Эмма Скотт

Свет между нами

Благодарности

Огромное спасибо моим доблестным и вдумчивым читателям, которым пришлось читать неотредактированный текст, чтобы высказать мне свое честное мнение: Доне Дешазо Геринг, Нике Кроуфорд, Эрин Томассон Кэннон, Дженнифер Шарп, Саре Фэй Муллинс и Шерри Фрай.

Особую благодарность выражаю Кэт Эллиот за ее душевную и безусловную поддержку; Кэтлин Рипли за ее корректуру (любые оставшиеся в тексте ошибки – мои); Джанин Хелл за ее рекомендации и советы относительно музыкальной составляющей книги; моему мужу за его безграничные поддержку и ободрение; Национальной федерации слепых США и Американскому совету слепых за их бесценные ресурсы и услуги.

От души благодарю Эрику Хаджинс, неустанная поддержка, потрясающее великодушие и самоотдача которой согревали мне сердце.

Словами не передать, как я благодарна книжным блогерам и моим фанатам, которые поддерживали меня, как могли. Спасибо, что не жалели своего времени, распространяли информацию о моих книгах и помогали мне держаться на плаву, хотя порой мне казалось, что я вот-вот утону. Спасибо, спасибо, спасибо!

Эта история – художественный вымысел. Все имена, персонажи, места и события либо являются плодом авторского воображения, либо использованы в художественной манере. Любые совпадения с подлинными событиями и реальными личностями, как ныне живущими, так и покойными, совершенно случайны. Ради этой истории я позволила себе немного лишнего: в том, что касается конкретного банкетного зала в общеизвестном месте. Во всем остальном я постаралась изобразить Нью-Йорк настолько реалистично, насколько он хранится в моих воспоминаниях. Хотя, чтобы показать этот город во всей его уникальной красоте, требуется писательский талант куда лучше моего.

Посвящается

Эрин Томассон Кэннон, без поддержки, дружбы и советов которой в бесчисленные трудные часы эта книга, наверное, так бы и осталась пылиться на жестком диске. Благодарю тебя от всего сердца!

Предлагается к прослушиванию:

Вольфганг Амадей Моцарт

«Концерт № 5 для скрипки с оркестром»

Green Day

Сингл «Good Riddance (Time of Your Life)»

(Нью-Йорк) проникает в самое нутро человека: он пьянит восторгом, будоражит кровь, молодит душу и дарит ощущение вечной жизни.

Уолт Уитмен

Быть слепым – не страшно, страшно не вынести собственной слепоты.

Джон Мильтон

Акт I

Адажио

Пролог

Ной

Я несусь на лыжах по склону Гранд Кулуар в Куршевеле, во Франции. По щекам хлещет ледяной ветер. Я скольжу зигзагом, петляя между выступами острых камней, взметая снег, все быстрее, все ниже, почти вертикально. Сердце колотится в груди, звук дыхания под лыжной маской напоминает рев атакующего кабана. По венам бежит не кровь, а чистейший адреналин.

Трасса изгибается вверх. Утес, но я не сворачиваю. Наклоняюсь, чтобы ускориться, и под лыжами больше нет отпоры, я лечу…

…Я лечу, планирую. Надо мной нейлоновые паруса, и я крепко сжимаю регулировочную планку. Воздух теплый, небо отливает синевой и золотом – на Кахулуи опустились сумерки. Мой дельтаплан то ныряет вниз, то воспаряет вверх. Ветер меняется, и я лечу в его потоке, все выше и выше, пока острова подо мной не начинают казаться лужицами песка в зеленой огранке.

Я устремляюсь вниз, затем взлетаю по дуге, почти делаю сальто. Из горла вырывается победный крик, и я мчусь ввысь, поймав воздушный поток. Я почти касаюсь солнца, как Икар, только крылья моего дельтаплана не горят. Я парю.

Поднявшись достаточно высоко, я резко пикирую вниз. Тросовые растяжки натягиваются и лопаются, каркас ломается и на парусах рвется нейлон. Я остаюсь один на один с океаном. Струшу? Нет! Я несусь головой вниз, приготовившись взрезать руками воду. И ныряю…

…Ныряю с крутого утеса Ла Куебрада в Акапулько, со 136-футовой высоты. У меня всего пять секунд перед тем, как волны снова отступят и прыгать станет небезопасно. От возбуждения и страха я весь словно сплошной комок нервов. Кровь бурлит в жилах; это чувство на грани оргазма, почти невыносимо. Я прыгаю вниз с победным криком, ведь я неуязвим.

Вода спешит принять меня, и я стрелой пронзаю ее холодную зеленовато-синюю гладь. Вниз, еще ниже, туда, где в изумрудной глубине танцуют золотые песчинки. Я не останавливаюсь, даже не замедляюсь – не могу. На глубине победа над стихией начинает душить меня. Легкие горят огнем, барабанные перепонки лопаются, но я продолжаю погружение. Вода теперь темно-зеленого цвета, потом просто темного, затем черного. Я не могу вздохнуть и ничего не вижу. Ударяюсь головой о каменные зубцы, и все затмевает боль…

Из горла вырывается крик, наверное, мой последний, и я тону в черной бездне. Но нет, я могу кричать, значит, могу и дышать. Я не под водой и не затерялся в глубине. Я лежу в своей кровати в Нью-Йорке, весь в поту, вцепившись пальцами в простыни.

Волна облегчения накрывает меня, подобно адреналину несколько минут назад, и я открываю глаза. Мои веки уже открыты. Я уже не в черной бездне, но перед глазами по-прежнему тьма. Я ничего не вижу.

Я слеп.

Глава 1. Прошлое

Шарлотта

Кит, как обычно, был нежен. Мне хотелось сказать ему, чтобы он не сдерживал себя, что все хорошо. После восьмого раза – да, я продолжала считать, – мне уже давно не было больно. «Он просто чуткий», – говорила я себе. Чуткий, но страстный, даже чересчур. Поэтому все вновь закончилось прежде, чем раскачалась я сама, и спустя несколько минут Кит уже расслабленно рухнул на меня. Он поднял голову с моего плеча, и его усталая удовлетворенная улыбка согрела мое сердце, хотя тело изнывало от неутоленного желания.

Секс был для меня в новинку, но нравился мне, и очень сильно. И это учитывая то, что я ни разу не достигла наивысшей точки наслаждения. В свой двадцать один год я была крайне неопытна. Казалось, немного практики – и все получится, и я была более чем готова заняться ею со своим парнем. Моим первым парнем. Моей первой любовью.

Я потянулась к Киту, но он перевернулся на спину и поцеловал мою руку.

– У меня занятия, – сказал он, – а у тебя, солнце мое, сегодня прослушивание. Самое важное в твоей жизни.

– На данный момент, – улыбнулась я. – Окончу Джульярд[1] и поеду в Филадельфию. Или в Бостон.

И старший брат будет мной гордиться.

В голове эхом отдались прощальные слова Криса, сказанные им перед моим отъездом в институт музыкального искусства: «Сначала Джульярд, потом филармония!» Я повторяла их словно молитву, поклявшись самой себе претворить его слова в жизнь. Место в квартете «Струны весны», ведущем проекте Кита, станет первым шагом в этом направлении и «галочкой» в резюме.

В голову пришла мысль, от которой улыбка слегка померкла. Я повернулась к Киту.

– Если я сегодня получу место в оркестре, не подумают ли, что мне его отдали из-за тебя?

Кит натянул джинсы. Он стоял спиной ко мне, и его светлые волосы поблескивали в свете, льющемся из крохотного окошка.

– Возможно, подумают, – ответил Кит. Он повернулся, наклонился над кроватью и нежно меня поцеловал. Когда он отстранился, на его губах играла та очаровательная улыбка, от которой все еще, спустя месяц, сердце в груди трепетало, точно птичка в клетке. – Так что лучше постарайся убедить их в обратном.

* * *

Без двадцати шесть я шла по Бродвею со скрипичным футляром в руке. Белая блузка, черные юбка-трапеция и пиджак мало подходили для сегодняшней погоды, но легкий ветерок помогал справиться с этой дневной жарой. Стоял как никогда потрясающий весенний день. Если бы на Нью-Йорк налетел ураган, я бы и бровью не повела. Я чувствовала себя непобедимой.

Я точно знала, что получу желанное место в квартете, и самомнение тут ни при чем. Я поступила в Джульярд три года назад, и с того времени музыка, жившая в моем сердце, расцвела, как мне и не снилось. Я не просто мастерски исполняла музыкальные композиции, а создавала совершенную гармонию, наполняя их своей любовью. Любовью к музыке и к жизни.

А теперь и любовью к Киту. Из всех женщин, стайками вившихся вокруг него, точно голуби вокруг статуи, он выбрал меня. Казалось, сердце разорвется от переполнявших его чувств. Однако место в квартете я заработаю честно, поскольку отдам игре всю себя.

Конечно, я сыграю Моцарта, произведение своего духовного наставника, взывающего ко мне сквозь века совершенной, по моей оценке, музыкой. Я чувствую ее каждой клеточкой своего тела, всей душой, и хотя я всегда играю с открытым сердцем, с Моцартом я раскрываю свою истинную сущность.

Первые три ряда концертного зала имени Элис Тулли занимали подающие надежды музыканты. Одни бормотали себе что-то под нос, другие бросали на меня уничижительные взгляды. Все знали, что я встречаюсь с Китом, но это не имело значения. Во мне жила музыка, и я собиралась выпустить ее на волю.

Я исполнила для Кита и двух взиравших на меня с сомнением руководительниц-студенток, как и он учащихся на последнем курсе, великолепную каденцию к концерту Моцарта № 5 для скрипки с оркестром. Я настолько ушла в музыку, что не видела, как выражения их лиц смягчаются, а сомнения сменяются потрясением и восторженной радостью. Настолько погрузившись в нее, я не замечала, как, слушая мою игру, перестают хмуриться мои соперники-музыканты. Я жила музыкой до самого конца и очнулась от аплодисментов – тихих для почти пустого зала, но оглушительных для выступающего. Они словно пробудили меня от сладкого сна.

Меня обступили со всех сторон, осыпая комплиментами и поздравляя, хотя не прошло даже половины выступлений. Одни вытирали с глаз слезы, другие качали головой.

– Потрясающе. Пробрало до глубины души.

– Безумно завидую тебе, но в хорошем смысле, клянусь!

– А я-то считал тебя просто новой пассией Кита…

Это фраза меня зацепила:

– Новой пассией?..

Однако меня тут же подхватил и закружил в воздухе Кит.

– Мы отхватили себе суперзвезду? – смеялся он. И чмокнув, прошептал на ухо: – По-моему, я люблю тебя, Шарлотта.

Глаза защипало от слез. Мое сердце точно не выдержит и взорвется от счастья. Я поцеловала его, вложив в поцелуй все свои чувства.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

До премьеры концерта оставалась неделя.

Я отдыхала в своей комнате студенческого общежития вместе с Мелани Паркер. Она выиграла в «Струнах весны» завидное место виолончелистки, и к концу первой сыгровки, прошедшей месяц назад, мы уже стали с ней лучшими подругами. Своим прагматизмом и стрижкой «паж» на темных волосах она напоминала мне Велму из старых мультфильмов, которые мы с Крисом смотрели в детстве. Я читала в интернете глупые шутки, и мы с Мелани смеялись над ними.

– О, подожди, вот хорошая. В чем разница между пианистом и богом?

– Ты это серьезно?

– Бог не считает себя пианистом, – я игриво поиграла бровями.

– Да ну тебя. Как может такой талантливый человек, как ты, быть такой легкомысленной хохотушкой? Это выше моего понимания.

Я со смехом пожала плечами.

– А почему все музыканты обязательно должны быть скучными и серьезными?

– Очередная шуточка?

– Хотя нет, не все музыканты такие, – задумчиво протянула я. – Моцарт в своих письмах никогда не брезговал сортирным юмором.

– Только ты находишь это очаровательным, – Мелани бросила взгляд на часы сквозь очки в форме кошачьих глаз. – Черт, мы опаздываем.

Мы собрались и уже пошли на выход, когда оставленный мной на столе мобильный зазвонил.

– Тик-так. Время идет, – заметила Мелани у двери, подняв футляр с виолончелью.

– Дай мне минутку, – я спешно вернулась к столу и взглянула на дисплей телефона. – Это бозменский номер. Звонят из моего родного города, – не родители и не Крис, их номера определились бы.

– Ты знаешь, как я «люблю» опаздывать, – нетерпеливо постучала ногой по полу Мелани.

Лучше бы я послушала ее и не ответила на звонок. Лучше бы оставила мобильный на столе и пошла на репетицию. У меня было бы еще несколько часов блаженного неведения, прежде чем случившееся, точно нож гильотины, разделило мою жизнь на Прошлое и Настоящее. Прошлое было наполнено светом, любовью и музыкой. Настоящее – темнотой, холодом и тишиной.

– Алло?

– Шарлотта? – спросил мужской голос, подрагивающий и задыхающийся от слез.

– Дядя Стэн?

– Привет, милая, – судорожный вздох, на грани рыдания. – У меня плохие новости. Тебе лучше присесть.

Грудь сдавило, сердце пропустило удар, а после заколотилось как сумасшедшее. Я не двинулась с места. Я оцепенела.

– Что случилось?

– Это касается Криса. Мне жаль. Мне так жаль…

Дядя Стэн поведал мне о случившемся, но я воспринимала его рассказ отрывочно, кусками. В конце концов, важно было только одно – Криса больше нет.

Его нет.

Теперь есть только Прошлое и Настоящее.

* * *

– Ты не будешь участвовать в премьере? – глаза Кита, цвета неба в безоблачный летний день, сейчас были ледяными. – Шарлотта, до выступления всего неделя.

Я подняла на него покрасневшие, опухшие, обведенные темными кругами глаза и еле слышно ответила:

– Через четыре дня похороны, – на большее не хватило сил.

– Да, я знаю, знаю, – Кит вздохнул, подошел и потрепал меня за плечо. – Боже, ну и дела. Бедняжка.

Раньше он никогда меня так не называл.

– Я что-нибудь придумаю, – продолжил Кит, – но твое место в квартете… займет другой человек. Ты ведь понимаешь это, Шарлотта?

Кивнув, я вытерла нос обрывком старой салфетки, которую все утро сжимала в руке.

– Понимаю, – я лишь слегка удивилась, как мало меня это беспокоило. На самом деле я не осознавала его слова в полной мере. Они словно доносились до меня откуда-то издалека, преодолевая космическое пространство.

Кит обнял меня одной рукой, продолжая стоять. Мою щеку царапала жесткая ткань бокового кармана его джинсов.

– У тебя все будет хорошо. Езжай и побудь со своей семьей. Мне хотелось бы поехать с тобой.

– Правда? – вскинула я на него глаза. В сгустившейся вокруг меня тьме забрезжил слабый огонек.

– Разумеется, это невозможно.

Мои плечи поникли.

– Сейчас мне нельзя никуда уезжать, но у тебя, малыш, все будет хорошо, – Кит легонько толкнул меня в плечо, будто он тренер, а я бейсболист младшей лиги, благодаря которому команда выиграла игру. – Вот увидишь.

* * *

Бозмен, Монтана. До моей поездки домой мне чудилось, что на земле нет места прекрасней этого. Я прилетела в полдень, но Галлатинская долина казалась темной и мрачной, как человек с похмелья после долгой и бессонной ночи.

Полет прошел как в тумане, поездка из аэропорта в компании дяди Стэна – словно в кошмаре. Он боялся со мной заговорить, словно хватило бы малейшего звука, чтобы я расплакалась. В его блестящем внедорожнике я ощущала себя заключенным в камере смертников. Однако приговорена к смерти была не я, а Крис. Это Крис мертв.

Крис умер.

Эта мысль в разных вариациях кружила в моей голове подобно танцующим скелетам, которых я видела как-то осенью в День мертвых[2]. Однако постичь всю ее чудовищность я пока не могла: ни в Нью-Йорке, ни в самолете, ни в машине дяди Стэна. Но дома все могло измениться. Я никогда еще так не боялась встречи с родителями.

Прощание с покойным началось с момента «происшествия» и не прекращалось до сих пор. Я вошла в гостиную, обшитую кленовыми панелями, украшенную гобеленами с коренными американцами и благоухающую разнообразными ароматами, доносящимися с кухни.

Меня тут же окружили старые друзья и дальние родственники. Пришлось пробираться через лес натянутых печальных улыбок и утешительных слов, чтобы добраться до мамы. До Элейн Конрой, учительницы начальных классов. Она бродила по гостиной с зажатой в руке салфеткой и паникой в глазах, словно потеряла что-то и не может найти. Она и правда кое-чего лишилась – своего сына. И никогда его не вернет.

Она обняла меня и крепко сжала несколько раз, будто хотела убедиться, что я реальна и не выскользну дымкой из ее рук.

Джералд Конрой, мой папа, профессор математики, застыл молчаливой статуей. С его лица не сходило хмурое выражение. Он словно пытался решить ужасно сложную задачу, не имевшую решения.

Лошадь встала на дыбы и сбросила Криса. Он упал настолько неудачно, насколько это было возможно. Это никак нельзя разрешить, из-за этих простых и очевидных фактов в наших жизнях разверзлась зияющая черная пропасть.

Два дня спустя я стояла в пресвитерианской церкви, глядя на спящего в гробу брата. Он ведь просто спал, правда? Выглядел обычно. Высоко поднятый ворот рубашки скрывал месиво переломанных в районе шеи костей, в остальном же… Мой старший брат. Мой эталон. Мой лучший друг.

«Сначала Джульярд, потом филармония!»

Нет, Крис, сначала боль. А потом еще больше боли, пока мое будущее не утонет в слезах, которые всегда будут застилать глаза.

Я опустилась на колени, уткнулась лбом в темное дерево гроба и сидела так, пока церковь каким-то образом не трансформировалась в мою спальню дома.

Два дня я не вставала с постели, но потом родители, боясь за окончание моей учебы, торопливо отправили меня в Джульярд. Они уверяли, что за них не нужно переживать и что с ними все в порядке. Конечно же, они лгали. Никто из нас уже не будет в порядке, и мы все это понимали.

Я летела в Нью-Йорк с ощущением, будто голова погружена в ледяную воду. Я понимала, что не сохранила место в квартете «Струны весны», и мне было все равно. Я с трудом добралась до своей комнаты в общежитии. О какой игре могла идти речь?

Однако я думала, что любимый мужчина будет ждать меня и поможет пережить самую страшную стадию горя. Надеялась, что он будет рядом, когда я больше всего в нем нуждаюсь. Но Кит не ответил ни на один мой звонок, а когда я встретила его, он шел по Линкольн-центру в обнимку с Молли Киркпатрик – контрабасисткой квартета. Мое место отдали другой скрипачке, жизнь продолжалась.

Прошлое и Настоящее.

Радость, наслаждение, любовь… Они вознесли меня так высоко: выше, чем это возможно. Затем ветер изменил направление, и воздушный поток устремился вниз, отправив меня в свободное падение. И я беспомощно падала, глядя на приближающуюся землю.

Я вернулась в свое общежитие в Джульярде, положила скрипку в футляр и крепко закрыла.

Время не летит, оно плетется как черепаха, и я вместе с ним. Здесь, на земле, горизонт не такой уж и широкий, цвета не такие уж и яркие, и будущее со столь низкой точки обзора почти не просматривается. Но тут, внизу, намного безопаснее.

Глава 2. Настоящее

Шарлотта Год спустя

Ну, началось…

Я прижала к лицу подушку, но это не помогло: из-за тонкой стены по-прежнему доносились сладострастные вскрики Реи и редкие, но выразительные стоны Коллина. Симфония плоти, частенько служившая мне будильником. Я бросила взгляд на часы из-под подушки. Полседьмого, мне следовало встать четверть часа назад. Спасибо соседям, что разбудили меня. Возможно, благодаря их неутолимому сексуальному аппетиту мне в кои-то веки удастся принять душ первой.

Сбросив покрывало, я поспешила к нашей единственной ванной в квартире, но обнаружила, что меня опередила Эмили. Она напевала под звук льющейся воды.

– Черт.

Я прошла по короткому коридору на кухню. Может, хотя бы получится в одиночестве насладиться чашечкой кофе? Какой там. Мой четвертый сосед по квартире, Форрест, уплетал кашу за стойкой. В линзах его очков отражался идущий от ноутбука свет. Он поднял на меня взгляд.

– Привет.

– Привет, – тихо ответила я, обрадовавшись уже сваренному кофе. – Эмили сегодня рановато встала, – я постаралась не показывать раздражения в голосе.

– Она ведет детей в зоопарк Центрального парка. У их матери официальный ланч или что-то в этом роде, и ей сегодня нужен пустой дом.

«Пустой дом». Что бы я только ни отдала за такое…

Эмили работала няней и вносила основную часть платы за съемную квартиру. По этой причине они с Форрестом занимали самую большую спальню, Рея и Коллин – среднюю, а мне, одиночке, досталась крошечная комнатка в задней части квартиры с потрясающим видом на кирпичную стену соседнего здания. Однако это означало и самую маленькую плату за съем, обходившуюся мне в тысячу двести долларов, которая и так серьезно ударяла по моему бюджету.

Мне приходилось напоминать себе, что все могло сложиться хуже. Гораздо хуже. Я могла жить в кишащей мышами квартире, расположенной в опасном районе, а не в Гринвич-Виллидже. Мне удалось устроиться на Манхэттене. Ладно, скорее не устроиться, а зацепиться за него. На самом деле я висела на волоске, но не где попало, а на Манхэттене. Это ведь что-то да значит?

Я так широко зевнула, что хрустнула челюстью, чем привлекла внимание Форреста.

– Не выспалась из-за спонтанного поэтического слэма Коллина? – Он кивнул в сторону гостиной, усеянной следами ночных посиделок соседа: переполненные окурками пепельницы, пустые бутылки и россыпи бумаги. В воздухе все еще висела тонкая дымовая завеса от сигарет.

– Мне это не впервой, – я налила себе чашечку кофе.

– Сыграла бы им, положила конец их страданиям, – ухмыльнулся Форрест. – Им, наверное, только плача одинокой скрипки и не хватало, чтобы дойти до края и упасть в черную бездну боли.

Я натянуто улыбнулась. В моей заявке на съем жилья говорилось лишь о том, что я окончила Джульярд со степенью бакалавра, однако я редко практиковалась и никогда не делала этого дома. Если им и было любопытно, почему я не хожу на прослушивания, они меня об этом не спрашивали.

Из ванной вышла Эмили. Она была в халате и с еще влажными светлыми волосами.

– Работаешь этим утром? – спросила она меня и чмокнула Форреста в щеку.

– Конечно, – ответила я, направившись в коридор. Мое расписание не менялось все последние девять месяцев, но, естественно, никому до этого дела не было.

Боже, перестань себя жалеть!

Недостаток сна в течение долгого времени превращал меня в нытика. Горячий душ и неспешная поездка на работу могли это исправить.

Однако дойдя до ванной, я наткнулась на запертую дверь, за которой лилась вода.

– Я опоздаю на работу! – постучалась я.

– Всего две минуты! – отозвалась Рея.

Я бы поверила ей, если бы не услышала за дверью тихий голос Коллина и ее ответный смех.

Прикрыв глаза, я прислонилась лбом к двери. Я завидовала Рее с Коллином так же сильно, как ненавидела их. Казалось, они настолько влюблены друг в друга, что не могут держать руки при себе. Возможно, это просто похоть. Иногда, как сейчас, мне хотелось, чтобы они просто испарились в облаке собственной страсти. Вместе с Эмили и Форрестом, и их безусловной преданностью друг другу – отношения этой парочки не были страстными и яркими, зато отличались надежностью и нежностью.

Глубокая рана в моей душе начинала саднить при любом напоминании о том, что у меня было и чего я лишилась. И сейчас в коридоре крохотной переполненной квартирки она снова ныла.

Удивительно, какой одинокой можно быть, когда вокруг столько людей.

* * *

Полчаса спустя, приняв душ и одевшись, я подхватила сумочку с кофтой и задержалась у входной двери, чтобы обуться. Мои соседи по квартире один за другим лениво подтягивались на кухню.

– Не забудь об оплате, – крикнула Эмили в качестве напутствия. – Деньги нужны в понедельник.

Мое напряжение усилилось. Я чуть не огрызнулась в ответ, что мне было бы неизмеримо легче зарабатывать на оплату жилья, если бы я не боялась потерять работу, но какой в этом смысл? Я бежала сквозь шум и суету Гринвич-Виллиджа, любуясь обрамленной деревьями улицей и красными кирпичными зданиями. Настроение слегка улучшилось… пока я не «помахала вслед» уходящему поезду.

Я поникла. Поднятый поездом ветер растрепал мне волосы и взметнул полы пальто. Его силы не хватило бы, чтобы столкнуть меня на рельсы, но я все равно торопливо попятилась. Грудь сильно сдавило.

Интересно, сколько я смогу выдерживать это давление, прежде чем оно сокрушит меня?

* * *

– Восемь пятнадцать, Шарлотта, – Максин, администратор ресторана, красноречиво постучала по своим кроваво-красным акриловым часам. Она так туго стянула в пучок свои волосы стального оттенка, что мне стало жаль ее бедную кожу головы.

– Прости, – ответила я ей, открыла шкафчик и достала фартук официантки. – Ты же знаешь, как бывает с поездами… – я прицепила бейджик к белой блузке, в спешке уколо́в большой палец.

Максин скрестила руки поверх черной водолазки.

– Поезда идут по расписанию. Это ты не отличаешься пунктуальностью.

Я завязала волосы в хвост.

– Обещаю, этого больше не повторится.

– Хм, – хмыкнула Максин и вышла.

В дверь заглянул Энтони Вашингтон – художник-оформитель и мой закадычный друг. За весь день я не видела ничего дружелюбнее и теплее взгляда его добрых и темных, как и его кожа, глаз.

– Там есть работа, – сказал он. – Столик на четверых в твоей секции. Хочешь, я пока предложу им напитки?

– Ты прелесть, что бы я без тебя делала, – ответила я, сунув в карман блокнот для заказов. – Спасибо, что прикрыл меня. Дальше я сама.

Энтони был выше меня, точнее, возвышался надо мной, как и все остальные: я едва дотягивала до ста шестидесяти сантиметров. Он поправил мой бледно-желтый галстук, который мы были обязаны носить.

– Неудачный день для опозданий, милая. Слышал от Скелетора, сегодня грядут неприятности.

Я оцепенела от страха. Однако болтать времени не было: помещение наполнялось посетителями.

В ресторане «Аннабель» подавали завтрак и ланч, и чаще всего здесь было спокойно. Он даже не открывался до восьми утра. Однако сегодня посетители были скорее нетерпеливы, чем неторопливы, и я всю смену металась от столика к столику, с усилием растягивая губы в улыбке. Максин (для Энтони Скелетор) пристально следила за мной. Малейшая жалоба на холодный шпинат по-флорентийски или недостаточно быстро поданный кофе, и она бы сделала из меня отбивную.

Я безропотно выдерживала натиск клиентов, но была не в лучшей форме. Рассчитаются со мной только в конце смены, но я уже и сама прикинула, сколько получу. Мне светил траурный марш, и если я хотела каким-то чудом заработать на оплату квартиры, то в выходные мне предстояло в буквальном смысле надрываться на своей второй работе барменом.

Я пригладила волосы и глубоко вздохнула, решительно настроившись за ланчем приложить больше усилий, чем за завтраком… но тут пришло спасение. Помощники официантов начали придвигать друг к другу столы в моей секции. В ресторан вошла группа элегантно одетых людей.

– Застолье! – возликовал Энтони, сжав мою руку. – Детка, да это же Нил Патрик Харрис[3].

– Что?! Правда?..

Я пригляделась, и точно – в кругу друзей болтал и весело смеялся красивый актер.

Энтони тихонько пихнул меня и сверкнул ослепительной улыбкой.

– Твой рыцарь на белом коне.

– Лучше и не скажешь! – можно считать, месячная оплата квартиры у меня в кармане.

Я сделала глубокий успокаивающий вдох и приготовила блокнот. Не дай бог оплошать перед знаменитостью и его друзьями.

– Пошел в жопу этот придурок! – рявкнул кто-то позади меня, возле стойки регистрации.

Все присутствующие в ресторане обернулись посмотреть на молодого человека в надетой задом наперед бейсболке, со злостью печатавшего на мобильном. В «Аннабель» подобные всплески эмоций – явление необычное, и все же это Нью-Йорк. Спустя секунду посетители уже невозмутимо вернулись к своим разговорам.

Молодой человек всплеснул руками.

– Пусть этот говнюк сам идет за своей едой, – бросил он Максин и выскочил из ресторана, хлопнув дверью.

Буря улеглась, и я направилась к своему столику, но холодный и отрывистый голос Максин заставил меня застыть на месте.

– Шарлотта, будь добра, подойди ко мне.

Я поспешила к стойке.

– Да?

Максин подвинула ко мне пакет со стопкой коробок навынос.

– Ты должна доставить это клиенту.

У меня упало сердце.

– Но… у меня…

– Твои столики обслужит Энтони, – Максин дернула острым подбородком в его сторону. – Это важно.

Энтони замялся, и она нетерпеливо махнула ему рукой. Друг беспомощно взглянул на меня, беззвучно прошептал «прости» и пошел к моему столику, в мою секцию, обслужить моего Нила Патрика Харриса.

Максин поджала густо накрашенные губы.

– Это доставка мистеру Лейку. Понимаю, что он не звезда Бродвея, но ведь все наши клиенты одинаково важны, не так ли?

– Но застолье… в моей секции. Почему не отправить с доставкой Энтони? Или Клару?

Энтони позади нас что-то сказал, и за столиком НПХ раздался взрыв смеха. Максин красноречиво выгнула тонкую, как ниточка, бровь. Вздохнув, я кивнула. Энтони – душевный и обаятельный парень, который с легкостью рассмешит десяток людей, включая знаменитого актера. Я достойно выполняю работу, но, как говорят, слишком «зажата» и слегка «глуповата».

– Поторопись, – Максин дала мне бумагу с адресом. – Похоже, мистер Лейк потерял очередного помощника, но давай не потеряем его как клиента, м-м-м?

Я вяло кивнула. Мистер Лейк, кем бы он ни был, делал заказ не реже одного раза в неделю, и этот заказ забирал какой-нибудь угрюмый или кислолицый помощник – они у него постоянно менялись. Судя по вспышке гнева молодого человека, Лейк только что потерял еще одного.

Я взяла сумку с едой, бросила тоскливый взгляд на празднество Нила Патрика Харриса и вышла. Попробуем найти в случившемся нечто хорошее. Возможно, этот мистер Лейк дает фантастические чаевые.

Ага, мечтай.

Из того, что я о нем слышала, он – импульсивный затворник. Даже если я получу от него двадцатипроцентные чаевые, это никак не сравнится с вознаграждением за обслуживание столика большой компании. Мне оставалось надеяться лишь на то, что я быстро доставлю заказ и вернусь в ресторан до окончания застолья.

Мистер Лейк жил в таунхаусе в западной части, на семьдесят восьмой улице. Пешком идти десять минут, и я пошла быстрым шагом. Если этот парень заказал яйца, то они уже остыли, и последнее, что мне было нужно, – чтобы Лейк позвонил Максин с жалобой, что я слишком медлительна.

Я прошла по Амстердам-авеню и свернула направо. Стоял потрясающий весенний день. Воздух был теплым, но не влажным, как летом, когда одежда липнет к телу, и все вокруг заливал яркий солнечный свет. Семьдесят восьмая улица была чистой, усаженной деревьями, заставленной типичными нью-йоркскими зданиями, подпирающими друг дружку «плечами». Жильем мистера Лейка был трехэтажный дом из красного кирпича, втиснутый между двумя зданиями из бурого песчаника. Я поднялась по трехступенчатой лестнице к входной двери и нажала на звонок.

Никакого ответа.

Я позвонила снова и собиралась сделать это в третий раз, когда из домофона раздался резкий мужской голос, сочащийся сарказмом:

– Что, вернулся за рекомендациями?

Сын мистера Лейка?

Я откашлялась и нажала на кнопку.

– Это не ваш помощник. Он бросил работу… Наверное.

– Уверен в этом. А ты, черт возьми, кто такая?

Я нахмурилась. Меня лишили обслуживания столика Нила Патрика Харриса для того, чтобы я имела дело с грубым сыном грубияна-затворника?

– Я из «Аннабель», – резко ответила я, но потом взяла себя в руки и уже более спокойно продолжила: – У меня ваш заказ, если он вам еще нужен.

Тишина. Когда я уже решила, что ответа не будет, дверь открылась.

Она впустила меня в чудесную прихожую с маленькой сверкающей хрустальной люстрой. Узкий коридор из нее вел в небольшую жилую зону: темную, загроможденную коробками и мебелью. Хотя первый этаж и служил хозяевам складом, на полу лежал дорогой паркет, а потолок обрамлял лепной бордюр.

Слева находилась лестница. Поднимаясь по ней, я миновала несколько дорогостоящих на вид картин. Второй этаж сразу выходил в элегантно меблированную гостиную. Тут преобладал бежевый цвет с вкраплениями голубого разных оттенков. На стенах висели изысканные картины, на шикарных журнальных столиках из дорогого красного дерева стояли пустые хрустальные вазы. На стеклянном кофейном столике у камина лежали остатки картофельных чипсов, обертки от красных лакричных конфет и банка из-под газированного напитка.

– Завтрак чемпионов, – пробормотала я.

Наверное, этот беспорядок оставил бывший помощник мистера Лейка, из-за работы которого я сейчас теряю деньги, которые должна отдать за аренду.

Справа от гостиной располагалась просторная кухня, состоящая из элегантных кварцевых столешниц и техники из нержавеющей стали. При этом раковину завалили грязными тарелками, а стойку – пустыми пищевыми коробками из ближайших и весьма недешевых ресторанов. Несмотря на незначительный беспорядок, было очевидно: здесь живет богатый человек. О том же говорил и престижный район, от которого рукой подать до Центрального парка. Хотя бо́льшая часть огромного второго этажа была мне не видна, я поняла, что она пустует.

– Мистер Лейк? – позвала я.

Сначала тишина, а потом из последней третьей двери, где, скорее всего, находились спальни, вышел молодой мужчина.

– Оставь на столе, – произнес он уже знакомым мне жестким и холодным голосом.

Голосом самой горечи.

Я поставила пакет на кухонную стойку рядом с остальными коробками. Заказ был оплачен, но входили ли в него чаевые? В другое время я бы положилась на судьбу или удачу, но сейчас у меня на счету был каждый доллар.

– Хорошо. Эм… я могу еще что-то сделать для вас?

– Да. Свалить отсюда к чертям собачьим.

От гнева и унижения к лицу прилила кровь. Мне непозволительно злиться, ведь, в конце концов, я работаю в сфере обслуживания, но такое отношение задело за живое. Мало того, меня шокировало то, что подобное прозвучало в настолько утонченном доме.

– Свинья, – буркнула я. Сердито протопав по лестнице вниз, я распахнула дверь и дала ей громко захлопнуться.

Я поспешила вернуться в ресторан. Если застолье не подошло к концу, то я еще успею подзаработать. Возможно, грубый засранец хотя бы включил в счет чаевые.

Я ошиблась и в том, и в другом.

Неприятности, о которых Энтони говорил чуть раньше, и правда нагрянули. У Аннабель Прэтт – владелицы ресторана, в чью честь он и был назван, – есть племянник. Он только-только переехал в Нью-Йорк в поисках актерской карьеры и нуждался в работе. Пока я бегала с заказом, этот Харрис Прэтт явился осваивать азы официантского дела. Максин оттащила меня в сторону, сказать, что каждый из шести официантов и официанток лишается одной своей смены, чтобы этот парень получил полную ставку.

Любой другой благодаря такому откровенному кумовству мгновенно стал бы в глазах всего персонала врагом номер один. Но Харрис был привлекательным, милым и лучился добродушным обаянием. Я с отвращением смотрела на то, как Клара, потерявшая из-за него прибыльную утреннюю смену, бесстыдно флиртовала с ним, показывая на компьютере систему заказов. Рыла себе могилу с улыбкой на лице.

