кивнула.

– Я сделаю, что смогу. Но я не уверена, что вы правы. Я не думаю, чтобы Якоб знал об этом больше других.

– В таком случае это рано или поздно все равно выяснится, – сухо ответил он. – Идемте?

Она неторопливым шагом направилась к допросной.

– Почему ты не сказал о том, что Юханнеса убили? – сдвинув брови, спросил Патрика Йоста.

– Не знаю. – Патрик пожал плечами. – У меня такое ощущение, что чем больше перемешать этой парочке их представления, тем лучше. Якоб все равно расскажет Лайне, и есть надежда, что ее это тоже выведет из равновесия. И возможно, возможно, тогда нам удастся заставить кого-нибудь из них открыться.

– Ты думаешь, Лайне тоже что-то скрывает? – спросил Йоста.

– Не знаю, – опять ответил Патрик, – но ты видел выражение ее лица, когда мы сказали, что Якоб вычеркнут из списка подозреваемых? Там было удивление.

– Надеюсь, ты прав, – сказал Йоста и устало провел рукой по лицу. – День выдался длинным.

– Мы дождемся, пока они поговорят друг с другом, а потом рванем домой, чтобы немного поесть и чуть-чуть поспать. Если мы себя вконец загоним, толку от нас будет мало.

Они сели и стали ждать.

⁂

Ей показалось, будто снаружи доносятся какие-то звуки. Потом все опять стихло, и Сольвейг, пожав плечами, переключила внимание обратно на альбомы. После эмоциональных встрясок последних дней было приятно отдохнуть в надежном мире потрепанных фотографий. Они не менялись, разве что с годами слегка выцвели и пожелтели.

Она посмотрела на кухонные часы. Конечно, мальчишки вечно приходили и уходили, когда им заблагорассудится, но этим вечером они пообещали вернуться домой к ужину. Роберт собирался купить пиццу, и Сольвейг чувствовала, что у нее от голода начинает ныть в животе. Вскоре до нее донеслись звуки шагов по гравию, и она с трудом встала, чтобы достать стаканы и приборы. Тарелок им не требовалось. Ели они прямо из коробки.

– Где Юхан? – Роберт положил кусок пиццы на скамейку и огляделся.

– Я думала, ты знаешь. Я не видела его уже несколько часов, – ответила Сольвейг.

– Он наверняка в сарае, пойду поищу его.

– Скажи ему, чтобы поторопился, я не намерена его ждать! – прокричала ему вслед Сольвейг и принялась жадно открывать крышки коробок в поисках своей пиццы.

– Юхан?! – Роберт начал кричать, еще не дойдя до сарая, но ответа не получил. Впрочем, это еще ничего не значило. Иногда, сидя в сарае, Юхан бывал слеп и глух.

– Юхан?! – Он еще немного повысил голос, но ничего, кроме собственного голоса, не услышал.

Он сердито распахнул дверь сарая, приготовившись отругать младшего брата за то, что тот сидит и мечтает. Но об этом он быстро забыл.

– Юхан! Черт возьми!

Брат лежал на полу, словно с большой красной глорией вокруг головы. Потребовалась секунда, чтобы Роберт понял: это кровь. Юхан не шевелился.

– Юхан! – Голос у Роберта стал жалобным, из груди уже рвались всхлипы. Он опустился на колени рядом с истерзанным телом Юхана и растерянно водил над ним руками. Ему хотелось помочь, но он не знал как и боялся прикосновением еще больше повредить раны. Стон брата заставил его начать действовать. Он встал с пола с запачканными кровью коленями и побежал к дому.

– Мама, мама!

Сольвейг открыла дверь и прищурилась. Жир на пальцах и вокруг рта явственно показывал, что она уже приступила к еде. Ее рассердило, что ей помешали.

– По какому поводу такая чертова шумиха? – Потом она увидела пятна на одежде Роберта и поняла, что это не краска. – Что случилось? Это Юхан?

Она изо всех сил, насколько ей позволяло бесформенное огромное тело, бросилась бежать к сараю, но Роберт перехватил ее по пути.

– Не ходи туда. Он жив, но его кто-то избил до полусмерти! Он очень плох, нам нужно звонить в «Скорую»!

– Кто… – пролепетала Сольвейг и, как безжизненная кукла, упала на руки Роберту. Тот раздраженно высвободился и заставил ее стоять на ногах.

– Сейчас на это наплевать. Мы должны сперва организовать Юхану помощь! Иди в дом и звони, а я вернусь к нему. И позвони еще в поликлинику, «Скорая помощь» ведь поедет из Уддеваллы.

Он отдавал приказания с авторитетом генерала, и Сольвейг моментально среагировала. Она побежала к дому, а Роберт, в твердом убеждении, что помощь скоро подоспеет, поспешил обратно к брату.

Когда приехал доктор Якобссон, никто из них не говорил и даже не думал об обстоятельствах, при которых они встречались в первой половине дня. Роберт с облегчением отступил назад, благодарный за то, что теперь контроль над ситуацией взял на себя человек, который знает, что делает, и стал ждать приговора.

– Он жив, но его необходимо как можно скорее доставить в больницу. Насколько я понимаю, «Скорая» уже едет?

– Да, – слабым голосом произнес Роберт.

– Пойди в дом и принеси ему одеяло.

Роберт был не настолько глуп, чтобы не понять, что просьба врача объяснялась скорее желанием его чем-то занять, чем необходимостью одеяла для Юхана, но он воспринял конкретное поручение с благодарностью и с готовностью подчинился. Роберту пришлось протискиваться мимо Сольвейг, которая стояла в дверях сарая, беззвучно плакала и тряслась. Утешать ее сил у него не было. Он полностью сосредоточился на том, чтобы сдерживаться самому, и поэтому предоставил ей справляться собственными силами. Издали донесся звук сирен. Никогда прежде Роберт не был так благодарен, завидев мелькающие среди деревьев синие огни.

⁂

Лайне просидела у Якоба полчаса. Патрику, конечно, хотелось бы приложить ухо к стене, но пришлось набраться терпения. Только покачивающаяся вверх-вниз нога выдавала его нервозность. Они с Йостой разошлись по своим комнатам, чтобы попытаться хоть что-нибудь сделать, но получалось плохо. Патрик мечтал понять, что именно он надеется извлечь из всей этой шарады, но ему пришлось сдаться. Он лишь надеялся, что Лайне сумеет каким-то образом нажать на нужную кнопочку, чтобы заставить Якоба открыться. Хотя это, возможно, заставит его только еще больше замкнуться. Неизвестно. Вот именно. Когда на одной чаше весов риски, а на другой выигрыши, это может приводить к поступкам, которые задним числом не поддаются логическому объяснению.

Еще его раздражало, что результаты анализов крови он получит только завтра. Он с удовольствием работал бы целую ночь над исследованием следов Йенни, если бы таковые имелись. Но в настоящий момент в качестве отправной точки, у них есть только анализы крови, и он, пожалуй, больше, чем предполагал сам, рассчитывал на то, что ДНК Якоба совпадет. Теперь, когда вся эта теория рухнула, он сидел перед зияющим пустотой листом бумаги – они вернулись к тому, с чего начинали. Йенни ведь где-то находится, а такое впечатление, будто они знают меньше, чем раньше. Пока у них есть один-единственный конкретный результат: им, возможно, удалось расколоть семью и установить, что двадцать четыре года назад произошло убийство. Больше ничего.

Он в сотый раз взглянул на часы, раздраженно постукивая карандашом по столу. Возможно, возможно, именно сейчас Якоб рассказывает матери детали, которые все с ходу решат. Возможно…

Пятнадцатью минутами позже он знал, что этот конкретный ход принес им поражение. При звуке открывающейся двери допросной он вскочил со стула и вышел к ним навстречу. Его встретили два закрытых лица. На него с упрямым выражением смотрели жесткие, точно каменные, глаза, и он понял: что бы там Якоб ни скрывал, добровольно он ничего не раскроет.

– Вы сказали, что я смогу забрать сына с собой, – проговорила Лайне ледяным, обдающим холодом голосом.

– Да, – подтвердил Патрик. Больше говорить было нечего.

Теперь им оставалось только сделать то, что он предлагал Йосте немного раньше. Поехать домой, поесть и немного поспать. Хотелось верить, что завтра они смогут продолжить работу с новой энергией.

Лето 1979 года

Она волновалась за больную мать. Как отец один справится с уходом за ней? Надежда, что ее найдут, медленно таяла от страха перед одиночеством в темноте. Без мягкой кожи другой девушки темнота казалась, если такое возможно, еще чернее.

Ее также мучил запах. Сладкий, тошнотворный запах смерти вытеснял все остальные запахи. Даже запах их экскрементов растворился в этой отвратительной сладости, и ее несколько раз вырвало кислой желчью ввиду отсутствия в желудке пищи. Она начала путь к смерти. Это пугало ее больше всего остального. Смерть стала заигрывать с ней, шептать ей, обещать освободить ее от боли и неприятных ощущений.

Вместе с тем она прислушивалась к шагам наверху. К звуку открывающегося люка, отодвигающихся досок, а потом снова шагов вниз по лестнице. Она знала, что следующий раз, когда она их услышит, станет последним. Тело больше не выдерживало боли, и она, как та другая девушка, поддастся соблазну смерти.

В ответ на свои мысли она услышала звуки, которых страшилась. С печалью в сердце она приготовилась умирать.

Как замечательно было накануне, когда Патрик вернулся домой пораньше. Но в то же время при сложившихся обстоятельствах сегодня она подобного не ожидала. Нося собственного ребенка под сердцем, Эрика впервые по-настоящему понимала тревогу родителей и сострадала отцу и матери Йенни Мёллер.

Она сразу ощутила легкие угрызения совести за то, что весь день чувствовала себя такой довольной. С тех пор как уехали гости, установились тишина и покой, что позволило ей прохаживаться, разговаривая с дружком, который пинался изнутри, лежать, отдыхать и читать хорошую книгу. Она даже взобралась на холм Галербаккен и купила немного вкусной еды и солидный пакет сладостей. По поводу последнего ее немного мучила совесть. Акушерка строго подчеркивала, что сахар не является полезной добавкой к диете для беременных и что его употребление в больших количествах может привести к тому, что ребенок родится маленьким «сахарным наркоманом». Она, правда, пробормотала, что речь идет о довольно больших количествах, но ее слова тем не менее не выходили у Эрики из головы. Если добавить к этому еще висевший на холодильнике длинный список продуктов, которые есть нельзя, то иногда казалось, что родить здорового ребенка – невыполнимая задача. Некоторые рыбы были, например, категорически запрещены, а другие есть было можно, но максимум раз в неделю, что к тому же зависело от того, выловлены они в море или в озере… Не говоря уже о дилемме с сырами. Эрика обожала все виды сыра и запомнила, какие есть можно, а какие нет. К ее огорчению, сыры с плесенью попали в запретный список, и она уже видела галлюцинации на тему о том, какой пир с красным вином и сыром она закатит, как только бросит кормить грудью.

Она настолько погрузилась в мысли об оргиях с едой, что даже не услышала, как в дверь вошел Патрик. Он непроизвольно напугал ее так, что она чуть не лишилась чувств, и потребовалось довольно много времени, чтобы сердце вернулось к нормальному ритму.

– Господи, как ты меня напугал!

– Прости, я не нарочно. Я думал, ты слышала, как я вошел.

Он опустился рядом с ней на диван в гостиной, и она вздрогнула, увидев, как он выглядит.

– Но Патрик, у тебя совершенно серое лицо. Что-нибудь случилось? – Тут ее осенило. – Вы нашли ее? – Ее сердце сжало холодным стальным обручем.

Патрик отрицательно покачал головой.

– Нет.

Больше он ничего не сказал, и она спокойно ждала. Через несколько минут он, похоже, оказался в силах продолжить.

– Нет, мы ее не нашли. И такое ощущение, что мы сегодня отступили на несколько шагов назад.

Внезапно он наклонился вперед и уткнулся лицом в ладони. Эрика с трудом подвинулась ближе, обняла его и прислонилась щекой к его плечу. Она скорее чувствовала, чем слышала, как он беззвучно плачет.

– Черт побери, ей семнадцать лет. Представляешь? Семнадцать лет, и какой-то больной подлец считает, что может делать с ней все что угодно. Кто знает, что ей приходится выносить, пока мы бегаем, как проклятые некомпетентные идиоты, и ни фига не соображаем в том, чем занимаемся. Как мы, черт возьми, могли думать, что сумеем справиться с таким расследованием? Мы ведь обычно разбираемся с кражами велосипедов и тому подобным! Какой идиот мог доверить нам – мне! – руководить этим проклятым расследованием! – Он развел руками.

– Патрик, никто не смог бы действовать лучше! Как, по-твоему, получилось бы, если бы вам прислали группу из Гётеборга или что там тебе видится в качестве альтернативы? Они не знают здешней местности, не знают людей и как тут все работает. Они справились бы ничуть не лучше, а хуже. Потом вы ведь работали не одни, хотя я понимаю, что у тебя такое ощущение. Не забывай, что вместе с вами прочесыванием местности и прочим занималось несколько человек из Уддеваллы. Ты сам на днях говорил, как хорошо вы сотрудничали. Ты что, забыл?

Эрика говорила с ним, как с ребенком, но без снисходительности. Ей просто хотелось четко донести свою мысль, и у нее, похоже, получилось, поскольку Патрик немного успокоился, и она почувствовала, как его тело стало расслабляться.

– Да, ты, наверное, права, – нехотя признал Патрик. – Мы сделали все, что смогли, но просто возникает ощущение безнадежности. Время ускользает, и я вот сижу дома, а Йенни, возможно, именно в эту минуту умирает.

В его голосе опять зазвучала паника, и Эрика обняла его за плечи.

– Ш-ш, ты не можешь позволить себе так думать. – В ее тоне появились резкие нотки. – Тебе нельзя раскисать. Твоя обязанность перед ней и ее родителями сохранять холодную голову и продолжать работать дальше.

Он сидел молча, но Эрика видела, что он ее слушает.

– Ее родители сегодня звонили мне три раза. Вчера четыре. Думаешь, это вызвано тем, что они начинают отчаиваться?

– Нет, я так не думаю, – сказала Эрика. – Вероятно, они просто полагаются на то, что вы свою работу делаете. А сейчас твоя работа заключается в том, чтобы собрать силы перед еще одним рабочим днем завтра. Вы ничего не выиграете, если вконец себя загоните.

Патрик слабо улыбнулся, услышав от Эрики словно эхо собственных слов, сказанных Йосте. Может, он все-таки иногда знает, о чем говорит.

Он прислушался к ее словам. Хотя особого вкуса еды он не чувствовал, но съел все, что перед ним поставили, а потом заснул тревожным, неглубоким сном. Ему снилось, что от него все время убегает светловолосая девушка. Она подходила достаточно близко для того, чтобы ее коснуться, но как раз когда он собирался протянуть руку и схватить ее, она задиристо смеялась и ускользала. От звонка будильника он проснулся усталым и в холодном поту.

Рядом с ним Эрика посвятила большинство бессонных часов размышлениям об Анне. С той же твердостью, с какой она днем не намеривалась делать первый шаг, во время рассветных часов она уверилась, что должна позвонить Анне, как только станет светло. Что-то не так – она это чувствовала.

⁂

Больничный запах пугал ее. В стерильном аромате, бесцветных стенах и унылых картинах присутствовало нечто финальное. За ночь она ни на минуту не сомкнула глаз, и теперь ей казалось, будто все вокруг двигаются, как в замедленной съемке. Шелест одежды персонала настолько усиливался, что звучал в ушах Сольвейг громче любого шума. Она ждала, что мир может в любую секунду рухнуть. Где-то ближе к рассвету врач с серьезным видом сказал, что жизнь Юхана висит на волоске, и Сольвейг уже начала заранее горевать. А что ей оставалось? Все, что она имела в жизни, утекло у нее сквозь пальцы, точно мелкий песок, развеялось ветром. Ничего из того, за что она пыталась держаться, не сохранилось. Юханнес, жизнь в Вестергордене, будущее сыновей – все померкло и загнало ее в собственный мир.

Но теперь бегству пришел конец – действительность ворвалась в ее мир в форме зрелищ, звуков и запахов. Реальность того, что тело Юхана сейчас режут, была слишком очевидной, чтобы от нее можно было убежать.

С Богом Сольвейг давно порвала, но сейчас молилась из последних сил. Она тараторила все слова, которые только вспоминала из веры в детстве, давала обещания, которые ни за что не сможет сдержать, но надеялась, что доброй воли хватит, чтобы создать Юхану малюсенький перевес, способный удержать его в живых. Рядом с ней сидел Роберт с выражением шока на лице, не покидавшим его весь вечер и всю ночь. Сольвейг больше всего хотелось потянуться вперед и прикоснуться к нему, утешить, быть матерью. Но прошло так много лет, что все шансы были упущены. В результате они сидели рядом, как чужие люди, объединенные лишь любовью к тому, кто лежит там, в постели, и оба молча сознавали, что он – лучший из них.

По коридору к ним робко приближалась знакомая фигура. Линда кралась вдоль стен, не уверенная, как к ней отнесутся, но любое желание ссориться выбили из них одновременно с ударами, наносившимися по их сыну и брату. Она молча села рядом с Робертом и, немного подождав, осмелилась спросить:

– Как он? Я узнала от папы, что ты звонила ему утром и сообщила.

– Да, я посчитала, что Габриэлю следует знать, – по-прежнему с устремленным вдаль взглядом проговорила Сольвейг, – все-таки родная кровь. Я просто подумала, что он должен знать…

Она, казалось, куда-то исчезает, и Линда только кивнула.

– Его по-прежнему оперируют, – продолжила Сольвейг. – Нам известно лишь… что он может умереть.

– Но кто? – спросила Линда с твердым намерением не позволить тете погрузиться в молчание прежде, чем получит ответ на то, что ее интересует.

– Мы не знаем, – сказал Роберт. – Но кто бы этот подлец ни был, он за это поплатится!

Он ударил по подлокотнику и ненадолго вышел из шокового состояния. Сольвейг промолчала.