Моя смена закончилась. С застолья мне ничего не досталось, и я ушла в раздевалку. Сдерживая слезы, я сдернула с блузки бейджик.

Максин вошла выплатить чаевые с кредитных карт.

– Этот Лейк дал хоть что-нибудь? За доставку? – спросила я.

Ее высоко вздернутая бровь почти коснулась линии роста волос.

– Он был ужасно груб со мной, – объяснила я свой вопрос.

– Немудрено, – Максин подсчитала мои деньги. – Он расходует помощников так же быстро, как другие – туалетную бумагу. И обращается с ними соответствующе.

– А что с ним такое? – мой день прошел хуже некуда. Какое мне дело до грубияна-затворника? Однако я ожидала увидеть пожилого мужчину, а Лейк оказался молодым, о чем я не преминула сказать Максин.

Администратор пожала плечами.

– Молодой, старый – какая разница? Он отличный клиент, – она впилась в меня взглядом. – Надеюсь, ты не грубила в ответ?

Я мотнула головой. Лейк не мог слышать, как я выразилась о нем, для этого нужен слух как у собаки.

– Хорошо, – Максин вложила мне в ладонь сорок долларов. – Увидимся в понедельник.

Я вздохнула. Эта часть плюс тридцать пять долларов, полученных от клиентов наличными, – меньше половины нужной мне суммы. Меньше половины.

Энтони, все еще обслуживающий столики, вбежал в раздевалку и попытался сунуть мне в руку деньги.

– НПХ очень щедрый. И потом, это твой столик.

От доброты друга на глаза снова навернулись слезы, и я быстро отвернулась, скрывая их. Если Энтони увидит, что я плачу, ни за что не примет отказ.

– Нет, Энтони, ты их заработал, – я встала и закрыла шкафчик, второпях позабыв снять фартук, и обняла друга, спрятав лицо на его плече. – Люблю тебя. Хороших тебе выходных.

Я выскочила за дверь, не дав ему возможности возразить. Уже на улице, по дороге к метро, я обнаружила в переднем кармане фартука двадцать долларов. Из глаз тут же полились слезы.

Глава 3

Шарлотта

В «Счастливой семерке», к счастью, в этот пятничный вечер был наплыв посетителей. Я работала под аккомпанемент оглушительной музыки, перекрывающей голоса и звон бокалов, теснясь за барной стойкой с двумя другими барменами – Сэмом и Эриком, с которыми делила пятничную и субботнюю смены. Они не были ни близнецами, ни братьями, но я всегда обращалась к ним как к единому целому, как в «Повелителе мух»: Эрикисэм. Я сказала им об этом забавном совпадении, когда приступила к работе три месяца назад. Они не поняли, о чем я.

Сейчас Эрикисэм суетились вокруг меня, свободно болтая с клиентами, в то время как я с трудом поддерживала непринужденный разговор. Бармен из меня так себе. Слишком «зажата» и слегка «глуповата». Но когда я пришла на собеседование, Дженсону, владельцу «Счастливой семерки», отчаянно не хватало рабочих рук. К тому же я с идеальной точностью запоминала комбинации коктейлей. Дженсон вечно советовал мне пропускать бокальчик, чтобы расслабиться.

– Господи, неужели нельзя немного пококетничать? Не умрешь же ты от этого? – приговаривал он.

– У тебя вид печальной, но умной милашки.

С этим я тоже не знала, что делать, но изо всех сил старалась выглядеть в темной пивнушке настоящей девчонкой-барменом. Увы, это было не дано мне от природы. Все мои попытки пофлиртовать оказывались безуспешны, поскольку я не могла уследить за своим языком. Я говорила то, что думаю, а подвыпившие в баре мужчины чего, а уж правды в лоб точно не ищут.

Иногда мне казалось, что Дженсон не увольняет меня из жалости. Эрикисэм говорили, что он этого не делает, потому что я похожа на милашку с чудинкой из какого-нибудь независимого кино.

– Парни клюют на такое. И еще как, – заявили они мне.

– Клюют на что? – не поняла я.

Эрик и/или Сэм пояснили.

В «Аннабель» я одевалась скромно и консервативно. В «Счастливой семерке» носила черные топы, подчеркивающие внушительную грудь, подводила глаза темным карандашом и распускала копну непослушных волос. И то, и другое для меня костюмы. Я не скромница и не тусовщица.

Сама не знаю, кто я.

Около десяти Мелани Паркер протолкнулась ко мне сквозь толпу гринвич-виллиджской богемы и богатых хипстеров, которые, по словам моей лучшей подруги, с бешеной скоростью облагораживали район. Она окинула презрительным взглядом молодого мужчину в очень дорогой кофте и кивнула мне в знак приветствия.

– Удачный вечерок, – заметила она. Ее очки заливал свет голубых неоновых огней за моей спиной. В белом кардигане и коричневой замшевой юбке она сама «облагораживала» наш бар, но это был ее «рабочий костюм». Мелани давала уроки игры на виолончели детям манхэттенской элиты, когда не играла в оркестровой яме для какого-нибудь внебродвейского экспериментального мюзикла. Она смахнула упавшую на глаза челку. – Как у тебя дела с оплатой аренды?

Я налила ей «Олд-фэшн», ее постоянный заказ, и пожала плечами.

– Спроси об этом завтра. Мне нужно в лепешку расшибиться за эти два вечера, чтобы заработать на нее.

– Да провались пропадом эта твоя работа, – отозвалась Мелани, пронзая вишенку в коктейле крохотным пластиковым мечом. – Провались пропадом обе твои работы.

В эту минуту меня отвлек клиент, и очень вовремя. Я уже была готова ответить, что ей легко так говорить, когда она два года снимает квартиру с фиксированной арендной платой на пару со своей стабильной, как скала, девушкой. Но я прекрасно понимала, к чему клонит Мелани. И точно – она протянула руку через барную стойку и коснулась моей ладони.

– Ты знаешь, чем должна заниматься, – смягчившимся тоном произнесла она. – Когда ты практиковалась в последний раз?

– В среду, – ответила я и не слукавила. – Студия в «Кауфмане» обошлась мне в тридцатку. В тридцатку, которой мне сейчас так не хватает.

С моей стороны было довольно отчаянно так потратиться, учитывая плачевное состояние моих финансов. Вдвойне бездумно из-за того, что это оказалось тратой времени. Бо́льшая часть моих репетиций были таковой. Я играла ноты, совершенно не чувствуя музыки.

– Не хочешь сходить на прослушивание?

Я вытерла стойку тряпкой.

– Не знаю.

– Шарли, прошел уже год.

– Не начинай, Мел. У меня та еще неделька была.

Подруга поджала губы, но в ее взгляде читалась нежность. Она начала что-то говорить, но я не услышала. Мое сердце ухнуло вниз, когда входная дверь открылась, впуская трех мужчин и сногсшибательную брюнетку. Один из мужчин ее обнимал.

Мелани замолчала и скривила лицо.

– Мне даже оборачиваться не нужно. Пришла эта сволочь, Кит?

Кивнув, я с трудом оторвала взгляд от компании, усаживающейся за угловым столиком.

– Я в порядке. В полном порядке.

– Да? У тебя руки дрожат.

Я опустила взгляд на совок для льда в одной руке и бокал в другой. Обе ладони дрожали. Я поставила на стойку совок с бокалом и вытерла руки о фартук.

– Какого черта он тут делает? В городе полно баров.

Больше я ничего не успела сказать, так как Кит встал из-за стола и направился к бару взять всем выпивки. Казалось, что высокому, светловолосому и стройному Киту Джонстону место на пляжном серфинге, а не в темном гринвичском баре. Я ругнулась на себя: надо было ускользнуть, пока он меня не заметил.

– Шарлотта? – Кит втиснулся бочком к барной стойке, не удостоив взглядом Мелани. – Не ожидал увидеть тебя в подобном месте, еще и за стойкой! Как ты? Давно не виделись. В последнюю нашу встречу… – он изобразил на лице жалостливое сочувствие. Думал, у него получилось натурально. – О, черт, вспомнил. Твой брат…

– Что будешь заказывать? – громко спросила я.

Кит проигнорировал мой вопрос и, наклонившись вперед, заговорил со мной так ласково и проникновенно, словно я была единственной женщиной в этом баре и в целом мире. Это был фирменный приемчик Кита Джонстона – один из многих, на которые я попалась: влюбилась в него, доверилась ему и поверила в искренность его слов о любви ко мне.

– Послушай, Шарлотта. Я принимаю чужое горе слишком близко к сердцу. Ты это знаешь. Я воспринимаю все настолько сильно и глубоко, что твоя боль… была невыносимой для меня. Поэтому я сбежал. Трусливый поступок, и я не горжусь им, но мне пришлось это сделать. Твои глаза… Ты ведь знаешь, что меня привлекли твои глаза – твои огромные глаза олененка…

Мои «огромные глаза олененка» жгло от слез. Кит говорил о моем горе и моей боли так, будто я причинила их ему. Это надо же так все перевернуть.

– И когда ты вернулась с похорон, твои прекрасные глаза были настолько полны печали, что другим чувствам в них не осталось места. Знакомая мне Шарлотта исчезла, и ее место занял чужой мне человек. Человек, до которого я не мог дотянуться. Нужно было сказать тебе об этом тогда… но мне не хватило духу. Прости. Мне очень жаль.

Мелани смотрела на него, приоткрыв от изумления рот.

– Ты это серьезно? Думаешь, она купится на эту чушь?

Кит невозмутимо повернулся к ней, растянув губы в вежливой и неестественной улыбке.

– Привет, Мелани. Рад тебя видеть. Прости, но я сейчас говорю не с тобой.

Я слабо качнула подруге головой, и она сузила глаза.

– Пойду в дамскую комнату, – сказала Мелани и с нажимом добавила: – Скоро вернусь.

– Знаешь, она права, – заметила я после ее ухода. – Твои слова – полная чушь, но даже если бы не были ею, их следовало сказать мне год назад. Год назад, Кит. Когда я вернулась с похо… из Монтаны и обнаружила, что мое место в квартете занято, а у моего парня уже другая подружка.

Он склонил голову набок с улыбкой и недоумением на лице.

– Тебя расстраивает потеря места в «Струнах весны»? Шарлотта, ты собиралась пропустить премьеру. Я обязан был что-то предпринять. Шоу все-таки должно продолжаться.

Я протерла тряпкой пятно на стойке.

– А что насчет нас, Кит? – спросила я тихо, ненавидя себя за то, как жалко прозвучали мои слова. Почему я принимала его извинения вместо того, чтобы плеснуть ему в лицо коктейлем? Потому что, даже спустя столько времени, желала услышать ответы, чтобы появилось так называемое чувство завершенности. Возможно, мне не было бы так больно, если бы у Кита была веская причина, которую бы я поняла. Причина лучше той, с которой я до сих пор жила: что наши отношения с ним были ложью.

На его губах снова появилась недоуменная улыбка.

– Нас? Не помню, чтобы мы с тобой были парой, Шарли. Мы были «вместе», – Кит нарисовал в воздухе кавычки, – несколько недель.

Два месяца, одну неделю и четыре дня. При желании я, наверное, и часы могла сосчитать.

– Я был занят квартетом, заканчивал учебу… – Кит пожал плечами, его улыбка стала шире. – Приятно снова встретиться с тобой. Но как бы мне ни хотелось поболтать о том, о сем, если я не вернусь к столу с выпивкой, друзья отправят за мной поисковую группу.

Он свесил руку с барной стойки, как в салуне, и подмигнул мне, словно ковбой их плохого вестерна. Меня вдруг охватил стыд. Вот из-за этого лицемерного засранца мое истерзанное, раненое сердце больше не слышит музыки?

– Извини, – я бросила тряпку. – У меня перерыв.

Я проскользнула мимо Эрикисэма, вышла в переулок возле бара, села на перевернутое ведро, используемое для перевозки льда, и разрыдалась. Не из-за Кита и страданий по его вине, а из-за дежавю тех жутких месяцев после смерти Криса. Встреча лицом к лицу с невероятным равнодушием Кита оживила воспоминания, и они накрыли меня с головой.

Я оплакивала то, чего у меня не было с Китом, хотя казалось, что было. Но больше всего я горевала о Крисе. Я рыдала по брату, и боль в моем сердце пульсировала в унисон с кровью в венах. Казалось, я могла бы проплакать всю ночь, и слезы лились бы без остановки и никогда не иссякли.

Десять минут спустя я остановила бьющий во мне гейзер и вернулась в бар. К счастью, Кит уже сидел за своим столиком, а Мелани – у барной стойки, и не одна, а с нашими друзьями из Джульярда: Майком Хаммондом, Фелицией Стриклэнд и Региной Чен. Все они узнали Джонстона и окружили меня защитным барьером. От их доброты слезы чуть снова не навернулись мне на глаза.

– Ты опять не пришла, – произнесла за бокалом мартини Регина. – А вечеринка была эпичной даже по моим высоким стандартам. Однако она могла быть еще лучше, если бы ты появилась.

– Я пыталась вытащить ее, – начала Мелани, – но…

– Но я была занята, – поспешно сказала я. – Прости, Регина. Следующую постараюсь не пропустить.

– Ловлю тебя на слове. Подумываю устроить ее в конце мая. Тебе крышка, Конрой, если ты не придешь.

Вечеринки Регины Чен слыли у джульярдцев легендарными. Все гости приносили свои инструменты и играли мелодии из популярных сериалов. Я присутствовала на нескольких до смерти Криса. После – ни разу.

Регина с моими друзьями из Джульярда думали, что я временно отдыхаю от прослушиваний. Только Мелани знала правду: что я больше не люблю играть на людях. Моя музыка теперь пуста, механична. Это просто ноты со страницы, и только.

Друзья продолжали болтать и смеяться, и не успела я оглянуться, как смена подошла к концу.

Я завершила ее с девяносто долларами чаевых. Неплохо, но недостаточно хорошо.

Неплохо, но недостаточно хорошо.

Удивительно и печально, насколько точно эти слова описывали мою жизнь в эти дни.

Глава 4

Ной

Я резко сел в постели, пробужденный от одного и того же повторяющегося кошмара. Этот сон был столь же убийственно мучителен, сколько и отчаянно великолепен. Я хватал ртом воздух, утопая в несуществующей пучине, пытаясь удержать в сознании образы, раскрашивающие мою тьму яркими красками. Белый снег и голубое небо, золотые переливы заката и изумрудная вода. В этом сне я всегда снова зряч.

Иногда это стоит испытанного ужаса.

Иногда я думаю, что лучше бы больше не проснуться.

Интересно, сколько сейчас времени? Может, утро, может, три часа дня. После несчастного случая мой режим совсем сбился. Да и зачем он теперь? Рассвет или сумерки – для меня они все одно черное ничто.

Я скинул влажные от пота простыни. Они провоняли, как и я. Мне нужен душ, а Люсьену нужно, черт возьми, поскорее найти мне другого помощника. Прошло уже три дня, как цыпочка из ресторана принесла мне заказ с новостью, что Тревор, никчемный придурок, бросил работу. Скатертью дорожка! Он был медлительным и тупым. Я сильно удивлюсь, если он смылся, не стащив ничего из моего дома.

Хотя я об этом не узнаю.

Я лег на подушки, тяжело вздохнул и прислушался. На улице тихо. Ни голосов, ни проезжающих машин. Наверное, сейчас три ночи. Проверю по своим незаменимым наручным часам, которые мне подарили в реабилитационном центре. Они специально разработаны для таких слепых кретинов, как я, и при нажатии на кнопку говорят время.

– Время три часа двадцать две минуты, вторник, тридцать первое марта.

Почти угадал. Я снова нажал на кнопку и еще раз, нарушая тишину механическим голосом. Не выношу тишины. Если замереть, не двигаться и не дышать, то можно представить, что я лежу в гробу глубоко под землей, где меня никогда не достанут солнечные лучи. Как в той старой штольне в Колорадо, в которую я однажды спустился. Помню, мне тогда подумалось, что непроглядной тьмы не существует. Что везде есть свет, даже в самую темную ночь. Всегда есть оттенки и тени, и никогда – сплошное ничто.

Ха! Жизнь, та еще стерва, показала мне, как я не прав.

Как бы то ни было, лежать неподвижно – плохая идея. Такое ощущение, будто меня заживо похоронили и разум тоже медленно погружается во мрак. Бесплотный, невесомый и безгранично одинокий.

Я снова тыкнул на кнопку. И еще, и еще, но и этого было мало.

– Система, включиться, – велел я стереосистеме, активирующейся голосом. Ее установил здесь Люсьен три месяца назад, когда я только покинул реабилитационный центр. – Играть Rage Against the Machine.

Заиграла песня «Killing in the Name Of», и я прибавлял громкость, пока басы не стали отдаваться внутри меня вторым сердцебиением. Но это всего на минуту. Если сильно шуметь, соседи вызовут полицию. Те будут звонить в мою дверь, и мне придется тащиться вниз. У такого несуразного и неуклюжего олуха, как я, это займет целую вечность. После этого мне придется открыть свою дверь незнакомым людям, которые представятся полицейскими. Откуда мне, черт подери, знать, что они не врут?

Убавив громкость до допустимого уровня, я довольствовался яростными криками вокалиста. Мне тоже хотелось кричать, но, боюсь, стоит начать, и я уже никогда не остановлюсь.

Я стиснул зубы и до боли зажмурился. Осторожнее. Если переусердствую, то пробужу Монстра, а это, мать его, последнее, что мне сейчас нужно. Мне просто необходимо почувствовать, что глаза закрыты.

Тогда хотя бы тьму можно объяснить.

Запах собственного пота бил в нос, и терпеть это больше не было сил. Еще один мой чертов пункт. Все органы чувств обострились и работали на пределе, компенсируя потерянное зрение. И я прекрасно слышал, как назвала меня девчонка из ресторана. Знаю, она думает, что сказала это слишком тихо, но я услышал. Услышал и запомнил. Не считая ворчания Люсьена, за последние три дня только ее голос и достиг моих ушей. Он у нее приятный, красивый. Намного лучше гнусавого баса ноющего Тревора.

Я сказал стереосистеме заткнуться, нашел ногами край постели, а левой рукой – прикроватную тумбочку. Пальцы задели маленький пластмассовый пузырек – сознание знало, что он оранжевый с белой крышкой, – и я услышал, как он перевернулся и скатился с тумбочки. Пузырек упал рядом с моей ногой и куда-то укатился.

– Да твою ж налево, – пробормотал я. В сердце кольнуло что-то очень близкое к панике. Мне нельзя терять это лекарство. Только оно помогало усыпить Монстра.

Я встал на колени между постелью и тумбочкой и зашарил ладонью по паркету в поисках пузырька. Тот обнаружился возле кроватной ножки. Я схватил его, крепко сжал и осторожно поставил на тумбочку рядом с совершенно бесполезной маленькой лампой, чтобы знать, где потом найти.

Затем отпустил край тумбочки и встал в полнейшей темноте.

Это жилье не было моим домом. До несчастного случая моим пристанищем была вся планета: квартиры и апартаменты, особняки и гостиничные номера… Я останавливался в шикарных курортных отелях, спал на диванах друзей, в деревенских хижинах и под открытым небом. На всех континентах.

Это жилье было родительским «местечком в городе», и до несчастного случая я бывал здесь всего несколько раз. Мама постоянно переделывала тут все, поэтому я понятия не имею, как квартира выглядит сейчас, хотя проторчал в ней безвылазно целых три месяца. Для меня она по-прежнему была вроде чужеродного ландшафта, к которому я до сих пор не мог составить карту.

Однако путь от кровати до ванной для меня привычен, поскольку это мой самый частый маршрут. Шесть шагов до двери ванной, и прохладный паркет под босыми ногами сменяется холодной керамической плиткой. Четыре шага вправо до двойной раковины, еще три шага от нее, и мои жалкие шарящие в воздухе руки касаются стеклянной двери душевой кабины. Эта ванная гигантских размеров. Она как пещера, в которой эхом отдается любой звук.

Я нащупал круглую ручку смесителя и начал настраивать воду дурацким методом проб и ошибок. Обычно мне удавалось добиться нужной температуры двухсекундным поворотом ручки против часовой стрелки, но иногда я перекручивал ее или недокручивал, и тогда из душа лился либо кипяток, либо ледяная вода. Я не уставал поражаться тому, до чего сложно теперь даются наипростейшие вещи.

Я снял тренировочные штаны, боксеры и пропахшую потом футболку. Залез под душ, ничего не уронив, и даже не спутал мыло с кондиционером для волос, после чего осторожно, чертовски осторожно вышел из душевой и обшарил рукой вешалку для полотенец.

Пусто.

Ну конечно. Оба полотенца валяются где-то на полу – или в этой огромной ванной, или в спальне. И так как Тревор уволился, заниматься стиркой некому, хотя и он делал это нехотя, а я не жаждал, чтобы этот придурок стирал мою одежду.

Я мерз, стоя мокрым на коврике. Что теперь?

Что. Черт подери. Теперь?

Зачем я мылся? Зачем я вообще что-то делаю? Меня переполняли противоречивые чувства: наплевать на все или постараться. Попытаться жить дальше, двигаться вперед… Этими треклятыми тезисами психотерапевты давили на психику все тяжелые и мучительные месяцы, проведенные в реабилитационном центре. Порой мне искренне хотелось освободиться от ярости смирительной рубашкой, повязавшей меня, и во всем разобраться. Попытаться приспособиться. Действительно приложить усилия, чтобы адаптироваться.

О, как бы родители тогда гордились мной!

Чаще всего, стоя вот так после душа без чистого полотенца, весь в мурашках, я хотел лишь одного: заехать кулаком по стеклянной двери. Хотел услышать, как она разобьется, почувствовать острую физическую боль и текущую из порезов горячую кровь. Я сделал несколько глубоких вдохов, перебарывая это желание, а потом на ощупь поплелся в спальню.

Мой комод находился в одной из гардеробных, напротив кровати. Я вошел туда и нашарил ручку третьего ящика. Тот почти опустел – остались только две чистые футболки. Одной я вытерся, другую натянул через голову. Горло царапнул ярлычок.

Тут же вспыхнуло бешеное раздражение.

Я зло выдернул руки из рукавов и рывком перевернул футболку, чтобы ее лицевая сторона была, черт возьми, спереди. Не хотелось выглядеть смехотворным и жалким слепцом-идиотом, не способным правильно надеть гребаную футболку, для легиона из «ни одной живой души», населяющего сейчас мой мир.

Я достал из второго ящика комода чистые трусы и последнюю пару тренировочных штанов, после чего ткнул кнопку на часах.

– Время четыре часа десять минут, вторник, тридцать первое марта.

Боже, у меня ушел почти час на то, на что раньше требовалось пятнадцать минут. Но я все же сделал это. Я молодец? Заслуживаю пятерку за усилия?

И тут затылок заломило от боли – пока еще слабой и еле теплящейся боли, которая, дай ей волю, обратится адским пламенем.

Пробуждался Монстр.

Я на ощупь обошел кровать и схватил с тумбочки пузырек таблеток. Тащиться за водой в ванную не рискнул. Времени не было. Надавил и повернул крышку пузырька, закинул в рот одну капсулу и проглотил, не запивая.

Плевать на грязные простыни. Я торопливо залез в постель, устроился на спине и замер, умоляя Монстра вернуться обратно в спячку. У меня вырвался облегченный вздох: похоже, я успел вовремя. Боль не усилилась, а наоборот, начала утихать.

И все же я не двигался. Лежал, заключенный в темницу своего мрака, слушая, как просыпается Нью-Йорк за стенами дома. Город лежал прямо за дверью и в то же время запредельно далеко. Другой мир. Мир красок и света, желтых такси и красных кирпичей. Меня же окружала кромешная тьма, и о цветах я мог только вспоминать, но не видеть. Никогда. Я подавил душащий меня крик, а потом задремал, погружаясь в забвение.

Я молил о том, чтобы мне вновь не приснился тот жуткий кошмар.

И вопреки всему надеялся, что это произойдет.

Глава 5

Шарлотта

В понедельник наступил апрель, и утро казалось мне очень подходящим для Дня дураков. Со мной словно кто-то играл злую шутку. Максин была на больничном, и Аннабель, пришедшая посмотреть, как ее племянник отрабатывает свою первую смену, поставила меня за стойкой регистрации. Чаевые я получу только за заказы навынос – перспектива так себе, а мне по-прежнему не хватало на арендную плату.

Смену я отрабатывала с тяжестью на сердце, зная, что дома мне придется просить Эмили доплатить за меня, а потом корпеть три смены (не четыре, ведь одной я лишилась из-за Харриса), чтобы вернуть ей долг.

Около полудня джентльмен с добрым лицом и аккуратно уложенными седыми волосами, в дорогом темно-синем костюме при светло-желтом аскотском галстуке[4], подошел к стойке администратора и обратился ко мне.

– Я пришел забрать заказ для мистера Лейка, – произнес он с легким французским акцентом.

Я узнала его голос, он делал заказ по телефону.

– Ох, – я поставила на стойку полиэтиленовый пакет с коробками. – Это для… мистера Лейка?

– Да, – тепло улыбнулся мужчина. – Вы, наверное, новенькая, раз не знали, что это для него. Он тут постоянный клиент.

– Знаю, я не новенькая. Просто я никогда не принимала заказы для него, и обычно за ними приходили мужчины помоложе, – мои щеки вспыхнули. – Ой, простите ради бога. Я хотела сказать, что вы… не похожи на его помощников.

Улыбка мужчины стала шире.

– Я не его помощник, но сегодня ему требуется моя забота, – он многозначительно вытащил бумажник.

– Ах да, – я пробила заказ. – Тридцать два доллара двадцать девять центов, пожалуйста.

Пожилой мужчина – на вид ему было где-то под семьдесят – протянул мне кредитную карту, и я бросила на нее взгляд, прежде чем провести через терминал: платиновая карта Американ Экспресс. Имя: Люсьен Карон.

– По правде говоря, последний заказ для него на прошлой неделе доставляла я. После того как его помощник бросил работу. Мистер Лейк довольно молод.

– Правда? – мужчина по имени Люсьен удивленно поднял брови. – Вы видели Ноя?

Значит, у грубияна есть имя: Ной. Красивое имя, кстати.

– Я бы так не сказала. Слышала его голос. Он впустил меня, чтобы я занесла еду, и потребовал, чтобы я немедленно покинула дом.

Люсьен сжал губы.

– Боюсь, у Ноя совершенно отсутствуют хорошие манеры. Примите мои извинения за него, если он вам нагрубил. Уверен, что он был с вами неприветлив.

Я пожала плечами.

– Ничего страшного. Сначала я, конечно, слегка удивилась. Но ведь у всех нас бывают плохие дни? – как у меня сегодня. И всю предстоящую неделю или месяц…

– Шарлотта? – незаметно подошла ко мне Аннабель, пухленькая женщина в облаке синего шелка и парфюма. Натянуто улыбнувшись Люсьену, она вытянула меня из-за стойки. – Это ты дала тому бездомному суп? – кивнула она шапкой волос, уложенных лаком, в сторону окна, возле которого мужчина в грязном пальто ел суп из маленького контейнера навынос. В его всклокоченной бороде застряло кукурузное зернышко.

– Да, но я заплатила за суп, как и всегда, – я сознавала, что Люсьен слышит наш разговор.

– Как всегда?.. – вспылила Аннабель и послала Люсьену еще более натянутую, совершенно неестественную улыбку. – Закончи, пожалуйста, выдачу заказа этому джентльмену и зайди ко мне в кабинет.

– Конечно, – слабо кивнула я.

Аннабель отошла, а я вернулась за стойку, чувствуя, как от смущения горит шея.

– Не делай добра, не получишь зла? – мягко улыбнулся Люсьен. Он повернулся к окну, где бездомный доедал суп. – Порой доброе слово или жест скрашивают плохой день, oui[5]?

– Наверное, – выдавила я улыбку. – Ваш чек.

Я передала ему чек, на котором он поставил красивую подпись с петлей и двадцатипроцентные чаевые.

– Как вас зовут, мадемуазель?

– Шарлотта Конрой.

– А меня Люсьен Карон, – он элегантно поклонился. – Вы позволите поинтересоваться, во сколько сегодня заканчивается ваша смена?

Я удивленно моргнула. Непристойное предложение? Как-то не верится. Он слишком воспитанный, слишком утонченный для того, чтобы кадрить девушек на сорок лет моложе себя. Непонятно, с чего бы ему задавать мне подобный вопрос.

– Моя смена заканчивается в два, – я бросила взгляд в сторону кабинета, где меня ждала Аннабель, – если меня не уволят раньше.

Люсьен улыбнулся и взял пакет с едой.

– Мне хотелось бы вернуться сюда в это время и выпить чашечку кофе. Вы не против?

– Эм… конечно, нет.

Он учтиво кивнул.

– Тогда скоро увидимся, мисс Конрой.

– До встречи, – на что я только что согласилась?

* * *

Аннабель прочитала мне длинную лекцию на тему собственности ресторана и того, кто должен и не должен (осторожно, спойлер: бездомные люди) находиться на ее территории, но не уволила меня, хотя была к этому близка. Мысленно она уже видела календарь с именем своего племянника, написанным рядом со всеми моими сменами.

Мало того что меня отчитали за помощь бездомному, так еще и в ресторане в этот день был непочатый край работы. Если бы я была официанткой, а не стояла за стойкой рецепции, то запросто заработала бы полторы сотни долларов. С незначительными чаевыми за еду навынос у меня вышло меньше половины этой суммы. Я ждала двух часов, чтобы поскорее уйти домой, когда в опустевший ресторан вошел Люсьен Карон.

Ах да. Мое свидание!

Однако Люсьен мне нравился, и когда он вежливо мне улыбнулся, я сделала то же в ответ. В ожидании меня он занял столик у окна.

– Это к тебе пожаловал Винсент Прайс? – тихо спросил Энтони, стоило мне направиться к Люсьену.

– Мы сегодня с ним познакомились, – так же тихо ответила я. – Работает на Лейка и хочет со мной о чем-то поговорить. На вид приятный.

– Серийные убийцы тоже, – ухмыльнулся Энтони. – Прикрытие у них такое. Покашляй трижды, если тебя надо будет спасать.

Я со смехом пихнула его локтем в бок. В Люсьене Кароне не было ничего отталкивающего и пугающего, хотя он и правда немного походил на Винсента Прайса и обладал шармом ушедшей эпохи. А еще он напомнил мне моего любимого дедушку, умершего, когда мне было десять. Дедуля Гарольд всегда «вытаскивал» из моего уха четвертаки. Казалось, вырони Люсьен пятьдесят долларов, он этого даже не заметит.

Я присела к нему за столик у окна, и Энтони принял наш заказ.

– У меня скидка сотрудника, – сказала я Люсьену.

Мужчина махнул рукой. На его мизинце в свете солнца блеснуло кольцо с сапфиром размером в десятицентовую монету.

– Учитывая политику этого ресторана в отношении подобных вещей, благоразумнее будет, если я оплачу заказ, вы так не думаете?

Я поерзала.

– Вероятно, вы правы.

– К тому же вряд ли будет справедливо забрать у этого заведения больше, чем я планирую.

– Вы это о чем?

– Я попросил вас встретиться со мной, мисс Конрой, чтобы поговорить о некоторых… возможностях.

Люсьен умолк, так как Энтони принес наш заказ: черный кофе и капучино. После его ухода мужчина откинулся на спинку стула.

– Я начал с конца, когда должен был начать сначала, – произнес он, помешивая свой напиток маленькой ложкой. – Мне хотелось бы побольше узнать о вас и поведать вам о своей ситуации. Давайте с этого и начнем, ça va[6]?

– Эм… ладно.

– Итак, – Люсьен пригубил капучино. – Расскажите мне о себе, Шарлотта. Что привело вас в Нью-Йорк? Или, может, это ваш родной город?

– О нет. Я приехала из Монтаны. Учиться.

– В Нью-Йоркском университете?

– В Джульярде.

Синие глаза Люсьена загорелись радостью.

– Правда? Вы танцовщица? Актриса?

– Музыкант.

– Конечно. И на чем вы играете?

– На скрипке. Во всяком случае, в теории. Я окончила Джульярд в прошлом июне, но… С тех пор почти не играю.

– Понятно. Первые шаги к величию творческим людям почти всегда даются тяжело.

– Угу, – отозвалась я. Лучшего ответа у меня на это не было.

– Однако вы окончили Джульярд. А значит, очень талантливы. Что вам больше всего нравится в скрипке?

Я тоже откинулась на спинку стула.

– Давно не задумывалась об этом, – я хотела перейти на безопасную почву, рассказать о том, что играю с самого детства, но вместо этого сказала: – Мне нравится, что если играть хорошо, то скрипка звучит так, будто поет душа музыканта.

Откуда это, черт возьми, взялось?

«Но ведь это правда», – осознала я. По крайней мере, для меня, и эту правду мне грозит позабыть.

– В последнее время мне не удается так играть.

– Вы еще не нашли себя, – мягко заметил Люсьен.

Я снова поерзала. Нет, меня называли вундеркиндом, следующей Хилари Хан[7]…

– Что-то вроде того.

– Вы найдете себя, мисс Конрой. Я это чувствую. Вы кажетесь мне девушкой с большим сердцем. Как считаете, я прав?

– Мне не раз говорили об этом. По большей части члены семьи. Но если быть предельно честной, то… я не знаю, мистер Карон.

– Пожалуйста, зовите меня Люсьен.

– Хорошо, Люсьен. После Джульярда я изо всех сил пытаюсь не пойти ко дну. И уже не совсем понимаю, кто я есть.

Он улыбнулся, словно мой ответ порадовал его.

– Я нахожу, что честность в наше время – большая редкость и что она обесценена.

– Да уж. Я пытаюсь сдерживаться, но частенько говорю то, что думаю. Импульсивная и рублю правду-матку, – рассмеялась я и прокашлялась. – В общем, как-то так…

Сделав глоток кофе, Люсьен обвел взглядом ресторан.

– Приятное заведение. В час пик тут, наверное, не протолкнуться, oui?

– Бывает и такое.

– Чтобы выжить в этом городе, требуется стабильный доход на работе.

– Или на двух. Чтобы свести концы с концами, в будни я работаю здесь, а на выходных – барменом.

– Неужели? – Люсьен выглядел довольным.

Я пожала плечами.

– Аренда здесь недешевая, как и учеба в Джульярде. Я буду выплачивать студенческие займы до…

– До моих лет.

Я засмеялась, и не только из вежливости.

– Скорее всего.

– Вы трудолюбивы, – сказал Люсьен с задумчивым выражением лица.

– Наверное, но без этого качества в Нью-Йорке не задержишься.

Он качнул в знак согласия седовласой головой.

– Очень хорошо, мисс Конрой. Это очень хорошо.

– Что именно? – уточнила я. – Послушайте, мистер Карон, зачем вы всем этим интересуетесь? Вы выглядите настоящим джентльменом, но ваши вопросы… Возможно, я просто наивная девчонка из Монтаны, но я действительно в замешательстве. Может, вы лидер какого-нибудь культа Судного дня, который хочет заманить меня в подземелье во Франции?

Люсьен от души рассмеялся.

– О, ma cher[8], вы очаровательная девушка, балующая старика ответами на все эти вопросы. Позвольте уверить вас, я задаю их с определенной целью. Доброжелательной и, скорее всего, прибыльной для вас.

О боже! Он что, сутенер?

Дикость какая. В Люсьене не было ничего угрожающего. Я живу в Нью-Йорке всего пять лет и уже ожидаю от человека подвоха. Но даже если и так, то все знают: береженого бог бережет.

Выжидая, я потягивала кофе.

– Я распорядитель финансов Грейсона и Виктории Лейк, касающихся их нью-йоркских денежных вложений, имущества, активов, и… полгода назад я взял на себя заботу о личных потребностях их двадцатичетырехлетнего сына, Ноя.

– А что с ним случилось?

– Боюсь, ничего хорошего, – Люсьен посмотрел мне в глаза. – Вы не слышали о Ное Лейке?

– А должна была?

– Полагаю, что нет, если только вы не следите за новостями так называемых «экстремальных видов спорта».

– Вроде сноубординга или мотогонок по грязи?

– Да, и дельтапланеризма, альпинизма, прыжков с высоты… – Люсьен решительно поставил чашку с капучино на стол. – Ной Лейк активно участвовал во всевозможных видах экстремального спорта и писал статьи для соответствующих журналов. Он не довольствовался простым описанием всех рисков и опасностей, он во всем участвовал сам, – мужчина с нежностью улыбнулся, вспоминая об этом. – Лейк с детства был сорвиголовой. От его выходок у бедной матери волосы на голове вставали дыбом. Никто не удивился, когда он сделал на этом карьеру. Вольный дух, – улыбка сошла с губ Люсьена. – До несчастного случая.

В горле встал ком. Живое воображение тут же нарисовало мне разнообразные ужасные травмы, которые и вызвали в услышанном мной голосе такую горечь.

– Ной получил тяжелые повреждения?

Люсьен пристально посмотрел мне в глаза.

– Да, мисс Конрой, он получил серьезные травмы.

– Как это произошло?

Лицо пожилого джентльмена исказилось, взгляд потяжелел.

– Он уехал собирать материал для статьи, которую писал для… «Планеты Х». Его отправили нырять со скалы в Мексике. Такое ныряние крайне опасно, но Ной был опытным и… бесстрашным. При последнем прыжке он неверно оценил глубину воды и ударился затылком о камень. Он двенадцать дней провел в коме.

Я невольно ахнула.

– О нет. Он… парализован? – это объяснило бы его затворничество. Однако в двухэтажном доме нет пандуса.

– Ной не парализован. Он каким-то чудом избежал повреждения позвоночника.

– Какое облегчение.

– Но он ослеп.

– Ослеп? – выпрямилась я на стуле.

Это звучало просто и безболезненно. Даже почти не трагично по сравнению с теми телесными повреждениями, которые Ной мог получить. А все могло быть гораздо хуже. Как с Крисом…

Я отогнала мысли о брате и подумала о Ное Лейке. Попыталась представить, каково это – потерять зрение. Когда густая черная завеса ничего не пропускает: ни краски мира, ни свет, ни пейзажи, ни лица любимых людей.

– Какой ужас.

– Прежде чем мы перейдем к не очень приятным подробностям, я объясню наконец цель нашего разговора-собеседования, – Люсьен подался вперед, ко мне. – Я вижу в вас трудолюбивую девушку, не боящуюся высказывать свою точку зрения, с душой и сердцем творческой личности. Девушку с толстой кожей, не желающую сдаваться. Должно быть, два эти качества вашей натуры происходят из закаленного характера профессии музыканта, oui?

Он говорил по-доброму и очень тактично. Я не могла позволить ему и дальше ошибаться в отношении меня. Он видел меня не той, кем я являюсь. Я поворачивала чашку, снова и снова, глядя на то, как в ней переливается черная жидкость.

– Я больше не играю, мистер Карон. Уже как год не хожу на прослушивания. Кое-что случилось и… – я подняла на него взгляд. – Я говорю вам это только потому, что не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли.

– Подобная честность достойна уважения, – рассудительно ответил он. – И тем не менее я возлагаю на вас большие надежды.

– Большие надежды на что?

Люсьен сложил руки на столе.

– Мне хотелось бы, чтобы вы стали помощницей Ноя. Не просто помощницей, бегающей по делам и ведущей хозяйство, а личной помощницей в полном смысле этого выражения.

Я откинулась на спинку, переваривая услышанное.

– Мистер Карон, у меня нет надлежащей квалификации и подготовки, чтобы помогать слепому человеку.

– А Ной и не потерпит рядом подобного человека. Для наших намерений и цели отсутствие у вас квалификации в этом деле является благом.

– Неквалифицированность специалиста для вас плюс? – поразилась я.

Люсьен рассмеялся, тихо и интеллигентно.

– За последние девять недель я собеседовал и нанял шесть профессиональных помощников. Все они вскоре либо сами бросили эту работу, либо их уволил Ной. Ни одна из предыдущих встреч ничуть не походила на нашу с вами.

– Может, это потому, что я понятия не имела, что нахожусь на собеседовании? – хмыкнула я. – Почему я?

– Потому что, мисс Конрой, мне требуется, точнее, Ною требуется человек стойкий и сострадательный, который будет способен разглядеть за грубым фасадом страдающего молодого мужчину. Человека, который будет относиться к Ною по-доброму, несмотря на то, что тот, возможно, никогда не ответит и толикой взаимной любезности.

– А он не ответит? Почему? Что с ним не так? Ну, помимо слепоты.

– Несчастный случай лишил Ноя не только зрения. Он лишил его наслаждения и счастья, которые приносило ему любимое дело. Теперь Ноем владеют лишь горечь и злость, – Люсьен порывисто наклонился через стол. – Ной страдает, мисс Конрой, и, боюсь, если он так и не примирится со случившимся, страдания поглотят его, и жизнерадостный молодой человек, которого я когда-то знал, исчезнет навсегда.

– Я… не знаю, что сказать.

– Не говорите пока ничего, – Люсьен вытащил из стильной серебристой визитницы карточку и толкнул по столешнице ко мне. – Я бы попросил вас, чтобы вечером вы вышли в интернет, нашли информацию о Ное, а потом позвонили мне. Сегодня я готов в любое время ночи ответить на появившиеся у вас вопросы.

Наступило недолгое молчание. Я вертела в пальцах визитку, а Люсьен наблюдал за мной. В его синих глазах светилась надежда.

– Могу я узнать сейчас, как оплачивается эта работа?

– Разумеется. Прощу прощения, что не упомянул о самом жизненно необходимом, как вы, американцы, любите говорить, – Люсьен коротко рассмеялся. – Зарплата составляет сорок тысяч долларов в год, плюс деньги на еду и оплата всех медицинских услуг.

Я кивнула, стараясь сохранять на лице невозмутимое выражение.

– Звучит неплохо. Замечательно. Классно.

Боже мой! Наш разговор внезапно перестал казаться мне странным. Да на меня свалился дар с небес! Я еле сдерживалась, чтобы от радости не вскочить и не обнять Люсьена. Моего благодетеля, явившегося спасти меня от шумных соседей по квартире и мизерных чаевых.

– Должен предупредить вас, мисс Конрой, – мрачно сказал Люсьен, – будет нелегко читать про случившееся с Ноем. Подробности жутковаты. Но мне нужно, чтобы вы это сделали, поскольку в таком случае, когда он будет с вами груб и жесток, вы будете понимать: источник его боли – не вы.

– Хорошо, – медленно произнесла я. – А что потом?

– Если вы согласитесь стать его помощницей, то встретитесь с Ноем, желательно завтра. Новых работников он должен одобрить лично. По большому счету это просто формальность, но ведь он и правда имеет право на свободу выбора в данном вопросе, даже если и использует его, чтобы запугать и помучить новичка.

Запугать и помучить? Звучало малоприятно, однако, признаться честно, в моей голове сейчас плясало число в сорок тысяч в кольце из долларовых знаков. А бесплатная еда? А оплата медицинских услуг? Это же вишенка на торте для такой девчонки, как я. Прошлой зимой мне пришлось несколько часов торчать с температурой в переполненной народом больнице.

– Простите, но мне пора идти, – Люсьен поднялся и подал мне руку. – И на прощанье скажу: я нанимаю личного помощника, мисс Конрой, но это лишь должность на бумаге. На самом деле я очень надеюсь на то, что если вы возьметесь за эту работу, то станете для Ноя чем-то большим. Тем, в ком он нуждается гораздо больше, чем в служанке или поварихе.

– А в ком он нуждается?

Люсьен печально улыбнулся.

– В том, кто останется.

Глава 6

Шарлотта

В поезде по дороге домой у меня руки чесались взять мобильный и забить в поиске имя «Ной Лейк». Но Люсьен заслуживал того, чтобы я посвятила этому все свое безраздельное внимание. Еще меня немного напрягало то, что я могу узнать. «Подробности жутковаты», – сказал Люсьен. Про такие вещи нелегко читать.

Домой я попала ближе к четырем часам дня. Эмили еще не вернулась с работы няни, но уже скоро придет и потребует денег, которых у меня нет. Форрест и Коллин, конечно же, были дома и сидели в гостиной, ведь не дай бог ее займу я! За все свое проживание тут я и часа не провела в спокойствии и одиночестве.

Я проскочила мимо них, пробормотав приветствие, и заперлась в своей комнате. Включила ноутбук и набила в браузере: «Ной Лейк».

Выскочило несколько десятков кричащих заголовков.

«Спортсмен-экстремал в коме после ныряния со скалы в Акапулько».

«Журналист-фотограф «Планеты Х» в критическом состоянии доставлен по воздуху в больницу «Наваль де Акапулько».

«Двадцатитрехлетнего журналиста и спортсмена-экстремала Ноя Лейка перевозят в медицинский центр при Калифорнийском университете».

Я пролистала еще несколько, а потом начала читать. Суть везде была одинаковой. В прошлом июле Ной нырял со 130-футовой высоты в Мексике, с утеса Ла Куебрада. Всем известно, насколько опасно прыгать в этом месте, где глубина воды безопасна лишь на несколько секунд за раз.

Ной был опытным ныряльщиком со скал, но что-то пошло не так. Один из местных спортсменов предположил, что Лейк неправильно рассчитал время и прыгнул, когда стало слишком мелко, поэтому ударился об устилающие дно океана камни. Ной был доставлен в больницу, после чего перевезен в медицинский центр при Калифорнийском университете. И все это время он пребывал в коме. Судя по этим статьям, никто не ожидал, что Ной протянет в таком состоянии больше недели, не говоря уже о том, что он выживет после операции, при которой задняя часть его раздробленного черепа была заменена металлической пластиной.

Дальнейшие подробности я читала с ноющим сердцем.

Ной находился в коме двенадцать дней. Когда он пришел в себя, едва мог говорить и был совершенно слеп. Двумя неделями позже его состояние посчитали достаточно стабильным для проведения серии невероятно сложных операций на мышечных тканях спины и шеи. Камни пираньями вгрызлись в плоть Ноя, вырвав из нее целые куски. Всего ему понадобилось шесть операций, включая пересадку кожи, а потом он чуть снова не умер из-за инфицирования после трансплантации кожного покрова на ноге. И все это время Ной оставался слеп, хотя после операции на голове доктора надеялись на медленное возвращение зрения.

Этого так и не случилось.

Я читала все это, прижав руку к сердцу и чувствуя легкую тошноту. Подумать только, вот бедняга!

В самых свежих статьях говорилось о переводе Ноя в нью-йоркскую больницу «Ленокс Хилл» спустя месяц после последней операции, а потом в реабилитационный центр в Уайт-Плейнс. Там он прошел физиотерапию и психотерапию. Ему пришлось заново учиться ходить, четко говорить, держать ложку, сжимать руку в кулак. Однако все это он быстро усвоил: доктора были потрясены и невероятно впечатлены его твердостью духа. «И это учитывая то, – процитировали слова одного из терапевтов реабилитационного центра, – что он еще только привыкает к слепоте».

В последней статье упоминалось, что Ной закончил проходить реабилитацию примерно в январе этого года («Всего три месяца назад», – восхитилась я) и спрятался от глаз общественности.

Я откинулась на спинку стула, от прочитанного щемило грудь. Какой ужас! Сколько он вытерпел. Неудивительно, что он полон горечи, и я была бы такой.

Вернувшись в браузер, я напечатала в строке поиска: «Ной Лейк Планета Х». В качестве результата я получила много новых статей. Радостных и волнующих, написанных до несчастного случая самим Ноем.

«Планета Х», оказывается, был успешным журналом и продавался как в печатном, так и в электронном виде. Он был посвящен экстремальным видам спорта, существующим во всем мире, и особое внимание уделял географии, истории и местному населению. Нечто среднее между журналами «Национальная география» и «Спорт в иллюстрациях». Ной Лейк был самым популярным журналистом и фотографом «Планеты Х», а также талантливым спортсменом-экстремалом. Он лично пробовал себя в разных видах спорта, после чего делился своим опытом с читателями, поэтому последние получали информацию из первых рук. Сопровождали статьи Ноя его собственные захватывающие дух фотографии и профессиональные видео с невероятно рискованных мероприятий. Он попробовал себя во всем, начиная со скайдавинга и бейсджампинга и заканчивая виндсерфингом.

Все статьи, похоже, писались в разных уголках мира: во Франции или в Южной Африке, в Таиланде или на Гавайях… Ной не сидел на месте. Он был кочевником. Искателем приключений и любителем адреналина, которого с радостью принимала и богатая элита, и беднейшие жители деревенек. Он везде был своим, весь мир был его домом. Я поняла, почему Люсьен не стал сам рассказывать мне о Ное, а пожелал, чтобы я прочитала его историю в интернете. Все потому, что Лейк много чего пережил и сильно страдал, но здесь и сейчас, перед моими глазами, на красочных глянцевых фотографиях было запечатлено то, что он навсегда потерял.

Ной снимал густые тропические джунгли, пляжи с черным песком, белоснежно-пенистые речные пороги, багряные пески пустыни на закате. Я смотрела на снимок Ноя, сделанный в Непале, где он катался на лыжах в базовом лагере на Эвересте. Мир расстилался перед ним во всем своем красочном великолепии: белый снег, искрящийся в оранжевом свете закатного солнца, тянущиеся в бесконечность горы, темнокожие лица улыбающихся шерпов[9] и их разноцветные флаги. На мои глаза навернулись слезы.

– Черт тебя подери, Люсьен, – прошептала я.

Напоследок я кликнула в поиске на раздел «картинки», и мое сердце рухнуло куда-то в желудок – я впервые увидела Ноя Лейка.

– О… боже, – вырвалось у меня. – Вы шутите, что ли?

На большинстве снимков лицо Ноя скрывали либо спортивные маски, лыжные и для ныряния, либо солнцезащитные очки. Он был одет либо в защитную экипировку, либо красовался в мокрых плавках, подчеркивающих довольно привлекательное, атлетически сложенное тело. Но одна фотография…

«Планета Х» сделала промофото Ноя, на котором тот словно сошел со страниц мужского журнала мод. Мое сердце затрепетало при одном лишь взгляде на него. Ной Лейк потрясающе хорош. Наверное, его можно было бы описать лучше, но мой мозг сейчас был не способен на это. Я просто не сводила глаз с Ноя.

На снимке он был в черной рубашке и такого же цвета пиджаке. Темно-каштановые, почти черные волосы были коротко подстрижены, но с поднятой спереди длинной челкой. Лицо точеное и резкое, оттененное легкой дневной щетиной. Густые темные брови, прямой нос, чувственный рот. Я предполагала по другим фотографиям, что Ной высокого роста, и по какой-то причине его красивое и худощавое лицо только подтвердило мои предположения.

Однако больше всего меня потрясли его глаза. Они словно бросали вызов природе. Это их настоящий цвет или обработка фотошопом? Такой цвет можно назвать ореховым: карий, но с зелеными и золотистыми крапинками, точно коричневый бархат, усыпанный изумрудной крошкой и частичками золота. Никогда не видела подобного.

И эти поразительные глаза слепы.

Я нехотя перешла к другим фотографиям Ноя, на которых он гуляет по улицам европейского города, небрежно обнимая рукой то одну шикарную женщину, то другую. Прямо перед несчастным случаем он встречался с французской моделью Валентиной Пакет. Высокой, светловолосой и сногсшибательной.

С Валентиной! С ума сойти!

Я осознала, что стиснула зубы.

– Не глупи, – буркнула я на себя, прокрутила страницу вниз и вскрикнула, отпрянув от экрана.

Внизу, среди фотографий Ноя на горнолыжном спуске или висящего на скале (с рельефными напряженными мускулами), находились три снимка, которые, судя по их паршивому качеству, были сделаны незаконно. Фотографии с мобильного, в спешке снятые в больничной палате.

Две из них, видимо, были сделаны до проведенных на спине операций. Ной лежит лицом вниз, с перебинтованной головой. Ото всех частей тела тянутся трубки и проводки, словно он получеловек-полуробот. Но его спина… Ничего ужаснее я в жизни не видела.

Справа, от шеи до середины лопаток тянутся три рваные раны, будто от когтей льва. Слева, если честно, я не понимала, что вижу: беспорядочное месиво из крови, разодранной плоти и какой-то белой жижи… или это кость? Невозможно определить, но выглядело тошнотворно. Я быстро отвела взгляд. На третьем фото с ноги Ноя, с внутренней стороны бедра, неровно снят прямоугольник кожи. Пересадка.

Я торопливо прокрутила страницу вверх, до промофото Ноя. Сколько ужаса и боли пережил этот красивый мужчина… Увидев все это, невозможно не пожалеть его. Люсьен знал, что делал, прося меня найти информацию о Лейке. После всего увиденного и понятого – того, кем Ной был и что он потерял, – в глазах стояли слезы. И я ничего не могла с этим поделать. «Сверхчувствительная ты моя», – все время дразнил меня брат, особенно поймав меня за промоканием глаз после сентиментальной рекламы.

Я уже собиралась позвонить Люсьену, когда в дверь постучали.

– Шарли? Это Эм.

– Да? – хорошо, что голос у меня звучал более-менее нормально.

– Ты ведь в курсе, какой сегодня день?

Задумчиво потянув прядь волос, я переместила взгляд с мобильного на фото Ноя, затем на дверь, за которой ожидала моего ответа Эмили.

– Дай мне минутку, – попросила я. – Мне нужно сделать звонок, а потом мы поговорим.

Эмили пробормотала что-то неразборчивое и, похоже, ушла. В гостиной зазвучали голоса. Очередная спонтанная вечеринка, и она точно затянется надолго, может, и до утра. Еще одна бессонная ночь. Ни часа душевного спокойствия и комфорта для принятия наиважнейшего решения. Возможно, лучшего в моей жизни, а возможно, и худшего.

Я схватила блокнот, ручку и калькулятор. Пытаясь не брать во внимание печальные обстоятельства Ноя (не хотелось, чтобы они повлияли на меня), я составила план разговора с Люсьеном.

Десять минут спустя я заткнула щель в двери подушками, чтобы приглушить музыку, включенную на полную громкость в гостиной, сделала глубокий вдох и набрала номер, написанный на визитке Люсьена.

Два гудка, и он ответил на звонок:

– Алло?

– Люсьен, это Шарлотта Конрой.

– А, Шарлотта, ma cher, – тон его голоса был теплым, но настороженным. – Не ожидал услышать тебя так быстро… и, боюсь, это не к добру.

– Совсем нет. У меня несколько вопросов и несколько условий. Я прочитала в интернете информацию о произошедшем с Ноем несчастном случае. Боже, фотографии…

– Прощу прощения, если они были слишком неприятными, но я хотел, чтобы вы увидели, почему…

– Вы хотели, чтобы я пожалела Ноя и согласилась стать его помощницей. Я права?

– Я бы выразился по-другому, моя дорогая, – Люсьен, судя по голосу, помрачнел. – Чтобы если вы согласитесь стать его помощницей, то испытывали бы к нему сострадание.

– Особенно когда он будет вести себя со мной как сумасброд и грубиян? – я покачала головой и смягчила тон. В конце концов, Люсьен может стать моим новым боссом. – Вы говорите мне о сострадании к нему, но что будет со мной? Буду ли я каждый день, с утра до вечера, подвергаться его словесным нападкам, издевательствам и оскорблениям? Если это так, то понятно, почему предыдущие профессионалы бросали свою работу.

– Ной не будет издеваться над вами: ни словесно, ни как-либо еще.

– Помнится, вы сказали что-то про «запугивать и помучить».

– Я неудачно выразился.

– Я просто пытаюсь защитить себя, Люсьен.

– И имеете на это полное право, – отозвался он. – Ной зол, ожесточен и раздражителен и никоим образом не будет скрывать это от вас. Но в глубине души он хороший человек. Работать с ним будет нелегко, Шарлотта. Это я вам гарантирую. Но я знаю Ноя и его сестру с самого их детства. Он может рычать, но не кусается. Обещаю вам это.

– Хорошо, – натянутые нервы звенели, но решимость взяла свое. – На прошлой неделе я доставляла ему заказ и видела, что первый этаж никем не занят.

– Так и есть.

«Кто не рискует, тот не пьет шампанское», – подумала я, зажмурилась и выпалила:

– Я хочу его занять.

Молчание.

В этой тишине мой великий план побега начал медленно таять, но потом Люсьен произнес:

– Я давно хотел, чтобы помощник жил с Ноем. Я волнуюсь за него… – надежда вернулась и тут же разбилась вдребезги. – Но Ной не согласится. Я предлагал ему это раньше. Он непреклонен.

– А если я смогу его убедить? – я нервно теребила покрывало.

– Шарлотта…

Я бросила взгляд на дверь. По другую ее сторону развернулась полномасштабная вечеринка. В понедельник. Я повернулась к двери спиной и двумя ладонями прижала мобильный к уху.

– Послушайте, Люсьен, у меня был… тяжелый год, и мне нужно немного покоя. Только в этом случае из меня выйдет хороший помощник. Ваш поиск-информации-план сработал. Мне ужасно жаль Ноя. И если вы считаете, что мое присутствие, поддержка и помощь хотя бы немного уймут его боль, то я согласна. Я сделаю все от меня зависящее, поскольку, как бы эгоистично это ни звучало, просто не могу позволить себе иного.

Послышался тихий звук, будто Люсьен выпустил изо рта сигаретный дым.

– Я опишу ситуацию мистеру и миссис Лейк. Они, как и я, беспокоятся из-за того, что Ной живет один. Однако я ничего не обещаю. В последнее время Ной бывает упрямым, как осел.

– Хорошо, – кивнула я. – Понимаю. Спасибо.

– Сумму заработной платы придется пересмотреть, ведь вам не придется больше платить за аренду…

Я зажмурилась и быстро сказала:

– Зарплата та же. Сорок тысяч долларов.

– Но вы же будете бесплатно проживать с… – начал Люсьен.

– Я буду работать круглосуточно, без выходных. Если Ной упадет и поранится посреди ночи, я буду рядом. Разве вы не этого хотите?

– Да, я хочу именно этого, – вздохнул Люсьен. – Больше всего на свете.

– Тогда сколько стоит ваше душевное спокойствие? Или душевное спокойствие мистера и миссис Лейк?

Я потянула прядь своих волос, прекрасно сознавая, что давлю на Люсьена. Однако отчаянные времена, как говорится, требуют отчаянных мер.

– А теперь вы манипулируете мной, мисс Конрой, – заметил Карон, но в его голосе слышалась улыбка.

– Я не подведу ни вас, Люсьен, – надежда ожила и окрепла, – ни Ноя.

– Моя дорогая, вам придется многое на себя взять. Возможно, вы еще не осознаете до конца…

– Я справлюсь. И не сдамся. Составьте договор на год, и я его подпишу. Обещаю, что не уйду, во всяком случае, в течение этого времени.

– Мне нужно обсудить это с Лейками, мисс Конрой, но для начала свое согласие должен дать сам Ной.

Я кивнула, нервно закусив губу.

– Какие у меня шансы?

– Месяц назад я бы сказал, что никаких. Но, по моему мнению, ни Лейки, ни даже Ной не могут больше игнорировать реальное положение дел. Ему не идет на пользу текучка незнакомцев, входящих в его жизнь и покидающих ее. Возможно, он нам уступит, но лишь «возможно».

Звучало неутешительно, но я приняла это. Мы с Люсьеном прояснили еще пару вопросов и договорились встретиться после моей смены у «Аннабель», чтобы оттуда дойти пешком до дома мистера Лейка на официальное собеседование.

Мы уже собирались попрощаться, когда Люсьен сказал:

– Возьмите с собой скрипку.

– Зачем?

– У Ноя в эти дни мало развлечений. Возможно, он не будет противиться вашему проживанию в своем доме, если вы продемонстрируете ему свои таланты.

Я открыла рот напомнить ему, что почти не практикуюсь сейчас, но меня вдруг осенило: если я буду жить в доме Ноя, то у меня будет время на репетиции. Может, в относительном покое и тишине я снова найду свою музыку.

– Я возьму ее.

Мы попрощались, и я еле сдержала улыбку. Вечеринка за дверью была в самом разгаре, и я станцевала на постели под приглушенную музыку. Так радоваться и обольщаться было не лучшей идеей, но я ничего не могла с собой поделать. Люсьен, наверное, прав. Я не до конца осознаю, во что ввязываюсь, но все выдержу. Я ведь совсем не бездельница, и за сорок тысяч долларов в год и бесплатное проживание я стану лучшей помощницей, какой только могу быть.

Осталось только убедить в этом Ноя Лейка.

Я плюхнулась на постель и снова открыла промо-фото Ноя, сделанное для «Планеты Х». Потрясающий мужчина. С приятной улыбкой. Говорите, в глубине души он хороший человек?

Я провела пальцем по изгибу его губ.

– Возможно, это и так.

Глава 7

Шарлотта

Люсьен встретил меня после моей смены у «Аннабель». Весенний день был прекрасен. Мы шли к дому Лейка пешком, и я держала в руке футляр со скрипкой. За утро я заработала хорошие чаевые, значит, верну Эмили деньги, которые она доплатила за мою аренду. Надеюсь, больше мне тратиться на эту комнатушку не придется, хотя соседке я об этом еще не сказала. Мы с Люсьеном обговорили все тонкости моего найма. У меня будет зарплата в сорок тысяч долларов, выходной в воскресенье, время на репетиции и весь первый этаж для проживания.

Мое собственное жилое пространство. Мое, и ничье больше.

Я чуть не прыгала от радости, идя рядом с Люсьеном, хотя от нервов сводило живот. Предстоящая встреча с Ноем пугала до чертиков… по разным причинам.

Так же ли он красив, как на промофото «Планеты Х», или изменился после пережитого? Будет ли он со мной так же груб, как в нашу первую «встречу», или его зловредность – всего лишь игра? В конце концов, тогда я была незнакомым человеком в доме слепого. Могла прихватить с собой хрустальную вазу, а он даже не узнал бы об этом. Возможно, так он пытается себя защитить.

Но больше всего меня волновал вопрос, согласится ли он на все то, о чем мы договорились с Люсьеном. Хоть я и видела первый этаж мельком, но уже считала его своим.

– Дом принадлежит родителям Ноя, которые постоянно проживают в Коннектикуте, – объяснял мне Люсьен, покуривая сигарету. – Когда вчера вечером я рассказал им, что ты хочешь жить в этом доме, они пришли в восторг. Помимо постоянного волнения о сыне, они не без оснований беспокоятся о поддержании их собственности в надлежащем состоянии.

– Они редко навещают Ноя?

Губы Люсьена вытянулись в тонкую линию.

– Боюсь, что да. Сначала они виделись с ним часто, регулярно навещали в больницах и реабилитационном центре в Уайт-Плейнс. Однако когда они отдали ему свой дом, якобы для восстановления сил, он ясно дал понять, что не желает видеть никаких посетителей.

– Даже членов семьи?

– Он не хочет видеть ни родителей, ни сестру, ни многочисленных друзей, которых завел, как он сам выражается, в «другой жизни».

Мне сразу расхотелось подпрыгивать, и шаги стали тяжелее.

– Если он не встречается даже с семьей, то вряд ли позволит мне жить в этом доме.

– Это не ему решать. Последнее слово в этом вопросе останется не за ним. Давай пока не будем поднимать эту тему. Я сказал Ною, что ты просто придешь на собеседование. О совместном проживании я умолчал.

Я закусила губу.

– По-моему, это не совсем честно. Я думала, вы обсудите это с ним.

– Если бы я поднял этот вопрос, то Ной сразу ответил бы отказом и даже не стал бы встречаться с тобой.

– Оу.

Люсьен остановился и мягко похлопал меня по руке.

– В жизни бывают времена, когда мы должны делать так, как будет лучше, и чаще всего это «лучше» не значит «легче».

Мы подошли к таунхаусу Лейка, и я подняла взгляд на трехэтажный дом, стараясь не думать обо всем, что стоит на кону. Люсьен снова ободряюще похлопал меня по руке.

– Веди себя так, словно проходишь собеседование на обычную должность. Будь честной, будь собой. Дай ему смягчиться в отношении тебя, насколько это возможно, а остальное предоставь мне.

Люсьен отпер переднюю дверь и посторонился, давая мне пройти.

– Ной? Nous sommes arrivés[10].

В ответ тишина.

Люсьен рукой показал мне первой подняться по лестнице. Он делал это из вежливости, но я ощущала себя человеческим щитом, пока не вспомнила, что Ной меня не увидит. Будь я в сомбреро или в балетной пачке, это не имело никакого значения. Первое впечатление обо мне сформируется, когда я заговорю.

Не очень утешительная мысль.

В кухне на втором этаже справа от меня немного прибрались. Наверное, на выходных сюда заглядывал Люсьен. Стеклянный кофейный столик, очищенный от мусора, теперь стоял между бежевым кожаным диваном с одной стороны и таким же креслом с другой.

В кресле сидел Ной Лейк.

На секунду все разумные мысли покинули мою голову. Осталась лишь одна: промофото «Планеты Х» не передавало всей его красоты. Ни капли.

Ной был одет в черную футболку с V-образным вырезом, серые спортивные штаны и новые беговые кроссовки. Его торчащие из кресла бесконечно длинные ноги подтвердили мое предположение: он высокий. Точно выше ста восьмидесяти сантиметров.

Несчастный случай никак не отразился на его внешности, хотя кожа стала бледнее и волосы отросли. Точеные скулы покрывала легкая щетина. Если уж на то пошло, вживую Ной был еще привлекательнее, чем на фото, – потрясающий образец мужской красоты. Вот только чего-то не хватало.

«Улыбки», – осознала я. Трагедия лишила его этого. Мужчина на фотографии сиял, был полон жизни и joie de vivre[11], как сказал бы Люсьен. С красивого лица Ноя, сидящего передо мной, казалось, никогда не сходило хмурое выражение. Оно словно въелось в его черты. Все эти месяцы он, наверное, и помыслить не мог об улыбке.

Я смутно ощутила, что Люсьен положил ладонь на мою поясницу и мягко подтолкнул меня вперед, чтобы я дала ему пройти. Он подвел меня к дивану напротив Ноя. Я молча села и положила футляр со скрипкой возле ног.

– Ной, comment ça va? Bien?[12]

Ной неопределенно хмыкнул. Он не сводил своих потрясающих ореховых глаз со столика.

– Ной, это Шарлотта Конрой, – представил меня Люсьен.

Я заметила, что он не сел рядом с нами.

– Рада познакомиться, – сказал я Ною. Слава богу, мне хватило ума не протянуть руку.

Ной вскинул голову и повернул лицо, пытаясь найти меня по голосу. Его взгляд мельком прошелся по мне и остановился на шее.

– Свинья, – произнес он глубоким, ровным, но холодным голосом.

Я вздрогнула.

– Простите?

– Ной! Tiens-toi bien[13]! – одернул его Люсьен, но тот не обратил на него внимания.

– Это ты на прошлой неделе приносила мне заказ. Я узнал твой голос, – Ной изогнул уголок губ в усмешке. – Обостренные чувства – своеобразный утешительный приз при слепоте, – он повернул голову в сторону Люсьена. – И она, по-твоему, станет мне хорошим помощником?

Возвышающийся надо мной мужчина устало потер глаза.

– Mon Dieu[14], Ной…

– Удивлен? – фыркнул Ной. – Ты же знаешь меня. Можешь идти, Люсьен. Давай поскорее с этим покончим.

Люсьен нахмурился и опустил ладонь на мое плечо.

– Вернусь через сорок пять минут. У тебя есть мой номер на случай, если вы закончите раньше. Ной, s’il vous plaît être gentil[15].

– Toujours[16], – пробормотал Ной. Его акцент был почти столь же идеален, как и у Люсьена.

Карон вздохнул, одарил меня на прощание обнадеживающей и одновременно сочувствующей улыбкой и пошел вниз. Входная дверь захлопнулась, и мы с Ноем Лейком остались одни.

Полуденное солнце заливало комнату теплым светом, и в нем в глазах Ноя вспыхивали золотые искорки. Я могла бы смотреть в эти глаза вечно и потеряться в их невероятной красоте. Уму непостижимо, что теперь они служат чем-то вроде украшения.

– Манеры у тебя не очень, м-м-м? – выдернул меня из мыслей Ной.

– Прошу прощения?

– Глазеть на бедного слепца неприлично, – медленно произнес он, словно объясняя это неразумному ребенку.

– Я не глазела, – поерзала я на диване. – Ну, может, немного. Ты не такой, каким я тебя представляла. И потом…

– И потом что?

– Ничего, – я велела себе прикусить наконец свой длинный язык.

– И потом что?

Я скрестила руки на груди.

– Если тебе так хочется это услышать, то я собиралась сказать, что не тебе жаловаться на плохие манеры, – я напряглась, приготовившись быть изгнанной с собеседования еще до его начала.

– С этим не поспоришь, – пожал Ной плечами, – но ты сказала, что представляла меня другим. Каким же? – на его губах снова заиграла усмешка. – В солнцезащитных очках и с тростью?

– Я начала работать в «Аннабель» до того, как ты стал заказывать там еду. Я представляла тебя гораздо старше – и гораздо менее привлекательным.

– Но я ведь старше тебя? У тебя юный голос. Тебе около двадцати?

– В октябре исполнится двадцать три.

– Ты раньше работала помощником?

– Нет. Я музыкант…

– Хорошо, – Ной откинулся на спинку кресла. – Чем меньше опыта у этих гребаных профессионалов, тем меньше они меня бесят. Перейдем к делу. Я сейчас перечислю тебе свои требования. Настоящие указания, а не ту благонамеренную сострадательную чушь, которую тебе, скорее всего, наговорил Люсьен. То, что я ищу, и то, что хочет он или мои родители, – две совершенно разные вещи. Это ясно?

Я кивнула.

– Ау?

– О, прости…

Ной раздраженно вздохнул.

– Дам тебе полезный совет. Если ты киваешь, я этого не вижу. Как не вижу качание головой, пожатие плеч, неприличный жест и любую другую жестикуляцию. Когда я задаю тебе вопрос, нужно говорить.

– Хорошо, прости, – я тяжело вздохнула. Не раздражайся на него. Думай о личном жилом пространстве, о покое и тишине…

– И не извиняйся, – рявкнул он. – Это я ненавижу больше всего.

– Я все понимаю, но ты меня ужасно нервируешь.

– Правда? А я ведь сегодня в настроении.

В настроении? Возможно, Люсьен прав. Может, я переоценила свои силы?

Я скинула с плеч дождевик, чтобы не вспотеть.

– Мне хотелось бы попить. Можно я налью себе воды?

– Да, пожалуйста.

– Спасибо. Тебе тоже налить?

Я не пыталась таким образом заработать себе очки. Просто, что бы там ни думал Ной о моих манерах, родители учили меня быть вежливой. Однако мой вопрос, похоже, его удивил. Напряженный взгляд ореховых глаз метнулся ко мне, но промахнулся, уставившись в пространство справа от меня. Так близко. Стоит мне слегка подвинуться, и наши взгляды встретятся.

– Эм… нет, – сказал он. – Нет.

Я уже начала кивать, но спохватилась.

– Хорошо. Тогда я просто…

Поднявшись, я прошла на кухню. Нашла стакан в шкафчике из дорогого темного дерева слева от раковины и набрала воду из-под крана. Не рыться же мне в чужом холодильнике в поисках бутилированный или фильтрованной воды. Все это время я остро чувствовала на себя взгляд Ноя, словно он смотрел на меня зрячими глазами.

Я сделала долгий глоток, мысленно настраивая себя: «Крепись. Ной грубый, но он страдает. Не забывай об этом». Однако я также решила, что если он перейдет черту, я уйду.

Но увижу ли я эту «черту» или бесплатное проживание и годная зарплата застят мне глаза?

Я вернулась на диван и поставила стакан на подставку с изображением Эйфелевой башни.

– Успокоилась? – резко осведомился Ной. – Теперь мы можем продолжить?

И снова я чуть не кивнула.

– Да. Да, я готова.

– Хорошо. Я буду краток. Быть моим помощником означает, что ты должна держаться от меня подальше и не подпускать ко мне никого другого. Твоя задача – прибирать за мной и обеспечивать меня всем необходимым для выживания. На этом все. Мой посуду, выноси мусор. Мой пол и, если у тебя нет садистских наклонностей, предупреждай меня, когда он мокрый. Вытирай пыль, пылесось, стирай, складывай и убирай в шкаф мои вещи, если нужно – гладь их. Я ненавижу мятое и хочу по-прежнему выглядеть презентабельно для той безлюдной толпы, которую сейчас развлекаю. Ты готовишь?