– А кстати, какого черта ты здесь делаешь? – спросил Роберт, только сейчас сообразив, насколько странно, что кузина, с которой они никогда напрямую не общались, явилась в больницу.

– Я… мы… я, – пролепетала Линда, подбирая слова, чтобы описать их с Юханом отношения. К тому же ее удивило, что Роберт ничего не знает. Юхан, правда, говорил, что не рассказывал брату об их отношениях, но она все равно думала, что хоть что-нибудь он наверняка говорил. Если Юхан хотел сохранить их отношения в тайне, это свидетельствовало о том, насколько они, вероятно, были для него важны. Поняв это, она вдруг устыдилась.

– Мы… немного общались, Юхан и я. – Она тщательно рассматривала свои ногти с идеальным маникюром.

– Что? Общались? – Роберт посмотрел на нее растерянно. Потом он понял. – Вот оно что, вы общались… О’кей… – Он усмехнулся. – Ну надо же. Братец. Черт возьми, каков ловкач. – Затем, когда он вспомнил, почему они здесь, смех застрял у него в горле и на лицо частично вернулся шок.

Проходили часы, а они все трое молча сидели в ряд в унылой комнате для ожидающих, и каждый звук шагов в коридоре заставлял их испуганно искать глазами врача в белом халате, который придет к ним с приговором. Сами того не зная, они все трое молились.

⁂

Когда рано утром позвонила Сольвейг, он сам удивился сочувствию, которое испытал. Вражда между семьями продолжалась так долго, что неприязнь уже стала второй натурой, но когда он услышал о состоянии Юхана, вся былая враждебность улетучилась. Юхан – сын его брата, его плоть и кровь, остальное перестало иметь значение. Тем не менее ехать в больницу казалось не совсем естественным. Почему-то это представлялось неким лицемерным жестом, и он был благодарен, когда съездить вызвалась Линда. Габриэль даже оплатил ей такси до Уддеваллы, хотя в обычных случаях считал езду на такси верхом экстравагантности.

Габриэль в растерянности сидел за своим большим письменным столом. Весь мир, казалось, перевернулся с ног на голову, и становилось только хуже и хуже. Было такое ощущение, будто кульминация пришлась на последние сутки. Якоба забрали на допрос, обыск в Вестергордене, всю семью заставили сдавать кровь на анализ, и вот теперь Юхан в больнице, на грани жизни и смерти. Надежное существование, выстраиванию которого он посвятил всю жизнь, рушилось у него на глазах.

Он смотрел на свое лицо, отражавшееся в висящем на противоположной стене зеркале, так, словно видит его впервые. В каком-то смысле так оно и было. Габриэль сам видел, насколько постарел за последние дни. Из взгляда ушла энергия, лицо покрылось морщинами озабоченности, а обычно тщательно причесанные волосы были всклокочены и утратили блеск. Приходилось признать, что он разочарован в самом себе. Он всегда представлял себя человеком, закаленным трудностями, на которого в тяжелые минуты могут полагаться остальные. Но вместо этого сильной из них двоих оказалась Лайне. Возможно, Габриэль на самом деле всегда это знал. Возможно, она тоже знала, но позволяла ему сохранять иллюзию, понимая, что так он будет счастливее. Его наполнило чувство спокойной любви, пребывавшее глубоко скрытым под его эгоцентричным презрением, а теперь получившее возможность вырваться наружу. Возможно, из всего этого бедствия все-таки произрастет что-то хорошее.

Его размышления прервал стук в дверь.

– Заходи.

Лайне осторожно вошла, и он еще раз отметил, какая в ней произошла перемена. Исчезли нервное подергивание лица и беспокойное заламывание рук, она даже казалась выше ростом, поскольку выпрямилась.

– Доброе утро, дорогая. Ты хорошо спала?

Она кивнула и села в одно из кресел, предназначавшихся для приходивших к нему в кабинет посетителей. Габриэль посмотрел на нее изучающим взглядом. Круги вокруг глаз противоречили ее утвердительному ответу. Тем не менее она проспала более двенадцати часов. Накануне, когда она вернулась домой после того, как забрала Якоба из отделения полиции, он почти не успел с ней поговорить. Она только пробормотала, что очень устала и ушла спать к себе в комнату. Габриэль почувствовал: что-то готовится. Лайне ни разу не взглянула на него с тех пор, как вошла в комнату, а только пристально изучала свои туфли. У него в душе нарастало беспокойство, но сначала ему пришлось рассказать ей про Юхана. Она отреагировала с удивлением и сочувствием, но все же казалось, будто слова не полностью доходят до нее. Ее мысли занимало что-то настолько основополагающее, что даже избиение Юхана не могло заставить ее сосредоточиться на чем-то другом. Тут уже все аварийные лампочки замигали одновременно.

– Что-нибудь случилось? Что-нибудь произошло вчера в полиции? Я вчера вечером разговаривал с Маритой, и она сказала, что они отпустили Якоба, а значит, полиция едва ли может иметь… – Он толком не знал, как продолжать. Мысли вертелись в голове со страшной скоростью, и он отбрасывал одно объяснение за другим.

– Нет, с Якоба подозрения сняты полностью, – сказала Лайне.

– Что ты говоришь! Но это же прекрасно! – Он просиял. – Как… что же тебя…

Все то же мрачное выражение лица, и Лайне по-прежнему не смотрит ему в глаза.

– Прежде чем мы перейдем к этому, есть еще кое-что, что тебе следует знать. – Она поколебалась. – Юханнес, он… он…

Габриэль нетерпеливо заерзал в кресле.

– Ну, что с Юханнесом? Речь об этом злосчастном вскрытии могилы?

– Да, можно сказать, что да. – Новая пауза вызвала у Габриэля желание встряхнуть жену, чтобы заставить ее наконец сказать то, что она пытается сформулировать. Потом она сделала глубокий вдох, и слова полились из нее таким бурным потоком, что он едва мог расслышать, что она говорит. – Они рассказали Якобу, что исследовали останки Юханнеса и установили, что он не покончил с собой. Его убили.

Габриэль выронил карандаш, который держал в руке, и тот упал на стол. Он посмотрел на Лайне так, будто она лишилась рассудка.

– Да, я знаю, что это звучит полным безумием, – продолжила она, – но они явно совершенно уверены. Юханнеса кто-то убил.

– Они знают кто? – только и смог он произнести.

– Естественно, не знают, – огрызнулась Лайне. – Они только что это обнаружили, а учитывая, как много прошло лет… – Она развела руками.

– Да, вот это новость. Но расскажи побольше о Якобе. Они извинились? – с неприязнью в голосе спросил Габриэль.

– Как я сказала, его больше не подозревают. Им удалось доказать то, что мы и так знали, – фыркнула Лайне.

– Да уж, ничего неожиданного, это был только вопрос времени. Но как…

– Образцы крови, которые они у нас взяли. Они сравнили его кровь первым с какими-то остатками, оставленными преступником, и совпадения не обнаружилось.

– Ну, это я мог бы сказать им сразу. И, если мне не изменяет память, даже сказал! – важно произнес Габриэль, испытав большое облегчение. – Но тогда надо отпраздновать это шампанским, Лайне, и я не понимаю, почему у тебя такой мрачный вид.

Тут она подняла взгляд и посмотрела ему прямо в глаза.

– Потому что они успели исследовать твою кровь тоже.

– Но она ведь тоже не могла совпасть, – со смехом сказал Габриэль.

– Да, с кровью убийцы она не совпала. Но… она не совпала и с кровью Якоба.

– Что ты имеешь в виду? Как это не совпала? В каком смысле?

– Они смогли увидеть, что ты не приходишься Якобу отцом.

Последовавшая за этим тишина была подобна взрыву. Габриэль вновь мельком увидел свое лицо в зеркале и на этот раз даже не узнал себя. На него смотрел незнакомец с открытым ртом и вытаращенными глазами, и, будучи не в силах даже смотреть на него, он отвел взгляд.

Лайне выглядела так, будто все мировые печали упали у нее с плеч, и ее лицо просветлело. Он трактовал это как облегчение. Его быстро осенило, как тяжело ей, вероятно, было столько лет носить в себе такую тайну, но потом его охватил сильнейший гнев.

– Что ты, черт возьми, говоришь?! – взревел он, заставив ее вздрогнуть.

– Они правы, отец Якоба не ты.

– А кто же тогда, черт возьми?

Молчание. До него медленно стала доходить правда.

– Юханнес, – прошептал он и упал на спинку кресла.

Лайне не требовалось это подтверждать. Внезапно ему все стало ясно как день, и он проклинал собственную глупость. Как он мог не видеть этого раньше? Бросавшиеся украдкой взгляды, ощущение, будто в его отсутствие в доме кто-то побывал, пугающее его порой сходство Якоба с братом.

– Но почему…

– Тебя интересует, почему я завела роман с Юханнесом? – В голосе Лайне появился холодный, металлический призвук. – Потому что он был всем, чем не был ты. Для тебя я была второсортной женой, женой, выбранной из практических соображений, человеком, который будет знать свое место и безропотно следить за тем, чтобы твоя жизнь шла так, как ты задумал. Все должно было быть организованно, логично, рационально… безжизненно! – Ее голос смягчился. – Юханнес делал только то, чего ему хотелось. Любил, когда хотел, ненавидел, когда хотел, жил, когда хотел… Находясь с ним, я ощущала стихию. Он действительно видел меня, видел, не только проходя мимо по пути на следующее совещание. На каждом любовном свидании с ним я умирала и рождалась заново.

Габриэль задрожал, услышав в голосе Лайне страсть. Постепенно страсть стихла, и Лайне посмотрела на него трезво.

– Я искренне сожалею, что все годы обманывала тебя в отношении Якоба, поверь мне, действительно сожалею и от всей души прошу прощения. Но просить прощения за то, что любила Юханнеса, я не намерена.

Она наклонилась вперед и положила руки поверх рук Габриэля. Преодолев желание выдернуть их, он оставил руки пассивно лежать на столе.

– У тебя было много шансов, Габриэль. Я знаю, что в тебе и сегодня есть много черт, отличавших Юханнеса, но ты не даешь им проявиться. Мы могли бы много лет прожить хорошо, и я любила бы тебя. Несмотря ни на что, я в каком-то смысле начала испытывать к тебе любовь, но я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что ты не сможешь позволить мне продолжать любить тебя.

Габриэль не ответил. Он знал, что она права. Всю жизнь он боролся с тем, чтобы не пребывать в тени брата, и предательство Лайне задело его самое уязвимое место.

Он помнил ночи, когда они с Лайне дежурили у постели сына в больнице. Тогда он мечтал сидеть возле Якоба один, чтобы сын видел, насколько несущественны все остальные, включая Лайне. В мире Габриэля Якоб нуждался только в нем. Они вдвоем противостояли всем остальным. Сейчас эта мысль казалась смешной. На самом деле лишним там был он. Это Юханнес имел право сидеть возле Якоба, держать его за руку, говорить, что все образуется. И Эфраим, спасший Якобу жизнь. Эфраим и Юханнес. Вечное единение двоих, в которое Габриэль никогда не мог вписаться. Сейчас оно представлялось непобедимым.

– А Линда? – Ответ он знал, но не мог не спросить, хотя бы уколоть этим вопросом Лайне. Она только фыркнула.

– Линда – твоя дочь. В этом нет никаких сомнений. Юханнес был у меня единственным мужчиной за то время, что мы женаты, и за это мне теперь придется расплачиваться.

Другой вопрос мучил его больше.

– Якоб знает?

– Якоб знает.

Она встала.

– Я соберусь за день, – проговорила она, печально глядя на Габриэля. – Я уеду еще до вечера.

Он не спросил, куда она собирается ехать. Это не имело значения. Ничто не имело значения.

⁂

Они хорошо скрыли свое вторжение. Ни она, ни дети почти не заметили, что здесь побывала полиция. Вместе с тем что-то изменилось. Определить, что именно, было невозможно, но некое изменение все-таки присутствовало. Ощущение, что дом перестал быть надежным местом, каковым раньше являлся всегда. Ко всему в доме прикасались чужие руки, которые переворачивали и смотрели. Искали какое-то зло – в их доме! Конечно, шведская полиция проявляла значительно больше уважения, но ей казалось, что она впервые в жизни понимает, как должна выглядеть жизнь при диктатуре или в полицейском государстве, новости откуда она смотрела по телевизору. Тогда Марита качала головой и сочувствовала людям, жившим под постоянной угрозой вторжения в их дома, но все равно не могла до конца понять, каким грязным чувствует себя человек потом и как велик его страх перед неизвестностью.

Ночью Марите не хватало Якоба в постели. Ей хотелось бы иметь его рядом, держать за руку в качестве гарантии того, что все будет как прежде. Но когда она накануне вечером позвонила в полицию, ей сказали, что его забрала мать, и она предположила, что он заночевал у родителей. Правда, она считала, что он мог бы позвонить, но, думая об этом, она ругала себя за чрезмерные запросы. Якоб всегда поступал так, как лучше для них, и если она настолько взволнована, оттого что полицейские побывали в ее доме, то она даже представить себе не могла, каково, вероятно, было ему сидеть там взаперти и выслушивать невозможные вопросы.

Марита медленными движениями убрала за детьми после завтрака. Она с сомнением подняла трубку и начала набирать номер свекра и свекрови, но передумала и положила трубку на место. Он наверняка сегодня отсыпается, и ей не хотелось ему мешать. Едва Марита успела положить трубку, как телефон зазвонил, и она подскочила от неожиданности. Увидев на дисплее, что звонят из господского дома, она радостно ответила, убежденная, что это Якоб.

– Здравствуй, Марита, это Габриэль.

Марита нахмурила брови. Она едва узнавала голос свекра. Тот звучал как старик.

– Здравствуй, Габриэль. Как у вас дела?

Веселый тон скрывал ее волнение, но она с напряжением ждала, что он скажет дальше. Ей вдруг пришла в голову мысль, что с Якобом что-то случилось, но прежде чем она успела спросить, он проговорил:

– Нет ли у тебя там, случайно, Якоба?

– Якоба? Но ведь его вчера забрала Лайне. Я была уверена, что он заночевал у вас.

– Нет, его здесь не было. Лайне вчера вечером высадила его около вас. – Паника в его голосе соответствовала тому, что чувствовала она сама.

– Господи, где же он? – Марита прикрыла рукой рот, борясь с тем, чтобы страх не поглотил ее.

– Он, должно быть… Он, вероятно… – Габриэль не придумал никакого продолжения, что только усилило его беспокойство. Если его нет ни дома, ни у них, больше ему быть негде. Ему в голову пришла ужасная мысль.

– Юхан лежит в больнице. Его вчера страшно избили у него дома.

– Господи, как он?

– Неизвестно, выживет ли. Линда в больнице, она позвонит, когда что-нибудь узнает.

Марита тяжело опустилась на один из кухонных стульев. В груди у нее все сжалось, и стало трудно дышать. Горло казалось зашнурованным.

– Ты думаешь, что…

– Нет, этого все-таки не может быть, – едва слышным голосом проговорил Габриэль. – Кто же…

Потом они оба одновременно сообразили, что все их беды связаны с тем, что убийца разгуливает на свободе. На обоих концах замолчали.

– Звони в полицию, Марита. Я сейчас приду. – Потом послышались лишь короткие гудки.

⁂

Патрик опять в растерянности сидел за письменным столом. Он заставлял себя найти какое-нибудь занятие, чтобы не сидеть, уставившись на телефон. Желание получить ответы на анализы крови было настолько сильным, что он прямо чувствовал его вкус во рту. Часы тикали немилосердно медленно. Он решил попробовать ликвидировать задолженности в кое-каких административных делах и достал бумаги. Через полчаса он по-прежнему ничего с ними не сделал, а просто сидел, уставившись в пустоту. Усталость, вызванная плохим сном, давала о себе знать. Он набрал в рот кофе из стоявшей перед ним чашки, но сразу скорчил гримасу. Кофе успел остыть. Патрик встал с чашкой в руке, чтобы пойти и долить себе кофе, но тут внезапно зазвонил телефон. Патрик с такой скоростью схватил трубку, что часть кофе выплеснулась ему на письменный стол.

– Патрик Хедстрём, – произнес он в трубку.

– Якоб пропал!

Он был настолько настроен на звонок из судебно-медицинской лаборатории, что ему потребовалась секунда, чтобы переключиться.

– Простите?

– Это Марита Хульт. Моего мужа нигде нет со вчерашнего вечера!

– Нигде нет? – От усталости мысли работали вяло и неохотно.

– Он вчера не доехал до дома. И у своих родителей тоже не ночевал. Учитывая то, что произошло с Юханом…

Теперь он уже совсем ничего не понимал.

– Подожди, говори немного помедленнее. Что случилось с Юханом?

– Он лежит в больнице, в Уддевалле. Его избили, и неизвестно, выживет ли он. Представляете, если тот же человек напал на Якоба? Он, возможно, лежит где-нибудь раненый.

Паника в ее голосе нарастала, но теперь мозг Патрика включился. Однако они ничего не слышали об избиении Юхана Хульта, так что заявление, вероятно, приняли коллеги из Уддеваллы. Ему необходимо немедленно связаться с ними, но сперва главное успокоить жену Якоба.

– Марита, с Якобом наверняка ничего не случилось. Но я пошлю к вам кого-нибудь и свяжусь с полицией Уддеваллы, чтобы узнать, что им известно про Юхана. Я не отношусь к твоим словам легкомысленно, но считаю, что пока повода для беспокойства нет. Такое иногда случается, мы часто сталкиваемся с тем, что кто-то по той или иной причине предпочитает не ночевать дома. Возможно, Якоб разволновался после нашего с ним разговора, и ему требовалось немного побыть одному, откуда мне знать?

– Якоб никогда бы не остался где-то, не сообщив мне, где он, – взволнованно сказала Марита. – Он для этого слишком заботлив.

– Я тебе верю и обещаю, что мы сейчас же займемся этим. К вам кто-нибудь приедет поговорить, хорошо? Ты не могла бы связаться с его родителями и попросить их прийти к вам, чтобы мы смогли заодно побеседовать с ними тоже?