Я моргнула на внезапный вопрос. Ной говорил в резкой, отрывистой манере, его мозг работал на полную катушку. Последний вопрос был возможностью заработать очки, по крайней мере, я на это надеялась.

– Готовлю, – обрадовалась я. – Не ресторанные блюда, конечно, но обычные – запросто. Я очень вкусно жарю курицу…

– Забудь об этом, – оборвал меня Ной. – Ты будешь покупать для меня в магазинах всякую мелочь вроде каш и закусок. Никакой готовки. Во всяком случае, для меня. Я заказываю еду в нескольких ресторанах. Ты будешь делать эти заказы и забирать их.

– Предпочитаешь доставку на завтрак, обед и ужин?

Он поднял брови.

– У тебя это вызывает какую-то сложность?

– Это столько денег…

– Спасибо за беспокойство, но управление финансами не входит в твои обязанности. Так же как и мой рацион.

– Ладно, ладно. Просто… тебе не надоедает еда навынос?

Ной склонил голову набок, вновь изогнув губы в усмешке.

– Я много от чего устал, но еда навынос находится в конце этого списка.

– О, ясно.

– Еще ты будешь заказывать для меня книги. Аудиокниги, поскольку черта с два я буду учить шрифт Брайля, как бы меня с этим ни доставали консультанты. Я слушаю много книг, поэтому, как только я велю тебе раздобыть мне что-то, ты немедленно это достанешь. Ждать я не люблю.

– Аудиокниги? Мне их в интернете заказывать?

– Ведь зрячие придурки именно там их заказывают, да? – насмешливо произнес он. – Нет, я особенный, поэтому у меня специальное устройство, которое работает с особенными SD-картами, которые ты и будешь заказывать для меня. Comprenez vous[17]?

– Да, – я осознавала, что его грубость направлена не на меня, а на него самого. Ной исходил ненавистью к самому себе, и я решила показать ему, что способна заглянуть за пределы его едких замечаний и найти с ним общий язык. – Какие книги тебе нравятся? Я тоже очень люблю читать. Всегда любила. Я с детства много читаю и… эм…

Я умолкла под испепеляющим взглядом Ноя. И хотя он был направлен не прямо мне в глаза, он, черт возьми, пугал.

– Я люблю разные книги. Мне можно продолжить? Или теперь ты захочешь узнать мой любимый цвет?

Вот тебе и нашла общий язык.

– Продолжай, – я сложила руки на груди.

– Ты будешь выполнять все мои поручения, и это, вероятно, займет невероятное количество твоего времени, поэтому мне решать, сможешь ли ты подрабатывать где-то еще. Тебе придется бегать по всему городу. Ты хорошо знаешь Нью-Йорк или только из деревни приехала?

– Хорошо знаю, – ледяным тоном ответила я.

– Славно, – он наклонился вперед, все еще глядя чуть ниже моего лица. – И последнее. Считай это самым важным аспектом своей работы и запомни раз и навсегда: ты ни при каких обстоятельствах не заговариваешь со мной, не притрагиваешься ко мне и не помогаешь мне, пока я не попрошу тебя об этом сам.

У меня опустились руки.

– Постой. Мне что, запрещается с тобой говорить?

– Касательно твоих обязанностей – нет. В любом другом случае…

– В любом другом случае ничего и никогда?

– Почему бы тебе этого хотеть?

– Даже не знаю. Из элементарной вежливости. «Привет, как дела?»

– Давай кое-что проясним, – сказал Ной. – Мы с тобой не будем друзьями. Я – твой наниматель, а ты – мой наемный работник. И точка. Если Люсьен забил твою голову всякими соображениями вроде «вытащить меня из моей раковины» или «научить меня видеть положительные стороны», забудь об этом. Ты не существуешь для меня, пока я не обращусь к тебе по необходимости. Не будет такого, как в той истории, где любопытная девица навещает больного калеку и он снова начинает ходить.

«Он о «Таинственном саде»?»[18] – потрясенно подумала я. Ной и правда много читает. Похоже, сейчас он только этим и занимается.

– Возможно, ты думаешь, что полно людей, которые справляются с трудностями лучше меня, – полным презрения голосом продолжил Ной. – Может, хочешь затянуть уже порядком поднадоевшую мне песню о том, что для многих слепота не помеха, а лишь «часть того, кем они являются», или подобную отвратную чушь. Не стоит. Слышал это уже тысячи раз. Я не герой и не стоик, и плевать я хотел на то, что думают обо мне другие. У меня была жизнь, и ее уничтожили. И я просто в ярости. Но знаешь что? Это не твое собачье дело.

Мне вспомнилось увиденное и прочитанное в интернете, и щеки залила краска. Люсьен сделал это «моим делом», и сейчас я почувствовала, как это неправильно. Готова биться об заклад: Ной понятия не имеет о существовании больничных снимков. Я представила себя на его месте и ощутила жуткую уязвимость, полное отсутствие контроля и потерю. Наверное, я бы злилась так же, как он.

– Ты все еще здесь?

– Да, я все еще здесь, – многозначительно ответила я.

Черты его жесткого лица слегка смягчились, когда он услышал в моем голосе тихую решимость, но лишь на секунду. Затем он снова отгородился стеной.

– Хм. Должно быть, ты отчаянно нуждаешься в работе.

– А вот это не твое дело, – ответила я. – Однако я хочу получить эту работу и хочу выполнять ее хорошо. Так что еще? Мне запрещено обращаться к тебе. Нет, не так – мне запрещено существовать для тебя, пока я тебе не понадоблюсь. Что-нибудь еще?

Если Ною пришлось не по нраву мое неумение следить за своим языком, то он этого не показал. Возможно, ему, наоборот, такое по душе. Иначе я не понимаю, почему он не вышвырнул меня за дверь. «Вышвырнул меня? Да ему повезло, что я сама отсюда не ушла!»

– Да, что же еще, – протянул Ной. – Не надо бежать ко мне сломя голову, если я на что-то наткнусь или ушибу мизинец. Ясно?

– А если ты серьезно пострадаешь?

– Когда вонь моего разлагающегося трупа даст тебе знать о моем затруднительном положении, смело вызывай полицию.

Я закатила глаза.

– А если ты упадешь и ударишься головой? Или потеряешь сознание?

– В этом случае… – усмешка сошла с его лица, а колкий ответ так и не сорвался с губ. Ной уставился в стол… точнее, в никуда, поскольку стол он видеть не мог. – В этом случае дай мне поспать.

Мои напряженные плечи расслабились и поникли. Ной был язвителен и резок, а потом вдруг на него нахлынула боль, словно вода через щель в плотине.

– Я не смогу сидеть сложа руки и ничего не делать. Я не…

Ной вскинул голову, словно вырванный из забытья.

– Что? Нет, конечно, не сможешь, упаси тебя бог. Однако прибереги свою заботу, – его красивые черты снова исказила усмешка, еще более едкая, чем раньше. – Мне кажется, однако потом не припоминай мне это, что я уже пережил самое ужасное падение в своей жизни. Все, что от тебя требуется, – держаться подальше от меня. Справишься?

Я кивнула, но тут же опомнилась:

– Справлюсь.

– Хорошо, – Ной вдруг стал выглядеть невероятно уставшим. Даже измотанным. Тем не менее он изобразил фальшивый энтузиазм и хлопнул в ладоши.

– Поздравляю! Ты нанята. Приступишь к работе в понедельник с восьми утра, – ему пришла в голову какая-то мысль. – Ты вряд ли живешь рядом. Как далеко? Если ты живешь где-нибудь у черта на куличках и мне каждый день придется выслушивать оправдания, почему ты опоздала, то лучше давай прямо сейчас избавим друг друга от лишней мороки…

– Я живу в Гринвич-Виллидже.

– Тогда у тебя нет причин опаздывать. Никогда.

– Да, но… эм…

– Но что? Собеседование окончено. Можешь проваливать ко всем чертям. Мне еще нужно собрать пазл и пострелять по тарелочкам. Так что, если ты не против…

Я молчала, и Ной склонил голову набок.

– Юмор бедного слепца не по тебе? Я еще поработаю над ним.

Ной оставался сидеть в кресле, хотя я видела: ему не терпится уйти. Я чувствовала, что он не хочет при мне идти на ощупь, отказывается показывать и признавать свою слепоту.

– Ну? – рыкнул он. – Что?

– Думаю, нам стоит позвонить Люсьену.

– Зачем? Я с тобой закончил. Можешь обсудить с ним детали и подписать бумажки позже. Сейчас тебе лучше убраться поскорее из моего дома, пока я не передумал тебя нанимать.

– Просто… позвони ему. Или я позвоню сама.

Ной, вновь неприятно ухмыльнувшись, отмахнулся от меня и вынул из кармана штанов странного вида телефон.

– Позвонить Люсьену.

Я сидела, нервно теребя в ожидании руки. Радость от получения работы, хотя признаться, что в этот самый момент я не особо-то и радовалась, омрачалась еще и тем, что Ной был в десяти секундах от срыва.

– Люсьен, – гаркнул он в трубку. – Я закончил собеседовать… Не помню, как там ее зовут, но она отказывается уходить, пока я не поговорю с тобой. Ты в курсе почему?

Глаза Ноя расширились на сказанное Люсьеном, красивые черты лица исказились от ярости.

– По-моему, я совершенно ясно выразился по этому поводу. Множество раз! – Пауза. – Нет. Ты по-английски не понимаешь? Je vis seule et c’est[19], и это не обсуждается. Vous m’entendez[20]? Не обсуждается, черт тебя подери! – Ной ткнул на кнопку в телефоне и бросил его на колени. – Убирайся, – велел он мне, опустив взгляд.

– Эм… Люсьен…

– Вон!

Я вздрогнула и поднялась. В эту секунду на мобильный пришло сообщение от Люсьена.

«Уже иду».

Я не собиралась сидеть тут и ждать его. Спустившись по лестнице вниз и оставив Ноя беситься в одиночестве, я встретила Люсьена на улице за дверью. На его лице было написано беспокойство.

– Шарлотта, надеюсь, он не сделал и не сказал ничего непростительного?

– Нет, но он в бешенстве. Нужно было сказать ему о моем проживании раньше.

– Я все улажу. Он тебя нанял?

– Да, но я что-то не в восторге, – фыркнула я. – Он обращался со мной, как с букашкой под своей ногой, но ненависти не выказывал. Однако он возненавидит меня, Люсьен, и уволит еще до начала работы.

– Это невозможно, – пожилой джентльмен по-доброму погладил меня по щеке. – Подожди меня здесь, пожалуйста. Десять минут.

Кивнув, я села на крыльце и, несмотря на теплый полдень, зябко обняла себя за плечи. И просидела так ровно десять минут. В какой-то момент мне показалось, что я слышу доносящиеся из дома крики, но я могла ошибаться – на улице было слишком шумно.

Наконец на пороге появился Люсьен. Его лицо было напряженным, однако по ступенькам он спустился с яркой улыбкой на лице.

– Все хорошо, ma chere. Первый этаж приберут, чтобы ты могла переехать сюда в выходные и в понедельник приступить к работе. Или тебе нужно больше времени, чтобы уведомить своего арендодателя и работодателя?

– Нет, не нужно, – ответила я. Душу охватило радостное волнение, несмотря на ужасное окончание собеседования с Ноем. Неужели это происходит на самом деле? Паршивые жилищные условия, ужасная работа, отчаянные усилия, чтобы держаться на плаву, – все это осталось в прошлом. По крайней мере, на какое-то время.

– Так что случилось? – спросила я Люсьена по дороге назад. – Ной теперь не против, чтобы я жила в его доме?

Он натянуто улыбнулся.

– Не то чтобы не против, но, уверен, он привыкнет к этой мысли.

Я закусила губу.

– Ради этой работы мне придется многое бросить. Я, конечно, рада избавиться от всего этого, но как только я это сделаю, назад пути не будет.

– Он тебе и не понадобится. Родители Ноя предъявили ему ультиматум, который я ему передал: позволить помощнику проживать вместе с ним или самому лишиться возможности проживать в этом доме.

– Значит, шантаж, – фыркнула я. – Неудивительно, что он взбешен.

Улыбка Люсьена погасла.

– Это для его же блага. Ты здесь, моя дорогая, для его же блага.

– Но наше собеседование прошло из рук вон плохо.

Люсьен остановился и серьезно посмотрел мне в глаза.

– Пока Ной не научится жить как слепой, а не как человек, который когда-то был зрячим, ему всегда нужен будет помощник. Его родители это понимают, я это понимаю, и Ной это тоже понимает. – Он улыбнулся и похлопал меня по руке. – И сейчас я безумно рад, что его помощником будешь ты.

Я выдавила слабую улыбку. Хотя бы кто-то из нас этому рад.

* * *

В поезде, по дороге в Гринвич, я прокручивала случившееся в голове, и все мои опасения блекли от предвкушения сказать Эмили, что я больше не буду снимать комнату в квартире. Больше никаких вечеринок, никаких выжиданий, когда же освободится ванная, никаких пробуждений под звуки плотских утех. Я буду свободна от всего этого, и у меня будет достаточно времени и денег, чтобы попытаться снова найти свою музыку.

Моя музыка.

Моя скрипка.

Я забыла скрипку у Ноя.

Я никогда не оставалась без своей скрипки, никогда. Это «Самуэль Истмен», совсем не дешевка. Родители много работали, чтобы скопить денег на нее и подарить мне четыре года назад в качестве подарка на поступление в Джульярд. Меня охватила неконтролируемая паника.

Ной не увидит ее. Что если он споткнется об нее и разозлится? Он и так в ярости. Что если он так рассердится, что выбросит ее в окно? Или вздумает поиграть на ней и порвет струну?

Подобное, скорее всего, маловероятно, но я не могла оставить там свою скрипку. Придется возвращаться.

– Дерьмо, – пробормотала я.

Сидящая рядом леди кивнула:

– Дорогуша, я слышала это.

Глава 8

Шарлотта

Я нажала на звонок, все еще пытаясь восстановить дыхание после забега от метро. Ной не ответил. Я ждала, и ждала, и ждала.

Позвонила снова. И еще раз. Уже нацелилась четвертый раз нажать на звонок, когда заработал домофон.

– Что? – злобно рявкнул Ной.

Я поморщилась. Второй дозы фирменного очарования Ноя совсем не хотелось, но мне нужна моя скрипка. Я редко прикасалась к ней в последнее время, но мне становилось дурно от одной мысли быть вдали от нее.

– Это я, Шарлотта. Я оставила в гостиной скрипку.

– Оставила что? – ответа Ной не ждал. – На кой черт ты притащила сюда скрипку?

– Люсьен попросил.

– Он что, впадает в маразм?

Я немедленно ощетинилась. Удивительно, как быстро Люсьен стал важен для меня.

– Сделаю вид, что не слышала этого.

– А подождать не судьба?

Я насупилась. Он это серьезно?

– Это займет пару секунд. Я войду и тут же выйду.

После короткой паузы дверь открылась.

Я вошла и взбежала по ступенькам на второй этаж, собираясь взять скрипку и сразу уйти… и еще, может, мельком взглянуть на свое будущее жилье. Я также ожидала, что Ной будет у себя, не желая общаться со мной, но вместо этого обнаружила его в гостиной, на последних трех ступеньках, ведущих на третий этаж. Ной сидел, свесив руки с колен и опустив взгляд. На меня он его не перевел.

– Эм… привет.

Я решила, что могу смотреть на него в упор сколько угодно, пока жду ответа, поэтому без всякого стеснения таращилась. Боже, он словно произведение искусства. Грубое, неприветливое и сердитое произведение искусства.

Через какое-то время я осознала, что Ной и не думает отвечать. Заметив на полу возле дивана скрипку, а на его подлокотнике синий нейлоновый дождевик, я нахмурилась. Ной выгнал меня из дома, и я, как побитый щенок, поспешила удрать, позабыв обо всем на свете.

«Больше не позволю ему так действовать на меня», – пообещала я самой себе и чуть из кожи не выпрыгнула, когда Ной заговорил.

– Неплохой план придумали.

– Я не знала ничего о…

– Не утруждай себя извинениями, – зарычал он. – Спасибо тебе и Люсьену за львиную долю снисхождения. За потерю моего времени на собеседование, результат которого был и так предрешен.

– Забавно, но я могу то же самое сказать о тебе.

Ной недоуменно моргнул и поискал меня глазами, расширившимися от удивления.

– И как же ты это поняла?

– Ты не проводил никакого собеседования. Не задавал мне никаких вопросов, не спрашивал о моей квалификации или рекомендациях. Я сомневаюсь, что ты знаешь мое имя. Ты просто перечислил мои обязанности, и все.

– И к чему ты это?

Я надела дождевик и скрестила руки на груди.

– К тому, что тебе было совершенно не важно, кто перед тобой сидит. Подобное «собеседование» ты проводил уже раз шесть, вероятно с мыслью, что человек перед тобой бросит работу через несколько недель.

Ной усмехнулся.

– Пока шесть из шести.

– Шесть из семи, – поправила его я. – Может, тебе и все равно, какие трудности ты доставляешь Люсьену каждый раз, когда ему приходится искать тебе другого помощника, а мне – нет. Он мне небезразличен, и ради него я постараюсь стать тебе хорошим помощником.

– Ну да, – фыркнул Ной. – А зарплата и бесплатное проживание, конечно же, не имеют к этому никакого отношения.

– Имеют, ты прав. Для меня они немаловажны. До этой выпавшей мне возможности я словно бегала на месте. Многое сейчас стоит на кону, – твердо сказала я, – так что можешь язвить и ворчать на меня сколько угодно, я никуда не уйду. Честно тебя предупреждаю.

В воцарившейся тишине я подумала, что, вероятно, перешла черту или что он поднимет меня на смех. Он ведь может подождать с недельку и уволить меня, сказав Люсьену, что я не справилась с работой. Чувствуя себя глупо, я ждала, пока Ной заговорит, ждала насмешек и издевок.

Вместо этого Лейк наклонил голову и свел брови.

– Ты всегда так честна?

– Ну… да. Я не хотела грубить тебе, – я переступила с ноги на ногу.

– Честность лучше притворства, будто все вокруг чудесно и прекрасно, и уж куда лучше жалости.

– Поэтому ты всем грубишь? Чтобы тебя не жалели?

– Но ведь действует?

– Не на всех, – мой голос смягчился. – Я… я знаю о твоем несчастном случае. Люсьен рассказал мне, и я…

Ной поднял руку, обрывая меня на полуслове. В его голосе еще слышалась толика сарказма, но еще сильнее улавливались усталость и глубокое горе.

– Не вижу ни единой причины для обсуждения случившегося, а ты?

– Нет, – покачала я головой.

– Ты будешь жить на первом этаже, – вяло сказал Ной. – Я – на третьем. Если дело не касается твоих обязанностей, лучше меня не трогай. Второй этаж тоже в твоем распоряжении, если захочешь. Я редко сюда спускаюсь. Но это не значит, что ты можешь приводить сюда друзей и устраивать вечеринки. Я запрещаю это. Это все еще, черт возьми, мой дом.

– Хорошо, никаких проблем, – отозвалась я и, шокированная, уставилась на поднявшегося Ноя.

Мама дорогая! Я знала, что он высокий, но не до такой же степени, не под два метра ростом. Я всего сто шестьдесят. Если бы мы танцевали медленный танец, то даже на шпильках я доставала бы ему только до подбородка.

Танцевали? Откуда это взялось? Я захлопнула отвалившуюся челюсть и пронаблюдала за тем, как Ной медленно прошел в гостиную. Он держал руки опущенными, изо всех сил пытаясь выглядеть обычно, пока не уткнулся бедром в спинку кресла, на котором ранее сидел. Ной обошел его и сел.

Мое сердце слегка заныло – не из-за его слепоты, а из-за того, как усиленно, но тщетно он пытается делать вид, что ее не существует.

– Моя интуиция подсказывает мне, – произнес Ной. – Ты смотришь на меня?

– Да. Ты намного выше, чем я ожидала.

Он, естественно, не удержался от очередной насмешки.

– Я выше, чем ты думала, моложе, чем ты думала, а вот ты остаешься для меня загадкой. Давай разрешим ее. Как ты выглядишь?

– Прощу прощения? – остолбенела я.

– Это сложный вопрос? И присядь, пожалуйста, – Ной потер уголок глаза. – Я не знаю, куда направлять взгляд при разговоре с тобой. Помоги мне с этим, чтобы я не промахивался.

Я опустилась на диван. Собеседование, часть вторая. Пульс слегка участился. Ясное дело, этот разговор будет существенно отличаться от предыдущего.

– Ты хочешь знать мою внешность?

– Думаю, это справедливо при наших обстоятельствах?

– Полагаю, что да.

Услышав в моем голосе мягкость, Ной решил не давить на меня.

– Если тебе самой трудно себя описать, давай я помогу. Цвет волос?

– Эм… каштановый.

– Каштановый, – Ной почесал подбородок. – Господи, и это я слепец. Темный? Светлый? Какой он на солнце? Отдает в красное или в золото? Или это просто дурацкий скучный коричневый цвет?

– Светло-каштановый. Особенно на солнце.

– С легкой рыжиной, значит. Волосы длинные? Короткие?

– До плеч. Обычно я их закалываю, так как они густые и непослушные.

– Очаровательно. Глаза?

Я сложила руки на груди.

– Синие.

– Просто синие?

– Просто синие, хотя это и грубо с твоей стороны.

Ной вздохнул и провел рукой по своим темным волосам.

– Я помню краски и цвета. Множество. Все их комбинации, оттенки и полутона. Когда ты говоришь «синий», я не представляю, какой именно оттенок ты имеешь в виду.

– Синий с легким серым оттенком.

– Аллилуйя! Кожа?

– Да, кожа у меня есть, – тихо рассмеялась я. Ной поморщился. – Вопрос был смешным.

У него дернулся уголок губ, но он ничего не сказал.

– У меня светлая кожа с горсткой веснушек. Я могла бы загореть, будь у меня на то время. Но его нет, и я уж молчу о том, что Нью-Йорк не славится пляжами с белым песком.

– Это точно.

На лице Ноя появилось отсутствующее выражение. Видимо, он вспомнил настоящие пляжи с белым песком, на которых бывал в своей «другой жизни». Я мысленно подметила, что лучше бы мне следить за своим языком. Но потом Ной открыл рот, и любое сочувствие к нему тут же улетело в окно.

– Рост, вес, сложение? Мне кажется, ты не полная, но маленького роста. Ты мелкая?

Я снова сложила руки в защитном жесте.

– Мое сложение к делу не относится, и спрашивать о нем крайне нетактично.

Ной резко рассмеялся.

– Ой, не обольщайся. Судя по всему, у меня пострадала не только черепушка, но и член, поэтому не бойся, что я буду к тебе приставать.

Я распрямила плечи.

– Мой рост сто шестьдесят сантиметров, и это все, что тебе нужно знать. И не заводи со мной разговоров о членах – пострадавших или нет. Я теперь твой наемный работник, и это считается сексуальным домогательством.

Он смутился, чем поразил меня.

– Как скажешь.

Последовало молчание. Ной, похоже, чего-то ждал. У меня появилось чувство, что, несмотря на вечно хмурое выражение лица, он получал удовольствие от нашей беседы.

Что ж, от меня не убудет, если я сама с ним заговорю. И потом, пора начинать отрабатывать зарплату.

– Так ты читал «Таинственный сад»?

– Что?

– Ты упомянул девочку, навещавшую больного мальчика. Ты ведь имел в виду «Таинственный сад»?

Ной пожал плечами.

– Я давно читал эту книгу.

– Ты всегда любил читать?

– Да. Тебя это удивляет?

– Немного.

– Почему? Потому что я был тупым спортсменом, любившим бросаться со скал?

– Возможно, – призналась я и отметила про себя, что предвзятое мнение у меня сложилось еще и из-за его привлекательной внешности. Никогда бы не подумала, что такой красавец будет читать книги, тем более классику. От стыда у меня запылали щеки.

– Если не читать много, заниматься писаниной вряд ли получится, а я писал статьи и делал фотографии. Для журнала, – на его лице промелькнула боль. – Какого хрена я распустил язык? Проехали. Разговор окончен. Можешь идти. И не забудь свою чертову скрипку.

– Не забуду, – меня охватил странный приступ разочарования. Я взяла футляр со скрипкой и поднялась.

– Для чего Люсьен просил тебя ее принести?

– Не знаю. Может, подумал, что ты захочешь послушать, как я играю. Он сказал, что, возможно, ты не услышишь мою игру наверху, хотя я буду практиковаться каждый день.

– Возможно, не услышу? – рыкнул Ной. – Я все слышу. Ты будешь заниматься каждый день? Хорошо играешь? Или мне будет казаться, будто кого-то режут или тянут кота за хвост?

– Я играю с пяти лет, – возвела я глаза к потолку, – и в прошлом году закончила Джульярд. Плохой мою игру точно не назовешь.

– А для чего практикуешься? Для прослушиваний в какой-нибудь крутой оркестр? В таком случае работа здесь лишена всякого смысла, не находишь?

– Нет, нет, я не хожу на прослушивания. Я не… Мне нужно практиковаться, чтобы не потерять навык.

Ной сузил глаза, направленные влево от меня.

– Что ж, давай.

– Что давать? – обомлела я.

– Сыграй что-нибудь.

– Оу. Я сейчас почти не играю перед людьми.

Он склонил голову набок.

– Ты выкинула сорок тысяч в год на обучение в школе, где тебя учили выступать перед людьми, чтобы не делать этого?

– Я выступаю в редких случаях.

– Сейчас как раз такой. Давай послушаем тебя.

– Ты серьезно?

– Я ведь сам об этом попросил?

– Скорее потребовал. Ладно, – я снова села. – Что хочешь услышать?

– Удиви меня.

Я открыла футляр, достала скрипку и приложила к подбородку. В голове пронеслась сотня музыкальных произведений. Я коснулась смычком струн, решив сыграть двадцать четвертый каприс Паганини. Это невероятно сложное произведение, и, хотя красоваться не в моем стиле, мне хотелось стереть с лица Ноя сомнения и самодовольство.

Однако ни с того ни с сего из моей скрипки полилось адажио Моцарта к концерту № 5.

Я играла, и звуки, пламенные и тягучие, заполняли собой всю гостиную. Я была лишь сосудом для этой музыки и словно со стороны наблюдала за тем, как пальцы вибрируют, а смычок скользит по струнам. Подобное ощущение я не испытывала с прослушивания для квартета «Весенние струны». Я думала, что утратила его навсегда, но здесь и сейчас…

Прежде чем мелодия изменила темп на более интенсивный, я оборвала ее, дав последней нежной ноте ненадолго повиснуть в воздухе. Сердце колотилось как сумасшедшее, и я смотрела на смычок, удивляясь тому, что его держит моя рука.

Я перевела взгляд на Ноя. Он сидел совершенно ошеломленный.

– Почему ты остановилась? – в его голосе слышалась лишь тень обычной горечи.

Не в состоянии говорить, я молча вернула скрипку в футляр.

– Мне пора уходить.

– Шарлотта?

– Что? – обернулась я.

– Ты должна чаще играть для других.

Мне нечего было сказать на это. Я чувствовала себя странно уязвимой и преданной той музыкой, которая впервые за год вышла из-под моих рук. Я застегнула дождевик.

Ной повернулся к выходящим на улицу окнам.

– На улице дождь? Я его не слышу.

– Нет, дождя нет.

– Тогда зачем тебе дождевик?

Я опустила взгляд на рукав.

– Как ты узнал?

Ной снова помрачнел, голос ожесточился.

– Я слышу шорох нейлона. Неважно, иди.

Шорох нейлона. Ничего себе.

– Хорошо. Увидимся в понедельник, – я поморщилась. – То есть я вернусь в понедельник. Ровно в восемь утра.

И почти дошла до ведущей вниз лестницы, когда Ной ответил:

– Увидимся, Шарлотта.

Глава 9

Шарлотта

Рабочая неделя пролетела быстро, и в субботу я завербовала Энтони, Мелани и Эрикисэма помочь мне переехать. Впятером мы быстро с этим управились и уже к обеду перевезли мои скромные пожитки на первый этаж дома Ноя. Из уважения к нему я не пустила никого на второй этаж и ограничила все разговоры о нем до той минуты, пока мы не закончили с делами и не устроились в местной закусочной с пиццей.

– Так странно, что он не какой-то безумный старик, – сказал Энтони. – Я думал, затворниками становятся в довольно преклонном возрасте, лет так с шестидесяти пяти.

– Он не затворник, не прямом смысле этого слова. Он просто пытается привыкнуть к своей слепоте. Случившееся с ним ужасно, и он столько всего потерял…

– Надеюсь, ты будешь осторожна, – заметила Мелани. – Ты толком не знаешь этого парня, но при этом собираешься жить в его доме?

– С ним мне ничего не грозит, – ответила я. – И у меня замок на двери в спальню. Буду запираться, – успокоила я подругу, хотя знала, что мне это не понадобится. Ной тот еще грубиян, но он неопасен. Я это чувствовала, но объяснить не могла, поэтому даже не пыталась.

Мы поболтали об обязанностях на моей новой работе и о том, как «Счастливая семерка» и «Аннабель» теперь будут обходиться без меня. И там, и там все устроилось просто отлично. В ресторане две мои смены взял Харрис и одну – Клара. В баре, по словам Эрикисэма, Дженсон нанял «потрясную блондинку», которая, видимо, была их ожившей мечтой.

– Мы любим тебя, Шарли, – сказал Эрик, – но эта цыпочка… – он присвистнул.

– Работа барменом не для тебя, – более дипломатично добавил Сэм. – Ты всегда делала это с таким видом, словно у тебя есть более важные дела. Так что тут все стороны выиграли, да?

Хотелось надеяться, что он прав. Работа с Ноем может оказаться как раз тем, что мне нужно, а может обернуться кошмаром. Я слабо улыбнулась.

– Потом скажу тебе, да или нет.

Энтони проводил меня до таунхауса.

– Ты ведь позвонишь мне, если что не так?

Я обвила руками его шею, и он заключил меня в объятия.

– У меня все будет хорошо.

– В ресторане без тебя будет отстойно, – на темном лице Энтони сверкнула усмешка. – Нет, не так. Там всегда отстойно, а теперь будет еще хуже. Обещай, что будешь навещать меня.

– Шутишь? Ной столько заказывает там, что тебе покажется, будто я никуда и не уходила.

– Я это переживу.

Обняв друга еще раз, я со щемящим сердцем проводила его взглядом. Я познакомилась с Энтони, когда еще не отошла от двойного удара: потери Криса и предательства Кита. И уже не в первый раз жалела о том, что не встретила его до Джонстона или вместо него. Но люди занимают в нашем сердце определенное место, и попытки втиснуть их в другое принесут лишь страдания и боль. Мы с Энтони – друзья и ими останемся.

* * *

Дома, в своем новом жилом пространстве, я улыбалась так долго, что мои щеки заболели. Моя комната была размером с гостиную в прошлой съемной квартире. В ней хватало места не только для кровати, но и для стола, комода и двух тумбочек, купленных мною на уличной распродаже. По другую сторону от коридора находилась ванная комната с ванной и душевой и гостиная, окна которой выходили в маленький уютный дворик. Последний представлял собой огороженный забором травянистый пятачок с крохотной террасой. Больше там ничего не было, но какая разница? Это же зеленая зона в городе, а если мне захочется большего, то Центральный парк всего в пятнадцати минутах ходьбы в восточную сторону. Если же придет в голову посмотреть на воду – Гудзон прямо под рукой, на западе, в пяти минутах ходьбы.

«Уверена, из спальни Ноя открывается потрясающий вид на реку», – подумала я, и сердце тут же кольнуло. Какой бы вид там ни был, Ной его не видит.

Я плюхнулась на постель и позвонила в Монтану. Мама ответила на втором гудке.

– Шарлотта? Все хорошо?

Этими словами она встречала любой мой звонок после смерти Криса и произносила их с притворным радостным воодушевлением. Когда ты потерял одного из двух детей, наверное, сложно не зациклиться на том, кто остался.

– У меня все в порядке, мам. Даже отлично.

Я рассказала ей о своей новой работе и бесплатном проживании. Мама множеством междометий показывала, что слушает меня, но я знала: она не вполне со мной. Ее пичкали лекарствами, и мне повезло пообщаться с ней в момент «просветления».

– Как папа?

– Что? О, нормально. На работе. Милая, все это звучит замечательно, но как же твоя музыка? Ты подумываешь о прослушиваниях?

– Пока еще нет, мам. Я сейчас ищу покоя и тишины. И возможно, больше денег. Кстати, об этом, я могу прислать тебе небольшую сумму.

Я ненавидела предлагать деньги так же сильно, как и просить их. Мы не бедствовали, но и не жили в роскоши. И так как маме пришлось уйти с работы два месяца назад, я подумала, что с финансами дома туго.

Однако она отказалась от денег, и я почти видела, как она махнула при этом рукой.

– Да ты что, не надо. Ты много работаешь, поэтому отдыхай, когда есть время. Домой в скором времени собираешься заглянуть?

От одной мысли об этом меня прошиб холодный пот. Видеть надгробие Криса и понимать, что он где-то там, а не с нами – улыбающийся, глупо шутящий, самый лучший из всех, кого я когда-либо знала…

Я закусила губу.

– Если я нужна тебе, мам, я приеду.

– Нет, думаю, лучше не суетиться и не поднимать шум.

Глаза защипало от слез. Мама говорила как маленькая старушка. За этот год она постарела на десять лет.

– Как пожелаешь.

– Просто наслаждайся своей новой работой и новым жильем. И не тяни со звонками нам, хорошо?

– Хорошо. Я люблю тебя, мам. И папу.

– Я тоже люблю тебя, Шарлотта. Больше, чем землю, море и небеса над головой.

По моим щекам текли слезы. Эти слова мама говорила нам с Крисом, когда мы были маленькими.

– И я тебя, мам.

Я подождала, чтобы она первой повесила трубку. Никогда больше не буду той, кто первой закончит наш разговор. Мама сама должна решить, когда и как мы его завершим, тогда ей не придется слышать тишину там, где только что раздавался мой голос.

Пусть это и малость, но я могла сделать это для нее.

* * *

В субботу Люсьен совершил со мной экскурсию по верхним этажам таунхауса. Я поднялась за ним по лестнице, которая вела в коридор, идущий перпендикулярно ступенькам.

– Дальше по коридору справа маленькая гостевая ванная, а за ней гостевая спальня. От тебя требуется лишь иногда протирать в ней пыль и проветривать ее. Ни ванной, ни спальней никто не пользуется.

Слева холл был длиннее. Люсьен открыл дверь в комнату, похожую на кабинет. Она была заставлена оборудованием для тренажерного зала, у окна стояла беговая дорожка. Окно выходило на стену соседнего здания, но комнату заливал яркий солнечный свет прекрасного весеннего дня.

– Не переставляй тут ничего, гантели или что-то еще, – заметил Люсьен с улыбкой. – Лучше возьми за правило не переставлять вещи без его ведома.

– Конечно.

Справа находилась небольшая прачечная с самой современной техникой.

– Покупай только нейтральные моющие средства, без ароматизаторов, и никогда не используй кондиционер. Ной очень чувствителен к запахам, поэтому, пожалуйста, не душись. И не зажигай благовония и ароматические свечи. Свои вещи тоже стирай тут. Ни к чему тебе ходить в прачечную, когда у нас столько техники.

Я вцепилась в его руку в притворном шоке.

– Больше не надо собирать четвертаки и тащить сумки с одеждой по улице? Люсьен, ты святой!

– Чем больше мы облегчим тебе жизнь, тем лучше.

Он, конечно же, хотел сказать несколько другое: «тем дольше ты тут пробудешь». Я подписала договор на год, но знала, что Люсьен расторгнет его, если работа станет для меня невыносимой.

Дальше по коридору располагалась хозяйская спальня. Комната Ноя. Дверь была слегка приоткрыта, и, судя по полумраку в ней, шторы внутри задернули.

Постучав, Люсьен распахнул дверь.

– Ной? Я привел Шарлотту.