– Легче мне пойти к ним, – ответила Марита, похоже, испытавшая облегчение от того, что конкретные шаги начнут предприниматься немедленно.

– Тогда так и договоримся, – сказал Патрик и, в последний раз заверив ее, что ей следует стараться не думать о худшем, положил трубку.

После разговора былую пассивность у него как ветром сдуло. Несмотря на сказанное Марите, он тоже был склонен думать, что за исчезновением Якоба кроется нечто иное, чем естественные причины. Если к тому же Юхана избили, или попытались убить, или что-то в этом роде, то имелись веские основания для беспокойства. Для начала Патрик позвонил коллегам в Уддеваллу.

Вскоре он уже знал то немногое, что им было известно о нападении. Накануне вечером кто-то так избил Юхана, что тот пребывает между жизнью и смертью. Поскольку сам Юхан не мог рассказать, кто это был, у полиции пока не имелось никаких версий. Они поговорили с Сольвейг и Робертом, но никто из них никого возле дома не видел. На мгновение Патрик заподозрил Якоба, но эта мысль быстро оказалась несостоятельной. Избиение Юхана происходило в то время, когда Якоб сидел у них в отделении.

Над следующим шагом Патрик засомневался. Существовало два задания. С одной стороны, он хотел отправить кого-нибудь в больницу, в Уддеваллу, чтобы поговорить с Сольвейг и Робертом и проверить, не знают ли они все-таки чего-нибудь. С другой стороны, ему требовалось послать кого-нибудь в усадьбу, чтобы побеседовать с семьей Якоба. После недолгих сомнений он решил поехать в Уддеваллу сам, а в усадьбу послать Мартина и Йосту. Едва он встал, чтобы пойти поговорить с ними, как зазвонил телефон. На этот раз звонили из судебно-медицинской лаборатории.

Патрик с трепетом приготовился слушать, что может сообщить лаборатория, – возможно, в течение ближайшей минуты он получит тот фрагмент пазла, которого им не достает. Но даже в самых безумных фантазиях он не смог бы представить себе ответ, который получил.

Всю дорогу до усадьбы Мартин и Йоста обсуждали в машине сказанное Патриком. Никто из них этого тоже не понимал. Однако недостаток времени не позволял им особенно долго предаваться растерянности. Оставалось только наклонить голову и упорно пробиваться дальше.

Перед лестницей у главного входа им пришлось перешагивать через два больших чемодана. Мартин с любопытством задумался над тем, кто здесь собирается уезжать. Вещей казалось больше, чем могло потребоваться Габриэлю для командировки, и багаж к тому же больше походил на женский, поэтому Мартин решил, что это Лайне.

На этот раз их не пригласили в гостиную, а по длинному коридору провели на кухню, расположенную в другом конце дома. Мартину там сразу понравилось. Гостиная, конечно, была красивой, но в ней чувствовалась некоторая обезличенность. На кухне же царил уют, в ней присутствовала сельская простота, противоречащая элегантности, которая, словно удушающим туманом, окутывала всю усадьбу. В гостиной Мартин чувствовал себя деревенщиной, а здесь ему сразу захотелось закатать рукава и начать помешивать в больших кастрюлях с кипящим содержимым.

За огромным грубоватым кухонным столом, прижавшись к стене, сидела Марита. Казалось, будто она ищет защиты в пугающей и неожиданной ситуации. Откуда-то издали до него доносились детские возгласы, и, вытянув шею и посмотрев в выходящее в сад окно, он увидел двоих детей Якоба и Мариты, которые бегали и играли на большом газоне.

Все лишь кивнули друг другу в знак приветствия. Потом они сели за стол к Марите. Атмосфера показалась Мартину какой-то странной, но он не мог определить, чем именно. Габриэль и Лайне сели максимально далеко друг от друга, и он отметил, что оба усиленно стараются друг на друга не смотреть. Вспомнив о вещах перед дверьми, он сообразил, что Лайне, видимо, рассказала Габриэлю о своем романе с Юханнесом и его результате. Ничего удивительного, что атмосфера кажется непроницаемой. Багаж на улице тоже получил свое объяснение. Лайне удерживало в усадьбе только их общее волнение по поводу исчезновения Якоба.

– Давайте начнем сначала, – предложил Мартин. – Кто из вас видел Якоба последним?

Лайне слегка помахала рукой.

– Я.

– Когда именно? – продолжил расспрашивать Йоста.

– Около восьми. После того, как забрала его у вас. – Она кивнула в сторону полицейских, сидевших напротив нее.

– Где вы его высадили? – спросил Мартин.

– Прямо у въезда в Вестергорден. Я предлагала довезти его до дома, но он сказал, что в этом нет необходимости. Если подъезжаешь к дому, то там довольно затруднительно разворачиваться, а пройти оставалось всего пару сотен метров, поэтому я не стала настаивать.

– А в каком он был тогда настроении? – продолжил Мартин.

Она осторожно покосилась на Габриэля. Они все понимали, о чем идет речь, но никто не решался сказать об этом прямо. Мартина осенило, что Марита, наверное, еще ничего не знает об изменении в родственных отношениях Якоба. Но сейчас считаться с этим он, к сожалению, не мог. Им необходимо выяснить все факты, и предаваться игре слов нельзя.

– Он был… – Лайне подыскивала подходящее слово, – задумчив. Я бы, пожалуй, сказала, что он был в шоковом состоянии.

Марита растерянно посмотрела на Лайне, а потом на полицейских.

– О чем это вы говорите? Почему Якоб мог быть в шоке? Что вы с ним вчера сделали? Габриэль ведь сказал, что его больше не подозревают, так почему у него мог быть шок?

Лицо Лайне слегка вздрогнуло – в качестве единственного признака бушевавших у нее в душе эмоций, но она спокойно накрыла рукой руку Мариты.

– Дорогая, Якоб узнал шокирующую новость. Я много-много лет назад кое-что совершила и долго носила это в себе. Но благодаря полиции, – она бросила злобный взгляд в сторону Мартина и Йосты, – Якоб вчера вечером об этом узнал. Я все время собиралась рассказать ему, но годы так быстро бежали, а я, наверное, все ждала подходящего случая.

– Подходящего случая для чего? – спросила Марита.

– Чтобы рассказать Якобу, что его отец Юханнес, а не Габриэль.

При каждом слове этого предложения Габриэль корчился и вздрагивал, словно бы каждое слово кинжалом вонзалось ему в грудь. Но шока у него больше не было. Его психика уже начала усваивать изменение, и слышать о нем было не так тяжело, как в первый раз.

– Что ты говоришь! – Марита смотрела на Лайне и Габриэля выпученными глазами. Потом она сникла. – Господи, это его наверняка сломило.

Лайне вздрогнула, словно получив пощечину.

– Что сделано, то сделано, – проговорила она, – сейчас самое важное найти Якоба, а потом… она засомневалась, – потом будем разбираться с тем, другим.

– Лайне права. Что бы ни показал анализ крови, вот здесь Якоб мой сын, – Габриэль взялся за сердце, – и мы должны его найти.

– Мы его найдем, – сказал Йоста. – Возможно, не так уж странно, что ему захотелось ненадолго затаиться и все обдумать.

Мартин был благодарен за отеческую надежность, которую при желании умел включать Йоста. Сейчас она идеально подходила для того, чтобы пригасить их волнение, и Мартин продолжил спокойно задавать вопросы.

– Значит, до дома он так и не добрался?

– Да, – ответила Марита. – Лайне позвонила, когда они отъезжали от здания полиции, так что я знала, что его отпустили. Но потом, когда он не появился, я подумала, что он наверняка поехал с ней домой и остался там ночевать. Конечно, это было не слишком на него похоже, но, с другой стороны, на него и всю семью в последнее время оказывалось такое давление, что я подумала, ему, возможно, требуется поехать домой к родителям.

Произнося последние слова, она бросила робкий взгляд на Габриэля, но тот лишь слабо улыбнулся ей. Потребуется время, чтобы разобраться с понятиями.

– Как вы узнали о том, что произошло с Юханом? – спросил Мартин.

– Нам рано утром позвонила Сольвейг.

– Я думал, вы… в ссоре. – удивился Мартин.

– Да, пожалуй, это можно так назвать. Но я полагаю, что семья – это семья, и когда случается что-то серьезное… – Габриэль умолк. – Линда сейчас там. Оказалось, что они с Юханом общались гораздо теснее, чем нам было известно. – Габриэль усмехнулся странноватой горькой усмешкой.

– Вы ничего больше не слышали? – спросила Лайне.

Йоста отрицательно покачал головой.

– Нет, последнее, что мы слышали, что положение не изменилось. Но Патрик Хедстрём сейчас едет в Уддеваллу, так что посмотрим, что он скажет. Если что-нибудь изменится в любом направлении, вы наверняка узнаете так же быстро, как мы. Я имею в виду, что Линда, наверное, сразу вам позвонит.

Мартин встал.

– Ну, думаю, теперь у нас есть все необходимые сведения.

– Вы считаете, что убить Юхана пытался тот же, кто убил эту немку? – Нижняя губа у Мариты слабо дрожала. Было понятно, о чем она на самом деле спрашивает.

– Нет никаких причин так думать, – дружелюбно ответил Мартин. – Я уверен, что мы скоро узнаем, что произошло. Ведь Юхан и Роберт периодически вращались в довольно сомнительных кругах, поэтому более вероятно, что следы ведут туда.

– А что вы собираетесь делать, чтобы искать Якоба? – упорно продолжала Марита. – Прочесывать местность?

– Нет, вероятно, мы начнем не с этого. Я искренне считаю, что он где-то отсиживается и размышляет над… ситуацией и может появиться дома в любой момент. Поэтому вообще-то будет лучше, если ты посидишь дома и потом сразу позвонишь нам, когда он придет домой. О’кей?

Никто ничего не сказал, и они восприняли это как согласие. Пока они действительно мало что могли сделать. Правда, Мартин вынужден был признать, что не питает такого большого оптимизма, какой пытался внушить семье Якоба. Слишком странным казалось совпадение, что Якоб исчез тем же вечером, когда избили его кузена, или брата, или как там теперь следует говорить.

На обратном пути в машине он поделился этим соображением с Йостой, который согласно кивнул. Он тоже нутром ощущал: что-то не так. В действительности странные совпадения происходят довольно редко, и полицейский не может на них полагаться. Они надеялись, что Патрик сумеет узнать что-нибудь еще.

Лето 2003 года

Она очнулась с пульсирующей болью в голове и липким ощущением во рту. Йенни не понимала, где находится. Последнее, что она помнила, – это что она сидела в машине и ее подвозили, а теперь она вдруг оказалась заброшенной в какую-то странную темную реальность. Поначалу она не испугалась. Казалось, будто это просто сон и она в любой момент проснется и снова окажется у себя в кемпере.

Через некоторое время до нее стало доходить, что из этого сна ей не выбраться. Йенни в панике принялась в темноте ощупывать все вокруг и возле последней стены почувствовала под пальцами доски из дерева. Лестница. Проверяя рукой каждую ступеньку, она начала подниматься по лестнице. С громким хлопком ударилась головой. Дорогу вверх ей уже через пару ступенек преградил потолок, и сразу возникла клаустрофобия. Она прикинула, что с трудом, но сможет встать в полный рост – такова высота комнаты. Стены нащупывались быстро – между ними максимум два метра. В панике она нажала вверх у конца лестницы и почувствовала, что доски слегка прогнулись, но далеко не поддались. Брякнул затвор, и Йенни поняла, что с другой стороны, видимо, приделан висячий замок.

После еще нескольких попыток выдавить люк она разочарованно слезла обратно и уселась на земляной пол, обхватив руками колени. Звук шагов наверху заставил ее инстинктивно отодвинуться как можно дальше.

Когда мужчина спустился к ней, она, несмотря на отсутствие в комнате света, увидела перед собой его лицо. Йенни видела его, когда он забирал ее в машину, и это ее напугало. Она может его опознать, знает, на какой машине он ездит, а значит, он ни за что не выпустит ее отсюда живой.

Она закричала, но он мягко закрыл ей рукой рот и заговорил успокаивающе. Убедившись, что девушка не закричит, он убрал руку со рта и принялся осторожно ее раздевать. Он ощупывал ее, приятно, почти нежно. Она услышала, как он задышал тяжелее, и крепко зажмурила глаза, чтобы отключиться от мысли о том, что сейчас произойдет.

Потом он попросил прощения. Дальше началась боль.

Летнее движение на дороге было убийственным. Раздражение у Патрика нарастало по мере того, как он преодолевал каждые десять километров, и когда он свернул на парковку больницы Уддеваллы, ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Обычно его редко возмущали загромождавшие всю дорогу кемперы или медленно ехавшие водители-туристы, которые показывали пальцами на все, что видели, не обращая внимания на образовывавшуюся за ними очередь. Но разочарование по поводу результатов анализов способствовало значительному понижению его уровня терпимости.

Он едва верил своим глазам. Не оказалось ни одного совпадения с образцом спермы с тела Тани. Патрик был настолько уверен, что результаты дадут им ответ на вопрос, кто убийца, что по-прежнему не до конца пришел в себя от неожиданности. От факта, что убивший Таню человек состоит в родстве с Юханнесом Хультом, им не уйти. Но среди известных им родственников его нет.

Он с нетерпением набрал номер отделения. Анника начинала работу немного позже обычного, и он никак не мог дождаться, пока она придет.

– Привет, это Патрик. Извини, что у меня слегка задерганный голос, но не могла бы ты как можно быстрее посмотреть, не удастся ли тебе раздобыть сведения относительно наличия в наших краях еще каких-нибудь родственников семейства Хульт? Меня особенно интересует, не осталось ли у Юханнеса Хульта внебрачных детей?

Он слышал, как она записывает, и скрестил два пальца – на удачу. Сейчас это казалось последней соломинкой, и он искренне надеялся, что Анника что-нибудь найдет. В противном случае оставалось только сесть на попу и чесать в затылке.

Надо признаться, первая всплывшая у него в голове по пути в Уддеваллу теория ему нравилась: у Юханнеса где-то в округе имеется сын, о котором им неизвестно. Принимая во внимание то, что они о нем узнали, такая идея по мере размышлений представлялась не возможностью, а скорее реальностью. «Это могло быть также мотивом для убийства самого Юханнеса», – думал Патрик, толком не зная, как эти версии связать. Ревность – прекрасный мотив, и способ, которым его убили, тоже хорошо вписывался в теорию. Импульсивное, неспланированное убийство. Приступ ярости и ревности, приведший к смерти Юханнеса.

Как тогда это связано с убийствами Сив и Моны? Этот фрагмент пазла ему пока никак не удавалось подогнать, но, возможно, сведения от Анники смогут немного помочь и с этим.

Патрик захлопнул дверцу машины и пошел к входу. После недолгих поисков он с помощью любезного персонала в конце концов отыскал нужное отделение. В комнате для ожидания он обнаружил тех троих, кого искал. Они сидели рядом друг с другом, точно птицы на телефонных проводах, не разговаривая и глядя прямо перед собой. Но он увидел искру, вспыхнувшую в глазах у Сольвейг, когда та его заметила. Она с трудом поднялась и, покачиваясь, пошла ему навстречу. Казалось, она не спала всю ночь, что наверняка так и было. Помятая, сильно пахнущая потом одежда. Торчащие странными клочьями жирные волосы, под глазами явные темные круги. Роберт выглядел таким же усталым, правда, без неопрятности Сольвейг. Только Линда смотрелась бодрой, с ясным взглядом и ухоженной внешностью и по-прежнему пребывала в неведении о скандале у нее дома.

– Вы его еще не схватили? – спросила Сольвейг, слегка дернув Патрика за руку.

– К сожалению, нам пока ничего нового не известно. Вы уже слышали что-нибудь от врачей?

Роберт отрицательно помотал головой.

– Нет, но его все еще оперируют. Там как-то сдавило мозг. Они наверняка вскрыли ему всю голову. Удивлюсь, если они действительно найдут там мозг.

– Роберт!

Сольвейг сердито обернулась и зыркнула на него глазами, но Патрик понял, что он пытается сделать. Скрыть свое волнение и облегчить напряжение, обратив его в шутку. Ему самому этот метод обычно тоже помогал.

Патрик сел на нечто среднее между креслом и стулом. Сольвейг тоже уселась обратно.

– Кто мог так поступить с моим маленьким мальчиком? – Она раскачивалась на стуле вперед и назад. – Я видела, как он выглядел, когда его выносили. Казалось, это кто-то другой. Повсюду сплошная кровь.

Линда вздрогнула, и ее лицо исказила гримаса. Роберт не шевельнул ни единым мускулом. Присмотревшись к его черным джинсам, Патрик увидел, что на них по-прежнему остались большие пятна крови Юхана.

– Вы вчера вечером ничего не слышали и не видели?

– Нет, – раздраженно ответил Роберт. – Мы уже говорили это другим полицейским, сколько раз нужно повторять!

– Я прошу прощения, но мне необходимо задать эти вопросы. Пожалуйста, потерпите меня несколько минут.

Он говорил с искренним сочувствием. Роль полицейского порой оказывалась нелегкой, особенно в таких случаях, когда приходилось досаждать людям, у которых голова занята значительно более существенными вещами. Но тут ему неожиданно пришла на помощь Сольвейг.

– Лучше не упрямься, Роберт. Надо сделать все, что мы можем, чтобы помочь им поймать того, кто сотворил такое с нашим Юханом, ты же понимаешь.

– Мне показалось, что я слышала какой-то звук незадолго до того, как мне крикнул Роберт, – сказала она, обращаясь к Патрику. – Но мы никого не видели, ни до, ни после того, как его нашли.

Патрик кивнул. Затем он повернулся к Линде.

– Ты, случайно, вчера вечером не видела Якоба?

– Нет, – растерянно произнесла Линда. – Я ночевала у родителей. Думаю, он был дома, в Вестергордене. Почему вы спрашиваете?

– Похоже, он вчера вечером так и не добрался до дома, поэтому я просто подумал, может, ты его видела?

– Нет, не видела. Но спросите маму с папой.

– Уже спрашивали. Они его тоже не видели. Ты, случайно, не представляешь, где он еще мог бы находиться?

Линда явно занервничала.

– Нет, где же ему быть? – Потом ее словно бы осенило. – А он не мог поехать в Булларен и остаться там на ночь? Правда, он никогда там не ночует, но…

Патрик ударил себя кулаком по бедру. Какое идиотство, что они не подумали про Булларен! Он извинился и пошел звонить Мартину, чтобы тот незамедлительно съездил туда и проверил.

Когда он вернулся, атмосфера изменилась. Пока он разговаривал с Мартином, Линда воспользовалась мобильным телефоном, чтобы позвонить домой. Теперь она смотрела на Патрика с типичной строптивостью подростка.

– Что, собственно, происходит? Папа сказал, что Марита позвонила вам и заявила об исчезновении Якоба и что к ним приезжали двое других полицейских и задавали массу вопросов. Голос папы звучал ужасно взволнованно. – Она стояла перед Патриком, уперев руки в боки.

– Пока оснований для беспокойства нет, – повторил он то же заклинание, что произносили в усадьбе Йоста и Мартин. – По всей видимости, твой брат решил немного побыть один, но мы должны ко всем подобным заявлениям относиться серьезно.

Линда посмотрела на него с подозрением, но вроде удовлетворилась. Затем она тихим голосом сказала ему:

– Папа еще рассказал про Юханнеса. Когда вы собирались сообщить об этом им?

Она мотнула головой в сторону Роберта и Сольвейг. Патрик невольно залюбовался траекторией, которую проделали по воздуху ее длинные светлые волосы. Потом, вспомнив о ее возрасте, он испугался при мысли, что переворот, связанный с образованием семьи, возможно, вылился для него в развитие склонности заглядываться на молоденьких.

– Мы немного подождем. Сейчас не самый удобный случай, учитывая ситуацию Юхана.

– Тут вы неправы, – спокойно возразила Линда. – Им сейчас, как никогда, нужны какие-нибудь положительные новости. Поверьте, я достаточно хорошо знакома с Юханом, чтобы знать, что новость о том, что Юханнес не покончил с собой, считается в этой семье хорошей новостью. Так что, если вы сейчас же не расскажете, то это сделаю я.

Какова нахалка! Но Патрик был склонен признать ее правоту. Возможно, он уже и так слишком задержался с этим сообщением. Они имеют право знать.

Он утвердительно кивнул Линде и, усаживаясь, откашлялся.

– Сольвейг, Роберт, я знаю, что у вас было много возражений по поводу вскрытия могилы Юханнеса.

Роберт взвился со стула, как ракета.

– Какого черта, вы что, с ума сошли? Нашли время! Считаете, что у нас сейчас недостаточно забот?

– Сядь, Роберт! – рыкнула Линда. – Я знаю, что он скажет, и поверь мне, вы захотите это узнать.

От чистого изумления, что малолетняя кузина отдает ему приказы, Роберт сел и замолчал. Патрик продолжил, а Сольвейг с Робертом злобно уставились на него, вспомнив унижение, испытанное при виде того, как гроб их отца и мужа поднимают из земли.

– Мы велели патологоанатому тщательно исследовать… э… тело, и он обнаружил кое-что интересное.

– Интересное, – фыркнула Сольвейг. – Да, отличный выбор слова.

– Извините, пожалуйста, но правильно это никак не сказать. Юханнес не покончил с собой. Его убили.

Сольвейг тяжело задышала. Роберт сидел, словно остолбенев, не в силах пошевелиться.

– Что ты такое говоришь? – Сольвейг схватилась за руку Роберта, и тот ее не отдернул.

– Только то, что я сказал. Юханнеса убили, он не покончил с собой.

Слезы полились из уже заплаканных глаз Сольвейг. Потом все ее огромное тело начало сотрясаться, и Линда посмотрела на Патрика торжествующе. Это были слезы радости.

– Я знала, – проговорила она. – Я знала, что он такого бы не сделал. А все остальные ведь говорили, что он покончил с собой потому, что убил тех девочек. Теперь-то они за это ответят! Моего Юханнеса наверняка убил тот же тип, что прикончил девочек. Пусть они теперь ползают на коленях и просят у нас прощения. Все эти годы, что мы…

– Мама, прекрати, – раздраженно сказал Роберт. До него, казалось, еще не до конца дошло сказанное Патриком. Видимо, требовалось какое-то время.

– Что вы теперь намерены делать, чтобы схватить того, кто убил Юханнеса? – оживленно поинтересовалась Сольвейг.

– Ну-у, это будет не так уж легко, – стал изворачиваться Патрик. – Прошло столько лет, и не сохранилось никаких доказательств, на которые мы смогли бы опираться. Но мы, естественно, будем стараться и сделаем все, что в наших силах, больше я ничего обещать не могу.

– Да, могу себе представить, – фыркнула Сольвейг. – Если вы приложите столько же усилий для того, чтобы поймать убийцу Юханнеса, сколько приложили, чтобы посадить в тюрьму его самого, то никаких проблем не предвидится. И я еще больше хочу получить извинения от вас!

Она погрозила Патрику пальцем, и он понял, что, пожалуй, пора уходить, пока ситуация не вышла за рамки приличий. Он переглянулся с Линдой, и та незаметно помахала ему рукой, чтобы он шел.

– Линда, – обратился он к ней с последней просьбой, – если ты что-нибудь узнаешь о Якобе, обещай, что сразу позвонишь нам. Правда, я думаю, что ты права. Он наверняка в Булларене.

Она кивнула, но в глазах у нее по-прежнему присутствовало беспокойство.

⁂

Они как раз свернули на парковку возле отделения, когда позвонил Патрик. Мартин выехал обратно на дорогу в направлении Булларена. После милосердно прохладного утра столбик термометра опять начал ползти вверх, и Мартин слегка прибавил оборотов кондиционеру. Йоста оттянул воротник рубашки с короткими рукавами.

– Только бы эта проклятая жара наконец отступила.

– О да, на площадке для гольфа ты, наверное, не жалуешься, – засмеялся Мартин.

– Это же совсем другое дело, – недовольно сказал Йоста. Гольф и религия были, по его представлениям, двумя вещами, не терпящими шуток. На мгновение он пожалел, что не работает опять в паре с Эрнстом. Ездить с Мартином, правда, более продуктивно, но приходилось признать, что лень в работе с Лундгреном нравится ему больше, чем он думал раньше. Конечно, у Эрнста есть свои слабые стороны, но, с другой стороны, он никогда не возражает, если Йоста сматывается на пару часиков и загоняет в лунки ведерко-другое мячиков.

В следующее мгновение он увидел перед собой фотографию Йенни Мёллер, и его сразу охватили угрызения совести. В краткий миг прозрения он понял, что стал озлобленным стариком, пугающе похожим на своего отца в старости, и если будет продолжать в том же духе, то рано или поздно, в точности как папаша, будет сидеть в одиночестве в доме для престарелых и ворчать по поводу воображаемых несправедливостей. Правда, без детей, которые все-таки периодически по обязанности заглядывают.

– Как ты думаешь, он там? – спросил он, чтобы прервать неприятные мысли.

Мартин задумался.

– Нет, я бы очень удивился. Но проверить стоит.

Они свернули во двор и снова подивились открывшейся им идиллической картине. Хутор, казалось, был вечно залит мягким солнечным светом, благодаря которому темно-красный цвет дома красиво контрастировал с голубым озером позади него. Как и прежде, повсюду целенаправленно сновали подростки, полностью поглощенные своими делами. У Мартина в голове всплыли слова: «красиво», «здорóво», «полезно», «чисто», «по-шведски», и комбинация этих слов вызвала у него легкое неприязненное ощущение. Опыт подсказывал ему: если что-то выглядит слишком хорошо, то скорее всего…

– Немного отдает гитлерюгендом, тебе не кажется? – произнес Йоста, облекая неприязнь Мартина в слова.

– М-да, возможно. Только выражение, пожалуй, крепковато. Не разбрасывайся особо такими комментариями, – сухо сказал Мартин.

У Йосты сделался обиженный вид.

– Тогда извини, – недовольно произнес он. – Я не знал, что ты у нас борец за правильное словоупотребление. Кстати, будь здесь какой-нибудь чертов нацистский лагерь, они не принимали бы таких, как Кеннеди.

Проигнорировав это замечание, Мартин направился к входной двери. Ему открыла одна из женщин-воспитателей.

– Что вам надо?

Злость Якоба на полицию явно распространилась дальше.

– Мы ищем Якоба. – Йоста по-прежнему дулся, поэтому Мартин взял инициативу на себя.

– Его здесь нет. Попробуйте поискать дома.

– Вы уверены, что его здесь нет? Мы бы хотели посмотреть сами.

Женщина неохотно подвинулась и впустила полицейских.

– Кеннеди, опять явилась полиция. Они хотят посмотреть кабинет Якоба.

– Мы найдем дорогу сами, – сказал Мартин.

Женщина проигнорировала его. К ним быстрым шагом вышел Кеннеди. Мартин заинтересовался, является он здесь кем-то вроде постоянного гида или ему просто нравится показывать людям дорогу.

Кеннеди молча прошел впереди Мартина и Йосты по коридору до кабинета Якоба. Они вежливо поблагодарили и с надеждой открыли дверь. Никаких следов Якоба. Они зашли и принялись тщательно искать что-нибудь, указывающее на то, что Якоб мог провести здесь ночь: одеяло на диване, будильник, что угодно. Ничего. Разочарованные, они вышли обратно. Кеннеди спокойно стоял и ждал. Он поднял руку, чтобы смахнуть челку с глаз, и Мартин увидел, что глаза у него черные и непостижимые.

– Ничего. Просто ни хрена, – сказал Мартин, когда их машина снова выезжала в направлении Танумсхеде.

– Да, – кратко ответил Йоста. Мартин закатил глаза: явно по-прежнему дуется. Ну ладно, пусть дуется.

Однако мысли Йосты занимало нечто другое. Он что-то увидел во время визита на хутор, но оно от него все время ускользало. Йоста попробовал перестать об этом думать, чтобы дать свободно поработать подсознанию, но это оказалось столь же невозможным, как не думать о застрявшей под веком песчинке. Он видел что-то, что ему следовало запомнить.

⁂

– Ну как, Анника? Что-нибудь нашла?

Она отрицательно покачала головой. Вид Патрика ее беспокоил. Сильный недосып, недостаток нормальной еды и слишком большой стресс забрали у него последние следы загара, оставив только серость и впалые глаза. Его тело, казалось, прогнулось под некой тяжестью, и не требовалось быть гением, чтобы вычислить, что это за тяжесть. Аннике хотелось сказать ему, чтобы он отделял личные переживания от работы, но она не стала. Она тоже ощущала стресс, и, закрывая вечерами глаза, она сразу видела перед собой отчаянное выражение лиц родителей Йенни Мёллер, когда те приходили подавать заявление о ее исчезновении.

– Как ты себя чувствуешь? – решив ограничиться этим, участливо спросила она и посмотрела на Патрика поверх края очков.

– Ну как можно себя чувствовать при таких обстоятельствах? – Он нетерпеливо запустил руки в волосы, поставив их дыбом, как на карикатурном изображении безумного профессора.

– Подозреваю, что дерьмово, – откровенно ответила Анника. Она не отличалась пристрастием к приукрашиванию вещей. Если что-то представляет собой дерьмо, то оно пахнет дерьмом, даже если полить его духами, – это было ее жизненным кредо.

– Что-то вроде того, – улыбнулся Патрик. – Но хватит об этом. Ты ничего не нашла в реестре?

– К сожалению, нет. В реестре актов гражданского состояния никаких других детей Юханнеса Хульта не значится, а больше и искать-то особенно негде.

– А могли бы у него все равно иметься дети, хоть и не числящиеся в реестре?

Анника посмотрела на него так, будто у него неважно работает голова, и фыркнула.

– Да, слава богу, у нас нет закона, принуждающего мать сообщать, кто отец ее ребенка, так что, конечно, его дети могут скрываться под рубрикой «отец неизвестен».

– Дай-ка угадаю: таких, наверное, порядочно…

– Совсем необязательно. Это зависит от того, насколько ты хочешь расширить географию поиска. Но в наших краях народ был на удивление порядочным. И потом не забудь, что мы говорим не о сороковых годах, Юханнес Хульт, вероятно, проявлял особую активность в шестидесятых – семидесятых. А тогда уже не считалось большим позором рожать ребенка вне брака. В отдельные периоды шестидесятых годов это даже считалось почти преимуществом.

Патрик засмеялся.

– Если ты говоришь об эре Вудстока, то думаю, что «flower power»[23] и свободная любовь так и не достигли Фьельбаки.

– Не говори так, в тихом омуте… – парировала Анника, радуясь, что сумела немного разрядить атмосферу. В последние дни отделение напоминало похоронное бюро. Но Патрик быстро вновь обрел серьезность.

– Значит, чисто теоретически ты могла бы составить список детей, скажем… в муниципалитете Танум, у которых не указан отец?

– Да, могла бы, не только теоретически, но и практически. Но это потребует времени, – предупредила Анника.

– Тогда составь как можно быстрее.

– Как ты намерен, исходя из такого списка, узнать, кому из них мог приходиться отцом Юханнес?

– Для начала я собираюсь обзвонить их и спросить. Если не получится, ну, тогда буду думать дальше.

Дверь в приемную открылась, и вошли Мартин и Йоста. Патрик поблагодарил Аннику за помощь и вышел в коридор, чтобы их встретить. Мартин остановился, а Йоста, не отрывая взгляда от ковра, прошел к себе в комнату.

– Не спрашивай, – сказал Мартин и покачал головой.

Патрик наморщил лоб. Ему только не хватало трений среди персонала. Уже достаточно того, что устроил Эрнст. Мартин прочел его мысли.

– Ничего серьезного, не обращай внимания.

– О’кей. Давай выпьем по чашке кофе и немного посовещаемся?

Мартин кивнул, и они пошли на кухню, налили себе кофе и уселись за стол, напротив друг друга.

– Вы нашли какие-нибудь следы Якоба в Булларене? – спросил Патрик.

– Нет, ничего. Не похоже, чтобы он там побывал. А как у тебя?

Патрик быстро рассказал о посещении больницы.

– А ты можешь понять, почему анализ ничего не дал? Мы знаем, что тот, кого мы ищем, приходится родственником Юханнесу, но это не Якоб, Габриэль, Юхан или Роберт. И учитывая тип образца, женщин можно исключить сразу. У тебя есть какая-нибудь идея?

– Да, я попросил Аннику постараться узнать, не было ли у Юханнеса детей в округе.

– Звучит разумно. С этим парнем кажется скорее невероятным, чтобы у него не было кое-где незаконных детишек.

– Что ты думаешь о теории, что тот же человек, который избил Юхана, теперь взялся за Якоба? – Патрик осторожно отпил. Свежезаваренный кофе был очень горячим.

– Совпадение, несомненно, довольно странное. А ты сам что думаешь?

– То же, что ты. Если это не один и тот же человек, то совпадение чертовски странное. И ведь такое впечатление, будто парень сквозь землю провалился. Со вчерашнего вечера его никто не видел. Должен признаться, я беспокоюсь.

– Ты же все время чувствовал, что Якоб что-то скрывает. Может, поэтому с ним что-то и случилось? – с сомнением проговорил Мартин. – Вдруг кто-то узнал, что он был в полиции, и подумал, что он может рассказать нечто такое, что этому человеку не хотелось предавать огласке?

– Возможно, – согласился Патрик. – Но в этом-то и проблема. В данный момент возможно все, а у нас имеются только чистые предположения. – Он стал загибать пальцы. – У нас есть Сив и Мона, убитые в семьдесят девятом, Юханнес, убитый в семьдесят девятом, Таня, убитая сейчас, на двадцать четыре года позже, Йенни Мёллер, похищенная, видимо, когда она голосовала на дороге, Юхан, избитый вчера вечером – или даже убитый, смотря, чем кончится дело, – и бесследно исчезнувший Якоб. Общим знаменателем все время казалась семья Хульт, и тем не менее у нас есть доказательства того, что по крайней мере в смерти Тани никто из них не виновен. И к тому же все указывает на то, что убивший Таню человек убил Сив и Мону тоже. – Он бессильно развел руками. – Получается какая-то каша. А мы стоим посреди всего этого и едва в силах найти собственные задницы даже с помощью фонарика!

– Нет, ты опять начитался этой антиполицейской пропаганды, – улыбнулся Мартин.

– Ну и что нам теперь делать? У меня идей больше нет. Для Йенни Мёллер время скоро истечет, если уже не истекло несколько дней назад. – Патрик резко сменил тему, чтобы выдернуть себя из самобичевания: – Кстати, ты еще так никуда и не пригласил ту девушку?

– Какую девушку? – Мартин попытался придать лицу нейтральное выражение.

– Не притворяйся, ты знаешь, кого я имею в виду.

– Если ты про Пию, то ничего такого не было. Она просто немного помогла нам с переводом.

– «Она просто немного помогла нам с переводом», – передразнил его Патрик фальцетом и покачал головой. – Ах, перестань держаться за бортик и двигай в игру. Хотя она, наверное, не совсем твой тип. Я имею в виду, что она свободна от обязательств в другом месте. – Патрик улыбнулся, чтобы сгладить язвительность.

Мартин уже собрался ответить симметричной колкостью, когда у Патрика зазвонил мобильный телефон.

Навострив уши, Мартин пытался разобрать, кто звонит. Он понял, что речь идет об анализах крови – видимо, кто-то из лаборатории. Ответы Патрика мало что проясняли.

– Что значит «нечто странное»? – Ага. – Вот как. – Что ты, черт возьми, говоришь! Но как… – О’кей. – Ага.

Мартину пришлось бороться с желанием закричать. Выражение лица Патрика показывало, что назревает нечто крупное, но он упорно отвечал звонившему из лаборатории человеку односложно.

– Значит, ты говоришь, что вы точно определили, как выглядят их родственные отношения. – Патрик кивнул Мартину, показывая, что сознательно старается выдавать ему мало информации о сути разговора.