Комната была огромной и изысканно обставленной, ее центральным элементом была двуспальная кровать современного дизайна с балдахином, застеленная бежевым пуховым одеялом. Навеса как такового не было. Четыре стойки соединялись с балками, образовывавшими каркас в форме куба, и с одной из них свисала белая длинная ткань, обмотанная за верхний угол.

Напротив кровати на стене висел телевизор с плоским экраном – сборник пыли. По бокам от него находились две гардеробные. «Женская и мужская», – предположила я, так как дом принадлежал родителям Ноя. В конце комнаты нашлось место и для гостиной зоны: у большого окна стояли столик и два мягких французских кресла. Вид из окна, должно быть, был фантастическим, но его закрывали плотные шторы. На фоне свежей бежевой современной комнаты эти шторы были черным пятном, полностью отрезающим находящийся за окнами мир.

Ной сидел в одном из кресел, спиной к нам, опустив плечи. У него в ушах торчали наушники, белый провод тянулся к серому устройству, похожему на специализированный портативный CD-плеер.

Люсьен улыбнулся.

– Он читает, – в его голосе слышалась легкая грусть. – Ной, allô[21]! – уже громче позвал Люсьен.

Ной не обернулся, но снисходительно махнул рукой, давая понять, что знает о нашем присутствии.

– Наверное, слишком увлекся книгой, иначе отложил бы ее и поприветствовал тебя надлежащим образом, – криво улыбнулся Люсьен.

Я тоже ответила ему насмешливой улыбкой.

– О да, я в этом уверена.

Люсьен подвел меня к гардеробной по левую сторону от телевизора, и я бросила взгляд на Ноя. Он был одет в черную футболку и серые спортивные штаны. Я скользнула восхищенным взглядом по его длинным ногам и рельефным мускулам на руках. Жаль, что он сидел согнувшись, положив локоть на стол и прикрыв ладонью глаза, словно в глубоком раздумье.

Мне ужасно не нравится слово «измученный», оно звучит слишком мелодраматично, но Ной выглядел именно так. Его тело создано для того, чтобы покорять океаны и лыжные склоны, а не для того, чтобы горбиться в темных комнатах.

– Тут у нас настоящий хаос.

Я оторвала взгляд от Ноя и присоединилась к Люсьену, вынужденная согласиться с его замечанием. Вещи торчали из ящиков, валялись на полу и едва держались на вешалках.

– Почти все нуждается в стирке, – сказал Люсьен. – Может, назначим понедельник днем стирки?

Я кивнула. В гардеробной царил бардак, но она почему-то завораживала. Воздух пропитался запахом дорогой одежды и ароматом одеколона. По обе стороны гардеробной висели шикарные костюмы, брюки и рубашки, которыми, похоже, не пользовались.

Я последовала за Люсьеном в ванную, располагавшуюся на противоположном конце комнаты, как и окна. Та оказалась огромной, просторной и самой красивой и уникальной из всех, что я когда-либо видела. Она была отделана модными яркими красками: галечная плитка на стенах в гигантской душевой и вокруг большой ванны была сине-зеленой расцветки, а двойные раковины обрамлял желтый мрамор. Если бы не груда валявшихся на полу полотенец и остатки зубной пасты в раковине, то эта ванная выглядела бы как картинка из журнала «Дом и сад».

– Ничего себе! Впервые в жизни вижу желтый мрамор.

– Миссис Лейк постоянно переделывает что-то в доме по своему вкусу. Фантазии у нее не занимать, – объяснил Люсьен. У него зазвонил мобильный. – Подожди минутку, пожалуйста, – поднял он палец.

Люсьен вышел, чтобы ответить на звонок… и спустился на второй этаж. Морщась, я оглядывала свинство в ванной, не горя желанием все это вычищать, и тут Ной заговорил. От неожиданности я подскочила на месте.

– Я нанял службу уборки, – произнес он со своего места у зашторенных окон. – На тебе только стирка, еда и мои поручения.

– О. Я думала, уборка тоже на мне, – я вышла в спальню. – Думала…

– Ты ошиблась.

– Хорошо. Но… почему?

– Ты хочешь мыть туалеты?

– Эм… не очень.

Ной хмыкнул и пожал плечами, словно я сама ответила на свой вопрос. Он слегка развернулся, так что его красивое лицо теперь было обращено в профиль ко мне. Взгляд уперся в стену, один наушник торчал в ухе, другой свободно висел. Я начала осознавать, как много мы улавливаем по глазам других людей, по выражениям их лиц, по тому, как они смотрят на тебя. Ной не мог видеть меня, и я терялась в догадках, что мне делать дальше.

– Что ты слушаешь? – небрежно спросила я. – Книга интересная?

– Достаточно интересная. Экскурсия закончена, – он повернулся ко мне спиной и нажал кнопку на своем устройстве. Наушник вернулся на место.

По всей видимости, у Ноя свои фирменные намеки.

Люсьен закончил разговор, и я рассказала ему о нанятой Ноем службе уборки.

– Я думала, это входит в мои обязанности.

Заигравшая на губах Люсьена улыбка озарила все его лицо.

– Это была идея Ноя, ma chere, и я в восторге от нее. Я уже не говорю о том, с какой молниеносной скоростью он привык к мысли, что ты будешь здесь проживать, – Люсьен довольно покачнулся на пятках. – Если это не прогресс, то я не знаю, как это назвать.

Я нахмурилась.

– Но зачем платить кому-то еще? Почему не позволить мне это делать?

Люсьен выгнул свои кустистые седые брови и скромно пожал плечами:

– Je ne sais pas[22]. Он на этом настаивал. Самое поразительное в этом то, что зарплату тебе платят Лейки, а службу уборки Ной будет оплачивать из собственного кармана.

– Как? – я недоуменно потерла лицо. – У него даже нет работы.

Люсьен понизил голос:

– Пока Ной работал на журнал «Планета Х», многие его расходы они брали на себя. Вследствие этого он скопил приличную сумму денег. Если честно, он, наверное, вообще не тратился.

– Умно.

Люсьен задумчиво почесал подбородок.

– Нет, я ошибся. Одну покупку он все же сделал. Старая машина, «Шевроле-Камаро» 1968 года. Черная, с белыми вставками, если я правильно помню. Вы, американцы, зовете ее «маслкар» или «хот-род». Он восстановил этот автомобиль и вернул ему былую мощь и великолепие. Гонял на ней время от времени, заставляя свою маму переживать за него снова и снова. Ной всегда любил скорость, и эта машина, как мне говорили, была любовью всей его жизни.

– Где она сейчас?

– Стоит в гараже во Флориде. Я как-то завел с Ноем разговор о ее продаже. Всего раз, – Люсьен многозначительно поднял бровь.

Я могла только представить, как прошла эта беседа, но понимала, почему Ной держится за эту машину. Она для него вроде памятного сувенира о тех днях, когда опасность и скорость были его вторым «я». Теперь этот автомобиль спрятан где-то в темном гараже и никогда больше не поедет.

– Пора, моя дорогая, перейти к самой важной из твоих обязанностей.

Люсьен подал мне листок бумаги: рецепт, подписанный несколькими докторами. Внизу стояла моя фамилия в качестве уполномоченной пополнять запасы лекарств. В списке я увидела какие-то антидепрессанты. И лекарство, о котором я никогда не слышала.

– Это рецепт на все лекарства Ноя. Антидепрессанты он не принимает, поэтому купишь их, если только он сам об этом попросит, а вот последнее в списке ему необходимо. Оно от мигреней. Ною разрешено принимать небольшую дозу за один прием, так как лекарство очень сильное и вызывает привыкание, но оно должно быть куплено прежде, чем Ной опустошит предыдущий пузырек. – Люсьен вложил листок в мою ладонь. – Я подчеркиваю: эти таблетки всегда должны быть у Ноя под рукой! Мне страшно подумать, что может произойти, если они закончатся не вовремя и у него начнется жуткая мигрень.

Меня передернуло.

– Эти боли настолько ужасны?

– Они чудовищны, – глаза Люсьена затуманила грусть. – Помню, как Ной страдал, пока они не дали ему это лекарство. Кажется, ничто другое не способно унять ту боль, которая изводит моего бедного мальчика.

У меня пересохло в горле.

– И часто его мучают такие мигрени?

– Где-то раз в месяц. Главное – сразу принять нужный препарат, тогда страдания минимальны.

Я мрачно кивнула и взяла листок.

– Обещаю, буду тщательно следить за этим.

Люсьен пошел на выход. У входной двери он остановился, взял меня за руку и нежно ее похлопал.

– Я так рад тому, что ты будешь рядом с Ноем. Я живу в городе, но часто уезжаю по делам и всегда боюсь, как бы с ним не случилось беды в мое отсутствие. Впервые за эти три месяца у Ноя будет постоянная поддержка. Дай ему время, он потеплеет к тебе, и тогда возможно… – Люсьен не договорил, но его глаза засияли. – Надежда не покидает меня. Спасибо тебе, Шарлотта, за то, что ты тут.

Люсьен не хотел этого, но я почувствовала давление от его полной надежд улыбки и сердечных слов. Мне хотелось сказать ему: «Я не существую для Ноя, пока не понадоблюсь ему», и идея о том, что он потеплеет ко мне, так же маловероятна, как внезапно проскакавший по этому дому табун единорогов.

Но Люсьен смотрел на меня с такой добротой.

Я натянула улыбку.

– Уверена, мы замечательно поладим.

Глава 10

Шарлотта

В мой первый рабочий день меня наконец-то разбудил будильник, а не соседи по комнате, занимающиеся сексом за тонкими, как бумага, стенами. Душевую, мою душевую, никто не занял, и, сварив себе кофе на кухне второго этажа, я смаковала его в покое и тишине. Слушая уличный шум, я думала о том, что еще никогда Нью-Йорк не открывался для меня так, как сейчас. Я не купаюсь в деньгах, это уж точно, но впервые за долгое время могу сходить выпить с друзьями или посмотреть кино, не парясь о том, какую брешь проделаю в своем бюджете.

Я осмотрела свою одежду: джинсы и старую футболку. Вещи не в моем стиле. С другой стороны, бо́льшую часть дней я проводила в рабочей униформе. Даже не знаю, какой у меня на самом деле стиль. Теперь, когда я могу немного потратиться на себя, я это выясню. Но вначале нужно поработать, и хорошо.

По словам Люсьена, после реабилитационного центра в Уайт-Плейнс у Ноя нарушен режим сна. Неспешно попивая кофе, я прислушивалась, не раздастся ли наверху звук, дающий понять, что Ной встал и я могу подняться и собрать вещи для стирки. Тишина. Ни скрипа паркета, ни чего-либо еще. Мне полагалось заказать и забрать завтрак для Ноя до девяти утра. Я решила сначала разобраться с едой, а уже потом с одеждой.

Себе я приготовила простой завтрак: яйца с беконом, а потом отправилась за заказом. Каждый второй понедельник его брали для Ноя в маленьком кафе на Семьдесят пятой улице. Всего лишь слойка и латте. Я прошлась пешочком – пружинистым шагом и с улыбкой на лице, – наслаждаясь ярким весенним солнцем. Я никуда не спешила и не суетилась вокруг ресторанных столиков, надеясь на хорошие чаевые.

Вернувшись домой с завтраком для Ноя, я поднялась на третий этаж. Дверь в комнату Ноя была приоткрыта, но там стояла темнота. Я заглянула внутрь. Ной сидел там же, где и вчера, и в точно такой же позе: за столиком, в кресле у окна, сгорбленный и слушающий аудиокнигу с наушниками в ушах. Тяжелые плотные шторы не пропускали света.

Представшая перед глазами картина была настолько идентична вчерашней, что у меня мелькнула мысль, двигался ли Ной вообще. Однако одежду он сменил: черные штаны вместо серых и белая футболка. Теперь вся его жизнь заключается только в этом? В чтении книг? Даже не в чтении, а в прослушивании чужих голосов, которые произносят слова?

– Ной? – позвала я от двери. – Завтрак.

Он махнул рукой, не оборачиваясь, и я поднесла ему слойку с кофе. Ной не поднял на меня взгляд, когда я приблизилась, но он все равно бы меня не увидел. Я поставила кофе и маленький белый пакетик на столик.

– Справа от тебя, – сказала я немного громче, чем обычно.

– Хорошо, спасибо, – пробормотал Ной, не поднимая головы и не открывая глаз.

– Если ты не против, я соберу вещи для стирки.

Он нажал кнопку на своем устройстве и откинулся на спинку кресла. Склонив голову, он остановил свой взгляд на моем подбородке. Похоже, в его случае это можно расценивать как визуальный контакт.

– Ты собираешься всегда предупреждать меня о том, что приступаешь к выполнению своих обязанностей? – спросил Ной. – Может, будешь просто… ну, знаешь… делать их?

Я скрестила руки на груди, стараясь изо всех сил не принимать его слова близко к сердцу.

– Стирка займет некоторое время. Я буду ходить туда-сюда, поэтому хотела убедиться, что ты не против.

– Времени у меня уйма, – пробубнил Ной.

Рассудив, что, кроме подобных ответов, меня ничего не ждет, я пошла в гардеробную.

Если в спальне было темно, то в гардеробной стояла кромешная тьма. Я секунду постояла в ней, думая о том, что такой мрак теперь составляет весь мир Ноя. И он не сможет отыскать включатель на стене, как сейчас сделала я. Никогда. Я бы тоже злилась. Нет, не так – я была бы убита горем.

Я собрала разбросанные на полу вещи, не разбирая, какие из них грязные, а какие чистые. Лучше проглотить язык, чем спросить об этом Ноя. «Откуда ему об этом знать?» – осенило вдруг меня. Интересно, как он понимает, что надевает? Только на ощупь или как-то еще?

Полтора часа спустя, постирав, высушив и сложив одежду Ноя, я вернулась к нему в комнату. Ной все еще сидел в своем кресле, на столике перед ним лежали остатки завтрака.

Я прошла в гардеробную, но не стала класть вещи как попало, а разложила их попарно: спортивные штаны вместе с подходящими футболками. Довольная результатом, но испытывая некоторые сомнения, я повернулась к Ною. Он напряженно слушал книгу, упершись лбом в ладонь.

– Ной?

Он тяжело вздохнул и ткнул кнопку на устройстве.

– Теперь что?

– Хотела сказать, что закончила со стиркой, и показать, как сложила твою одежду. Я сделала это немного по-другому…

– Ты разложила мою одежду по-другому? – рявкнул Ной, сверкая ореховыми глазами.

– Просто… чтобы футболки подходили к штанам, – поспешно объяснила я. – Так тебе не придется думать о том, сочетаются ли они.

Он сузил глаза, и за пустым взглядом явно происходила бешеная работа мысли. Ной боялся того, что может выглядеть глупо из-за своей слепоты, в моем присутствии он старался совсем не ходить, поэтому меня не удивило, что он принял это маленькое изменение.

– Хорошо, – коротко кивнул он.

– Хочешь проверить?

– Обойдусь.

Несмотря на его пренебрежительный ответ, на душе у меня было хорошо. Маленькая победа опьянила меня, и я осмелела. Или меня подвел чересчур оптимистичный настрой.

– На улице прекрасный день. Не хочешь пройтись?

– Не хочу, – Ной вернулся к прослушиванию книги.

Нужно был оставить его одного, но я мешкала. В комнате было темно и затхло, ее не помешало бы проветрить. Но больше всего меня беспокоил недостаток света. Ною было все равно – чудный солнечный свет потерян для него навсегда. Но разве не приятно подставить кожу теплым лучам весеннего солнца?

– Уверен? Сегодня и правда замечательный день.

Я нашла шнур от штор и потянула. Плотный материал поднялся с громким шуршанием, и от этого звука Ной вздрогнул. Он резко развернулся и дернул наушники из ушей.

– Какого черта?

Поразительно, но Ной даже не моргнул от залившего его лицо яркого света. Он уперся ладонями в стол, его лицо перекосилось от ярости.

– Это твой первый рабочий день, – прорычал он. – Первый! И ты уже нарушаешь единственное гребаное правило, которое я просил тебя соблюдать.

Я застыла, сердце подскочило и билось где-то в горле. Я с трудом сглотнула.

– Прости… Я подумала, тебе понравится…

– Единственное, мать твою, правило. Ты забыла его?

– Нет. Я…

– Я просил тебя поднимать чертовы шторы?

– Нет, но…

– Не просил. Тогда какого хрена ты их подняла?

Ной встал на ноги и навис надо мной, уставившись на меня тяжелым взглядом. Он пытался просверлить во мне дырку, пригвоздить меня к месту.

Не теряя самообладания, я сложила руки на груди и постаралась ответить твердым голосом, насколько это было возможно:

– Мне показалось, тебе понравится ощущение теплого солнечного света. Здесь так темно и…

Он засмеялся – горько и неприятно.

– Правда? Знаешь что? – Ной прижал палец к виску. – Здесь тоже охренеть как темно.

– Слушай, я просто пытаюсь…

– Я знаю, что ты пытаешься сделать. Есть причина, по которой я требую не делать ничего, пока сам об этом не попрошу. Я не идиот. Ты подняла эти треклятые шторы не для меня. Ты сделала это для себя. Незачем делать для меня что-то, чтобы быть довольной собой. Жалость, как я уже понял, имеет разные виды и формы, и я знаю их все. Попытка была неплохая, но нет, спасибо. Выматывайся отсюда.

– Необязательно так грубить, – дрожащим голосом отозвалась я.

Ной поднял руки.

– Эй, я такой, какой есть, милая. Не нравится – уходи. Никто не держит тебя здесь силой. А если бы держал, так уж точно не я.

Мне хотелось бросить эту работу. Сильно. И я чуть не решилась на это.

– Ладно, – бросила я ему и опустила шторы, погрузив комнату в полутьму. – Доволен?

– Еще как, – кисло ответил Ной. – Надеюсь, больше этого не повторится.

– Не повторится, поверь мне, – я пересекла комнату быстрым шагом.

«Да пошел он! – возмущалась я, сбегая по лестнице вниз. – Я не только из жалости это сделала. Сегодня действительно потрясающий день, и прятаться от него – преступление».

Однако я осознала, что Ною наплевать на мои чувства и мнение, и если я не выучу этот урок, то и месяца тут не продержусь.

Когда я позже поднялась в комнату Ноя, чтобы принести ему обед, то обнаружила его на прежнем месте: у окна за столом. Темнота в спальне сгустилась. Я оставила обед на столе, не перемолвившись с Ноем и словом. Меня тревожило это, все это. Полумрак, аудиокниги, еда навынос и то, что Ной столько времени не жил, а скорее существовал в таком крохотном мирке.

Но больше всего меня тревожили свои собственные чувства: почему меня так волнует все это и почему мое сердце не на месте?

Глава 11

Шарлотта

– Он ненавидит меня.

Мелани оторвала взгляд от пальто из искусственного меха под леопарда, который внимательно рассматривала.

– Уже? Всего неделя прошла.

В воскресенье, мой выходной, мы с Мелани решили прогуляться пешком от ее дома на Гринвич-Виллидж к Лафайетт-стрит: хотели пройтись по магазинам и пообедать. Мы разглядывали забитые битком вешалки в магазине винтажной одежды Screaming Mimi’s, так как я надеялась оживить свой гардероб.

– Он возненавидел меня не за неделю, а за день.

Мелани рассмеялась.

– Что ты такого натворила?

– Подняла шторы на окнах.

– Всего-то? Похоже, этот парень тот еще придурок.

Я поникла.

– Он не настолько плох, – я постаралась сказать небрежно, пробираясь сквозь трясину выцветших концертных футболок. – Ной, конечно, груб, но не придурок. Ну, может, слегка. Но он лишь… пытается оправиться после трагедии.

Мелани окинула меня оценивающим взглядом сквозь свои кошачьи очки.

– А ты сама, как я вижу, немного оправилась. Выглядишь неплохо. Отдохнувшей. Плевать на всяких идиотов, кажется, эта работа идет тебе на пользу.

– Похоже на то, – осторожно отозвалась я, проведя рукой по распущенным волосам.

– Яху! – воскликнула Мелани. – Мне ты можешь сказать, что тебе уже лучше. Именно эти слова хочет услышать подруга.

– Боюсь, если скажу, что мне лучше, ты начнешь приставать ко мне с прослушиваниями.

Глаза Мелани расширились в притворном изумлении.

– О, кстати: филармония сейчас набирает музыкантов в ансамбль скрипачей. Какое совпадение!

Я отвела взгляд. «Сначала Джульярд, потом филармония!»

– Мел, я только обустроилась на новом месте. Дай мне время…

– Сколько? – она перебросила выбранные вещи через стойку и взяла меня за плечи. – Дай мне крайний срок. Дай мне хотя бы надежду на то, что ты серьезно относишься к своей карьере, потому что, если честно, я уже сомневаюсь в этом. Я слышу от тебя, что ты не готова, но пока не думаешь о том, чтобы бросить играть. Однако я ужасно переживаю. Вдруг ты лжешь? Говорю тебе, подруга: ты не можешь бросить скрипку!

Я передернула плечами, освобождаясь из ее рук.

– Не брошу, – мне вспомнилось, как адажио Моцарта лилось из меня перед Ноем, – но даже если бы и бросила, то это не было бы концом света. Есть миллион других профессий, в которых я могу…

– Других профессий?.. – Мелани подтолкнула на нос очки. Это было равнозначно тому, что подруга закатала рукава перед дракой. – Ладно. Время пришло. Я сейчас хорошенько от-Уилл-Хантинг-ую твою задницу!

– Ты что сделаешь?

– Помнишь фильм, где Уилл говорит, что он не прочь растратить свой гениальный ум и стать каменщиком или строителем, или кем-то еще? А его друг, Бен Аффлек, говорит, что это полная чушь. Помнишь?

Я беспомощно пожала плечами.

– Вроде да…

– Так вот, это мы с тобой. Я вместо Бена Аффлека – не помню, кем он там был, – и я говорю тебе, что у тебя есть дар, а ты его убиваешь! Дар, за который, черт тебя подери, половина студентов Джульярда продала бы душу. А ты – Уилл, и говоришь мне, что нет, это нормально – бросить играть на скрипке и стать… кем? Личным помощником?

– В этом нет ничего плохого.

– Именно так Уилл и сказал! – с жаром воскликнула Мелани. – А я вместе с Беном Аффлеком утверждаю: это чепуха! И она оскорбительна для всех нас, кто готов левую грудь отдать хотя бы за частичку таланта, который ты пускаешь псу под хвост.

– Не делай этого, – покачала я головой. – Это нелепо. И вредно для здоровья.

– Таковы факты, мэм. Ты безумно талантлива, на уровне Моцарта, и меня убивает то, как пренебрежительно ты к этому относишься.

– Ты, мягко говоря, переоцениваешь мои способности. Моцарт был легендой. Сравнивать меня с ним… почти кощунство.

– Я не так уж далека от истины, ты и сама это прекрасно знаешь. Моцарт написал свой первый концерт в четыре года. Ты сыграла один из его концертов в шесть. В четырнадцать ты играла скрипичный концерт Сибелиуса. Сибелиуса! Думаешь, такое случается каждый день? Талант подобного размаха… чудо.

– Чудо? Ты хоть понимаешь, как давишь на меня? – я подняла охапку выбранной одежды. – Мел, я стараюсь изо всех сил. И это все, что я могу сейчас сделать, хорошо?

Мелани опустила руки.

– Шарлотта, тебе пришлось очень тяжело. У тебя выбили землю из-под ног, а потом, уже лежачую, тебя добил ублюдок Кит. Ты взяла тайм-аут, но его не хватило, и тебе еще нужно время. Пусть так, но если ты бросишь играть на скрипке, это будет трагедией.

Трагедией. Потеря Криса была трагедией, и ничто не может с этим сравниться.

Я покачала головой.

– Знаешь, как тяжело практиковаться каждый день и ничего не ощущать? А я занимаюсь, Мел. Играю каждый день и каждый день ничего не ощущаю. Просто издаю шум.

– Ты должна уйти в это с головой, копнуть глубже. Если музыка не возносится сама, значит, ты должна найти ее и выудить на поверхность.

– Я стараюсь, Мел. Правда, пытаюсь.

– Так вот, по поводу прослушивания в филармонию. У тебя достаточно времени для подготовки. Приведи в форму своего внутреннего Мендельсона, а потом иди и срази всех наповал.

– Мелани, я только что подписала годовой контракт на работу помощником Ноя.

– Его можно расторгнуть, – выгнула бровь подруга. – Ты попытаешься? Да или нет?

– Я подумаю об этом, – вздохнула я, – но не удивляйся, если я потерплю фиаско… А, к черту, я ни за что на свете не облажаюсь.

– Вот это настрой! – Мелани порывисто обняла меня. – Я горжусь тобой. И когда-нибудь ты поблагодаришь меня за это, когда станешь богатой, знаменитой и отнимешь лавры Хилари Хан.

Я фыркнула от смеха, но втайне радовалась тому, что мы оставили эту тему. Мысль о прослушивании не воодушевляла меня, как раньше, и сердце не трепетало от предвкушения. Наоборот, меня сковывал страх.

Казалось, вот-вот зазвонит телефон и мне скажут что-то ужасное. Это нелепо, я понимала, но психика – странная штука. В душе все смешалось, и я не знала, как отделить одно от другого.

Мы продолжили разглядывать вещи, и меня вдруг потянуло к разноцветным узорным платьям-шифт в богемном стиле и просторным блузкам и брюкам. Вскоре я набрала их целую кучу.

– Да ты у нас, оказывается, богемная дамочка? – прокомментировала мой выбор Мелани.

– Похоже на то. После униформы «Аннабель» это прямо последний писк моды.

Мелани взяла кожаный пиджак с рукавами, усеянными сотнями английских булавок и кнопок.

– Саше просто необходим этот пиджак. Она всегда была Сидом для моей Нэнси. Только без наркотиков, пан-рока и убийства[23].

– Ей очень повезло с тобой, как и мне. Идем, – я потянула Мелани за рукав. – Нас ждет кафе «Лафайетт».

– Да ты что?! Угощаешь? – расплылась в улыбке подруга. – Нужно почаще читать тебе настырные и неприятные нотации.

– Не наглей.

* * *

В расположенном за углом «Лафайетте» мы заняли столик у окна, застеленный белой скатертью. Нам сразу же подали маленькое обеденное меню. Мелани взглянула на стоимость блюд, и ее глаза полезли на лоб.

– Как сказать по-французски «мне это не по карману»?

– Понятия не имею. Если бы Ной был с нами, мы спросили бы у него. Он свободно владеет французским. Видимо, Люсьен – мужчина, который меня нанял, – учил Ноя и его сестру с самого детства.

Мелани молчала, и я подняла на нее взгляд. Подруга смотрела на меня с сомнением, и я махнула рукой на меню, отвлекая ее от цен.

– Не напрягайся. Мне это по карману.

– Уверена?

– Я праздную свое освобождение от отрасли обслуживания клиентов.

– Кстати, о праздниках, – протянула Мелани. – Регина назначила дату для своей следующей музыкальной вечеринки. Двадцатое мая. Это через несколько недель.

– Мелани…

– Так, к слову сказала, – невинно подняла она руки. – Давай позовем официанта, закажем дорогущий салат из сырой рыбы и поговорим о Ное Лейке.

Я растерянно моргнула на столь внезапную смену темы.

– А о чем тут говорить?

В темных глазах Мелани вспыхнул озорной огонек.

– О его беглом французском, например? Или о том, как твое лицо светлеет, стоит только упомянуть его имя?

– Неправда.

Подруга уставилась на меня с прищуром.

– Итак?

– Что «итак»?

– О, теперь ты краснеешь.

Я проткнула вилкой оливку, лежавшую на блюдце перед нами.

– Слушай, он… классный. Это факт. И мне, как обычной живой женщине из плоти и крови, не может это не нравиться. Но поскольку я еще не пришла в себя после Кита, то было бы очень глупо даже думать об отношениях с кем-то другим. Я уже не говорю о том, что Ной сам не жаждет завести подругу. Он ненавидит меня, забыла? И потом, для нашего с ним жизненного багажа целый подъемник понадобится.

– Ну, есть «отношения», а есть просто «сногсшибательный, ни к чему не обязывающий секс», – хитро улыбнулась Мелани.

– Нет, нет… – я помахала руками со смехом. – Ты же знаешь, случайный или ничего не значащий секс не для меня. Мне нужны чувства. Я не могу вернуться назад и подарить свой первый раз достойному мужчине, но никто не отменял второй попытки, – я тяжело вздохнула. – Хотя секса мне хочется. И это несмотря на то, что я далеко не профи в этом деле. Да и Кит был не так уж и хорош.

Мелани закатила глаза и отломила себе хлеба от буханки, которую положили в середине стола.

– И почему меня это не удивляет?

– Но мне правда не хватает интима. С Китом я всегда надеялась на сногсшибательный секс и все ждала, когда же он таким станет. Не дождалась. Тогда я радовалась тому, что вообще им занимаюсь.

– А теперь ты живешь с этим Ноем… одна. Не приходили в голову всякие интересные мысли?

– Разве не ты говорила мне повесить на двери замок? – иронично ответила я. – Кроме того, Ной, на минуту, мой босс. Мне не нужны сложности.

– Самый гениальный уход от ответа, который я когда-либо слышала.

– Ничего подобного, – как ей объяснить, что между мной и Ноем отношения невозможны? Мы как две планеты, вращающиеся вокруг одной звезды: траектории схожи, но пересечение практически невозможно. – К тому же Ной никогда не заинтересуется мной.

– Откуда тебе это знать?

– Он встречался с супермоделями, Мел.

– И? Ты о том, что ты не его типаж или что он не твоего поля ягода? Поскольку в первое я еще могу поверить. У всех свои предпочтения, с этим не поспоришь. А вот второе – полная чушь, подружка. Ты потрясающая, и я заявляю тебе это со всем авторитетом женщины-лесбиянки.

– Да ну тебя. Ты понимаешь, о чем я. Мужчины его уровня хотят, чтобы их женщины выглядели соответствующе. Учитывая историю свиданий Ноя, я явно не из этой категории женщин.

На губы Мелани вернулась лукавая улыбка.

– М-м-м, а ты немало думала об этом?

Я бросила в нее оливкой.

– В любом случае, он сейчас ни с кем не собирается встречаться. Он даже из дома не выходит.

– Может, ему не хватает правильной мотивации? – подруга закинула оливку в рот. – Прижми его руки к своей груди и посмотришь, что выйдет.

– Очень смешно.

Мелани подняла бокал с водой.

– За твою новую работу, в честь которой этот щедрый праздник! Обещает быть. Если официант наконец решит нас обслужить.

Я тоже подняла бокал в молчаливом тосте за то, чтобы руки Ноя и моя грудь больше не фигурировали в одном предложении.

– Знаешь, мне бы очень хотелось, чтобы Ной вышел на улицу, – спустя мгновение призналась я. – Для него это, наверное, слишком большой стресс. Его собственный дом для него сейчас тайна.

– Как это возможно? Ты говорила, что он уже несколько месяцев живет в нем.

– Так и есть, но он почти не выходит из своей комнаты. Ни за что не хочет учиться жить как слепой человек, – я медленно покрутила бокал. – Он мне чуть голову не оторвал за то, что я подняла шторы.

Мелани пожала плечами. Ее внимание было занято отслеживанием нашего исчезнувшего официанта.

– Видимо, это безнадежный случай.

Нахмурившись, я снова и снова прокручивала в голове ее слова.

Ной носил свою боль как колючий доспех. Чтобы как-то жить день за днем, я прятала свою боль как можно глубже и делала вид, будто ее не существует. Но в конечном итоге она никуда не испарилась.

Мне вспомнилась забавная речь Мелани об «Умнице Уилле Хантинге»[24]. Мне повезло иметь подругу, которая не желала махнуть на меня рукой. А у Ноя был лишь постоянно занятый Люсьен, и больше никого.

Кроме меня.

Глава 12

Ной

После несчастного случая время словно текло мимо меня, и я не отличал один день от другого. Но за прошедший месяц, когда закончился апрель и начался май, это изменилось. Неизменный распорядок дня не давал забывать о времени.

Раз в неделю ко мне приходила убираться женщина по имени Лола. Это был первый маркер. Она приходила по вторникам, и ее появление в доме было моей идеей, воплощенной ради Шарлотты, хотя ей я так и не объяснил, зачем нанял уборщицу. В основном же именно Шарлотта упорядочила мрак однообразных часов и минут моей жизни раз и навсегда заведенным порядком.

Меня поражали ее настойчивость и стойкость. Она осталась, хотя я вынуждал ее уйти. Помощники до нее получали ту же зарплату, но они никогда не выполняли свою работу с такой вдумчивостью и заботой, как она.

Мы редко говорили с ней. Я не доверял себе. Гнев и боль свернулись в моем сердце гадюкой, готовой ужалить в любой миг. Я боялся сорваться и непростительно ранить Шарлотту, отравить присущую ей нежность своим ядом. Возможно, я уже это сделал, отругав ее за дурацкие шторы.

После этого она изменилась, стала более замкнутой. Стыд и сожаления жгли меня изнутри, точно солнечный ожог кожу. Затем я осознал, что теперь Шарлотта будет держаться от меня подальше и это убережет ее от моего поганого языка и характера. Теперь она обращалась ко мне только в случае необходимости.

За месяц такая жизнь стала невыносимой. Не знаю, чем Шарлотта отличалась от остальных, но мне хотелось с ней говорить. Было в ней что-то такое, из-за чего меня тянуло к ней – боль, скрывающаяся даже за самыми бодрыми словами. Шарлотта жила с тяжестью на душе, и та сильно давила на нее. Я хотел узнать, что это за груз.

Возможно, я просто хотел обычного общения, но любой шаг к «нормальной» жизни ощущался как поражение. Он означал принятие моей судьбы, слепоты, потери всего того, что у меня было, и всего того, что могло быть.

Да пошло оно все.

Я держал рот на замке, а гнев запертым за сжатыми зубами и просто слушал.

Время с трех до пяти стало моей любимой частью дня. Я ждал, пока Шарлотта начинала практиковаться, а потом тайком спускался по ступенькам на второй этаж. Обычно она ответственно прикрывала дверь в свою комнату, чтобы не побеспокоить меня, но я все равно слышал ее игру, ведь слух был обострен до предела. Однако иногда Шарлотта забывала закрыться, и такие дни становились подарком для меня. Она словно пела для меня, наполняя дом голосом своего невероятного таланта.

Я хотел сказать ей, что она может оставлять дверь открытой, но слова застряли в горле. В таком случае Шарлотта узнает, что я слушаю, как она играет. Может, она будет смущаться и не сможет делать это так, как прежде, может, ее будет напрягать маячащий на лестнице слепой дурак. Чтобы этого не случилось, я просто слушал. Даже дни с закрытыми дверями были намного лучше тишины.

Одну мелодию Шарлотта играла чаще других. Названия я не знал – никогда не увлекался классической музыкой. Но она исполняла ее снова и снова, будто что-то страстно искала. Наверное, совершенства. Шарлотта строга и требовательна к себе. Она не понимала, насколько хороша, и, думаю, нервничала и расстраивалась по этому поводу. Но, боже мой, как же она талантлива!

Кто-нибудь уже знает, что у этой девушки такой дар? Невероятно. В три часа дня она начинала играть на скрипке, и мне приходилось напоминать себе: это тот же самый человек, который только что принес мне обед. Бессмыслица какая-то. У меня уже есть уборщица, прибирающая за мной. Может, и стирку переложить на нее? Это вредно для рук? Вряд ли. Но мне не давала покоя мысль, что Шарлотта вынуждена по какой бы то ни было причине работать на меня. Место Шарлотты Конрой в огромном концертном зале, а не в этом доме.

Так прошел целый месяц, и каждый день для нас обоих становился все тяжелее и невыносимее. Шарлотте, вероятно, нелегко жилось в постоянном страхе разозлить меня. На пласту отвращения и презрения к самому себе появился еще один слой. Он уже и так был невероятно глубок, а в самой его сердцевине расположилось раскаленное ядро, время от времени извергающее гнев.

Таких вспышек не было уже месяц, но она приближалась и скоро произойдет. Я поклялся самому себе: пусть оно разрушит меня, но я любой ценой защищу Шарлотту, даже если она возненавидит меня. Так будет лучше для нее.