– Но я по-прежнему не понимаю, как это может сочетаться… – Нет, это совершенно исключено. Он мертв. Должно быть какое-то другое объяснение. – Нет, черт возьми, ведь эксперт не я, а ты. Послушай, что я говорю, и подумай. Должно быть другое объяснение.

Казалось, он напряженно ждет, пока человек на другом конце размышляет.

– Что происходит? – прошептал Мартин.

Патрик поднял вверх палец, чтобы коллега помолчал. Он, похоже, получил какие-то сведения.

– Это вовсе не так далеко от реальности. Именно в данном случае это как раз возможно.

Лицо Патрика просияло. Мартин прямо видел, как по телу Патрика волной распространяется облегчение, а сам он скреб ногтями по столу, оставляя длинные царапины.

– Спасибо! Спасибо, черт возьми! – Патрик захлопнул крышку мобильного телефона и повернулся к Мартину все с тем же просветленным лицом.

– Я знаю, у кого Йенни Мёллер! Ты не поверишь своим ушам, когда услышишь!

⁂

Операция закончилась. Юхана перевезли в реанимационную палату, где он лежал весь в трубках, погруженный в собственный темный мир. Роберт сидел рядом с кроватью, держа руку Юхана в своей. Сольвейг нехотя покинула их, чтобы сходить в туалет, и он ненадолго получил брата в свое распоряжение, поскольку Линду не впустили. Врачи не хотели, чтобы в палате одновременно находилось слишком много народу.

Толстая трубка, заходившая Юхану в рот, была присоединена к аппарату с шипящим звуком. Роберту приходилось заставлять себя не дышать в такт с респиратором. Как будто он хотел попытаться помочь Юхану дышать – что угодно, лишь бы отделаться от ощущения бессилия, грозившего его захлестнуть.

Большим пальцем он поглаживал ладонь Юхана. Ему пришло в голову попробовать посмотреть, как выглядит линия жизни Юхана, но он обнаружил, что не знает, какая именно из трех отчетливых линий является линией жизни. У Юхана было две длинные и одна короткая линия, и Роберт надеялся, что короткой окажется линия любви.

Мысль о мире без Юхана казалась непереносимой. Он знал, что чаще всего производил впечатление более сильного из них двоих, лидера. Но правда заключалась в том, что без Юхана он был всего лишь мелким дерьмом. В Юхане присутствовала нежность, необходимая ему для поддержания в себе человечности. Значительная часть его собственной мягкости исчезла, когда он обнаружил отца, и без Юхана жесткость взяла бы верх.

Сидя у постели, он продолжал давать многочисленные обещания. Обещания, что все пойдет по-другому, если только Юхан останется с ним. Он обещал больше никогда не воровать, найти работу, постараться употребить свою жизнь на что-нибудь хорошее, даже обещал постричься.

Последнее обещание он давал со страхом, но, к его большому удивлению, вроде бы именно оно все изменило. Едва заметное подрагивание руки Юхана, легкое движение указательного пальца, будто он пытается приласкать в ответ руку Роберта. Совсем немного, но большего ему не требовалось. Он с нетерпением ждал возвращения Сольвейг. Жаждал рассказать ей, что Юхан поправится.

⁂

– Мартин, тут звонит парень, который говорит, что у него есть информация об избиении Юхана Хульта. – Голова Анники высунулась в дверь, Мартин остановился и обернулся.

– Черт, у меня нет времени.

– Попросить его перезвонить? – удивленно спросила Анника.

– Нет, черт побери, нет, я поговорю отсюда. – Мартин вбежал в комнату Анники и взял у нее трубку. Внимательно послушав и задав несколько дополнительных вопросов, он положил трубку и выбежал в дверь.

– Анника, мы с Патриком должны ехать. Найди Йосту и попроси немедленно позвонить мне на мобильный. А где Эрнст?

– Йоста с Эрнстом пошли обедать, но я позвоню им на мобильный.

– Отлично. – Он убежал, и через несколько секунд на его месте возник Патрик.

– Анника, ты дозвонилась в Уддеваллу?

– Все в порядке, они уже едут! – Она подняла вверх большой палец.

– Супер! – Он развернулся, чтобы уйти, но остановился. – Тебе, естественно, не надо больше заниматься списком детей без отцов.

Она увидела, как он тоже быстрым шагом удаляется по коридору. Энергия в отделении возросла до такого уровня, что ощущалась физически. Патрик кратко сообщил ей, что произошло, и она чувствовала, что у нее от напряжения дрожат руки и ноги. Все испытывали облегчение от того, что расследование наконец сдвинулось с мертвой точки, – теперь дорога каждая минута. Она помахала рукой Патрику и Мартину, пробежавшим мимо стекла перед ней и скрывшимся через входную дверь. «Удачи!» – прокричала она, но не была уверена, что они ее услышали. Она быстро набрала номер Йосты.

⁂

– Да, черт-те что, Йоста. Мы с тобой сидим тут, а молодые выскочки командуют. – Эрнст вернулся к своей излюбленной теме, и Йоста был вынужден признать, что ему порядком надоело это слушать. Хоть он и надулся на Мартина, но в основном от горечи, что ему делает замечание человек вдвое моложе его. Задним числом он понял, что ничего страшного в этом нет.

Они поехали на машине в Греббестад и обедали в ресторане «Телеграф». В Тануме выбор был не слишком велик, поэтому еда там быстро надоедала, а Греббестад находился всего в десяти минутах езды.

Внезапно зазвонил лежащий на столе телефон Йосты, и они оба увидели на дисплее номер коммутатора отделения.

– Черт побери, наплюй. Ты ведь имеешь право спокойно поесть. – Эрнст протянул руку, чтобы лично сбросить звонок, но его остановил взгляд коллеги.

Вокруг царила обеденная суета, и кое-кто из посетителей бросал сердитые взгляды на того, кто осмеливается принимать телефонные звонки посреди ресторана, поэтому Йоста зыркал в ответ и разговаривал нарочито громко. Закончив разговор, он положил купюру на стол, встал и велел Эрнсту проделать то же самое.

– У нас есть работа.

– Неужели это не может подождать? Я еще даже кофе не выпил, – возмутился Эрнст.

– Выпьешь потом в отделении. Нам надо поехать забрать одного парня.

Во второй раз за день Йоста ехал в Булларен, на этот раз сидя за рулем. Он проинформировал Эрнста о том, что рассказала Анника, и когда они спустя полчаса прибыли на место, их у дороги, немного не доезжая до хутора, действительно ждал подросток.

Они остановили машину и вышли.

– Тебя зовут Лелле? – спросил Йоста.

Парень кивнул. Крупный и сильный, он обладал шеей борца и огромными кулаками. «Прямо создан для роли охранника, – подумал Йоста. – Или пособника, как в данном случае. Правда, пособник, похоже, имеет совесть».

– Ты звонил нам, ну давай, говори, – продолжил Йоста.

– Да, для тебя будет лучше, если заговоришь сразу, – агрессивно сказал Эрнст, и Йоста бросил на него предостерегающий взгляд. Это задание не требовало от него демонстрации силы.

– Ну, как я сказал той девушке-секретарю, мы с Кеннеди вчера отмочили глупость.

«Глупость, – подумал Йоста. – Да, у парня явная склонность к преуменьшению».

– И? – требовательно произнес он.

– Мы слегка поколотили парня, того, что родственник Якоба.

– Юхана Хульта?

– Да, думаю, его звали Юхан. – Голос у него стал пронзительным. – Клянусь, я не знал, что Кеннеди на него так круто набросится. Он говорил, что только поговорит с ним и просто слегка пуганет. Ничего серьезного.

– Но вышло по-другому. – Йоста старался говорить по-отечески. Получалось неважно.

– Да, у него крышу снесло. Он долго трепался, какой, дескать, хороший Якоб и как этот Юхан ему нагадил, чего-то наврав, и Кеннеди хотел, чтоб он взял свои слова назад, а когда этот Юхан отказался, Кеннеди совсем озверел и давай его лупцевать.

Ему пришлось замолчать, чтобы перевести дух. Йоста подумал, что все уловил, но уверен не был. Надо же, нынешняя молодежь не умеет разговаривать как люди!

– А ты что тем временем делал? В саду возился? – насмешливо спросил Эрнст. Последовал еще один предостерегающий взгляд от Йосты.

– Я держал его, – тихо проговорил Лелле. – Держал за руки, чтоб он не мог отбиваться, но я же, черт возьми, не знал, что Кеннеди совсем свихнется. Откуда мне было знать? – Он смотрел то на Йосту, то на Эрнста. – Что теперь будет? Мне не позволят остаться в приюте? Я угожу в тюрягу?

Здоровенный, крутой парень чуть не плакал. Он выглядел как маленький мальчик, и Йосте больше не требовалось напрягаться, чтобы говорить по-отечески, получилось само собой.

– Со всем этим разберемся позже. Как-нибудь решим. Сейчас нам самое главное поговорить с Кеннеди. Ты можешь либо подождать здесь, пока мы съездим и заберем его, либо посидеть там в машине. Поступай, как хочешь.

– Я посижу в машине, – тихо ответил Лелле. – Остальные все равно узнают, что Кеннеди заложил я.

Они проехали остававшиеся до хутора сотни метров. Дверь открыла та же женщина, что открывала Йосте и Мартину утром. Ее раздражение несколько возросло.

– Что вам теперь надо? Нам скоро придется установить здесь ради полиции вращающуюся дверь. В жизни подобного не видела. После такого хорошего сотрудничества с полицией на протяжении всех лет…

Йоста прервал ее, подняв руку.

– У нас сейчас нет времени для подобных дискуссий, – очень серьезно сказал он. – Мы хотели бы поговорить с Кеннеди. Немедленно.

Почувствовав в его голосе серьезность намерений, женщина сразу позвала Кеннеди. Когда она вновь заговорила, ее тон слегка смягчился.

– Зачем вам Кеннеди? Он что-нибудь натворил?

– Все детали вы узнаете потом, – резко ответил Эрнст. – Сейчас наша задача заключается только в том, чтобы забрать парня в отделение и поговорить с ним там. Мы забираем также здоровяка, Лелле.

Появился Кеннеди. В темных брюках, белой рубашке и с причесанными волосами он выглядел как мальчик из английской школы-интерната, а не как хулиган из исправительного дома. Этот образ нарушали только царапины на костяшках пальцев. Йоста выругался про себя: вот что он видел раньше и должен был отметить.

– Чем я могу помочь господам? – Он говорил хорошо модулированным голосом, пожалуй, слишком хорошо. Было заметно, что он старается говорить красиво, что портило весь эффект.

– Мы поговорили с Лелле. Так что, как понимаешь, тебе придется проехать с нами в отделение.

Кеннеди в знак согласия молча склонил голову. Если Якоб чему и научил его, так это необходимости уметь принимать последствия своих действий, выглядя в глазах Бога достойно.

Он в последний раз с сожалением огляделся. Ему будет не хватать хутора.

⁂

Они молча сидели друг напротив друга. Марита, забрав с собой детей, ушла в Вестергорден, чтобы ждать Якоба. Снаружи щебетали летние птицы, но в доме царила тишина. Возле лестницы перед домом по-прежнему стояли чемоданы. Лайне не могла уехать, не убедившись, что с Якобом все в порядке.

– Ты что-нибудь слышал от Линды? – неуверенным голосом спросила она, боясь нарушить зыбкое временное перемирие между ней и Габриэлем.

– Пока нет.

– Бедная Сольвейг, – произнес Габриэль.

Лайне подумала обо всех годах шантажа, но все равно согласилась. Мать не может испытывать ничего, кроме сочувствия, к другой матери, чей ребенок пострадал.

– Ты думаешь, Якоба тоже… – Слова застревали у нее в горле.

Габриэль неожиданно накрыл ее руку своей.

– Нет. Ты же слышала, что сказал полицейский, он наверняка просто пытается где-то все обдумать. Ему ведь есть над чем подумать.

– Да, конечно, – с горечью согласилась Лайне.

Габриэль ничего не сказал, но продолжал держать руку поверх ее руки. Это приносило удивительное утешение, и Лайне сразу осознала, что Габриэль впервые за все годы проявил по отношению к ней такую нежность. Теплое чувство распространилось по телу, правда, смешиваясь с болью прощания. Ей не хотелось покидать его. Она взяла инициативу на себя, чтобы уберечь его от унижения вышвыривать ее, но сразу засомневалась в правильности своего поступка. Потом он убрал руку, и все вернулось на круги своя.

– Знаешь, задним числом я могу сказать, что всегда чувствовал, что Якоб больше похож на Юханнеса, чем на меня. Я считал это насмешкой судьбы. Внешне могло казаться, что Эфраим был ближе мне, чем Юханнесу. Отец жил с нами, усадьбу и все прочее унаследовал я. Но это не так. Их многочисленные ссоры объяснялись тем, что они были так похожи. Иногда возникало ощущение, будто Эфраим и Юханнес один и тот же человек. Я всегда оказывался в стороне. Поэтому когда родился Якоб, и я увидел в нем так много от отца и брата, мне словно бы открылась возможность воссоединиться с ними. Если бы я смог накрепко привязать сына к себе и узнать его вдоль и поперек, то казалось, будто я одновременно узнаю Эфраима и Юханнеса. И стану частью единства.

– Я знаю, – мягко сказала Лайне, но Габриэль, похоже, не слышал ее. Он смотрел в окно куда-то вдаль.

– Я завидовал Юханнесу, который действительно верил в ложь отца о том, что мы способны исцелять. Представляешь, какая сила, должно быть, присутствовала в этой вере! Смотреть на свои руки и пребывать в убеждении, что они – орудие Бога. Видеть, как люди встают и идут, как прозревают слепые, сознавая, что это плод твоих собственных усилий. Сам же я видел только спектакль. Видел, как отец в кулисах управляет, режиссирует, и ненавидел каждую минуту. Юханнес видел лишь больных перед собой. Видел лишь свою связь с Богом. Какое горе он, должно быть, испытал, когда она оборвалась. Я ему совершенно не сочувствовал, а только очень радовался: наконец мы с Юханнесом станем обычными мальчиками, наконец мы станем одинаковыми. Но не стали. Юханнес продолжил околдовывать, а я, я… – Голос изменил ему.

– Ты обладаешь всем тем же, чем обладал Юханнес. Ты просто не решаешься, Габриэль. В этом разница между вами. Но верь мне, у тебя все есть.

Впервые за прожитые вместе годы она увидела у него в глазах слезы. Даже когда Якоб болел тяжелее всего, он не решался расслабиться. Она взяла его руку, и он крепко сжал ее.

– Я не могу обещать, что прощу, – проговорил Габриэль. – Но я могу обещать, что постараюсь.

– Я знаю. Верь мне, Габриэль, я знаю. – Она прижала его руку к щеке.

⁂

Беспокойство нарастало у Эрики с каждым часом. Оно ощущалось, как ноющая боль в крестце, и Эрика отстраненно массировала там кончиками пальцев. Всю первую половину дня она пыталась дозвониться Анне, домой и на мобильный, но безрезультатно. Через справочное бюро она узнала номер мобильного телефона Густава, но тот смог лишь рассказать, что накануне довез Анну с детьми на яхте до Уддеваллы, где они сели на поезд. Вечером они должны были приехать в Стокгольм. Эрику задело, что сам он не проявлял ни малейшего беспокойства. Он лишь спокойно предлагал множество логичных объяснений: возможно, они устали и выдернули шнур из розетки, мобильный телефон разрядился или – он засмеялся – возможно, Анна не оплатила телефонные счета. Последняя идея заставила Эрику закипеть, и она просто положила трубку. Если раньше она волновалась недостаточно, то теперь заволновалась всерьез.

Она попыталась позвонить Патрику, чтобы спросить совета или хотя бы услышать успокаивающие слова, но он не отвечал ни по мобильному, ни по прямому телефону. Она позвонила на коммутатор, и Анника сказала только, что он на задании и она не знает, когда он вернется.

Эрика продолжала лихорадочно звонить. Ощущение ноющей боли не проходило. Как раз когда она собиралась сдаться, по мобильному телефону Анны кто-то ответил.

– Алло?

Детский голос. «Вероятно, Эмма», – подумала Эрика.

– Привет, дорогая, это тетя. Послушай, где вы находитесь?

– В Стокгольме, – пролепетала Эмма. – Малыш еще не родился?

Эрика улыбнулась.

– Нет, пока нет. Эмма, я могу поговорить с мамой?

Эмма проигнорировала вопрос. Раз уж ей так повезло, что она сумела утащить мамин телефон и даже ответить по нему, она не собиралась сразу с ним расставаться.

– Знаешь что-о-о? – проговорила Эмма.

– Нет, не знаю, – ответила Эрика, – но, дорогая, давай обсудим это позже, мне сейчас очень нужно поговорить с мамой. – Терпение стало иссякать.

– Знаешь что-о-о? – упрямо повторила Эмма.

– Нет, а что? – устало вздохнула Эрика.

– Мы переехали!

– Да, я знаю, вы переехали уже какое-то время назад.

– Нет, сегодня! – торжествующе воскликнула Эмма.

– Сегодня? – переспросила Эрика.

– Да, мы опять переехали к папе, – сообщила Эмма.

Комната завертелась перед Эрикой. Прежде чем она успела сказать еще что-нибудь, из трубки донеслось:

– Пока, мне надо идти играть. – Затем послышались короткие гудки.

Чувствуя, как у нее опускается сердце, Эрика положила трубку.

⁂

Патрик решительно постучал в дверь дома в Вестергордене. Ему открыла Марита.

– Марита, у нас есть ордер на обыск дома.

– Но вы ведь уже были здесь? – удивленно спросила она.

– Мы получили новые сведения. У меня с собой целая команда, но я попросил их подождать немного подальше, чтобы ты успела забрать детей. Незачем пугать их видом такого количества полицейских.

Марита покорно кивнула. Беспокойство за Якоба полностью лишило ее энергии, и она была не в силах протестовать. Она развернулась, чтобы идти за детьми, но Патрик остановил ее вопросом:

– Есть ли на вашей территории еще какие-нибудь строения, кроме тех, что мы видим отсюда?

– Нет, есть только дом, амбар, сарай для инструментов и детский домик. Больше ничего.

Патрик кивнул и отпустил ее.

Через пятнадцать минут Марита и дети ушли. Можно было начинать поиски. Патрик провел в гостиной краткий инструктаж.

– Мы здесь уже однажды побывали, ничего не обнаружив, но на этот раз надо работать более основательно. Ищите повсюду, я подчеркиваю, именно повсюду. Если потребуется отдирать доски от пола или стен, отдирайте. Если потребуется ломать мебель, ломайте. Понятно?

Все закивали. Каждый ощущал судьбоносность момента, но был полон энергии. Патрик еще перед входом в дом кратко обрисовал им развитие событий, и теперь все горели желанием приступить к делу.

После часа не давшей результата работы дом выглядел, как зона катастрофы: все было разломано и вывернуто. Но никаких подсказок для дальнейших действий не обнаружилось. Патрик помогал разбираться в гостиной, когда в дверь вошли Йоста и Эрнст и с выпученными глазами принялись озираться.

– Чем вы тут, черт возьми, собственно, занимаетесь? – спросил Эрнст.

– С Кеннеди все прошло нормально? – поинтересовался Патрик, проигнорировав вопрос.

– Да, он с ходу признался и теперь сидит за решеткой. Чертов сопляк.

Патрик лишь нервно кивнул.

– А тут-то что случилось? Похоже, одни мы не в курсе. Анника не захотела ничего объяснять, а только сказала, чтоб мы ехали в Вестергорден и ты нас проинформируешь.

– У меня сейчас нет времени вдаваться в подробности, – нетерпеливо сказал Патрик. – Пока вам придется довольствоваться тем, что, судя по всему, Йенни Мёллер у Якоба, и мы должны найти что-нибудь, указывающее на то, где он ее держит.

– Но тогда, значит, ту немку убил не он, – проговорил Йоста с растерянным видом. – Ведь анализ крови показал…

– По всей видимости, Таню убил он, – с нарастающим раздражением сказал Патрик.

– А кто же убил других девушек? Он ведь тогда был слишком маленьким…

– Да, это не он. Поговорим обо всем этом позже. Сейчас лучше помогайте!

– Где нам искать? – спросил Эрнст.

– Ордер на обыск лежит на столе в кухне. Там имеется описание всех объектов, которые нас интересуют. – Патрик развернулся и продолжил изучать стеллаж с книгами.

Прошел еще час, а они так и не обнаружили ничего существенного, и Патрик чувствовал, что начинает падать духом. А вдруг они ничего не найдут? Он уже перешел из гостиной в кабинет и поискал там, но тщетно. Подперев руками бока, он заставил себя сделать несколько глубоких вдохов и обвел комнату взглядом. В маленьком кабинете все выглядело очень аккуратно. Полки с накопителями для бумаг и папками, тщательно помеченными этикетками. На выдвижной доске большого старого секретера не валяется никаких отдельных бумаг, в ящиках все в идеальном порядке. Патрик задумчиво перевел взгляд обратно на секретер. Между бровями образовалась морщина: старый секретер. Поскольку Патрик не пропустил не единой серии программы «Антикварное путешествие», при виде старой мебели у него естественным образом возникали мысли о потайных отделениях. Как же он не подумал об этом раньше? Он начал с части, возвышавшейся над выдвижной доской. Там имелось множество ящичков. Патрик выдвигал их один за другим, осторожно прощупывая пальцами, нет ли где-нибудь пустого пространства. Добравшись до последнего ящичка, он торжествующе что-то почувствовал. Торчащая металлическая штучка поддалась, когда он на нее нажал. Со звуком вылетевшей из бутылки пробки стенка ящичка отодвинулась, и стало видно потайное отделение. Пульс у Патрика участился. Он увидел, что внутри лежит старая записная книжка в черном кожаном переплете. Надев имевшиеся в кармане пластикатовые перчатки, он осторожно вынул книжку. Ее содержимое он читал с нарастающим ужасом. С поисками Йенни необходимо спешить.

Патрик вспомнил о бумаге, которую видел, когда обыскивал ящики секретера. Он вытащил нужный ящик и, немного полистав, нашел то, что ему требовалось. Логотип ландстинга[24] в углу указывал на отправителя. Патрик пробежал глазами бумагу и прочел внизу имя. Потом взял мобильный телефон и позвонил в отделение.

– Анника, это Патрик. Мне надо, чтобы ты проверила для меня одну вещь. – Он кратко объяснил. – Разговаривать нужно с доктором Золтаном Кзаба. Да, в онкологическом отделении. Позвони, как только что-нибудь узнаешь.

⁂

Дни тянулись бесконечно долго. Несколько раз в день они звонили в полицию, надеясь услышать новости, но тщетно. Когда лицо Йенни появилось в газетах, их телефоны звонили, не умолкая. Друзья, родственники и знакомые. Все они были потрясены, но наряду с собственным волнением пытались вселить в Керстин и Бу надежду. Некоторые предлагали приехать в Греббестад для поддержки, а они любезно, но решительно отказывались. Им казалось, будто тогда станет слишком очевидным, что что-то не так. Словно, если они просто останутся сидеть в кемпере друг напротив друга за маленьким столиком, Йенни рано или поздно войдет в дверь и все вернется к нормальному положению вещей.

Так они и сидели день за днем, погруженные в тревогу. Этот день был, если такое возможно, мучительнее прежних. Всю ночь Керстин снились тревожные сны. Она металась в поту, а у нее перед глазами мелькали трудно поддающиеся толкованию картины. Несколько раз она видела Йенни. В основном маленькой. На газоне перед их домом. На пляже в кемпинге. Но эти образы все время сменялись темными, странными картинами, которые она не могла истолковать. Было холодно, темно, и с краю что-то притаилось, но она никак не могла понять, что именно, хотя раз за разом тянулась во сне за этой тенью.

Утром она проснулась с ощущением опускающегося сердца в груди. Часы проходили, жара в маленьком кемпере нарастала, а Керстин молча сидела напротив Бу, отчаянно пытаясь вызвать ощущение тяжести Йенни у себя на руках. Но, как и во сне, казалось, будто оно находится вне пределов ее досягаемости. Она помнила это чувство, оно было таким сильным на протяжении всего времени отсутствия Йенни, а теперь она его больше не ощущала. К ней медленно пришло понимание. Она оторвала взгляд от стола и посмотрела на мужа.

– Ее больше нет, – произнесла она.

Бу промолчал. Как только она это сказала, он душой почувствовал, что это правда.

Лето 2003 года

Дни слились в сплошной туман. Она мучилась так, как даже не представляла, что это возможно, и не переставая ругала себя. Если бы только она не совершила такую глупость и не голосовала на дороге, ничего этого бы не случилось. Мама с папой столько раз говорили, что нельзя садиться в машину к незнакомым людям, но она чувствовала себя неуязвимой.

Казалось, это было так давно. Йенни попыталась вызвать это ощущение, чтобы секундочку понаслаждаться им. Ощущение, что ничто в мире ее не берет, что беды могут приключаться с другими, но не с ней. Что бы ни случилось, это ощущение уже никогда не вернется.

Она лежала на боку и скребла вытянутой рукой по земле. Вторая рука не действовала, и Йенни заставляла себя шевелить более здоровой рукой, чтобы поддерживать циркуляцию крови. Она мечтала о том, чтобы, подобно героине фильма, наброситься на него и победить, когда он к ней спустится, а потом, оставив его лежать на полу без сознания, убежать к ожидающему ее отряду, который повсюду ее искал. Нереальная, но прекрасная мечта. Ведь ноги больше не пригодны для ходьбы.

Жизнь по капле уходила из нее, и ей представлялось, как та утекает в землю под ней, давая жизнь организмам там, внизу. Червякам и личинкам, которые жадно всасывают ее жизненную энергию.

Пока ее покидали последние силы, она думала о том, что у нее не будет шанса попросить прощения за свое невозможное поведение в последние недели. Она надеялась, что они все равно поймут.

⁂

Всю ночь он просидел, держа ее на руках. Она постепенно становилась все холоднее и холоднее. Их окружала кромешная темнота. Он надеялся, что она находит темноту такой же надежной и утешительной, как он. Казалось, будто его окутывает большое черное одеяло.

На секунду он увидел перед собой детей. Но эта картина слишком сильно напоминала ему о действительности, и он отбросил ее.

Путь ему указал Юханнес. Он, Юханнес и Эфраим. Они составляют триединство, он всегда это знал. Они обладают общим даром, недоступным Габриэлю. Поэтому ему их не понять. Он, Юханнес и Эфраим. Они уникальны. Они ближе к Богу, чем все остальные. Они особенные. Об этом Юханнес написал в своей книжке.

Черную записную книжку Юханнеса он нашел не случайно. Его что-то туда вело, точно магнитом, притягивало к тому, что он считал оставленным ему Юханнесом наследством. Его тронула жертва, на которую готов был пойти Юханнес, чтобы спасти ему жизнь. Если кто и понимал, чего хотел достичь Юханнес, так это он. Надо же, какая ирония, что все оказалось напрасным. Спасти его суждено было дедушке Эфраиму. Он тяжело переживал то, что Юханнес потерпел неудачу. Жаль, что девушкам пришлось умереть. Но у него больше времени, чем у Юханнеса. У него получится. Он станет раз за разом пытаться, пока не найдет ключа к своему внутреннему свету. К тому скрытому глубоко внутри, чем, по словам дедушки Эфраима, он тоже обладает. В точности как Юханнес, его отец.

Он с сожалением погладил холодную руку девушки. Нельзя сказать, чтобы он не оплакивал ее смерть. Но она – всего лишь обычный человек, и Бог выделит ей особое место, поскольку она принесла себя в жертву ему, одному из избранников Божьих. Ему пришла в голову мысль: возможно, Бог ждет определенное количество жертв, прежде чем позволить Якобу найти ключ. Возможно, так же было с Юханнесом. Дело не в том, что они потерпели неудачу, просто Господь ожидает больше доказательств веры, чтобы указать путь.

От этой мысли Якоб просиял. Должно быть, так и есть. Он сам всегда больше верил в ветхозаветного Бога. В Бога, который требует кровавых жертв.

Ему не давало покоя лишь одно. Получит ли он прощение Бога, раз не сумел устоять перед плотскими наслаждениями? Юханнес был сильнее. Он никогда не поддавался искушению и этим восхищал Якоба. Когда он сам ощущал прикосновение мягкой нежной кожи, у него глубоко внутри что-то пробуждалось. На долю секунды дьявол пересиливал его, и он сдавался. Потом он, правда, так глубоко раскаивался, что Бог должен был это видеть. Раз Он способен смотреть ему прямо в сердце, то наверняка сможет увидеть, что раскаяние искренне, и дать ему отпущение грехов.

Якоб качал девушку на руках. Он отодвинул упавшую ей на лицо прядь волос. Она красива. Как только он увидел ее голосующей у дороги, сразу понял: она та, кто ему нужен. Первая девушка была знаком, которого он давно ждал. Он годами с восхищением читал слова Юханнеса в книжке, и когда девушка появилась у его дверей и спросила о своей матери, в тот же день, когда он сам получил Приговор, он понял, что это знак.

Якоб не впал в уныние от того, что не нашел силы с ее помощью. У Юханнеса ведь тоже не получилось с ее матерью. Главное, что с ней он начал прокладывать дорогу, которая была ему неизбежно предначертана, – идти по стопам отца.

Положить их вместе в Королевском ущелье означало продемонстрировать миру, обнародовать, что теперь он продолжает начатое Юханнесом. Он не думал, что кто-нибудь другой поймет. Достаточно того, что Бог понял и одобрил.

Если Якобу требовалось бы какое-нибудь окончательное доказательство этого, то вчера вечером это было оно. Когда они заговорили о результатах анализа крови, он нисколько не сомневался, что его посадят в тюрьму как преступника. Он не подумал о том, что дьявол заставил его оставить следы на теле.

Но Якоб рассмеялся дьяволу в лицо. К его великому удивлению, полицейские, напротив, сообщили, что анализ оправдал его. Это стало окончательным доказательством, которое требовалось, чтобы убедиться: он на правильном пути, и ничто не сможет его остановить. Он – особый. Он храним. Он благословен.

Он снова медленно погладил девушку по волосам. Придется искать новую.

⁂

Анника перезвонила всего через десять минут.

– Как ты и думал, у Якоба опять рак. Но на этот раз не лейкемия, а большая опухоль в мозгу. Ему сообщили, что ничего нельзя сделать, слишком поздно.

– Когда он получил это сообщение?

Анника сверилась с записями в блокноте.

– В тот же день, когда исчезла Таня.

Патрик тяжело опустился на диван в гостиной. Он знал, но все равно не мог до конца поверить. Дом дышал такой гармонией, таким покоем. Не имелось никаких следов зла, доказательство которого он держал в руке. Одна обманчивая нормальность. Цветы в вазе, разбросанные по полу детские игрушки, недочитанная книга на журнальном столике. Никаких трупов, никакой забрызганной кровью одежды, никаких горящих черных свечей.

Над камином висела даже картина с изображением вознесения на небо Христа после воскрешения, с нимбом вокруг головы и молящимися на земле под ним людьми, устремившими взгляды вверх.

Как можно оправдать самое злодейское из деяний, учитывая, что человек получил карт-бланш от Бога? Хотя, возможно, это не так уж странно. На протяжении истории во имя Бога убивались миллионы людей. Что-то в этой власти притягивало, опьяняло человека и сбивало его с пути.

Очнувшись от теологических размышлений, Патрик обнаружил, что вся команда стоит и смотрит на него в ожидании дальнейших инструкций. Он показал им, что нашел, и теперь каждый боролся с тем, чтобы не думать, какой ужас, возможно, именно в эту минуту переживает Йенни Мёллер.

Проблема заключалась в том, что они не имели представления, где она находится. Пока Патрик ждал звонка Анники, они продолжали еще более лихорадочные поиски в доме, а он сам позвонил в усадьбу и спросил Мариту, Габриэля и Лайне, нет ли какого-нибудь места, где, по их представлениям, может находиться Якоб. От их встречных вопросов он резко отмахивался. Времени на это сейчас не было.

Патрик взлохматил уже и так стоявшие дыбом волосы.

– Черт, где он может быть? Мы же не можем обыскивать всю территорию, сантиметр за сантиметром. Он ведь с таким же успехом может находиться поблизости от хутора Булларен или где-нибудь посередине? Что нам, черт побери, делать? – раздраженно проговорил он.

Мартин, ощущавший такое же бессилие, ничего не ответил. Да Патрик, собственно, и не ожидал от него ответа. Но тут ему пришла в голову мысль.

– Должно быть, это где-то здесь, вокруг Вестергордена. Подумай о следах удобрения. Предполагаю, что Якоб воспользовался тем же местом, что Юханнес, а тогда, видимо, логичнее всего искать где-то здесь?

– Ты прав, но Марита и ее свекор со свекровью утверждают, что на их земле больше никаких построек нет. В принципе это может быть пещера или нечто подобное, но, знаешь, какой территорией владеет семья Хульт? Это все равно что искать иголку в стоге сена!

– Да, а Сольвейг и ее сыновья? Их ты спрашивал? Они ведь раньше жили здесь и, возможно, знают что-нибудь, о чем Марита не имеет представления?

– Чертовски хорошая идея! Не висит ли возле телефона на кухне список телефонов? У Линды же с собой мобильный телефон, так что можно надеяться, я сумею сразу связаться с ними через нее.

Мартин пошел проверять и вернулся со списком, где было аккуратно записано имя Линды. Патрик нетерпеливо слушал гудки. После, как ему показалось, целой вечности ожидания Линда ответила.

– Линда, это Патрик Хедстрём. Мне очень надо поговорить с Сольвейг или с Робертом.

– Они в палате у Юхана. Он очнулся! – с радостью воскликнула Линда. С тяжелым чувством Патрик подумал, что вскоре радость из ее голоса исчезнет.

– Приведи кого-нибудь из них, это очень важно.

– О’кей, с кем из них вы больше хотите поговорить?

Он задумался. Но кто знает окрестности вокруг дома лучше подростка? Выбор прост.

– С Робертом.

Он услышал, как она положила телефон и пошла, чтобы привести Роберта. «Мобильный телефон наверняка нельзя вносить в палату из-за риска испортить оборудование», – успел подумать Патрик и сразу услышал в трубке низкий голос Роберта.

– Да, это Роберт.

– Привет, это Патрик Хедстрём. Меня интересует, не можешь ли там нам кое с чем помочь? Это очень важно, – поспешил добавить он.

– Ну-у о’кей, в чем дело? – с сомнением спросил Роберт.

– Меня интересует, не знаешь ли ты еще каких-нибудь построек на земле вокруг Вестергордена, кроме тех, что находятся вблизи дома? Собственно, это необязательно должна быть постройка, скорее место, где можно хорошо спрятаться, если ты понимаешь, что я имею в виду. Но что-то довольно большое, чтобы там помещалось больше одного человека.

Он четко слышал, как в голове у Роберта возникло нагромождение вопросительных знаков, но, к облегчению Патрика, он не стал спрашивать о причине его вопросов. После некоторого размышления послышался неторопливый ответ.

– Ну, единственное, что приходит мне в голову, – это старое бомбоубежище. Оно находится довольно далеко в лесу. Мы с Юханом обычно играли там в детстве.

– А Якоб? – спросил Патрик. – Он про него знал?

– Да, мы однажды совершили ошибку, показав ему убежище. Но он тогда прямиком побежал и наябедничал папе, который пришел туда вместе с Якобом и запретил нам там находиться. Сказал, что там опасно. Якоб умел быть хорошим мальчиком для собственной пользы, – мрачно сказал Роберт, вспомнив свое детское разочарование.

Патрик подумал, что в дальнейшем слово «хороший» с Якобом связывать не будут. Получив описание дороги, он поспешно поблагодарил и положил трубку.

– Мартин, думаю, я знаю, где они. Давай соберем всех во дворе.