О том, что лучше для меня, я не позволял себе думать.

* * *

Однажды утром я проснулся с урчанием в животе. Вечером я не поужинал – находился в отвратительном настроении и не прикоснулся к принесенной Шарлоттой еде. Это было блюдо из китайского ресторана, а значит, четверг.

Я бы ни за что не признался в этом, но меня уже тошнило от еды навынос. Шарлотта готовила себе внизу блюда, которые пахли в миллион раз вкуснее, но я не мог присоединиться к ней. В любом случае, я не стал бы есть перед кем-то.

Мой ужин остыл, и когда затвердевающий соус стал источать неприятный запах, я смыл его в унитаз. Естественно, утром я проснулся голодный как волк.

Я нашел и нажал кнопку на часах. Почти шесть утра, значит, у меня еще есть время. Если повезет, тихо спущусь вниз, возьму хлопьев и вернусь к себе до пробуждения Шарлотты.

Я скинул покрывала, поднялся и пошел к двери. Двенадцать шагов, и вот она – дверная ручка. Я потянул за нее и нащупал ребро двери, чтобы не стукнуть себя ею. Пятнадцать шагов по коридору, скользя по стене пальцами для ориентира. Перила, по ступенькам вниз, и я в гостиной.

На ощупь дошел до низенького квадратного кресла, отмечавшего для меня половину пути, затем побрел дальше, вытянув перед собой руку в поисках кухонной стойки. Коснулся холодного гранита, обошел, и паркет под босыми стопами сменился плиткой. Мама переделала кухню в промежутке между моим последним приездом сюда и несчастным случаем, поэтому я понятия не имел, как она выглядит. Современная и дорогая, неизвестно каких цветов, с плитой, духовкой и микроволновкой, которыми я никогда не смогу воспользоваться.

Кому, мать вашу, есть дело до того, как выглядит эта кухня?

И все же меня это напрягало. Иногда я ощущал себя объектом гнусных насмешек: словно мир только и дразнил меня тем, чего я больше не мог получить.

Я нашел шкафчик с сухими завтраками и вытащил первую же коробку. Проверил, точно ли в ней хлопья, не то мало ли, Шарлотта поменяла упаковки местами из мести своему слепому нанимателю-придурку. Я открыл коробку и понюхал. Кукурузные хлопья. Сойдет.

Я отошел влево, нашарил кухонную вытяжку, а затем шкафчик. Достал из него миску и поставил рядом с хлопьями. Пока все шло неплохо, однако холодильник – это отдельная история. Когда я жил один, в нем разве что мышь не повесилась, но теперь Шарлотта заполнила его продуктами. Сначала я схватил контейнер с бульоном, но пару неуклюжих попыток спустя ладонь опустилась на пакет молока.

Меня охватило раздражение, подпитанное и сдобренное зверским голодом, и я с грохотом поставил пакет на стойку. Нашел ящик со столовыми приборами, взял ложку и насыпал в миску хлопья, держа ее за край, чтобы не переборщить. Открыл пакет молока, налил его в миску и снова поставил на стойку.

То есть хотел поставить.

Я был беспечен и поставил его на край раковины. И слишком поздно почувствовал, как чертов пакет, покачнувшись, упал. Я попытался его поймать, схватил пальцами воздух и услышал шлепок. Лодыжку забрызгало молоком. Наклонившись, я нашел пакет, но молоко уже разлилось, и я не знал, насколько далеко. Пакет был почти полон, а теперь в нем осталось меньше половины.

Руки зачесались швырнуть миску с хлопьями в раковину, когда нос уловил сладковатый запах мыла и ванили.

Шарлотта.

– Привет, – произнесла она тихо и нерешительно. – Помощь нужна?

Я стиснул зубы, сдерживая порыв старой доброй злости.

– Нет, не нужна. Я же сказал тебе…

– …Чтобы я не помогала тебе ни при каких обстоятельствах, – закончила она за меня напрягшимся голосом, – и что я не существую, пока не понадоблюсь тебе. Но поскольку я не хочу ходить по липкому полу, расценивай мою помощь в уборке этого беспорядка как помощь самой себе. Если так тебе будет легче.

«Не будет», – хотелось ответить мне. Мне уже никогда и ни от чего не станет легче, и уж точно не от нарисовавшейся в голове картины, как Шарлотта на четвереньках вытирает разлитое мной молоко.

– Сам уберусь. Где бумажные полотенца?

Я двинулся вперед, но Шарлотта остановила меня:

– Подожди! Ты поскользнешься… Шагни вправо.

Я послушался, и нога ступила на сухую плитку. Ура! Но что теперь? Я буду выглядеть последним идиотом, пытаясь вытереть то, чего не вижу. Изо всех сил подавляя злость, раздражение и мучительный голод, я повернулся в сторону Шарлотты и медленно сказал:

– Ты можешь идти, спасибо. Я справлюсь.

– Уверен?

Воображение попыталось нарисовать Шарлотту, но получился лишь размытый, подрагивающий мираж. Я представлял ее синеглазой девушкой с каштановыми волосами, сочетавшей в себе черты других женщин из моей прошлой жизни, а в ней я знал очень многих.

Я понятия не имел, какое у Шарлотты лицо, но мог представить, как она стоит, скрестив руки, поджав губы и подняв брови, – в той самой позе, которую женщины принимают, когда разговаривающий с ними мужчина слишком туп, чтобы жить. Мое раздражение слегка поутихло.

Шарлотта приблизилась и нажала на мое плечо, мягко выталкивая из кухни. Ее маленькая ладонь была теплой и нежной, но в то же время и твердой. Я обошел стойку и сел на барный стул.

– Я видела бардак и похуже, – начала поучать меня Шарлотта своим красивым голосом. – Если бы ты меньше сидел в своей комнате и больше времени проводил тут, внизу, то, вероятно, научился бы обходиться без помощи.

Я слышал, как она ходит по кухне, открывает и закрывает шкафчики, вытирает большую лужу разлитого молока. Она быстро с этим управилась.

– На самом деле я уверена: ты справишься со всем сам при наличии времени и терпения. Первого у тебя в избытке, зато второго совсем нет.

Она остановилась, и я практически ощутил на себе ее взгляд – легкий и нежный, как перышко.

– Ты хочешь есть? Я собираюсь приготовить яйца с беконом. Будешь?

Часть меня, которой все еще не было на все наплевать, желала позавтракать с ней. Другая же часть, презиравшая того, кем я стал, старалась избежать возможного унижения, ведь малейшие потуги грозили стать стихийным бедствием, и желала забиться в комнате в одиночестве. Но Шарлотта не какой-то болван, которого нанял Люсьен и который сбежит через неделю. Может быть, не страшно, если я поем вместе с ней и буду при этом выглядеть недотепой?

Может быть.

«Соберись, придурок! – велел я себе. – Ты хочешь есть? Так сядь и поешь. Вилка, еда, рот. Ты, чтоб тебя, не ракеты строить собираешься».

– Буду.

– Замечательно! Дай мне минутку, – я слышал улыбку в ее словах.

Я слушал шорох Шарлотты на кухне, шипение масла на сковородке, треск яичной скорлупы. Затем она разложила передо мной столовые приборы.

– Эм, вилка слева. Ложка и нож справа…

– Я помню, как сервируют стол.

– Ладно.

Судя по интонации, она закатила глаза.

Еще несколько минут неловкого молчания, и передо мной поставили тарелку.

– Приятного аппетита!

Я чувствовал идущий от еды жар, ноздри заполнил приятный аромат. В животе заурчало, и будь я один, то позабыл бы о манерах и чувстве собственного достоинства. Я набросился бы на еду как голодный зверь, используя не только вилку, но и пальцы.

Но сейчас настал важнейший момент, когда я должен был поесть перед кем-то, и я оцепенел.

– Кофе? – спросила Шарлотта.

– Да. Черный.

– Апельсиновый сок?

– Угу.

Глухо стукнула о стойку керамическая кружка, звякнул стакан.

– Кофе справа от тебя, сок слева.

Я не шевелился.

– Ной?

– Я не ем перед другими людьми.

– Я заметила. Почему?

Губы машинально сложились в усмешку. Рефлекс на любое напоминание о моей беспомощности и неуклюжести. И таких была целая гора.

– А ты как думаешь? Я хуже чертова карапуза. Мне приходится шарить пальцами, чтобы найти гребаную еду, я все переворачиваю, и у меня такое ощущение, будто на меня все время глазеют. Хотя я не узнаю, так это или нет.

– Понятно.

Я услышал, как Шарлотта поставила возле меня еще одну тарелку. Обошла стойку, выдвинула стул и села. Не напротив, а рядом со мной.

– Яйца на тарелке слева, бекон справа, а вверху рогалик. Можешь есть руками, мне все равно. Если что-то прольешь, я вытру. Невелика беда.

«Невелика беда». Она сказала это так, что я почти поверил.

– Ной, – мягко, но в то же время твердо сказала она, – все остынет.

Я взял вилку и начал есть. Не спеша и не забывая о том, что впервые за четыре месяца ем не один.

Пища была простой, не слишком изысканной, однако мне казалось, что это мой самый лучший завтрак за годы. Сердце так больно сжалось, что у меня едва не вырвался стон. Дружеское участие. Со мной сидели рядом, делили еду, говорили, касались меня так, будто я ничем не отличаюсь от других.

Но я другой.

Я потянулся за апельсиновым соком и чуть не опрокинул чертов стакан. Вовремя поймал и лишь забрызгал запястье. Как говорится, отделался испугом.

– Отличная реакция, – Шарлотта вложила в мою руку салфетку.

– Вот уж чудо из чудес, – саркастично заметил я. Вытер руку и бросил салфетку на стойку. – Это уже дважды за утро. Смехота.

– Тебе не хватает практики. Плюс в доме все устроено не для тебя. Совсем. Мебель поставлена прямо на пути. А стеклянный столик? С острыми углами?!

Мне представилось, как Шарлотта неодобрительно покачала головой.

– Я уж молчу о том, что в этих шкафчиках все до единого стаканы либо вытянутые и узкие, либо хрустальные и настолько хрупкие, что я сама боюсь их разбить. Тебе нужны низкие и широкие стаканы с толстыми стенками, которые не опрокинешь легким касанием пальца.

У меня пропал дар речи. Я вел себя с ней как последний придурок, но она не сдавалась. И хотя крошечная часть моего мертвого черного сердца радовалась ее вниманию, я не мог взять в толк, почему она тратила на меня свое время.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спросил я, склонив голову на левый бок, в сторону Шарлотты.

Она замерла.

– Я здесь работаю, – в ее голосе слышалась обида.

– Я имею в виду, какого черта ты работаешь на меня, а не играешь в каком-нибудь симфоническом оркестре?

– Оу, – Шарлотта некоторое время молчала, задумавшись, потом собрала опустевшие тарелки и поставила их в раковину. – Я решила передохнуть, – раздался ее голос прямо возле меня.

– Боишься, что недостаточно хороша?

– Нет, – слабо откликнулась она. – Когда-то меня называли вундеркиндом.

Мне импонировала ее честность. Никакого хвастовства, чистые факты и талант как доказательство тому. Кому, как не мне, это знать, когда я слышу подтверждение этому ежедневно, с трех до пяти. Однако боль в ее словах… Она словно говорила о своем таланте в прошедшем времени.

– Тогда почему не ходишь на прослушивания?

– Я же сказала: решила передохнуть. А если я пойду на прослушивание и получу место в оркестре, мне придется разорвать договор с Люсьеном, – короткое молчание, – и перестать быть твоей помощницей.

– И хорошо.

– Хорошо?

Одно трехсложное слово, а сколько в нем обиды! Я почувствовал повисшее в воздухе напряжение.

– Да, хорошо, Шарлотта. Твое место не здесь, за уборкой того дерьма, что я навел. Ты понапрасну тратишь свое время.

– Ты действительно так считаешь?

Она прочертила черту, и я подошел прямо к ней. Еще шаг, и я ее пересеку. Не знаю, что со мной не так. Я почти не знаю Шарлотту, но она достойна лучшего. Я понял это, впервые услышав ее игру на скрипке, и нахожу подтверждение этому каждый день. Нет ничего плохого в том, чтобы прибирать за кем-то другим, но подобное не для нее. В особенности когда прибирать приходиться за мной.

– Да, я так считаю.

– Все намного сложнее, чем тебе кажется.

– А что тут сложного? Ты хочешь играть или нет?

– Хочу.

– Тогда играй.

– Ну да, все ведь так просто! – огрызнулась Шарлотта, хлестая словами, словно плетью. – Видимо, у тебя есть ответы на все вопросы. Ты просто кладезь психологической мудрости. Так легко уладить все мои проблемы! Отправить на прослушивание, и – бац! – задача решена! Будто мне это поможет. Словно ты знаешь что-то обо мне.

– Я лишь указываю на очевидное, – побарабанил я пальцами по стойке.

– На то, что я трачу время? И это говорит человек, который забился в свою комнату, ничего не делает и никуда не ходит. Никогда.

Я пораженно открыл рот. Мне стало плохо от мысли, что мы с ней схожи в некоем подобном.

– Ты же не пытаешься сравнивать нас? Твоя милая боязнь сцены и рядом не стоит с теми руинами, в которые превратилась моя жизнь. Надеюсь, ты это понимаешь? Эти две вещи даже сравнивать нельзя.

– Кто знает, – ее голос стал странновато низким и хрипловатым. – «Боязнь сцены». По-моему, довольно неплохое выражение, подходящее к нам обоим.

– Нет, Шарлотта. Со мной покончено. Я теперь вроде поучительной истории. Не трать свою жизнь на ожидания, будто что-то придет к тебе само. Иди и хватай это, забирай себе. Никогда не знаешь, когда все рухнет.

– Все уже рухнуло, – прошептала она.

Ее тихие слова разрезали мой резкий тон всезнайки, точно нож масло, и я оцепенел. В ушах громко стучал пульс.

– О чем ты?

– Неважно. Мне не следовало это говорить, – Шарлотта шмыгнула носом.

Она плакала. Я довел ее до слез, черт меня побери.

– Шарлотта…

– Ты не единственный, кто что-то потерял, ясно?

Вот она: боль, эхом отдающаяся в каждом ее слове. Сейчас она вся тут, передо мной, и от ее глубины мое сердце болезненно сжалось.

– Кто? – Кто сделал это с тобой, Шарлотта? Кому мне надрать за это задницу?

– Мой брат, – она сглотнула слезы. – Он умер. В прошлом году. Он ушел и забрал с собой мою музыку. Или она потерялась. Не знаю, как или почему, но… я не могу ее найти. Поэтому не хожу на прослушивания. Понятно?

Мне словно дали под дых. Я не просто пересек черту, я зашел слишком далеко. Я и мой глупый бестактный язык. Подобного ответа я никак не мог ожидать. Не знаю почему (потому что я гребаный идиот, что же еще), но я полагал, что ее боль связана с проваленным прослушиванием. Но ее брат…

В голову пришли мысли о моей сестре-близнеце, Аве, и о том, что бы я делал, если бы потерял ее. Три месяца назад я изгнал ее из своей жизни вместе с остальными, однако оттолкнуть сестру было тяжелее всего. По правде говоря, практически невозможно, но поспособствовала ее работа, в связи с которой Ава жила за границей. В детстве мы с сестрой были не разлей вода, и я не мог представить, как это – навсегда потерять ее. Это если бы у меня вырвали половину сердца.

– Прости меня, Шарлотта, – меня мутило от стыда за себя. – Я разучился общаться с людьми.

– Да, я заметила, – ее голос звучал приглушенно, словно она вытирала нос. – Ты как комментатор из интернета, пишущий все, что ему придет в голову. В реальной жизни нельзя себя так вести.

– В реальной жизни, – фыркнул я. – Думаешь, она у меня есть? Ладно, не бери в голову. Прости. За сказанное, за испорченный завтрак, за разлитое молоко…

– Все хорошо.

– Неправда. Ничего в этом хорошего нет.

– Ты прав. Но ты же не знал. Как и остальные. Мои родные и друзья… они не понимают, что мне препятствует.

– А что тебе мешает?

– Боль, – просто ответила Шарлотта. – Мне больно копаться у себя в душе. Не знаю, почему я в таком состоянии, но я такая, как есть. И буду признательна, если ты не станешь усложнять мне жизнь.

Я кивнул, горячо жалея о том, что не могу вернуть обратно каждое сказанное слово. Осторожно слез со своего места, повернулся к лестнице и оттолкнулся от спинки стула, словно отлетающий в пустоту астронавт.

– Ной?

– Да? – остановился я.

– С тобой не покончено.

– Что?

– Ты сказал, что с тобой покончено, но это не так. Так тебе может казаться, но это неправда.

Я не ответил. Не мог. Шарлотта действительно говорит это мне? После моей оплошности, вызванной бестактностью и заносчивостью, она пытается утешить меня? Глубина ее доброты и великодушия потрясала, но Шарлотта ошибалась. Со мной и правда покончено. У меня была идеальная жизнь, и ее забрали у меня навсегда.

Я вернулся в одиночество своей комнаты. Хотел лечь и нырнуть в сон, прочь от воспоминаний о своем жестоком голосе, грубо выудившем потаенную боль Шарлотты на свет.

Вместо этого я оказался у окна, с рукой на шнуре от штор. Я потянул его и услышал, как тяжелые полотна со скрежетом поднимаются, а потом наклонился и пошарил в поисках ручки на окне. От долгого пребывания окон в закрытом состоянии ее заклинило, но я с силой дернул, и в душную комнату подул прохладный весенний воздух.

Я прикрыл веки, подставив лицо под его легкие струи. Вытянул руку и нашел тепло: льющийся сверху солнечный свет. Вздохнув, я сел в одно из кресел и повернулся так, чтобы лучи упали на лицо. Я не видел света, но чувствовал кожей оранжевое золото солнца и синеву ветра, слышал желтизну проезжавших мимо такси, ржавчину кричащих голосов и зелень шелестящей листвы деревьев, усеивавших эту городскую улицу.

«Может быть, Шарлотта», – подумалось мне. – «Может быть».

Глава 13

Шарлотта

Весь остаток недели Ной едва ли сказал мне слово. Такое ощущение, будто он боялся говорить со мной, как в то утро, когда разлил молоко. Меня это не сильно расстраивало. Я спокойно проживу без его нападок и колкостей. Однако он извинился, и я простила его, потому что так меня воспитали. Я пыталась быть бодрой и показать ему, что не переживаю по поводу произошедшего, но Ной оставался глыбой льда, которую не растопить.

Каждый день в три часа я начинала практиковаться с Концерта для скрипки ми минор Мендельсона. Именно его я собиралась играть на прослушивании в филармонии через несколько недель. Я отослала им копии своих документов и аудиозаписи, указала свой выбор музыкального произведения для выступления. Если честно, я надеялась на отказ, но этого не случилось. Вместо того чтобы исполниться гордости, я, наоборот, напряглась. Машинально исполняла Мендельсона, ноту за нотой, ничего не чувствуя и не испытывая удовольствия. Не ощущала страсти.

Однажды, закончив практиковаться и возвращая скрипку в футляр, я услышала, как наверху скрипнул паркет. Я забыла закрыть дверь в свою комнату, и в установившейся тишине этот скрип был очень громким. Громче обычных звуков, издаваемых старым домом. Это скрипнула под чьей-то ногой половица.

Я еле сдержалась, чтобы не выскочить в коридор. Если это Ной – но это еще большой вопрос, – то я лишь поставлю нас в неловкое положение, выпрыгнув со своим «попался!». Я могла бы списать это на совпадение, если бы не слышала скрип ступеней после окончания своей дневной репетиции довольно часто. Теперь буду оставлять дверь открытой. Еще лучше играть в маленькой гостиной на первом этаже. Она рядом с лестницей, и музыка будет литься прямо наверх. Если бы Ною не нравилась моя игра, он бы сказал об этом. Если он вообще ее слушает.

Шестое чувство подсказывало, что слушает.

* * *

Снова наступил понедельник. Только я приготовила себе завтрак, как Ной шокировал меня своим появлением. Он осторожно прошел к креслу, стоявшему между лестницей и кухней.

– Я собиралась за твоим завтраком в «Аннабель» через четверть часа, но могу сходить сейчас, если ты голоден.

– Не в настроении для еды навынос. Попытаю счастья с хлопьями.

– Хлопья – это слишком уныло. У меня тут овсяная каша, фрукты и тосты… Хочешь?

Ной пожал плечами, почти небрежно.

– Если у тебя хватит на двоих.

– Хватит.

– Тогда хочу.

Я отвернулась, пряча улыбку. Иногда мне казалось, что ему не нужно зрение, чтобы разгадать взгляды, жесты и даже молчание.

Мы позавтракали вместе, перебросившись лишь парой слов, но сидя бок о бок. Его близость отвлекала меня, и я украдкой кидала на него взгляды, особенно на глаза.

Их цвет напоминал мне агаты, которые продаются в туристических магазинах в горах. Папа возил нас с Крисом в один, когда мы были детьми. Ты покупаешь округлый кусок ничем не примечательного серого камня, затем прямо при тебе его разрезают, и внутри оказываются кристаллы аметиста или белый кварц. В выбранном мною камне скрывалась слоистая гладь из зеленых, синих и коричневых цветов, покрытая золотистыми крапинками. Я была потрясена и счастлива. До этого я и представить не могла, что в уродливом куске камня может быть спрятана такая красота.

Позавтракав, Ной пробормотал «спасибо», соскользнул со стула и направился к лестнице.

Я замерла на полпути к раковине, с двумя тарелками в руке.

– Ты куда?

– Читать, – ответил он не останавливаясь.

– Подожди, – я поставила тарелки в раковину и поспешила к нему. – Я подумала… может, ты захочешь прогуляться?

Ной остановился, вздохнул и поник.

– Так и знал.

– Знал что?

– Что если поем тут, а не наверху, ты сочтешь это своего рода прорывом.

– А это не так? – скрестила я руки. – За неделю ты дважды позавтракал со мной.

– Ты предложила мне овсянки, и я ее поел. Конец истории, – Ной продолжил путь наверх.

– Значит, гулять не пойдешь? – крикнула я.

– Не пойду, – отозвался он.

Я сжала губы, но улыбка все равно прорывалась наружу. Это прогресс, я чувствую это! Мне хотелось позвонить Люсьену и порадовать его хорошими новостями, но если Ной узнает об этом, то больше не доверится мне.

Днем он заказал свой обычный обед из ресторана, но поел его со мной за кухонной стойкой. Он не сказал ни слова, все еще находясь настороже. Но и это я считала шагом вперед, ведь Ной пытался придержать свой язвительный язык за зубами. Это побуждало меня не останавливаться на достигнутом, не сдаваться, как сделали остальные.

– Не передумал по поводу прогулки?

Он побарабанил пальцами по стойке.

– Тебя Люсьен подговорил?

– Предложить прогуляться на свежем воздухе и погреться на солнышке? – ухмыльнулась я. – Нет, я сама до этого додумалась.

Ной не улыбнулся. Даже уголки губ не дрогнули.

«Я расшибусь в лепешку, – поклялась я себе, – но когда-нибудь вызову у него улыбку».

– Не знаю, Шарлотта, – тихо произнес он, вставая со стула. – Не думаю, что это хорошая идея.

Я нахмурилась.

– Прогуляться? Почему?

– Потому что я… – Ной остановился. Сделал шаг не в ту сторону, оперся о стойку, повернул в нужном направлении. – Потому что я даже не знаю, в какую сторону смотрю. Я просто посмешище.

– Ной… – я успокаивающе положила ладонь на его руку, но он отдернул ее, и мне пришлось отступить.

– Не хватай слепца так, словно он ребенок, которого нужно вести за руку. Он сам возьмет тебя за руку, если захочет, чтобы ты его направляла.

Я напряглась и вздернула подбородок, готовая ответить, что я не собираюсь его направлять, но тут до меня дошло: Ной хочет, чтобы я сделала это.

– Ладно, вот, – я выставила локоть, и, к моему непередаваемому изумлению и глубочайшему шоку, Ной обхватил своими длинными пальцами мою руку.

Я застыла. Точнее, сначала вздрогнула, а потом застыла. От его прикосновения меня словно ударило током. Приятная дрожь пробежала по всему телу, затронув даже соски. У меня перехватило дыхание.

– Мы идем куда-нибудь или нет?

– Да-да, конечно, – я прочистила горло. – А куда мы идем?

– Я думал, на улицу, – раздраженно ответил Ной. – Ты вроде хотела вывести бедного слепого болвана на прогулку? Черт возьми, Шарлотта, прими решение!

– Эй, – повернулась я к нему. – Немного меньше бранных слов, ладно? Я и сама не против изредка выругаться, но ты звучишь как персонаж из фильма Скорсезе.

На секунду мне показалось, что Ной огрызнется. Однако он кивнул.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Да, это то, что я сказал. Идем уже.

Я снова предложила ему свою руку.

– И пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы я не угодил в канаву и меня не сбило такси.

Мои губы сами собой сложились в усмешку.

– Приложу для этого все усилия.

* * *

Мне никогда раньше не приходилось вести слепого, и я быстро обнаружила, что это совсем не так легко, как кажется. Мир, воспринимаемый мной как должное, на самом деле оказался полосой препятствий с подстерегающими на каждом шагу опасностями. Для меня это стало шокирующим открытием. Я озвучивала малейшие изменения на нашем маршруте, чтобы Ной ни в коем случае не споткнулся и не сломал лодыжку. И он такой высокий! Приходилось постоянно уводить его от низко висевших ветвей деревьев, то и дело грозивших его оцарапать.

Ной чутко и достойно реагировал на каждое предупреждение. Он шел очень медленно. Так медленно, что стало чудиться, будто на мне висит якорь, тянущий меня вниз. Лицо Ноя было сосредоточено, и он явно боролся с желанием вытянуть перед собой руку, чтобы не наткнуться на что-нибудь в своей тьме.

– Знаешь, – рискнула заговорить я, – если бы у тебя была трость, то ты бы знал, что у тебя на пути ничего нет.

– У меня есть трость, – процедил Ной сквозь стиснутые зубы. – В реабилитационном центре мне выдали несколько штук.

– Почему ты ими не пользуешься?

Он не ответил, а я не стала давить. Прогулка для него и так была достаточным стрессом.

Мы дошли до Бродвея, с его шумными и оживленными перекрестками, сигналящими таксистами, урчащими моторами и толпящимися на тротуарах пешеходами. Ной ругнулся себе под нос, когда его плечо задели в третий раз.

– Люди ушли бы с твоего пути, если бы знали, что ты слепой, – мягко заметила я.

– Они должны свалить с моего пути, даже если бы я не был слепым, – огрызнулся Лейк, однако я понимала, что за раздражением он скрывает свою нервозность. Несмотря на приятный ветерок, на его лбу выступила испарина, пальцы, сжимающие мою руку, напряглись. В конце концов, он остановился и притянул меня поближе. – Шарлотта…

– Все хорошо, – я чувствовала себя ужасно из-за того, что вытянула его на прогулку, к которой он явно был не готов. – Пойдем назад. Я отведу тебя.

– Нет, подожди, – он встал как вкопанный, на его щеках заходили желваки. – Где мы?

– На перекрестке Колумбус-авеню и Семьдесят седьмой улицы.

– Мне это ни о чем не говорит, – Ной тяжело вздохнул. – Черт, тут так шумно. Далеко еще?

– Осталось только перейти улицу.

– Парк перед нами?

– Да.

– Опиши его.

– Описать?..

– Шарлотта, я оглушен звуками, – выдохнул Ной. – Скажи, что ты видишь.

– О, ладно. Я вижу… стену. Сероватую стену, обросшую сверху вьюнами. Скамейку. За стеной мощеная дорожка. Она видна отсюда. Нам как раз туда.

Ной кивнул и сделал глубокий вдох.

– Хорошо. Идем.

Мы подождали на перекрестке нужного сигнала светофора. По дороге мчали лихачи и громыхали сигналящие грузовики. Наконец загорелся зеленый свет для пешеходов, но без каких-либо звуков для незрячих вроде чириканья птиц. Каким образом, интересно, слепой человек пересечет эту улицу без посторонней помощи? Наверное, у большинства слепых такая помощь есть. Собака-поводырь, например, или трость, которой они все же пользуются.

В парке я сразу подвела Ноя к скамейке, и он рухнул на нее, отцепив пальцы от моей руки.

– Напомни мне еще раз, что хорошего для меня в такой прогулке?

– Ты прекрасно справился. Гордись собой.

– Гордиться чем? Тем, что не обделался за эти пятнадцать минут?

– Когда ты в последний раз был на улице? Сколько месяцев назад?

– В реабилитационном центре, – фыркнул со смехом Ной, но от меня не укрылось, что за смешком он постарался скрыть вздох облегчения от того, что наконец сидит. – Меня там постоянно таскали туда-сюда, пытаясь научить быть слепым.

– А ты не хочешь этому учиться?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это будет означать конец игре. Я проиграл.

– Не понимаю, – нахмурилась я.

– Неважно.

Ной сделал несколько успокаивающих вдохов, затем сунул руки в карманы спортивных штанов, откинулся на спинку и раздвинул согнутые в коленях ноги. Будь мы в метро, он бы занял два места. Меня такой позой не обманешь. Ной отчаянно старался выглядеть непринужденно, но был напряжен.

– Расскажи о себе.

Удивленно моргнув, я не сдержала смешка.

– Умеешь ты поддержать разговор. Тебе рассказать, откуда я родом и все такое?

– И все такое, – кивнул он.

– Это не очень интересно…

– Не принижай себя. Жизнь любого человека в какой-то мере занимательна.

– Возможно, и так, но в моей жизни пока мало что происходило. Не сравнить с твоей и тем, где ты только не побывал.

Я хотела сделать комплимент, а не сыпать соль на рану, но Ной все равно поморщился.

– Где только не побывал? Ты это не о тихоокеанском дне? Это была моя самая последняя и примечательная экскурсия, но, может, не будем о ней?

– Я не…

– Да, да, знаю, – отмахнулся Ной. – Это я завел об этом речь, а не ты. Откуда ты родом?

– Из Монтаны, Бозмена. Я переехала сюда в восемнадцать.

– Монтана. Край большого неба.

– Ты там был?

– Нет. Мне не хватает его.

– Чего?

– Большого неба. Я навсегда упустил возможность увидеть его и… – он покачал головой. – Не будем об этом. Разговор о тебе, а не обо мне.

Я развернулась к нему, сложив руки на груди.

– После нашей недавней беседы за завтраком я не горю желанием изливать тебе душу.

– И я тебя в этом не виню, – Ной повернул ко мне лицо. – Клянусь вести себя прилично. «Вот тебе крест», «чтоб мне помереть», готов выколоть свои гребанные глаза, если осмелюсь. Ой, прошу прощения за мой французский. Мои никчемные глаза.

– Я не привыкла говорить о себе, – поерзала я на скамейке.

– Ты меня не удивила.

– Кто-то сказал бы, что это положительная черта характера.

– Другие же подметили, что мы состаримся и умрем, ожидая, когда ты наконец поделишься со мной основными вехами своей не-очень-интересной жизни.

– Ладно, ладно. Ты тот еще ворчун, – рассмеялась я. – Эм… я приехала сюда учиться в Джульярде.

– Нет, нет, постой. Не надо этого волшебного – пуф! – и ты уже в Джульярде. Вернемся назад. Сколько лет ты играешь на скрипке?

– О… с детства. С тех пор как себя помню.

– Почему? Родители заставили? Водили тебя на уроки музыки в надежде заполучить гения?

– Как раз наоборот. Я сама отчаянно жаждала играть.

Ной кивнул, его жесткие черты лица смягчились, словно ему пришелся по вкусу мой ответ.

– Что тебя вдохновило?

– Увидела концерт по телевизору. Мне было, наверное, около четырех лет. Это было выступление женщины, солистки. Не знаю, кто это был, но я слушала ее как… завороженная.

Я мысленно вернулась в тот день много лет назад. Воображение нарисовало старый телевизор, еще без плоского экрана, и нашу гостиную: теплую, коричневую, пахнущую кленовым деревом и сушеными апельсинами.

– Я будто видела будущую версию себя и заявила родителям, что хочу играть так же, как она. Стоя, в то время как остальные скрипачи сидят. И мне хотелось этого не ради похвал. Ни тогда, ни сейчас. Я играю вовсе не ради этого. Тогда я еще не знала, что такое концерт и что такое опера, но уже понимала, что эта солистка взывала своей игрой к самому композитору. Ее музыка была душой исполняемого произведения, и я… хотела быть такой, как она, – я покачала головой при воспоминании об этом, подавленная тоской, заполнившей мое сердце. – Так все и началось.

Ной несколько секунд молчал, затем произнес:

– И ты была хороша. Больше, чем хороша.

– Полагаю, что да. Оказалось, у меня есть способности.

– Ты хотела сказать талант.

– Да, наверное, это более подходящее слово. Но родители хотели, чтобы у меня была нормальная жизнь, учеба в школе, обычные друзья. Поэтому я брала уроки и играла в местных оркестрах, а не в больших концертных залах и студиях звукозаписи.

– Ты обижаешься на родителей? Могла бы давно стать звездой.

– Нет, я благодарна им. Я не хотела уезжать из Монтаны и разлучаться с родителями или… Крисом. Думала, музыка всегда будет со мной, поэтому спокойно ждала своего часа. В Джульярде мне дали частичную стипендию, но последний год обучения дался мне очень тяжело.

– Твой брат, – тихо сказал Ной.

– Да. Но еще мой парень. Наши с ним отношения закончились сразу же после смерти Криса, и я… – я зябко потерла руки. – Мне было плохо после этого.

– Этот парень, он с тобой порвал или ты с ним?

– Он со мной.

Ной сел прямо, положив руку на спинку скамейки за моими плечами.

– Ты, черт возьми, шутишь?

– Не шучу. А ты обещал вести себя прилично.

– Да, но… – он провел руками по волосам, поискал меня взглядом, но промахнулся. – Этот парень бросил тебя? Сразу после смерти твоего брата?

Я кивнула.

– Ау?

– О, эм, да. Это ерунда, так совпало. Неудачное время.

– Неудачное время, – Ной постучал пальцами по скамейке. – Это все?

– Ну и настырный же ты, – косо посмотрела я на него.

– Я журналист… или был им, в другой жизни. Никогда не бросал историю незаконченной, поэтому не оставляй меня в неведении. Этому придурку надо надрать задницу. Что у вас с ним произошло?

Я в замешательстве уставилась на сидящего рядом со мной мужчину.

– Хорошо, я все расскажу, но при одном условии.

– При каком?

– «Квипрокво, Кларисса»[25]. Ты ответишь мне на вопрос, который я задала тебе по дороге сюда. Почему не хочешь учиться быть слепым?

Ной нахмурился, приготовился возразить, но потом кивнул.

– Справедливо.

Я рассказала ему о том, что было после смерти Криса. Как, вернувшись в Джульярд, узнала, что Кит уже встречается с другой женщиной. От стыда и сожалений горели щеки, растревоженное сердце снова заныло. Казалось, боль в нем так никогда и не утихнет.

– Я по уши влюбилась в Кита, – призналась я, – а он навешал мне лапшу на уши. Кит был моей первой любовью, во многом был первым, – я прочистила горло. – Он говорил, что любит меня, и я совершила глупость.

– Какую?

– Поверила ему.

– Ты не виновата в этом, Шарлотта, – тихо заметил Ной.

– Наверное, нет, но я должна была быть осторожней. Я вернулась в Нью-Йорк с мыслью: «Мое сердце разорвано в лоскуты, но у меня есть Кит. Он будет рядом, он меня поддержит». Деревенская простушка в большом городе. Легкая добыча для такого бабника, как он.

– Что он сделал?

– Ничего. Я просто перестала для него существовать. Раньше я блистала талантом, а теперь была сама не своя. Лунатик, бродящий по школе, – я пожала плечами. Пустой жест, совершенно не передававший охватившие меня чувства, но Ной все равно его не видел. – Я потеряла все. Место в квартете, Кита, брата и звучавшую в душе музыку, – я вытерла глаза. – Вот такая моя не-очень-интересная-поставленная-на-паузу-жизнь в двух словах.

В наступившем молчании я ждала, что Ной опять начнет отчитывать меня или ругать за то, что я позволила какому-то парню испортить мне жизнь.

– Этот парень – идиот, – наконец произнес Ной медленно и осторожно, словно подбирая слова.

– Или я неправильно его поняла. Я была влюблена, он не был, и я сгорела от любви.

– Поэтому он и идиот. Быть с такой, как ты. Заслужить время, привязанность и любовь такой девушки, как ты…

– Такой девушки, как я?

– Да, Шарлотта. Такой, как ты.

Закусив губу, я ждала его объяснений и злилась на себя за то, что мне не хватает духу спросить самой.

– Ты когда-нибудь любил? – задала я другой вопрос.

– Никогда, – быстро ответил Ной. – Моя последняя девушка говорила, что любит меня, но я был с головой погружен в поиски адреналина. Я думал, что быть с кем-то означает сидеть на одном месте, а такое не для меня, – на его лице отразилась печаль. – Какая ирония.

– Я тоже чувствую себя загнанной в угол, – призналась я, – только иначе. На мое сердце словно повесили цепь с ядром, и нет возможности ни освободиться от нее, ни полюбить кого-то вновь.

– По-моему, с твоим большим сердцем трудно пасть духом.

– Я и не пала духом. Я просто чувствую себя дурой из-за своей доверчивости. Любовь научила меня двум вещам: она может казаться настоящей, но при этом быть сплошной ложью, и ее могут с кровью выдрать из твоей души.

Лицо Ноя вдруг ожесточилось, голос стал напряженным и резким.

– Зачем ты говоришь мне все это?

Я моргнула.

– Ты ведь сам об этом спрашивал.

Он многозначительно посмотрел на меня, хотя не знаю, как это возможно. В конце концов, он же слепой. Мои щеки вспыхнули от смущения.

– Ты хороший слушатель.

– Наверное, про меня можно так сказать, – фыркнул Ной.

– Про тебя можно многое сказать, – ответила я. – Теперь твоя очередь. Почему ты не хочешь примириться со своей слепотой и научиться жить с нею?

– Если я выучу шрифт Брайля или буду носить с собой чертову трость, то признаю, что теперь такова моя жизнь. Знаю, это глупо. Я слеп, приму я это или нет, но я не могу сдаться. Если сделаю это, то навсегда потеряю свою прошлую жизнь, – его голос смягчился в конце, натянутость ушла. – Я этого не хочу.

Я в нерешительности закусила губу.

– Но… не из-за этого ли ты все время злишься? Если ты перестанешь цепляться за прошлую жизнь, то, может…

– Моя нынешняя жизнь волшебным образом улучшится? Я верну себе малую часть того, что потерял, и буду доволен? – он покачал головой. – Невозможно. Я хочу все, что потерял. Все. Не только зрение, но и все то, что я мог делать благодаря ему.

– Ты не можешь этого вернуть, – как можно мягче заметила я, – зато можешь облегчить свою жизнь. Ведь есть технологии, которые можно попробовать.

– Нет, Шарлотта. Моя жизнь, моя карьера – все пропало в том прыжке со скалы.

– Ты можешь построить новую карьеру, – не уступала я. – Возможно, ты еще не нашел того, что тебе понравится.

– Может быть. Но как, черт возьми, я найду это, если мне чудится, будто прошлая жизнь прямо тут, по другую сторону этой черной завесы. И стоит ее приподнять…

Ной потер руками лицо, уперся локтями в колени и опустил невидящий взгляд.

– Я любил свою работу, понимаешь? Любил писать, фотографировать и посещать разные уголки мира. Потерять все это… – он тяжело сглотнул застрявший комок боли в горле. – Потерять все это тяжело само по себе, но я лишился самого главного. Того, чего жаждал больше всего, того, ради чего жил и в чем нуждался почти так же сильно, как в воздухе, воде и пище.

– И что это?

– Упоение. Адреналин. Острые ощущения от ходьбы по краю жизни и смерти, будто я канатоходец. Я не хотел умирать, но обожал дразнить смерть. Паря в небе, скользя на лыжах по опаснейшим тройным черным трассам, я чувствовал страх, но это было восхитительно. Страх, от которого тряслись поджилки и захватывало дух. Только рискуя потерять все в один миг, ты осознаешь, как много имеешь.

Ной умолк, черты его лица вновь ожесточились, наружу просочились злость и горечь. В глазах застыла невыносимая тоска. Мне вспомнилось, как я читала о пяти стадиях горя. О том, что злость постепенно уступает место печали. Возможно, сейчас я как раз наблюдала этот момент. Но это прогресс, как завтрак со мной или согласие на прогулку. У меня чесались руки взять ладонь Ноя в свою.

– Мне знакомо это чувство упоения, – сказала я. – Правда, я ощущала его несколько по-иному. Пока Крис не умер, я чувствовала восторг во время игры. Я отдавалась ей настолько, что часть меня словно оставляла собственное тело и смотрела на себя со стороны, а другая часть просто… жила музыкой. В психологии это называют потоковым состоянием, – я подцепила нитку на шве платья. – Мне ужасно не хватает этого ощущения.

Ной повернулся ко мне, и его взгляд по обыкновения остановился на моем подбородке.

– Прости за мои слова, что ты понапрасну тратишь свое время. Я не имел права говорить подобное.

– Все нормально, – тихо отозвалась я. – Так и есть. Я тоже не могу отпустить свое прошлое.

Ной вдруг полностью развернулся ко мне, его грубость и резкость испарились. Его брови сошлись на переносице, словно он усиленно пытался заставить свои глаза видеть. Видеть меня.

– Шарлотта… как ты выглядишь?

– Я уже описывала себя, – вздернула я подбородок.

– Ты описала себя словами, но порой их недостаточно.

У меня учащенно забилось сердце, и я бросила взгляд на руки Ноя, лежавшие у него на коленях. Красивые, мускулистые руки с длинными пальцами. Он хочет дотронуться до моего лица?

– Я не против, если ты считаешь, что тебе это… поможет, – я закашлялась.

Ной покачал головой.

– Не нужно. Забудь. Это глупо. Можно подумать, я «увижу» руками.

– А ты пробовал?

– Нет. Просто вспомнилось это дурацкое клише из глупых фильмов.

– Не попробуешь – не узнаешь.

– Я и так знаю, потому что ничего не сравнится с возможностью видеть. Никогда.

– По-моему, если остальные чувства обострены, то прикосновение может рассказать о многом.

Ной придвинулся ко мне.

– Тебе так хочется, чтобы я дотронулся до твоего лица, Шарлотта? У тебя на носу противная бородавка и ты до смерти хочешь передать эту заразу мне?

– Ну вот, – рассмеялась я, – ты испортил сюрприз.

– Лгунья.

– Проверь сам, – предложила я как можно более небрежно.

– Да?

– Да, – с чего это я так разнервничалась?

Ной сидел так близко, что можно было сосчитать золотистые крапинки в его глазах. Он медленно поднял руки, и я поняла, что он тоже нервничает.

– Давай же! – вырвалось у меня. – Тебя заждались большие волосатые родинки и сросшиеся брови, которым позавидует Фрида Кало.

Он уронил руки и закатил глаза.

– Ты замолчишь? Мне надо сосредоточиться.

– Я не была готова. Ладно, теперь все.

– Шарлотта?

– М-м?

– Прости, что сказал тебе замолчать.

– Теперь ты тянешь время.

– Может быть. Я никогда не делал этого раньше, – Ной поднял руки и снова их опустил. – На нас смотрят, да?

– Конечно. Уже толпа собралась.

– Ха-ха.

– Это Нью-Йорк. До нас никому нет дела, – я взяла его ладонь в свою собственную, слегка подрагивающую руку, положила себе на щеку. – Все нормально. Начинай.

На улице было шумно и многолюдно, но в этот миг казалось, что даже воздух между нами невозможно хрупок. Ной впервые смотрел прямо на меня, и я задержала дыхание.

Он обхватил рукой мою щеку, затем поднял вторую руку и мгновение подержал мое лицо в своих ладонях. Его прикосновения были удивительно нежными. Затем он большими пальцами очертил мои губы. Мне стоило огромных усилий сдержать вздох, чуть не вырвавшийся оттого, какие ощущения пробудило во мне столь простое действие. В этот момент мое сердце готово было вырваться из груди, так сильно оно стучало о грудную клетку. Уверена, он тоже слышал его стук.

Я сидела совершенно неподвижно, несмотря на пробегающую по спине дрожь. Ной скользил ладонями по моей шее, затылку, ушам, ощупывая их размер и форму. Его лицо было совсем рядом с моим, теплое дыхание касалось моей щеки. Сначала взгляд ореховых глаз пытался следовать за руками, но потом Ной сдался, прикрыл веки и позволил ладоням делать то, чего не могли глаза.

Он пробежался кончиками пальцев по моему носу, проследил контуры скул, поднялся вверх и обрисовал каждую бровь. Когда его пальцы двинулись вниз, я закрыла глаза, и он провел подушечками по моим векам и лежащим на щеках ресницам.

В конце Ной изучил мои волосы: скользнул ладонями по всей их длине и ощупал, взяв пряди в свои длинные пальцы. Наконец, он убрал руки. Я открыла глаза и увидела на его лице такую тоску, что мое сердце почти остановилось.

– Я был прав.

– В чем? – выдавила я.

Ной открыл рот, чтобы ответить, и его лицо сразу ожесточилось. Он отстранился, отодвинувшись на свою сторону скамейки.

– В том, что не могу видеть руками. Даже пытаться не стоило.

Меня охватило сильное, острое разочарование.

– Правда? Совсем ничего?

Ной отвернулся.

– Пора возвращаться. Я хочу домой.

Он встал, не дожидаясь ответа, и я тоже поднялась с ощущением, словно у меня украли что-то, о желании чего я не подозревала.

Ной взял меня за руку, и мы пошли. На этот раз он двигался чуть свободней, но его лицо было напряжено, а глаза потемнели от сотен мыслей.

Пока мы шли, я пыталась отвлечься, разглядывая желтые такси, машины и прохожих. Сколько разных марок и моделей! Сколько красок и текстур! Я бы не смогла перечислить и назвать их все. У меня не хватило бы слов, чтобы описать опускающиеся на Нью-Йорк сумерки, и я страшно жалела об этом. Мне хотелось бы вернуть Ною все это. Закаты и голубые небеса, и даже его всплески адреналина…

Рука горела от сжимающих ее пальцев Ноя, а кожу на лице все еще приятно покалывало после его прикосновений.

«Будь осторожна, – предупредила я себя. – Будь очень осторожна».

Глава 14

Ной

Уайт-Плейнс, Август

– Мне очень жаль, мистер Лейк. Хотелось бы мне прийти к вам с хорошими новостями, но вы сами знаете, мы надеялись на лучшее.

Нет! Вы сказали, что у меня есть шанс. Что зрение может вернуться. Уверили меня, что отек мозга был незначительным. С повреждениями разобрались, анализы в норме. Я восстанавливаю утраченные навыки, прогнозы обнадеживают. Так где же гребаный свет?

Я практически кричал это в своей голове, но непослушные губы осилили только:

– Пошел ты.

– Ной! – возмутилась мама.

– Я понимаю ваши чувства, мистер Лейк. Вы разочарованы.

Доктор. Один из бригады. Защитник, чтоб его.

– Посмотрим на положительные стороны. Во всем остальном ваш прогресс изумителен. Вы должны считать себя везунчиком. Когда-нибудь вы выйдите отсюда с идеальной дикцией. Учитывая степень тяжести ваших повреждений… Честно говоря, это чудо.

Вы сказали, что у меня есть шанс. Я каждый чертов день надрывался на физиотерапии, потому что вы дали мне надежду.

Мама накрыла мою руку своей.

– Мы можем что-нибудь сделать для тебя, милый? Тебе что-нибудь нужно прямо сейчас?

Нужно ли мне что-нибудь? Мне нужно, чтобы доктора починили мне треклятый мозг, чтобы я снова мог видеть.

Я сидел в кресле-каталке, скрипя зубами. Как много слов, которые я не в состоянии сказать. Они заполняли рот, намертво его запечатав, пока реальность вгрызалась в меня своими ядовитыми зубами.

Вот и все. Все кончено. Так я проведу остаток своей жизни. Без света, без красок. Я больше не увижу неба. Не увижу заката. Не увижу… ничего. Никогда.

Руки сжались на подлокотниках кресла-каталки с такой силой, с какой никогда не сжимались на физиотерапии.

– Ной? Пожалуйста, поговори со мной, родной.

Нет! Я не могу остаться таким! Не могу остаться таким навсегда. Моя работа… «Планета Х»… мои фотографии, машина… я не смогу водить. Летом я собирался сделать снимки кораллового рифа в Кэрнсе. В сентябре планировал побывать в Карлсбадских пещерах.

И много где еще.

Одно за другим валилось на меня все то, что я больше никогда не сделаю, не увижу и не испытаю. Одно за другим, пока не погребло меня под собой, едва давая вздохнуть.

А потом перед глазами развернулось будущее, и оно было черным. Что я буду делать? Где буду работать? Где жить? И как? Я не планировал в скором времени жениться, но предполагал, что это случится. А теперь… Я не увижу свою жену в день нашей свадьбы. Не увижу, как она идет ко мне по проходу в красивом платье. Не увижу ее лица, когда впервые признаюсь ей в любви. Я не увижу наших детей. Мои собственные дети будут для меня загадкой.

Рождественские огни на елке, мерцающие в полутьме ресторана свечи, припорошивший зеленые сосны снег…

Всего этого… больше не будет.

Я до боли вцепился в подлокотники. Доктора с родителями нервно суетились вокруг, спрашивая, в порядке ли я, умоляя ответить. Но они находились по другую сторону черной завесы, которая никогда больше не поднимется.

Глаза защипало от слез. Слез. Да хрена с два! Я не собираюсь рыдать. Не собираюсь сдаваться. Пошло оно все. Пошли они все. Я не такой, каким они пытаются заставить меня быть. Человеком, который не сможет делать того, что делал все двадцать три года. Я никогда этого не приму.

Никогда.

* * *

Везувий извергся.

Я долго лежал, не смыкая глаз, вновь и вновь прокручивая в голове это больничное воспоминание, словно тыкая пальцем спящее чудовище. Когда я наконец уснул, мне приснился привычный кошмар. И я проснулся, чувствуя такое удушье, что думал и вправду умру.

Забавно было бы, пройдя весь ад восстановления после несчастного случая, уйти из жизни из-за гребаного сна. Наконец мне удалось вдохнуть в легкие воздух вместо воображаемой воды, и грудь перестало сдавливать стальным обручем. Тяжесть ушла, а вот тьма, конечно же, нет.

Как и острое чувство вопиющей несправедливости, ощущения, что я этого не заслужил. Они были со мной каждую секунду своей жизни. Они подогревали мой гнев и подпитывали горечь, никогда не отпуская меня. Чаще всего они маячили на задворках сознания, но иногда занимали центральное место, требуя к себе внимания, и сегодняшний день был одним из таких.

Я ненавидел всех и вся. Кровать, на которой лежал, окружающие меня стены, пол подо мной, потому что знал, из чего он сделан, но не знал, какого он цвета. Я ненавидел этот дом, позволивших мне жить тут родителей, пытающегося заботиться обо мне Люсьена и Шарлотту, что она не бросила свою работу недели назад, когда я сорвался на нее из-за чертовых штор, поднятых в прекрасный день и не скрывающих более город, который я не мог видеть.

Я ненавидел ее бывшего кретина-бойфренда, который прикасался к ней, спал с ней, а потом бросил ее. Ненавидел ее брата за то, что тот умер, омрачив потерей всю ее жизнь. Ненавидел себя за то, что своими глупыми и бестактными вопросами потревожил ее рану.

Я ненавидел Мексику. Ненавидел журнал, который отправил меня туда по работе. Ненавидел искушающее чувство опасности. Ненавидел местных ныряльщиков, которые тоже прыгали со скалы, но не пострадали, в то время как я поломался о камни.

Я ненавидел, ненавидел, ненавидел.

Лежал в постели, ощущая, как ненависть омывает меня подобно волнам на пляже – накатывает и откатывает, понемногу разъедая душу. Когда-нибудь кроме нее не останется ничего.

Шарлотта поднялась ко мне утром, сказала, что приготовила завтрак, и спросила, спущусь ли я поесть с ней или ограничусь едой из ресторана. Я послал ее и велел сегодня не возвращаться.

Мне ненавистно то, как я с ней обошелся.

Меня гложет то, что она ушла.

Шли часы, и моя ярость лишь разрасталась. В реабилитационном центре меня предупреждали, что такое возможно. Предложили лекарства для контроля над психическим состоянием и настроением. Я принял его однажды, и следующие восемь часов, полные душевного оцепенения, были самыми страшными в моей жизни. Я уже потерял зрение, но лекарство вдобавок к этому лишило меня всех эмоций. Больше я никогда не принимал антидепрессанты. Однако этим утром мне потребовался бы целый пузырек этих таблеток, чтобы подавить ненависть, заменившую кровь в моих венах.

Я пошарил в поисках своего маленького плейера с голосовым управлением, сделанного для таких слепых придурков, как я, и заткнул уши наушниками. Сказал ему играть Psalm 69 рок-группы Ministry. Громче. Еще громче. Настолько громко, насколько мог выносить. Музыка обычно заполняла собой сознание, не оставляя места ни для чего другого, но сегодня она лишь подлила масла в огонь моей ярости. Казалось, еще чуть-чуть, и я просто взорвусь.

А потом я почувствовал это. Первые приступы боли в затылке. Пробуждался Монстр. Он невероятно быстро выходил из своего долгого сна, с ревом вставая на дыбы.

Я велел музыке перестать играть и поспешно сел. Выдернул из ушей наушники и потянулся к пузырьку с лекарством от мигреней. Охваченный паникой и шоком от ежесекундно усиливающейся боли, я задел абажур лампы и опрокинул пузырек локтем. Сердце сковал страх, а голову – боль. Ненависть, в которой я мариновался все утро, в мгновение ока переросла в дикий ужас.

Я отчаянно зашарил руками по полу, надеясь коснуться пальцами пузырька, но пальцы цеплялись лишь за деревянный пол, ножку кровати и тумбочку. Дыхание стало рваным, Одежда промокла от пота. Я ползал на четвереньках, пока совершенно не потерялся в пространстве, но лекарство так и не нашел. Из горла вырвался стон, тихий по сравнению с болью, молотом стучавшей под черепной коробкой.

Каким-то образом у меня получилось доползти до тумбочки. Упершись в нее локтями, я с трудом поднялся. Зачем? Я не знал, что делать. От мучительной, пульсирующей боли мысли путались и разбегались. Накатила слабость, и я попытался ухватиться за что-то, чтобы не упасть. Пальцы вцепились в лампу.

С безмолвным криком я швырнул ее через комнату. Основание разлетелось на куски, угодив в стену рядом со шкафом, и мне почудилось, что я тоже распадаюсь на части. Боль сокрушала и раздирала меня. Горло издавало тихие, судорожные стоны, из глаз текли слезы, кожа покрылась испариной.

Я снова упал на четвереньки, опрокинув тумбочку. Она перевернулась, ударив меня по бедру. Легкий поцелуй боли по сравнению с ревом агонии в голове. Я жалко ползал по полу, все еще пытаясь найти таблетки, но по-прежнему ничего не находил.

Паркет под ладонями сменился холодной плиткой. Ванная. В полубреду, потерявшись в окутавшем меня мерзком тумане боли, я сдался и прекратил свои поиски. Я начал биться головой о плитку, снова и снова, в мерном ритме, в унисон пульсации в голове. Сколько это продлится? Это конец? Должно быть, да. Голова взорвется, как в фильме ужасов. Или я разобью свой череп о плитку, словно яйцо, и боль вытечет из нее. Меня затрясло, желудок скрутили спазмы.

Пусть это прекратится… Боже, пожалуйста, прекратите это, кто-нибудь…

– Ной? О господи!

Шарлотта.

За всей этой агонией, где я еще был в состоянии думать, пришла мысль: возможно, я выберусь из этой круговерти живым.

Глава 15

Шарлотта

– Убирайся отсюда и сегодня больше не приходи.

Слова Ноя были как ушат холодной воды: ледяными и шокирующими.

Я думала, ему становится лучше. Думала, что добилась изменений.

Мне не должно было быть так больно. Наша прогулка, совместные завтраки, его прикосновения к моему лицу… Я полагала, что есть прогресс, но мы никуда не продвинулись с того самого дня, когда он накричал на меня из-за штор.

Я спустилась на первый этаж, говоря себе, что у Ноя бывают «плохие дни» и что он не обязан заботиться о моих чувствах. На самом деле так даже лучше. В конце концов, мы с ним работник и наниматель, и ничего больше.

Тогда почему глаза жгли горячие слезы? Я зло смахнула их и стала прикрывать дверь в свою комнату, чтобы спрятаться от него. Пусть сидит в свои плохие дни один, со своим несносным характером и отрицанием, разрушающим его жизнь.

Я почти закрыла дверь, но не смогла этого сделать, и поэтому несколько часов спустя услышала, как на третьем этаже что-то упало.

Сердце пустилось в галоп. Я резко села на постели, уронив на пол книгу. В голове пронеслось требование Ноя, чтобы я не помогала ему, что бы ни случилось. И оно прозвучало столь же нелепо, как и в первый раз. Это требование просто невозможно выполнить.

Я помчалась по лестнице наверх, не зная, что там найду, но чувствуя: произошло что-то ужасное. Когда я добежала до третьего этажа, послышался второй удар, на этот раз тяжелый, а за ним приглушенный стон.

Дверь в комнату Ноя была закрыта, но я не стала стучать. Распахнув ее, в вечно царящем полумраке слева у стены я увидела расколотую прикроватную лампу. Керамическое основание разбилось вдребезги, абажур промялся, вилка погнулась из-за того, что ее с силой выдрали из розетки. На другой стороне комнаты, рядом с кроватью, лежала перевернутая деревянная тумбочка. Из ванной доносились болезненные стоны.

Сердце комом застряло в горле. Я поспешила туда и нашла там Ноя. Стоя на четвереньках, он бился головой о керамическую плитку.

– Ной? О господи! – я кинулась к нему и опустилась на колени рядом.

– Прекрати это, – простонал он. – Боже, пожалуйста, прекрати это…

– Хорошо. Пожалуйста, не делай этого, не надо…

Я обхватила его плечи и попыталась потянуть на себя, чтобы остановить, но Ноя терзала страшная боль. Она скрутила все его тело, каждый мускул. Мучительные стоны ни на секунду не прерывались. Футболка так промокла от пота, что ее можно было выжимать. Когда мне наконец удалось усадить его, оперев спиной на шкафчики под раковинами, я охнула: его лицо было пепельно-серым. Он корчился, ноги дергались, кулаки сжимались и разжимались. Потом он снова начал биться головой, теперь о шкафчики за спиной.

– Хватит! У тебя мигрень? – лихорадочно спросила я. – Где таблетки? Ты принял лекарство?

О боже, он не в себе? Из всех моих обязанностей самой важной была… Нет, я как раз вчера проверяла наличие лекарства.

– Не могу… найти… гребаный… пузырек.

Я не теряла ни секунды. Вскочила и бросилась в спальню. Исступленно облазив на четвереньках пол, я нашла оранжевый пузырек – тот укатился на другую сторону кровати и «спрятался» на самом видном месте.

Схватив его, я вернулась в ванную. Ной поднялся на ноги и стоял, опершись ладонями о раковину. Его рвало. Я кинулась к нему и придержала, пока его тело содрогалось от спазмов. Он весь день ничего не ел, и я не представляла, каково ему сейчас, когда тошнит на пустой желудок при раскалывающейся от боли голове. Спазмы прекратились, и Ной сдавленно застонал. Он упал бы, если бы я не удержала его и не помогла опуститься.

– Я нашла таблетки, Ной. Нашла. Все будет хорошо, – я налила в стакан воды, набрав ее из крана во второй раковине, оплескав себя. – Потерпи еще чуть-чуть.

Он ответил мне стоном и обхватил голову руками, словно не давая ей треснуть.

Мои собственные руки так дрожали, что мне только чудом удалось снять крышку с пузырька. Я вытряхнула на ладонь одну фиолетовую таблетку, едва не уронив ее в раковину, схватила стакан с водой и села на твердую плитку возле Ноя.

– Держи, – прижала я таблетку к его губам.

Его губы слабо разлепились, принимая лекарство. Я обхватила затылок Ноя ладонью и прижала стакан ко рту.

– Теперь вода. Глотай…

Он набрал в рот воды и проглотил таблетку. Я облегченно вздохнула, молясь о том, чтобы его не вырвало.

– Как быстро она начнет действовать? – спросила я, пытаясь не выдать голосом паники.

– Не знаю… – ответил Ной сквозь стиснутые зубы, с перекошенным от боли лицом. – Боже мой, – он опять принялся биться головой о деревянную дверцу шкафчика в ритме с пульсирующей в его мозге болью, точно жуткий метроном.

– Нет, так не пойдет, – я судорожно сцепила руки. – Вызову «Скорую»…

– Нет! – Ной схватил рукой пустой воздух. – Нет, пожалуйста… Не уходи.

– Ной…

– Боль пройдет.

– Откуда ты знаешь? Тебе когда-нибудь было так плохо?

– Да, в самом начале. Пожалуйста… не оставляй меня.

В сомнениях я закусила губу, но хватило одного взгляда на Ноя, чтобы я поспешно кивнула.

– Конечно, я не оставлю тебя. Я здесь, с тобой.

Я придвинулась ближе и притянула Ноя к себе, прижав его голову к своей груди. Ной бился головой не для того, чтобы причинить себе вред, а чтобы отвлечься от боли, поэтому я стала покачивать его, поглаживая по влажным от пота волосам. Я просто обнимала и баюкала Ноя в ровном ритме, чтобы он мог сосредоточиться на нем. Ной прильнул ко мне, крепко обхватив руками, и так мы ждали, пока подействует лекарство.

Через двадцать минут, показавшиеся мне часами, а Ною, наверное, вечностью, я почувствовала, как его напряженные мышцы расслабились. Он начал дышать медленно и глубоко, будто снова и снова вздыхая от облегчения. Я не представляла, какой силы должна быть боль, чтобы от нее рвало и хотелось биться головой об пол.

Ной расцепил обнимающие меня руки и тяжело привалился к шкафчику. Его взгляд был опущен.

– Я в порядке… В порядке, – глухо проговорил он. – Ты можешь идти. Я ужасно выгляжу. Воняю. Тебе… – Ной сглотнул и прикрыл веки. – Тебе не нужно видеть меня таким. Я приму ванну и лягу спать. Спасибо. Спасибо за то… что помогаешь мне.

Глаза защипало, и я поспешно сморгнула слезы. Я не хотела, чтобы он услышал их в моем голосе.

– Я не оставлю тебя, Ной. Ты хочешь принять ванну? Я тебе помогу. Я не уйду. Ты можешь поскользнуться и упасть…

– Шарлотта…

– Нет. Я останусь.

Я думала, Ной продолжит возражать, но он ответил, не открывая глаз:

– Ладно.

Его руки безвольно лежали на его коленях. Я кивнула и успокаивающе вздохнула.

– Хорошо. У меня есть лавандовая пена для ванны. Внизу. Лаванда поможет тебе расслабиться, и она не сильно пахучая. Обещаю, ты не будешь пахнуть как девушка.

Ной не ответил.

Я поднялась и стала настраивать воду для ванны.

– Тебе нравится горячая или теплая? Или нечто среднее? Лично я наливаю себе практически кипяток, и после такой ванны у меня слегка кружится голова. Но мне это нравится, – я понимала, что несу какую-то чушь, просто мигрень Ноя напугала меня больше, чем мне казалось. – Так что… теплую наливать?

– Не очень горячую. Такая сейчас не для меня.

Я настроила воду нужной температуры.

– Пойду за лавандовой пеной. Не залезай в ванну, пока я не вернусь.

На первый этаж я спустилась практически бегом. Кинулась в ванную, схватила бутылочку с пеной и помчалась назад. К Ною я вернулась запыхавшаяся, но очень вовремя: он снял потную футболку и полоскал рот у раковины.

Хриплое после забега дыхание скрыло резкий вздох, вырвавшийся у меня при взгляде на грудь Ноя, отражавшуюся в зеркале.

Руки, пресс, грудь, плечи… ни капли жира, только литые мышцы – прекрасное мужское тело с гладкой кожей. Сердце зачастило, а все тело обдало жаром. Я быстро отвела взгляд. Сейчас не время и не место пускать на Ноя слюни.

– Я тут, – сообщила я, подошла к огромной ванне и вылила в воду приличное количество лавандовой пены. Затем вернулась к Ною. – Готов?

Он отрешенно кивнул.

– Если ты настаиваешь.

– Ты можешь не снимать трусы… плавки или боксеры. Ладно?

– Как будто это имеет значение, – пробормотал Ной и снял спортивные штаны. Под ними оказались боксеры. – Какая разница? Мне все одно, смотришь ты на меня или нет.

– Я уважаю личное пространство и смотреть не буду. Обещаю.

Черты его лица смягчились, и с моей помощью он направился к ванне. Медленно, как старик. У ванны я придерживала его, но смотрела в сторону.

– Раздевайся.

Не говоря ни слова, Ной снял боксеры, и я сдержала слово: не смотрела на него, пока он не уселся в воду, где его по пояс покрыла пена.

– Как вода? Подходящей температуры?

Выражение его лица ответило на мой вопрос даже прежде, чем он заговорил.

– Идеальной, – Ной откинулся на бортик ванны и прикрыл глаза.

– А лаванда? Не режет твой гиперчувствительный нос?

– Нет.

Он не улыбнулся – его улыбку мне еще только предстоит увидеть, – но выглядел умиротворенным, и мне этого было достаточно. Я обессиленно рухнула возле ванны. Отступившие паника и страх полностью опустошили меня.

– Ты можешь идти, Шарлотта, – мгновением позже, все еще не открывая глаз, сказал Ной. – Дальше я справлюсь сам.

– Боюсь, ты можешь уснуть здесь. И потом, тебя и так слишком надолго оставили одного.

Ной повернулся ко мне, его взгляд остановился на моем подбородке. Покрасневшие и влажные прекрасные глаза пытались найти меня, но не могли. Он снова закрыл их и откинулся назад, уголки его губ опустились.

Мою грудь стеснило, сердце заныло. Как же мне хотелось, чтобы он не чувствовал себя таким разбитым и несчастным.

Отдохнув и немного отмокнув, Ной взял мочалку, потер ею лицо и уронил руки. С каждой минутой он становился все слабее. Я прочистила горло.

– Мне помочь?

– Меня тысячу раз мыли в больнице и реабилитационном центре. Думал, этого больше не повторится, – он протянул мне мочалку. – Подумаешь, помоют еще раз.

Я пыталась не обращать внимания на близость Ноя и то, что он был обнажен. Руки подрагивали, когда я собралась коснуться его лица. Я взяла пальцами его подбородок и повернула к себе, затем нежно провела мочалкой по его бровям и щекам, одной за другой. Я давно отдышалась после пробежки по этажам, но сердце по-прежнему учащенно билось.

Закончив с лицом, я помыла Ною шею, после чего прошлась мочалкой по широкой груди и по кубикам на животе, вниз-вверх. Пальцы ощущали каждый рельефный мускул, и, несмотря на идущий от воды жар, по коже пробежали мурашки. Я старалась воспринимать это как часть своей работы, но мое тело предательски реагировало на Ноя.

Ною же было все равно. Наверное, ему были неприятны прикосновения чудачки, которую он никогда не увидит. Он смертельно устал, и я решила управиться с его купанием как можно быстрее и уложить в постель, где он наконец сможет отдохнуть.

Я помыла ему руки сверху-вниз. Держа его за руку, потерла мочалкой каждый палец. И за все это время никто из нас не произнес ни слова.

– Мне нужно помыть твою спину, – сказала я.

– Там шрамы. Уродливые.

– Мне все равно.

Похоже, Ной был слишком изнуренным для споров, поэтому послушно наклонился вперед, положил руки и голову на согнутые колени и открыл моему взору свои шрамы.

Они, без сомнения, были ужасными, но в интернете я видела жуткое кровавое месиво первоначальных ран. Это не шло с ними ни в какое сравнение. Они были лишь тенью несчастного случая, навечно врезанные в кожу.

По правой стороне, от спины к затылку, тянулись три ранее виденные мною рваные раны, словно оставленные когтями животного, но теперь белые и бороздчатые. Левая верхняя часть спины, которой потребовалась пересадка кожи, выглядела гораздо хуже: почти всю ее покрывал неровный прямоугольник с рваной кромкой. Остальная часть спины была гладкой и безупречной. Еще один грубый прямоугольник – двойник того, что на спине, – виднелся на внутренней стороне правого бедра, выглядывавшего из-под пены. Я намылила губку и как можно более нежно прошлась ею по шрамам Ноя на спине, как, впрочем, и по всему остальному телу. Неровности кожи ощущались даже сквозь губку.

– Тебе не противно? – глухо спросил Ной. – Мне самому тошно.

– Нет. Меня изумляет то, что ты пережил все это.

– Меня удивляет то, что я хотел это пережить, – фыркнул он.

В горле встал ком.

– О чем ты?

– Очнувшись от комы, я изо всех сил боролся за жизнь, иначе бы умер. Надо было сдаться, но я этого не сделал. Из-за надежды. Глупой и бесплодной надежды.

Мне не хотелось, чтобы Ной умолкал, но он больше ничего не сказал, а я не смогла найти нужных слов. Ной ненавидит жалость, и ничто не облегчит боль от его потери. Мне это было известно не понаслышке. Горе должно пройти свой путь, и этому нельзя помешать. Мое все еще бежало, как и Ноя, поэтому я оставила бесполезные слова при себе. Я здесь, рядом с ним, когда никого больше нет. Возможно, это важнее слов.

– Хочешь, я помою тебе голову? – я дотронулась до его темных шелковистых волос на затылке, но Ной дернулся от моего прикосновения.

– Нет, – хрипло воскликнул он и судорожно вздохнул. – Нет, прости. Там… самые ужасные шрамы. Не трогай их… пожалуйста.

– Хорошо, не буду. Все, что пожелаешь.

– Я хочу спать, Шарлотта. Я так устал.

– Конечно. Давай заканчивать с ванной.

Я выключила воду и сняла с вешалки полотенце. Помогая Ною подняться, отвела взгляд и подала полотенце. Он обмотал им бедра, зацепив на поясе, и я довела его от ванной до кровати.

– Садись, а я схожу за одеждой.

Я достала из ящиков нижнее белье, футболку и мягкие пижамные штаны. Потом подождала, пока Ной оденется, и помогла ему забраться в постель. Он нащупал изголовье, чтобы не удариться о него головой, и улегся на подушку.

– Отдыхай. Я помою раковину…

– Нет, Шарлотта…

– Да, – твердо ответила я. – Мне несложно.

Ной слабо покачал головой, придавленный усталостью.

– Не уходи… Побудь со мной еще немного, пожалуйста.

Мое тело замерло, а сердце пустилось вскачь.

– Хорошо, – выдавила я и легла рядом с Ноем.

Наверное, это его слегка шокировало. Может, он думал, что я останусь и подержу его за руку. Но, как говорил мой брат, я ничего не делаю наполовину.

Я прижала его к себе так же, как в ванной. Ной помедлил, не зная, как реагировать, а затем со вздохом приник ко мне, обняв рукой и положив голову мне на грудь на уровне сердца. Надеюсь, он не обратил внимания, как сильно оно бьется.

– Это я виноват, – пробормотал Ной. – Сам навлек это на себя. Ярость… пожирает меня живьем.

– Что случилось? – мягко спросила я, поглаживая его по волосам на виске, как делала это, когда его терзала мигрень. – Что с тобой случилось?

Ной мгновение молчал, а потом заговорил, и его голос был полон вымученной горечи.

– Мне сказали, что зрение может вернуться после того, как мозг исцелится. Может, частично или полностью. Они зародили во мне зерно надежды и… Лучше бы они держали свои рты закрытыми.

– Почему?

– Потому что, возможно, тогда я не боролся бы за жизнь.

Моя рука, обнимающая его, напряглась.