Пятью минутами позже под палящим солнцем стояли восемь полицейских с серьезными лицами. Четверо – из Танумсхеде и четверо – из Уддеваллы.

– У нас есть основания считать, что Якоб Хульт находится здесь в лесу, в старом бомбоубежище. Вероятно, у него там Йенни Мёллер, но мы не знаем, жива она или нет. Поэтому мы должны исходить из того, что она жива, и действовать с величайшей осторожностью. Мы поступим так: будем осторожно продвигаться вперед, пока не обнаружим бомбоубежище, потом мы его оцепим. При полном молчании, – строго сказал Патрик и оглядел команду, дополнительно задержав взгляд на Эрнсте. – Оружие будем держать наготове, но никто ничего не делает без четкой команды от меня. Ясно?

Все серьезно закивали.

– К нам уже направляется «Скорая помощь» из Уддеваллы, но они не подъедут вплотную с сиренами, а остановятся перед самым въездом в Вестергорден. В лесу звуки разносятся далеко, а мы не хотим, чтобы он знал, что что-то происходит. Как только возьмем ситуацию под контроль, мы сразу вызовем медицинский персонал.

– Не лучше ли нам взять кого-нибудь из медиков с собой? – спросил один из коллег из Уддеваллы. – Когда мы ее найдем, возможно, помощь потребуется незамедлительно.

– По сути, ты прав, – ответил Патрик, – но мы не можем их ждать. Сейчас важнее быстро определить ее местоположение, а тем временем медицинский персонал, наверное, успеет подъехать. О’кей, тогда вперед.

Роберт описал, где нужно заходить за домом в лес, чтобы метров через сто увидеть тропинку, ведущую к убежищу. Тропинка была почти незаметной, если не знать, что она там есть, и Патрик сперва чуть не пропустил ее. Они медленно продвигались к цели, и примерно через километр Патрику показалось, что сквозь листву что-то виднеется. Не говоря ни слова, он остановился и помахал идущим за ним мужчинам. Стараясь соблюдать максимальную тишину, они стали рассредоточиваться вокруг убежища, правда, кое-какого шороха избегать не удавалось. При каждом звуке Патрик корчился, но надеялся, что толстые стены блокируют Якобу все звуки.

Он выхватил пистолет и увидел, что Мартин сделал то же самое. Они на цыпочках подкрались к двери и осторожно пощупали ее. Заперто. Черт, что же делать? Они не взяли с собой никаких инструментов, чтобы вскрыть дверь, и теперь оставалось только призывать Якоба выйти добровольно. Патрик со страхом постучал в дверь и сразу отскочил в сторону.

– Якоб, мы знаем, что ты здесь. Нам бы хотелось, чтобы ты вышел!

Ответа не последовало. Патрик предпринял новую попытку:

– Якоб, я знаю, что ты не намеренно причинял вред девушкам. Ты лишь повторял действия Юханнеса. Выйди, чтобы мы смогли об этом поговорить.

Он сам слышал, насколько неубедительно звучат его слова. Наверное, ему следовало бы пройти какой-нибудь курс по освобождению заложников или хотя бы взять с собой психолога. Но за неимением лучшего, приходилось полагаться на его собственные идеи о том, как можно уговорить психопата выйти из бомбоубежища.

К его большому удивлению, секундой позже послышался щелчок замка. Дверь медленно открылась. Стоявшие по бокам от двери Патрик и Мартин переглянулись. Оба держали пистолеты перед лицом и напряглись всем телом, чтобы быть готовыми. Якоб вышел. На руках он держал Йенни. Не вызывало сомнений, что она мертва, и Патрик прямо почувствовал, как разочарование и скорбь захлестнули сердца полицейских, которые теперь уже стояли на виду, направив пистолеты на Якоба.

Якоб проигнорировал их. Он устремил взгляд вверх и заговорил, обращаясь куда-то в воздух:

– Я не понимаю. Я ведь избранник. Тебе следовало защитить меня. – У него был такой растерянный вид, будто мир только что перевернулся. – Зачем Ты спас меня вчера, если сегодня я уже лишен Твоей милости?

Мартин и Патрик посмотрели друг на друга. Казалось, Якоб совершенно лишился разума. Но это делало его только опаснее. Было невозможно просчитать, что он предпримет. Они по-прежнему стояли, направив на него пистолеты.

– Положи девушку, – произнес Патрик.

Якоб продолжал смотреть в небо и разговаривать со своим невидимым Богом.

– Я знаю, что Ты собирался позволить мне обрести дар, но мне нужно больше времени. Почему Ты отворачиваешься от меня?

– Положи девушку и подними руки вверх! – более твердым голосом скомандовал Патрик.

По-прежнему никакой реакции со стороны Якоба. Он держал девушку на руках и, похоже, не имел при себе оружия. Патрик обдумывал, не толкнуть ли его, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Волноваться, что пострадает девушка, не имело смысла. Слишком поздно.

Не успел он додумать мысль, как слева, у него из-за спины, выскочила высокая фигура. От неожиданности у него дрогнул палец на курке, и Патрик чуть не всадил пулю в Якоба или в Мартина. Он с ужасом смотрел, как высокая мощная фигура Эрнста пролетела по воздуху прямо на Якоба, который с тяжелым хлопком упал на землю. Йенни выпала у него из рук и приземлилась прямо перед ним с жутким безжизненным звуком, будто брошенный на землю мешок с мукой.

С торжествующим видом Эрнст заломил Якобу руки за спину. Тот не сопротивлялся, но его лицо сохраняло все то же изумленное выражение.

– Вот так, – произнес Эрнст и поднял взгляд, чтобы насладиться ликованием народа. Все стояли в оцепенении, и, увидев вздымавшееся перед лицом Патрика черное облако, он понял, что снова поступил не слишком обдуманно.

Патрик по-прежнему дрожал от того, что чуть не застрелил Мартина, и ему приходилось сдерживаться, чтобы не обхватить руками тонкую шею Эрнста и медленно задушить его. С этим они разберутся позже. Сейчас важнее заняться Якобом.

Йоста достал наручники, подошел к Якобу и надел их ему на запястья. Вместе с Мартином они резко подняли Якоба на ноги и вопросительно посмотрели на Патрика.

– Отведите его обратно в Вестергорден, – велел Патрик двум полицейским из Уддеваллы. – Я скоро приду. Проследите за тем, чтобы персонал «Скорой» нашел сюда дорогу, и скажите им, чтобы взяли с собой носилки.

Они взяли Якоба и уже собрались уходить, но Патрик остановил их:

– Хотя подождите, я просто хочу посмотреть ему в глаза. Хочу увидеть, как выглядят глаза человека, способного совершить такое, – он кивнул на безжизненное тело Йенни.

Якоб встретился с ним взглядом без раскаяния, а с по-прежнему растерянным выражением.

– Разве это не странно, – посмотрев на Патрика, произнес он, – что Бог совершает чудо вчера вечером, чтобы меня спасти, а сегодня просто позволяет вам меня взять?

Патрик старался увидеть в его глазах, всерьез он это говорит или просто играет, чтобы попытаться спастись от последствий собственных поступков. Взгляд Якоба был ясный, как зеркало, и он понял, что смотрит прямо в безумие.

– Это не Бог, – все-таки сказал Патрик. – Это Эфраим. Ты прошел тест с кровью, поскольку Эфраим отдал тебе во время болезни свой костный мозг. Это означало, что ты получил его кровь, а вместе с ней и его ДНК. Поэтому твой анализ крови не совпал с образцом ДНК, который мы взяли с тех… остатков… которые ты оставил на Тане. Мы поняли это, только когда эксперты из лаборатории установили все ваши родственные отношения и твоя кровь показала, что ты, как ни странно, приходишься отцом Юханнесу и Габриэлю.

Якоб лишь кивнул. Потом мягко сказал:

– Но разве это не чудо, скажите? – С этим его повели через лес.

Мартин, Йоста и Патрик остались стоять возле тела Йенни. Эрнст поспешил удалиться вместе с полицейскими из Уддеваллы, чтобы, наверное, постараться в ближайшее время не показываться на глаза.

Всем троим хотелось бы иметь куртку, чтобы прикрыть девушку. Ее нагота казалась такой откровенной, такой унизительной. Они видели раны на ее теле. Раны, идентичные тем, что были у Тани. Вероятно, такие же, как были у Сив и Моны, когда они умирали.

Юханнес, несмотря на импульсивный характер, оказался человеком методичным. Его записная книжка показывала, как тщательно он записывал, какие наносил своим жертвам раны, чтобы затем попытаться их исцелить. Он планировал все, как ученый. Те же повреждения у обеих, в том же порядке. Возможно, чтобы для самого себя представлять это именно как научный эксперимент. Эксперимент, в котором они были несчастными, но необходимыми жертвами. Необходимыми для того, чтобы Бог вернул ему дар исцеления, которым он обладал в детстве. Дар, которого ему не хватало всю его взрослую жизнь и который стал совершенно необходимым для воскрешения, когда заболел его первенец Якоб.

Злополучное наследство, оставленное Эфраимом сыну и внуку. Фантазия Якоба тоже разыгралась благодаря рассказам Эфраима о том, как Габриэль и Юханнес в детстве исцеляли людей. Добавленные Эфраимом ради эффекта слова, что он видит дар и у внука, породили идеи, получившие подпитку в годы болезни, от которой Якоб чуть не умер. Потом он когда-то нашел записи Юханнеса и, судя по затрепанности страниц, раз за разом возвращался к ним. Злосчастное совпадение, что Таня появилась в Вестергордене с вопросом о матери в тот самый день, когда Якоб получил смертный приговор, привело наконец к тому, что они теперь стояли и смотрели на мертвую девушку.

Когда Якоб уронил ее, она упала на бок, и казалось, свернулась, приняв положение эмбриона. Мартин и Патрик с удивлением смотрели, как Йоста расстегивает свою рубашку с короткими рукавами. Выставив напоказ белую, как мел, безволосую грудь, он, не говоря ни слова, расстелил рубашку на Йенни и попытался максимально прикрыть ее наготу.

– Негоже стоять и пялиться на девочку, когда она лежит в чем мать родила, – пробурчал он и скрестил руки на груди, чтобы защититься от влаги, образовавшейся в тени деревьев.

Патрик опустился на колени и инстинктивно взял ее холодную руку в свою. Умерла она в одиночестве, но ей незачем ждать одной.

⁂

Через несколько дней основная шумиха улеглась. Патрик сидел напротив Мелльберга, мечтая, чтобы все осталось позади. Шеф потребовал полный разбор дела, и хотя Патрик знал причину – Мелльберг собирался годами бахвалиться своим участием в расследовании дела Хультов, – его это особенно не волновало. После того как он лично сообщил родителям Йенни о ее смерти, ему было трудно воспринимать славу или похвалу, связанные с расследованием, и он с легким сердцем передавал это Мелльбергу.

– Но я по-прежнему не понимаю этой истории с кровью, – сказал Мелльберг.

Патрик, вздохнув, принялся объяснять в третий раз, теперь еще медленнее:

– Когда Якоб болел лейкемией, ему пересадили костный мозг от деда Эфраима. Это означало, что кровь, производившаяся в Якобе после пересадки, имела ту же ДНК, что у донора, то есть у Эфраима. Иными словами, Якоб после этого имел в теле ДНК двух человек. ДНК деда в крови и собственную – в остальных частях тела. Поэтому, анализируя кровь Якоба, мы получили генетический код ДНК Эфраима. А поскольку на жертве Якоб оставил ДНК в форме спермы, этот образец содержал его первоначальный генетический код. Соответственно, коды не совпадали. По словам судмедэкспертов, статистическая вероятность того, что подобное может произойти, настолько мала, что почти невозможна. Но только почти…

Мелльберг, похоже, наконец понял его рассуждение. Он удивленно покачал головой.

– Чертова научная фантастика. Да, чего только не услышишь, Хедстрём! Ну, должен сказать, мы чертовски хорошо поработали над этим делом. Вчера мне позвонил лично начальник полиции Гётеборга и поблагодарил за отличное расследование, и мне оставалось только согласиться.

Патрику было трудно счесть все это отличным, поскольку им не удалось спасти девушку, но он предпочел промолчать. Некоторые вещи складываются как складываются, и тут уж ничего не поделаешь.

Последние дни выдались тяжелыми. Они занимались, в каком-то смысле, печальной работой. Он продолжал плохо спать, его мучили картины, спровоцированные эскизами и записями в книжке Юханнеса. Эрика взволнованно ходила вокруг него кругами, и он ощущал, как она тоже вертится рядом с ним по ночам. Но он почему-то не мог протянуть к ней руку. Ему требовалось унять это самому.

Даже движениям ребенка в животе не удавалось пробудить у него ощущение благополучия, которое они всегда внушали ему раньше. Казалось, будто ему внезапно напомнили, как опасен внешний мир и какими злыми и безумными могут быть люди. Как он сможет защитить от всего этого ребенка? В результате он уклонялся от Эрики и ребенка. Уклонялся от риска когда-нибудь пережить боль, которую он видел на лицах Бу и Керстин Мёллер, когда стоял перед ними и, чуть не плача, сообщал им, что Йенни, к сожалению, мертва. Как может человек пережить такую боль?

В самые мрачные минуты по ночам он даже обдумывал возможность бегства. Просто взять свои вещи и сбежать. Прочь от ответственности и обязательств. Прочь от риска, что любовь к ребенку станет оружием, которое приставят ему к виску и медленно спустят курок. Он, всегда являвшийся олицетворением верности долгу, впервые в жизни всерьез обдумывал возможность прибегнуть к трусливому выходу. В то же время он знал, что Эрика сейчас нуждается в его поддержке больше, чем когда-либо. Она в отчаянии от того, что Анна с детьми переехала обратно к Лукасу. Он знал это, но все равно был не в силах протянуть к ней руку.

Перед ним продолжали шевелиться губы Мелльберга.

– Да, я не вижу причин, почему бы нам не получить дополнительные ассигнования в следующем бюджете, учитывая высокую оценку, которую мы получили…

«Бла-бла-бла, – подумал Патрик. – Поток бессмысленных слов. Деньги, почет, больше ассигнований и похвала от начальства. Бессмысленные мерила успеха». У него возникло желание взять свою чашку кофе и медленно вылить горячий напиток на аккуратно прикрытую волосами лысину Мелльберга. Просто чтобы заставить его замолчать.

– Ну, твой вклад, разумеется, будет отмечен, – проговорил Мелльберг. – Я вообще-то сказал начальству, что ты оказывал мне в процессе расследования потрясающую поддержку. Только не напоминай мне об этом, когда подойдет время переговоров о зарплате. – Мелльберг захохотал и подмигнул Патрику. – Меня беспокоит только та часть, которая касается смерти Юханнеса Хульта. Вы по-прежнему не имеете представления, кто его убил?

Патрик покачал головой. Они разговаривали об этом с Якобом, но тот, казалось, искренне пребывал в таком же неведении, как они. Это убийство по-прежнему числилось нераскрытым и, похоже, таковым и останется.

– Если бы вы сумели закрыть эту дырочку тоже, вышла бы вишенка на торте. Ведь маленькая золотая звездочка рядом с оценкой «отлично» не повредит? – весело продолжил Мелльберг. Потом опять принял серьезный вид. – Я, разумеется, принял к сведению критику действий Эрнста, но, учитывая его выслугу лет, считаю, что мы проявим великодушие и закроем глаза на этот маленький инцидент. Несмотря ни на что, все ведь кончилось хорошо.

Патрик вспомнил ощущения дрогнувшего на курке пальца, когда на линии стрельбы находились Мартин и Якоб. Державшая кофе рука задрожала. Как бы по собственному желанию она начала поднимать чашку и медленно вести ее в сторону прикрытой лысины Мелльберга. Стук в дверь заставил ее остановить движение. Вошла Анника.

– Патрик, тебя к телефону.

– Ты не видишь, что мы заняты? – прошипел Мелльберг.

– Я все-таки думаю, он захочет ответить на этот звонок, – сказала Анника, многозначительно взглянув на Патрика.

Он посмотрел на нее с удивлением, но она отказалась что-либо говорить. Когда они пришли к ней, Анника показала на лежащую на письменном столе трубку и деликатно вышла в коридор.

– Черт подери, почему у тебя не включен мобильный?!

Он посмотрел на телефон, висящий в чехле на поясе, и сообразил, что тот разрядился и не работает.

– Он разрядился. А что такого? – Он не понимал, почему Эрика так возмущена. Она ведь могла позвонить ему через коммутатор.

– Началось! А ты не отвечаешь ни по стационарному телефону, ни по мобильному, и тогда…

– Что значит «началось»? – растерянно перебил он ее. – Что началось?

– Роды, идиот! Начались боли, и отошли воды! Ты должен меня забрать, надо немедленно ехать!

– Но ведь он должен появиться только через три недели? – Он по-прежнему пребывал в растерянности.

– Ребенок явно об этом не знает, и он появится сейчас! – Послышались короткие гудки.

Патрик застыл на месте с трубкой в руке. Губы стали расплываться в глупой улыбке. Его ребенок на подходе. Их с Эрикой ребенок.

На трясущихся ногах он выбежал к машине и несколько раз растерянно подергал ручку дверцы. Кто-то постучал ему по плечу. Позади него стояла Анника с ключами от машины в руке.

– Наверное, будет быстрее, если ты сперва отопрешь машину.

Он выхватил у нее ключи, быстро помахал ей рукой, до отказа нажал на газ и помчался в направлении Фьельбаки. Анника посмотрела на оставшиеся на асфальте черные следы шин и со смехом пошла обратно на свое место.

Август 1979 года

Эфраим был озадачен. Габриэль продолжал упорно утверждать, что видел с исчезнувшей девушкой Юханнеса. Он отказывался этому верить, но в то же время знал, что Габриэль никогда не лжет. Правда и порядок для него важнее собственного брата, и поэтому Эфраиму было так трудно отмахнуться от этого. Он твердо держался за мысль, что Габриэль просто-напросто обознался. Его в сумеречном освещении подвело зрение, или обманули образовавшиеся тени, или что-нибудь подобное. Он сам слышал, насколько нереалистично это звучит. Однако он знал и Юханнеса. Его беспечный, безответственный сын шел по жизни играючи. Разве он способен кого-нибудь убить?

Опираясь на трость, он направился из господской усадьбы в Вестергорден. На самом деле трость ему не требовалась, физическая форма у него, по его собственному мнению, не уступала двадцатилетнему, но он считал, что это выглядит стильно. Трость и шляпа придавали ему подобающий помещику вид, и он пользовался ими при любом удобном случае.

Его мучило, что Габриэль с каждым годом все больше отдаляется от брата. Он знал, что Габриэль считает, будто он отдает предпочтение Юханнесу, и, по совести говоря, возможно, так оно и было. Просто иметь дело с Юханнесом было намного легче. Его шарм и открытость давали возможность обращаться с ним с мягкой снисходительностью, что позволяло Эфраиму чувствовать себя патриархом в правильном смысле этого слова. Юханнеса он мог сурово наставлять, благодаря ему он ощущал себя нужным, хотя бы для того, чтобы возвращать сына с небес на землю – ведь за ним постоянно бегало столько женщин. С Габриэлем все обстояло по-другому. Он всегда смотрел на него с презрением, что вынуждало Эфраима обходиться с ним с неким холодным превосходством. Он знал, что во многом виноват сам. В то время как Юханнес скакал от радости каждый раз, когда он проводил новую службу, где использовал мальчиков, Габриэль сжимался и увядал. Эфраим видел это и понимал, какую берет на себя ответственность, но делал это ради их же блага. После смерти Рагнхильд им оставалось рассчитывать только на его красноречие и шарм, чтобы не умереть с голоду. Благодаря счастливой случайности у него оказался такой природный дар, что все закончилось следующим: полоумная вдова Дюблинг завещала ему поместье и свое состояние. Габриэлю все-таки следовало бы побольше смотреть на результат, вместо того чтобы постоянно терзать его укорами за свое «ужасное» детство. Правда заключалась в том, что не приди ему в голову гениальная мысль использовать мальчиков на службах, они бы сегодня ничего этого не имели. Никто не мог устоять перед двумя очаровательными мальчиками, которые благодаря Божьему промыслу обрели дар исцелять больных и увечных. В сочетании с харизмой и даром красноречия, которыми обладал он сам, они были непобедимы. Эфраим знал, что по-прежнему считается в мире автономной церкви[25] легендарным миссионером, и его это невероятно радовало. Ему также нравилось, что народная молва наделила его вторым именем или, если угодно, прозвищем: Проповедник.

Однако его удивило, с каким огорчением Юханнес воспринял новость о том, что он перерос свой дар. Для Эфраима это был легкий способ покончить с обманом, и для Габриэля это тоже стало большим облегчением. А Юханнес горевал. Эфраим все время собирался рассказать им, что это просто была его придумка, и что люди, которых они «исцеляли», были совершенно здоровыми людьми, которым он приплачивал за участие в спектакле. Но по мере того как шли годы, он начал сомневаться. Юханнес иногда казался таким неуравновешенным. Поэтому Эфраим очень беспокоился по поводу этой истории с полицией и допросами Юханнеса. Он производил впечатление человека более сильного, чем на самом деле, и Эфраим не был уверен в том, как это на него повлияет. Поэтому ему пришло в голову прогуляться до Вестергордена и немного поговорить с сыном. Прощупать, как тот со всем этим справляется.

Губы Эфраима тронула улыбка. Неделю назад из больницы вернулся Якоб и часами просиживал у него в комнате. Он очень любил внука. Ему удалось спасти внуку жизнь, что навеки соединило их особой связью. Зато провести его было не так легко, как они думали. Габриэль, может, и верил, что Якоб его сын, но он-то, Эфраим, видел, что имеется на самом деле. Конечно же, Якоб – сын Юханнеса, он читал это в глазах Юханнеса. Ну да ладно, в это ему вмешиваться незачем. Но мальчик стал его отрадой на старости лет. Роберта и Юхана он, правда, тоже любил, но они были еще такими маленькими. Больше всего ему в Якобе нравились его умные рассуждения и то, с каким энтузиазмом он слушал истории Эфраима. Якоб обожал истории о том, как Габриэль и Юханнес были маленькими и повсюду с ним разъезжали. Он называл их «целительными историями». «Дедушка, расскажи целительные истории», – просил он каждый раз, когда приходил его навестить, и Эфраим ничего не имел против того, чтобы вновь окунуться в те времена. Как же им бывало весело! И ничего страшного, что он немного приукрашивал. Он взял в привычку завершать рассказы драматической театральной паузой, а потом указывал костлявым пальцем Якобу на грудь и говорил: «И ты, Якоб, тоже обладаешь этим даром. Где-то глубоко внутри он ожидает, чтобы его вызвали». Мальчик обычно сидел возле его ног с вытаращенными глазами и широко раскрытым ртом, и Эфраиму очень нравилось наблюдать его восхищение.

Он постучался в дверь дома. Никто не откликнулся. Стояла полная тишина, и, казалось, Сольвейг и мальчиков тоже нет дома. Ребят обычно слышно за несколько километров. Из амбара донесся какой-то звук, и Эфраим пошел туда, чтобы посмотреть. Юханннес возился с комбайном и заметил Эфраима, только когда тот уже стоял прямо перед ним. Он подскочил.

– Вижу у тебя много дел?

– Да, надо тут кое с чем разобраться.

– Я слышал, тебя опять вызывали в полицию, – сказал Эфраим, имевший обыкновение переходить прямо к делу.

– Да, – кратко ответил Юханнес.

– Что им понадобилось на этот раз?

– Разумеется, опять вопросы о показаниях Габриэля. – Юханнес продолжал заниматься комбайном и не смотрел на Эфраима.

– Ты ведь знаешь, что Габриэль не хотел тебе навредить.

– Знаю. Он такой, какой есть. Но это все равно не меняет дела.

– Верно, верно. – Эфраим покачивался на пятках, не зная, как лучше продолжить.

– Правда, приятно видеть юного Якоба опять на ногах? – произнес он, пытаясь найти нейтральную тему для разговора. Лицо Юханнеса озарила улыбка.

– Чудесно! Будто он и не болел вовсе. – Он встал и посмотрел отцу в глаза. – Отец, я всю жизнь буду тебе за это благодарен.

Эфраим только кивнул и удовлетворенно провел рукой по усам.

– Отец, если бы ты не смог спасти Якоба, – осторожно проговорил Юханнес. – Как ты думаешь… – Он засомневался, но потом решительно продолжил, словно боясь успеть передумать. – Как ты думаешь, я сумел бы тогда вновь обрести дар? Я имею в виду, чтобы исцелить Якоба?

Вопрос заставил Эфраима отпрянуть от удивления. Он с испугом понял, что создал более серьезную иллюзию, чем хотел. Раскаяние и чувство вины зажгли в нем в качестве защиты искру злобы, и он агрессивно набросился на Юханнеса.

– Как можно быть таким дураком, мальчик! Я думал, что ты рано или поздно достаточно повзрослеешь, чтобы понять правду, и мне не придется тебе ее рассусоливать! Все это было не всерьез! Никто из тех, кого вы с Габриэлем «исцеляли», – он изобразил пальцами кавычки, – не был болен. Они получали деньги! От меня! – Он выкрикивал слова, и следом в воздух вылетали капли слюны. На секунду он задумался над тем, что же он наделал. Краска полностью ушла с лица Юханнеса. Он раскачивался, точно пьяный, и на мгновение Эфраим испугался, что сына хватит какой-нибудь удар. Потом Юханнес тихо, едва слышно, прошептал:

– Значит, я убил девушек напрасно.

Все вместе – страх, вина, раскаяние – взорвалось в Эфраиме и загнало его в темную, черную дыру, где ему ничего не оставалось, кроме как дать каким-то образом выход охватившей его боли. Его кулак размахнулся и со всей силы угодил Юханнесу в подбородок. Словно в замедленной съемке, Эфраим увидел, как Юханнес с удивлением на лице падает навзничь на металл комбайна. Когда затылок Юханнеса наткнулся на жесткую поверхность, по амбару эхом разнесся звук глухого хлопка. Эфраим в ужасе смотрел на безжизненно лежавшего на земле Юханнеса. Он опустился на колени и отчаянно пытался нащупать пульс. Ничего. Он приложил ухо ко рту сына в надежде услышать хоть самый слабый звук дыхания. По-прежнему ничего. Медленно пришло понимание, что Юханнес мертв. Пал от руки отца.

Его первым импульсом было бежать, звонить, звать на помощь. Потом включился инстинкт выживания. А Эфраим Хульт был большим специалистом по выживанию. Если позвать на помощь, придется объяснять, почему он ударил Юханнеса, а это надо любой ценой сохранить в тайне. Девушки мертвы, и Юханнес тоже. Каким-то библейским образом правосудие свершилось. Сам он не испытывал ни малейшего желания провести последние дни в тюрьме. Доживать жизнь с сознанием того, что он убил Юханнеса, станет для него достаточным наказанием. Он решительно начал подготовительную работу по сокрытию своего преступления. Слава богу, кое-кто задолжал ему услуги.

⁂

Он обнаружил, что вполне доволен жизнью. Врачи давали ему не более полугода, и он, по крайней мере, получил возможность провести эти месяцы в тишине и покое. Конечно, он скучал по Марите и детям, но им разрешили каждую неделю навещать его, а время в промежутках он проводил в молитве. Он уже простил Бога за то, что Он в последний момент покинул его. Иисус ведь тоже стоял в Гефсиманском саду, взывая к небесам, и спрашивал Отца своего, почему тот покинул его, вечером накануне дня, когда Бог принес в жертву своего единственного сына. Если Иисус мог простить, то может и Якоб.

Бóльшую часть времени он проводил в больничном саду. Он знал, что остальные заключенные его избегают. Они все были за что-нибудь осуждены, большинство за убийства, но по какой-то причине остальные считали его опасным. Они не понимали. Якоб не получал удовольствия, убивая девушек, и делал это не ради самого себя. Это было его долгом. Эфраим объяснил ему, что он, как и Юханнес, особенный. Избранник. Его обязанностью было распорядиться наследством и не дать себе зачахнуть от болезни, упорно пытавшейся его уничтожить.

И он не сдавался. Не мог сдаться. В последние недели он пришел к пониманию того, что способ, к которому они с Юханнесом прибегли, возможно, был ошибочным. Они пытались найти практический способ вернуть себе дар, но, наверное, свыше было задумано не так. Возможно, им следовало начинать поиски внутри. Молитвы и покой помогли ему сосредоточиться. Постепенно ему все лучше и лучше удавалось достигать медитативного состояния, в котором он чувствовал, что приближается к исходному плану Бога. Он ощущал приток энергии. В таких случаях он всем телом трепетал от предвкушения. Скоро он сможет начать пожинать плоды вновь обретенного знания. Он, конечно, еще больше сожалел о бесполезно загубленных жизнях, но, учитывая непрекращающуюся войну между злом и добром, девушки представлялись необходимыми жертвами.

Послеобеденное солнце пригревало его на садовой скамейке. Сегодняшняя молитва отличалась особой силой, и ему казалось, будто он сам сияет не меньше солнца. Посмотрев на руку, он увидел, что ее окружает тонкая полоска света. Якоб улыбнулся. Началось.

Рядом со скамейкой он увидел голубя. Тот лежал на боку, и природа уже начала возвращать его себе и превращать в почву. Голубь лежал неподвижный и грязный, с глазами, затянувшимися белой пеленой смерти. Якоб с волнением наклонился вперед и принялся изучать его. Это – знак.

Якоб встал со скамейки и присел рядом с голубем на корточки. Он с нежностью изучал его. Рука пылала так, будто у него во всем теле горел огонь. С дрожью он поднес указательный палец правой руки к голубю и легонько прикоснулся к взъерошенному оперению. Ничего не произошло. Разочарование угрожало захлестнуть его, но он заставил себя остаться на том месте, куда его обычно приводили молитвы. Через мгновение голубь вздрогнул. Следом у голубя дернулась неподвижная нога. Потом все произошло одновременно. Перья вновь обрели блеск, белая пелена на глазах исчезла, голубь поднялся на ноги и, сильно взмахнув крыльями, устремился в небо. Якоб довольно улыбнулся.

Возле выходящего в сад окна стоял доктор Стиг Хольбранд и наблюдал за Якобом вместе с интерном Фредриком Нюдином, который проходил в судебно-психиатрическом отделении практику.

– Это Якоб Хульт. Он представляет собой особый случай. Терзал двух девушек, чтобы попробовать их исцелить. Они умерли от ран, и он осужден за убийства. Сюда его направили после судебно-психиатрической экспертизы, и кроме того, у него неоперабельная опухоль мозга.

– Сколько ему осталось? – поинтересовался интерн. Он видел трагичность ситуации, но и не мог не находить это невероятно увлекательным.

– Примерно шесть месяцев. Он утверждает, что сумеет исцелить себя сам, и бóльшую часть времени занимается медитацией. Мы ему не мешаем. Он ведь никому не причиняет вреда.

– А что же он сейчас делает?

– Ну, это не означает, что он иногда не ведет себя странно. – Доктор Хольбранд прищурился через стекло и приставил руку ко лбу, заслоняя глаза от солнца, чтобы получше рассмотреть. – Думаю, он стоит и подкидывает вверх голубя. Ну ладно, бедняга ведь все равно уже мертв, – сухо проговорил он.

Они пошли дальше, к следующему пациенту.

Благодарности

Прежде всего я еще раз хочу поблагодарить своего мужа Микке, который, верный своей привычке, всегда ставит на первое место мой писательский труд и является моим главным болельщиком. Без тебя было бы невозможно справиться одновременно с малышом и с книгой.

Большое спасибо моему агенту Микаэлю Нурдину, а также Бенгту и Йенни Нурдин из агентства «Bengt Nordin Agency», которые неутомимо работали и работают, чтобы мои книги доходили до более широкого круга читателей.

Особо следует упомянуть полицейских из отделения полиции Танумсхеде и их начальника Фольке Осберга, поскольку они не только потратили время на чтение моего материала и высказали свои соображения, но и с выдержкой отнеслись к тому, что я поместила на их рабочее место пару явно некомпетентных полицейских. Действительность в этом случае не соответствует вымыслу!

Бесценную помощь в работе над «Проповедником» мне оказала редактор и издатель Карин Линге Нурдин, которая с тщательностью, на какую я сама просто не способна, выверяла рукопись и высказывала дельные замечания. Она также научила меня бесценному выражению «когда сомневаешься – удаляй». Меня вообще очень тепло приняли в моем новом издательстве «Форум».

Большую поддержку во время работы над этой книгой, как и над прошлой, мне оказывали Гунилла Сандин и Ингрид Кампос. Добровольно читали и комментировали рукопись Мартин и Хелена Перссон, моя свекровь Гуннель Лэкберг и Оса Буман.

И наконец, хочу выразить особую благодарность Берит и Андерсу Тореви, которые не только замечательным образом продвигали на рынке «Ледяную принцессу», но и взяли на себя труд прочитать и прокомментировать рукопись «Проповедника».

Все персонажи и события вымышлены. Фьельбака с окрестностями, однако, похожи на себя, хотя я временами позволяла себе некоторые вольности и в отношении места действия.

Эншеде, 11 февраля 2004 г.

Камилла Лэкберг-Эрикссон

www.camillalackberg.com

Сноски

1

По повести шведской пистальницы Астрид Линдгрен.

2

Девушка, выбираемая 1 мая, чтобы возглавить празднование перехода весны в лето.

3

Я хочу поговорить с кем-нибудь из начальников (англ.).

4

Вы начальник? (англ.)

5

Да, чем я могу вам помочь? (англ.)

6

Я очень плохо говорю по-английски. Вы говорите по-немецки? (англ.)

7

Традиционная шведская колбаса из говядины, свинины и картофельного крахмала.

8

Да уж, конечно (англ.).

9

«Слово безумца в свою защиту» – название романа шведского писателя Августа Стриндберга (1888).

10

По произведениям Астрид Линдгрен о деревенском сорванце.

11

Густав Васа (Эрикссон; 1496–1560), король Швеции с 1523 года под именем Густава I, основатель династии Васа (Ваза).

12

В данном случае, вероятно, имеется в виду такая модификация этой ретропрически (в целом о ней можно судить по облику «The Beatles» начала 1960-х гг.), когда челка не прямо спадает на лоб, не доставая до глаз, а является более длинной и стрижется так, чтобы ее было удобно держать набок.

13

Псевдоним Мартина Эрикссона (р. 1965), шведского автора-исполнителя в стиле евродэнс, крайне популярного в 1990-е гг.

14

Цветы из семейства гераниевых.

15

Стокгольм расположен на восточном.

16

Кайса Варг (1703–1769) – шведская повариха и экономка, ставшая известной после издания книги по домоводству (1755), которая оставалась в Шевции ведущим пособием в этой области почти полтора столетия и до сих пор имеет там культовый статус.

17

Известный производитель лакокрасочной продукции.

18

Этот грубиян потрогал меня! Говорит, я краду! О, Бертиль, ты должен помочь своей бедной Ирине! (англ.)

19

Тебе надо домой, Ирина, окей? В дом. Я прихожу позже. Окей? (англ.)

20

Нет, Бертиль. Я остаюсь здесь. Ты говори с этим человеком, а я остаюсь здесь и смотрю, как ты работаешь (англ.).

21

Но Бертиль, дорогой, Ирина не крадет, окей? (англ.)

22

Вроде как (англ.).

23

Сила цветов (англ.) – выражение противников войны во Вьетнаме, придерживавшихся ненасильственных протестных действий; прочнее всего ассциируется с культурой хиппи, что здесь и обыгрывается.

24

Ландстинги – органы управления административно-территориальными единицами Швеции, ленами.

25

Имеются в виду протестантские конфессии, не подчиняющиеся евангелическо-лютеранской Церкви Швеции, до 2000 г. бывшей государственной.

Content

Камилла Лэкберг
Проповедник

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 1979 года

Лето 2003 года

Лето 2003 года

Август 1979 года

Благодарности

Сноски