– Спина походила на мясную рваную тряпку, поэтому мне пересадили кожу с бедра на плечи. Потом я чуть не умер от маленького фиаско докторов – заражения. Затем меня засунули в реабилитационный центр для физиотерапии. Мне слов не хватит описать, каким адом для меня, слепого, было это место. Но я выдержал, оправился, если не считать безобразных шрамов, мигреней, от которых чуть не лопается голова, и неконтролируемой смены настроений. Мои сувениры. Я думал, если зрение вернется, все это стоит того.

«Но оно не вернулась», – мысленно закончила я за него.

– И все это время – все время, пока я поправлялся, – люди твердили мне, какой я везунчик. Везунчик, – Ной процедил это слово сквозь стиснутые зубы, злость придала ему немного сил.

Я погладила его по щеке, боясь, как бы напряжение снова не привело к ужасной мигрени, и Ной слегка расслабился.

– Везунчик, – говорили они. – Мог умереть.

Как будто это было новостью для меня. Меня могло парализовать, я мог превратиться в овощ. Повреждение мозга могло быть гораздо хуже: от удара о камни или от того, что я проглотил половину океана. Я мог потерять ногу из-за заражения. Я мог, мог, мог… И все это время я сидел в темноте, желая только кричать не останавливаясь. Я по-прежнему этого хочу, но рвать глотку без конца не выйдет, поэтому я слушаю музыку на высокой громкости и лежу в кровати, ненавидя всех и вся и чувствуя себя проклятым-чтоб-меня-везунчиком.

– Тебе не дали погоревать о том, что ты потерял, – с теплотой заметила я.

Ной вскинул голову, его лицо исказили боль и удивление, словно мои слова – последнее, что он ожидал услышать. Взгляд ореховых глаз метнулся вправо и влево, пытаясь найти мои глаза и посмотреть в них.

– Как у тебя это получается? – выдохнул он. – Откуда ты знаешь, что сделать или сказать, чтобы я почувствовал себя…

– Каким?

– Неущербным. Ты вселяешь в меня чувство, что у меня есть шанс на что-то, кроме этих страданий.

– Но у тебя действительно есть этот шанс, Ной… – прошептала я со слезами на глазах.

– Боже, Шарлотта. Я не заслуживаю тебя.

– Не говори так, – я усиленно заморгала, но это не остановило слезы.

– Но я и правда не заслуживаю, – он нашел ладонью мою щеку и стер большим пальцем слезы. – Не плачь из-за меня. Пожалуйста, не плачь. И не позволяй мне поцеловать тебя. Я не должен…

Но он поцеловал меня.

Я задержала дыхание, сердце бешено колотилось в груди, когда Ной накрыл мои губы своими, подарив мне самый нежный поцелуй в моей жизни. Сердце пропустило удар, пока он касался моих губ сладко и невесомо, а потом с тихим стоном придвинулся, чтобы углубить поцелуй. Его рот был влажным и теплым, и наши языки на короткое чудесное мгновение сплелись. Внизу живота разлилась тяжесть, и я притянула Ноя к себе, чтобы целовать его снова и снова. Целовать всю ночь напролет, потому что теперь, когда мы сделали это, я не хотела, чтобы это прекращалось.

Но Ной был изнурен. Мигрень высосала из него все силы. Скользнув своими губами по моим еще раз, он уронил голову на подушку.

– Прости меня, – тихо попросил он, стараясь не прикрыть веки. – Пожалуйста, прости. За каждое грубое слово. За каждый раз, что я кричал на тебя, сердился и ругался. Ради бога, прости за все это. Не потому что сегодня ты нашла меня и спасла, а потому что я не заслуживаю этого… Я омерзителен.

– Это не так, Ной, – прошептала я. – Тебе мучительно больно. Я это понимаю.

Он помотал головой.

– У тебя тоже есть раны, но ты не похожа на меня. Совсем не похожа. Ты славная, милая и добрая. И прости, что я поцеловал тебя. Я не должен навязываться тебе, Шарлотта, – Ной вздохнул. Сон медленно забирал его у меня. – И злость… она вернется, я в этом уверен. Но я заранее прошу прощения и за это. Хорошо? Ты не забудешь?

Перед глазами все расплылось – их снова заполнили горячие слезы.

– Ной…

Но он закончил. Закончил говорить и касаться меня.

Я лежала рядом с ним, глядя на его спокойное лицо, обнимая столько, сколько могла себе позволить. Долгое время. Потом осторожно, стараясь не побеспокоить его, выскользнула из кровати и на цыпочках вышла за дверь. Я оставила ее приоткрытой на случай, если мигрень вернется и я понадоблюсь Ною.

Спустившись в гостиную, я, словно лунатик, дошла до дивана и села. Из окон лился карамельный солнечный свет, и я удивилась тому, что на дворе еще день. Казалось, мы с Ноем долгие часы были отрезаны от мира. Я сидела в напряжении и оцепенении, пытаясь совладать с бурлящим внутри водоворотом эмоций. Я заметила, что обхватила колени руками, и пришла к выводу, что мне нужно чем-то себя занять: двигаться, говорить, что-то делать.

Меня охватила странная паника. Я сошла на первый этаж, в свою комнату. Дрожащие пальцы схватили и чуть не уронили мобильный. Я собиралась позвонить родителям и поплакать с ними о Крисе. Или позвонить Мелани и рассказать о поцелуе с Ноем Лейком, который вытянул из меня то, что я держала под замком.

Но позвонила Люсьену.

– Allô, cela est Caron[26].

– Где они, Люсьен? – требовательно спросила я. По щекам рекой текли слезы.

– Шарлотта?

– Несчастный случай произошел меньше года назад. Он всего четыре месяца назад вышел из реабилитационного центра. Где письма? Цветы? Звонки? Где его друзья, сестра, родители? Ной сказал им отвалить, и они послушались? Без всяких сомнений?

– О, моя дорогая девочка. Пожалуйста, расскажи, что случилось.

– Что случилось? – в моем голосе слышалась истерика, и я постаралась взять себя в руки и успокоиться. «Он поцеловал меня, Люсьен, и теперь я летаю в облаках, когда должна твердо стоять на земле».

– У него была мигрень, и это было так страшно. Он не мог найти свои таблетки, и если бы меня не оказалось рядом… – я покачала головой и подавила рвущиеся наружу рыдания. – Ему нужна помощь. Ему все эти месяцы нужна помощь, но до этого никому нет дела, кроме тебя.

– И тебя, Шарлотта, – тихо отозвался Люсьен. – Ты пытаешься оказать ему эту помощь.

– Речь не обо мне, Люсьен. Ему нужна не чужая девчонка, с которой он только познакомился, а кто-то, кого он хорошо знал до произошедшего. Но все махнули на него рукой, да?

– Они сделали все возможное, – судя по голосу, Люсьен тоже старался успокоиться. – Ты в порядке? Мне приехать к тебе? Я…

Я шмыгнула носом и вытерла его рукавом.

– В порядке. Прости, что набросилась на тебя. Я просто… немного расстроена.

– За меня волноваться не стоит. Зато мне, похоже, стоит волноваться за тебя. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Если для тебя это слишком тяжело, ma chere, то я расторгну наш договор. Без взысканий, естественно.

– Тогда я буду такой же, как остальные, – я сделала глубокий успокаивающий вдох, стыдясь своей вспышки. – Обещаю, я не брошу его. Я буду делать свою работу, но не могу…

– Не можешь что?

Я чуть не выпалила, что не могу больше настолько сближаться с Ноем. Слишком поздно. Боюсь, я уже опоздала с этим.

– Ничего. Прости, что побеспокоила тебя. Мне правда жаль. Не знаю, что на меня нашло. Я отпускаю тебя.

После короткой паузы Люсьен произнес:

– Я закончу наш разговор, Шарлотта, только если ты скажешь, что с тобой действительно все в порядке.

– Я в норме. Правда.

– А Ной?

– И Ной. Он спит. Я побуду в гостевой комнате на третьем этаже, на случай если у него снова заболит голова.

– Благодарю тебя, Шарлотта. Не передать словами, какой покой ты принесла в мое старое сердце.

Я завершила разговор с Люсьеном. Мне бы тоже хотелось покоя в сердце. Выронив телефон из рук, я плакала, пока страх повтора ужасной мигрени не отступил.

Однако слезы осушило жуткое осознание: если бы меня не было рядом, Ной оказался бы в настоящей беде. Может быть, в самой худшей.

Я пообещала Люсьену, что не брошу Ноя, но себе поклялась в гораздо большем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему и облегчить его боль, когда никто другой даже не пытается этого сделать.

Дверь открылась, и мне придется переступить порог. Пути назад нет.

Глава 16

Ной

Уайт-Плейнс, октябрь

– Ну вот и все. Почти дошел.

Держась за параллельные брусья, я волочил ноги, медленно переставляя одну за другой. Плечи простреливало острой болью, сухожилия рук страшно ныли. Ноги двигались исключительно благодаря силе воли, стопы еле держали вес тела. Пот капал с кончика носа, ручьями бежал по спине. Футболка липла к коже. Я с кряхтением сдвинул на дюйм правую ладонь на перекладине, затем левую. Правая рука согнулась, и я чуть не упал. Харлан тут же подхватил меня сзади за пояс.

– Отпусти, – просипел я. Стиснул зубы и сосредоточился. – Отпусти. Меня.

Физиотерапевт убрал руки.

Я выпрямился и продолжил мучительное путешествие к концу брусьев. Харлан, судя по звукам шагов, обошел меня и встал спереди. Я рухнул на него, едва достигнув конца тренажера. Физиотерапевт осторожно опустил меня на мат – синий, как рисовало мое воображение. Униформа Харлана представлялась мне белой, а его кожа темной.

Лежа на спине, я хрипел, как буйвол.

– Ты никогда не сдаешься, – присоединился ко мне на полу Харлан. – Именно эта черта характера поможет тебе справиться со всем этим, дружище. Больше, чем что-либо другое.

Он неправильно меня понимал. Я упорствовал не для того, чтобы со всем этим справиться. К чему это? Никакого света в конце тоннеля не будет: ни в переносном, ни в буквальном смысле. Я упорствовал, потому что беспомощность невыносима. Мои глаза искалечены, или та часть мозга, которая отвечает за зрение, но я добьюсь того, чтобы тело функционировало как раньше, даже если это убьет меня. Хотя бы это я возьму под контроль.

Короткое молчание подсказывало, что Харлан наблюдает за мной.

– Не хочешь поговорить для разнообразия? Облегчить душу? – он по-дружески похлопал меня по плечу.

Я дернул плечом, сбрасывая его ладонь.

– Нет.

– Ладно. Сделаем растяжку, прежде чем сковывать тебя. Твое любимое кресло подождет.

Ну и шутник этот Харлан, но он был прав. Я люто ненавидел свое кресло-каталку. И лелеял грандиозный план выкинуть его к чертям из окна или с лестницы, когда снова смогу нормально ходить. Мне, конечно, не позволят этого сделать, но помечтать-то можно?

Харлан взялся за растяжку моих ног, поочередно прижимая колени к груди.

– Толкайся назад, – велел он, согнув мое колено и не убирая руки с ноги.

Я толкнулся под давлением его ладони, зная, что Харлан не выпустит мою ногу. Он запросто мог дать мне по носу моей же коленной чашечкой, и я ничего бы не смог сделать. Естественно, ему это даже на ум не приходило, ведь Харлан – хороший парень. Однако это не мешало мне его ненавидеть.

Пока мы выполняли «легкие» упражнения, мой разум блуждал, выискивая что-нибудь в бесконечной тьме. Оттенок посветлее. Сероватое пятно. Пылинку на черной пелене. Хоть что-нибудь.

– Что-нибудь.

– Что говоришь, шеф?

Черт. Я сказал это вслух? Устал, наверное. Меня вымотал ночной кошмар. Или физиотерапия. Или неослабевающий гнев на все, что превращает меня в тряпку и нытика.

Я сжал челюсти, мысленно заставляя губы и язык делать то, что им полагается.

– Что… угодно… будет лучше… чем нич… чего, – я провел пальцами по глазам, показывая, о чем говорю.

– Эй! – воскликнул Харлан. – Ты быстро говоришь, дружище! Но я не совсем понимаю, о чем ты… А, понял. Тебе хочется хоть что-нибудь увидеть? Но прошло всего сколько? Два месяца? Говорят, шанс есть?

– Нет… шанса.

– Это тяжело, шеф. Но было бы хуже, если бы перед глазами стояла дымка или все расплывалось.

«Не может быть хуже», – хотелось закричать мне. Хуже будет, только если тело полностью не восстановится. Но я этого не потерплю. Скинусь с лестницы вместе с гребаным креслом.

– Хуже? – разозлился я.

Харлан, наклонившись, старательно растягивал мои ноги. Те словно медленно пробуждались от вечной и раздражающей спячки. Параллельно он разговаривал, и его глубокий спокойный голос заполнял темное пространство моей новой вселенной.

– Представь, что вместо черной пустоты у тебя перед глазами дымка или размытое пятно. И это не менялось бы. Каждое утро ты просыпался бы, надеясь на улучшение. Сегодня дымка светлее? Пятно менее размыто?

Мне представилось, как он качает головой с посеребренными сединой волосами.

– Бесконечный мрак – инструмент. Инструмент, который ты должен использовать, чтобы принять неизбежное.

– Чушь собачья.

Я так часто произношу эти слова, что они выходят идеально.

– Надежда – чудесная вещь, – произнес Харлан. – Я никогда и никому не скажу перестать надеяться. И тебе есть на что надеяться, даже если ты этого пока не осознаешь. Надежда – это «может быть». Это оттенки серого вместо черного. У тебя этого еще нет, Ной, но уже есть объективная действительность. Данность. И порой она столь же могущественна и даже более значима. В ней есть покой и честность. Никаких «может быть», только правда.

Он снова накрыл ладонью мое плечо.

– Тебе решать, когда перестать цепляться за свою надежду.

* * *

Его слова вспомнились мне в предрассветные часы после мигрени.

Надежда. Чертова надежда. Она продолжает жить во мне, расти и шириться. И когда девушка, делящая с тобой дом, оказывается прекрасной не только в душе и сердце, но и телесно, когда оказывается, что она столь же нежна на вкус, как и ее характер, на ум опять приходят эти «может быть».

Может быть, мои слова, сказанные ей, – ложь. Может быть, я могу быть тем, кто ее заслуживает. Может быть, стиснув зубы и исходя по́том, как на физиотерапии, я смогу влиться в мир слепых, чтобы ей не пришлось постоянно прибираться за мной и силком вытаскивать мою задницу на улицу. Бесконечная тьма никогда не рассеется. Это данность. Но поцелуй с Шарлоттой был в ней вспышкой яркого света. Кометой.

Может быть. «Может быть» – это оттенки серого вместо черного. Сладчайшая пытка.

«Может быть» – это надежда.

* * *

Меня разбудил скрип паркета.

– Шарлотта? – сонно пробормотал я.

– Эм… привет, – ее голос мягкий и нежный, слегка встревоженный. – Прости, что разбудила тебя. Хотела посмотреть, как ты. Как себя чувствуешь?

Я сел, опершись спиной об изголовье кровати, и провел рукой по волосам.

– По мне словно грузовик проехал.

– Ты вчера ничего не ел. Хочешь поесть? Чего-нибудь легкого? Я делаю отменный ананасово-кокосовый смузи.

Я так устал оттого, что люди делают все для меня. Мне это надоело.

– Да, хорошо, – глухо ответил я. – Звучит заманчиво. Спасибо.

– Скоро вернусь.

Некоторое время из кухни доносились шаги Шарлотты, разные звуки и гудение блендера. Затем она вернулась, а с ней и ее сладковатый аромат ванили, смешанный с запахом ананаса.

– Держи.

– Спасибо, – тихо поблагодарил я и сделал маленький глоток из холодного стакана, который Шарлотта вложила мне в руку. – Вкусно.

– Меня мама научила делать смузи, – в ее голосе слышалась улыбка. – Правда, она всегда использует свежий ананас, который трудно достать в Монтане. Я же скорее пальцы себе отрежу, чем разделю эту штуку. С замороженным гораздо меньше мороки. Надеюсь, ты не против.

– Ни капли.

В наступившем молчании я ясно услышал вздох Шарлотты.

– Ладно… что ж… тебе еще что-нибудь нужно?

«Что мне нужно, – внезапно осознал я, – так это вытащить свою пятую точку из этой постели, а еще лучше из комнаты». Ради Шарлотты. Полагаю, и ради себя, но в большей степени ради нее. Мне нечего дать ей, ни одной чертовой вещи, но я могу доставить ей маленькую радость в ее нелегкой работе. Я могу хотя бы это.

– Шарлотта?

– Да?

– Мне хотелось бы пройтись сегодня, если ты не откажешься. Может быть, днем?

– О, да… да! Конечно! Я могу собрать нам обед. Мы можем поесть в парке.

Среди людей? Что-то не хочется. Но у нее такой счастливый голос.

– Почему бы нет? Как пожелаешь.

– Здорово!

Шарлотта разговаривала со мной как-то иначе. Наш поцелуй на ее губах раскрашивал ее слова, вызывал у нее улыбку.

Глупец. Какой же ты глупец.

Шарлотте не нужны мои жалкие заигрывания, мои потуги на романтику. Я вчера мало что соображал, измученный болью и полностью обессилевший. Я – ее босс, она – мой работник.

Воспоминание о ее податливых нежных губах ударило в голову точно мяч для боулинга, снеся ровненько выстроенные доводы один за другим. Но этого больше не должно повториться. Нельзя, чтобы между нами что-то было.

К черту надежду. Как сказал Харлан, объективная реальность гораздо лучше. И она такова, что я не должен навязываться Шарлотте, не должен осквернять ее красоту своей мерзостью. И не сделаю этого.

Я начал говорить, что, возможно, прогулка не очень хорошая идея, но Шарлотта уже удалялась, не слушая меня.

– Пойду все соберу. Встретимся, когда ты будешь готов.

Она улыбалась. Мне не нужно было этого видеть, я чувствовал ее улыбку. После ее ухода я рухнул на подушки.

– Черт.

* * *

Я осторожно принял короткий душ и оделся. На это у меня ушло почти полчаса. Похоже, скорость теперь не мой конек.

Подотри сопли, неженка. С теми днями покончено с большой буквы П.

Я спустился вниз, собираясь сказать Шарлотте, что передумал и что не хочу идти на прогулку. Но что тогда делать? Она моя помощница, и я не в состоянии ни минуты более торчать в этом гребаном доме.

– Я собрала нам обед, – сообщила Шарлотта. Послышался скрип плетеной корзины для пикника. – Бутерброды, фрукты, сыр, вино…

– Французский пикник? Люсьен одобрил бы.

– Тебе нравится «Каберне»? Ты не сильно привередливый? Я не спросила, какое вино ты предпочитаешь.

– Мне все равно, какое вино ты возьмешь. Я не пью.

– Совсем?

– Совсем. В «Планете Х» много любителей приложиться к бутылке, но я никогда не пил. Алкоголь – не мое. Я всегда любил естественный кайф и похмелью ни дня бы не отдал.

– Оу.

– Но я совсем не против, чтобы выпивали другие, – поспешно добавил я, – так что смело бери вино.

– В другой раз, – ответила Шарлотта. – Лучше мне оставаться трезвой, ведь я буду вести тебя по людным улицам.

– С этим не поспоришь.

Она фыркнула и, судя по звукам, пошарила рукой в корзине. Бутылка звякнула, когда Шарлотта поставила ее на кофейный столик.

– И корзина сразу легче стала.

– Я ее понесу, – протянул я руку.

– Эм… уверен?

Во мне вспыхнуло раздражение. Не на Шарлотту, а на то, что во мне видели человека, которому нельзя доверить корзину. Вдруг выроню по дороге?

– Уверен, – ровным голосом сказал я.

– Да-да, конечно, – торопливо отозвалась Шарлотта, и ее сладкий аромат усилился, когда она подошла ближе и вложила мне в ладонь ручку корзины.

Держа ношу в правой руке, а ладонь Шарлотты в левой, я направился к лестнице.

– О! Ты взял лекарство от мигрени?

– Нет, не подумал об этом.

– Как же так! Ты же вышел в люди. Береженого бог бережет.

«Вышел в люди». Боже, ну и глупышка. Миленькая восхитительная глупышка.

Шарлотта поднялась наверх, а я спустился вниз и ждал ее в прихожей, пытаясь изо всех сил не думать о нашем поцелуе.

– Вот и я, – она сбежала по ступенькам и вложила мне в руку пузырек с таблетками. – Готов? – ее голос лучился оптимизмом.

Мы отправились в путь.

* * *

И двух минут не прошло, как я уже напрягся. Казалось, корзина в руке помешает мне защититься от невидимых препятствий, и я начал понимать, почему слепые пользуются тростью.

И тем самым показать всем свою беспомощность? Нет уж, спасибо.

По дороге Шарлотта описывала все, что нас окружает, и пустой мрак в сознании медленно заполнялся машинами, зданиями и деревьями. Воспоминания о Нью-Йорке сливались со словами Шарлотты. Рисовавшиеся в голове картинки, разумеется, не шли ни в какое сравнение с реальностью, но все же это намного лучше, чем ничего.

Шарлотте прекрасно удавалось вовремя уводить меня от разных препятствий вроде бордюров и неровностей на тротуарах.

Боже! Я катался на лыжных трассах, где под снегом, точно мины, таились камни, готовые вдребезги расколоть мне кости. Теперь я могу растянуться на асфальте из-за какой-то долбаной трещины. Смех да и только.

Во мне полыхнула ярость, но я ее погасил, поклявшись себе: Шарлотта никогда больше не пострадает от вспышек моей злобы.

– Мы в парке, – сказала она. – На Земляничных полях. Ты тут был?

– Нет. А может, да. Возможно, Люсьен водил сюда нас с сестрой, когда мы были детьми. Не знаю.

– Уверена, ты бы запомнил, если бы был здесь. Тут находится мемориал Джону Леннону. С большой надписью на асфальте: Imagine.

– Не помню такого.

– Описать тебе это место?

– Конечно. Спасибо.

Шарлотта описала идущую через парк дорожку, затем черно-белый мозаичный мемориал. По ее словам, он усыпан красочными цветами, которые люди оставляют здесь в дань уважения. Я слышал голоса и шаги, запах цветов и хот-догов, чувствовал кожей прохладу тени.

Мы пошли дальше. Шарлотта вывела нас из тени на солнце, и под ногами оказалась трава. Послышался шорох разворачиваемого покрывала, которое Шарлотта, наверное, несла под мышкой. Мы сели на него, пока она распаковывала еду, ко мне вернулось зудящее и неприятное ощущение чужих взглядов.

– Тут людно, – заметил я.

– Не особо. От ближайшего человека нас отделяет не менее двадцати футов.

Я кивнул.

– Никто на тебя не смотрит, поверь мне, – добавила Шарлотта и дала мне сэндвич.

Мы ели и болтали о том, о сем. Этот день должен был быть чудесным, одним из лучших после несчастного случая, но я чувствовал себя до странности опустошенным. Словно радость и спокойствие этого дня совсем рядом со мной, стоит лишь руку протянуть, но я в своей вечной тьме не знаю, с какой стороны за них ухватиться.

– Ты в порядке? – спросила Шарлотта.

– Не знаю. Я так привык постоянно злиться, что сейчас ощущаю какое-то внутреннее оцепенение.

– Может, это неплохо.

– Возможно. Но не поражение ли это? Разве я не должен бунтовать, не дать погаснуть свету своему[27]?

– О, я обожаю Дилана Томаса. Думаю, ты как раз из тех «мятежников», о которых это стихотворение, – в ее голосе слышалась мягкая улыбка. – Очень похоже на тебя.

– Было похоже, – поправил ее я, – уже нет.

Шарлотта придвинулась на одеяле ко мне.

– Но ты – это ты. Просто другой. Версия Ноя 2.0.

Она пыталась приободрить меня, но часть меня, отвечающая за улыбки и смех, сломалась. Возможно, непоправимо.

– Не знаю, Шарлотта. Я совершенно разбит. Мигрень измотала меня, и сейчас я просто нежусь в отсутствии боли. Но она может вернуться, а с ней и ярость. Не хочу, чтобы ты имела с этим дело. Как я уже сказал, ты этого не заслуживаешь.

– Я гораздо сильнее, чем кажусь.

Я повернулся в ее сторону. Как же мне хотелось увидеть ее лицо! Я солгал, сказав, что «не увидел» руками, как она выглядит. Я «увидел» слишком мало для того, чтобы составить четкое представление о ее внешности, но достаточно, чтобы понять, что она красива. Боже, конечно, она хороша! Ее внешность отражает внутреннюю красоту. Потому я и должен спасти ее от такой ужасной развалины, как я.

– Шарлотта, насчет вчерашнего… Мне не следовало тебя целовать. Это было ошибкой. Это неправильно и, наверное, неправомерно, поскольку я твой наниматель. Я был не в себе из-за мигрени и плохо соображал.

– Оу. Да нет, конечно, – ответила она, и несколько травинок распрощались с жизнью, когда она безжалостно сорвала их. – Я понимаю. Ситуация была… напряженной.

– Да, напряженной. И все было бы намного хуже, если бы рядом не оказалось тебя. Боль истощила меня и лишила разума. Вот и результат. Прости меня. Этого больше не повторится.

Я медленно выдохнул. Отстой.

– Ладно.

Голос Шарлотты звучал отстраненно и странно. Непонятно, испытывала ли она облегчение, безразличие…

Или разочарование?

Она вздохнула, словно собираясь продолжить этот разговор, но, видимо, передумала. Заскрипела плетеная корзина. Шарлотта что-то искала.

– Я принесла книгу.

Значит, она не разочарована и отнеслась к этому спокойно. Ей все равно. Я лег, опершись на локти и усиленно делая вид, будто меня это, черт возьми, не задело.

– Хорошо.

– Может, ты уже устал слушать, как другие читают тебе книги, но мне показалось, эта тебе понравится.

Шарлотта права. Я по горло сыт аудиокнигами. Мне хочется самому читать слова на страницах. Но какой у меня выбор? Шрифт Брайля? Одна только мысль об этом утомляет.

– Что за книга?

– «Источник молчания» Рафаэля Мелендеса Мендона. Слышал о таком авторе?

– Смутно знакомая фамилия.

– Замечательный писатель. И это его последняя книга. С ней он вышел из добровольной ссылки.

– Из ссылки?

– Он жил в Сан-Франциско, в полном одиночестве. Писал книги, которые удостаивались наград, но никто не знал, кто их автор. Затем он опубликовал эту книгу, «Источник молчания», и вместе с ней явился миру, – голос Шарлотты изменился, потяжелел. – Прости, я только что осознала, как это должно звучать для тебя.

– О чем ты? Об отшельничестве в большом городе? – я сделал глуповатую мину. – Не вижу связи.

Шарлотта рассмеялась.

– Книга и правда замечательная.

– Ты ее уже прочитала?

– Да. И хочу перечитать, настолько она хороша.

– Давай послушаем ее.

– Правда?

– Правда.

Я лежал на покрывале, и голос Шарлоты рисовал мне историю парня по имени Эдуардо, который отправился в путешествие по Южной Америке и обнаружил Полночный город – губительный город, запрятанный в глубине джунглей и появляющийся только ночью. К концу второй главы Эдуардо оказывается в ловушке этого города. Он не может из него вырваться и вынужден встретиться лицом к лицу с его правителем: хладнокровным и жестокосердным мужчиной, внешне похожим на Эдуардо как две капли воды.

История увлекла меня. Поразительно, как здорово этот Мендон владеет словом. С легкостью рисует перед глазами цельную картину и в то же время говорит с тобой между строк. Его подтекст и аллегории выше всяких похвал. Неудивительно, что он обладатель наград. Как я умудрился пройти мимо него в своей мании на аудиокниги?

– Как тебе? – спустя какое-то время спросила Шарлотта. – Весьма неплохо, да?

– Весьма неплохо, – глухо отозвался я. – Сказать такое об этом писателе – все равно что сказать: «Пикассо весьма неплохо рисовал».

– Согласна. «Неплохо» – это не о Мендоне, – молчание. Звук срываемых травинок. – Ты говорил, что тоже любил писать? Для журнала.

– Так и было.

– Я прочитала твою статью. Ладно, не одну, а несколько. Ты тоже здорово пишешь, Ной.

– Спасибо, Шарлотта. Писал я неплохо. Мой редактор, Юрий Козлов, всегда твердил мне об этом.

– О том, что ты хорошо пишешь?

– Он выражался на русском, а потом говорил…

– Что говорил?

– Ничего. Не хочу показаться зазнавшимся придурком.

– Да ладно. Скажи! Если слова правдивы, то о каком хвастовстве может идти речь?

От ее слов в груди разлилось тепло. Я редко говорил о своем писательском творчестве. Почти и не думал о нем, поскольку был слишком занят спортом, но в душе я все же гордился своими статьями. И должен признать, мне хотелось, чтобы и Шарлотта гордилась мной.

– Хорошо. Юрий говорил: «Ты пишешь так, что, наслаждаясь языком и стилем, забываешь о теме статьи. Или пиши не так круто, или берись за написание книги. Если выберешь последнее, я первый в очереди на ее издание».

– Ной! – в голосе Шарлотты было столько радостного изумления, что меня охватило желание ее обнять. Или поцеловать. И плевать на чертову клятву оставить ее в покое. – Сделай же это!

– Сделать что? Написать книгу?

– Почему бы нет?

– И какую же книгу мне писать? Может, под названием «Весь невидимый нам свет»[28]?

– А что! Цепляет! Адвокаты Энтони Дорра, скорее всего, будут против, но мысль мне нравится.

Естественно, Шарлотта поняла отсылку. Она умна и много читает, как и я. В глубине ее души затаилась боль, от которой ей не избавиться и которая мешает ей вернуться на сцену. В этом мы похожи, но во всем остальном – во всем том, чем она так мне нравится, – она полная моя противоположность.

Шарлотта слегка пихнула меня в колено, и, клянусь, ее прикосновение отозвалось в паху.

– Подумай об этом, ладно?

В отличие от меня она знала, когда лучше оставить тему, и возобновила чтение книги. Я слушал ее краем уха. Когда кровь перестала кипеть в жилах от прикосновения Шарлотты, мне вспомнилась старая поговорка: «Пиши о том, что знаешь». О чем знаю я? О вечной тьме. О том, что из-за потери зрения чувствую себя в ловушке собственного тела. О гневе, ярости и боли. О том, что кроме этого будущее мне ничего не сулит.

Тени удлинялись, крадя солнечный свет с моей кожи. Руки коснулась мягкая ладонь. Шарлотта перестала читать.

– О чем ты думаешь?

О своей жизни или о том, что от нее осталось.

– Ни о чем.

Глава 17

Шарлотта

В пятницу вечером мне ужасно хотелось вырваться из дома. Мелани не было в городе – она навещала родителей вместе со своей девушкой Сашей; Энтони проводил выходные со своей новой подружкой в Вашингтоне, а Регина договорилась встретиться со мной на следующей неделе. Поэтому я бродила по дому, размышляя о том, стоит ли подняться к Ною и предложить ему куда-нибудь пойти. Не на свидание, конечно, нет. Просто как друзья или коллеги после рабочей смены, раз уж он обозначил наши отношения как чисто рабочие. Какими они и должны быть. Последнее, что мне сейчас нужно, – чтобы мое сердце вновь растоптали.

Ной в любом случае не подходил мне. Помимо любви к чтению у нас с ним не было ничего общего. Он вздорный, раздражительный и злоязычный. Если бы мы встретились, когда он был зрячим, он бы даже не взглянул на меня.

– Это к лучшему, – пробормотала я себе под нос. – Еще один удар я не выдержу.

На этом я должна была успокоиться, но мне вспомнился наш поцелуй, его руки на моем лице и его слова. «Заслужить… любовь такой девушки, как ты». Ладонь непроизвольно легла на грудь, словно могла унять живущую в сердце щемящую боль.

Я побрела на второй этаж. Ной наверху, в своем кабинете/спортивном зале, поднимал веса, а потом тренировался на беговой дорожке с такой скоростью, которая и для зрячих наверняка небезопасна. Ежедневные упражнения были привычной частью его жизни, но то, что последовало за ними, нет.

Я была в кухне, готовила себе перекус, когда услышала неторопливое и методичное щелканье кнопок старой пишущей машинки.

Ной печатает? Не видя, что делает, и не имея возможности прочитать, что набрал?

Мне вспомнился наш разговор на Земляничных полях. Ной любит писать и у него это здорово получается. В сердце вспыхнула радость. Раз он начал, то, похоже, хочет попытать счастья. Но не на пишущей же машинке! Ему нужно более современное устройство.

Я галопом сбежала вниз и включила ноутбук. Мне хватило минуты, чтобы найти программы для людей с нарушением зрения: озвучивающие набранный на экране текст, преобразовывающие речь в текст и запускавшиеся голосом. Их можно использовать как с обычной клавиатурой, так и с клавиатурой Брайля. Для этого не нужны специальные компьютеры, они совместимы с любыми, но сами программы, конечно, дорогие. Самая лучшая, на мой взгляд, стоила четыреста пятьдесят долларов.

Завтра позвоню Люсьену и покажу ему это. Когда у Ноя день рождения? Нет, слишком долго ждать. Первое ноября. «Ной – скорпион, – фыркнула я. – Это многое объясняет».

Эти мысли вихрем проносились в голове, пока меня не отвлекло пришедшее на мобильный сообщение от Мелани.

«Ну и как все прошло???»

Я недоуменно нахмурилась и чуть не отправила ей ответ «Как прошло что?», но тут до меня дошло. Филармония. Прослушивание. Я его пропустила. Совершенно о нем забыла.

Меня бросило в холодный пот, в голове эхом отдался голос Криса: «Сначала Джульярд, потом филармония».

Боже, как я могла забыть о прослушивании?! Как упустила такую замечательную возможность?

Дрожащими руками я закрыла ноутбук. Мобильный тоже вырубила, не ответив на сообщение Мелани, и забралась в постель. Натянула на голову одеяло и зажмурилась, будто тем самым могла отгородиться от захлестнувшего меня стыда.

Ной прав. Мое время проходит впустую. В моих руках должна петь скрипка, и если я хотя бы не попытаюсь найти свою музыку, то могу утратить ее навсегда. Мне нужно либо бунтовать, не давая погаснуть своему свету, либо убрать скрипку в шкаф и никогда больше к ней не прикасаться.

Я пообещала себе сказать Ною, что займусь серьезным поиском места в оркестре. Может, смогу при этом работать здесь на неполную ставку и платить за аренду.

Или с головой уйду в музыку и оставлю эту должность.

Закусив губу, я еще глубже закуталось в одеяло. Мысль была крайне неприятной, но Люсьен сам говорил, что мы должны делать так, как будет лучше, и чаще всего это «лучше» не значит «легче». Придется ли мне выбирать?

Я погрузилась в беспокойный сон. Мне снилось, что я играю на сцене, одна, и единственный мой слушатель – Ной.

Следующим утром я поднялась на третий этаж вытереть пыль, проветрить гостевые комнаты и кабинет/тренажерный зал. На столе стояла пишущая машинка, стук которой я слышала вчера вечером. Наверное, Ной вытащил ее из какого-то шкафа, так как раньше я ее не видела. Машинка была классической, гладкой и черной, с элегантными золотыми буквами спереди: Corona.

Из нее торчал лист с напечатанным текстом.

«Не делай этого!» – велела я себе, но ноги сами собой понесли меня к столу. «Мне нужно вытереть пыль. Это входит в мои обязанности», – оправдывала я себя.

Взгляд прошелся по бумаге один раз, второй, и я опустилась в кресло, как магнитом притянутая к словам, напечатанным без ошибок, несмотря на слепоту. Видно, Ной прекрасно управлялся с машинкой, работая на «Планету Х». Вот уж действительно не «тупой спортсмен». Вот оно – доказательство.

Глава?

Однажды в Перу я, как и все, посетил Мачу-Пикчу[29]. Только я не пошел к Уайна-Пикчу[30] вместе с сотнями других туристов. У меня было особое разрешение, благодаря которому я поднялся на Серро-Мачу-Пикчу один перед рассветом. Это не самый высокий хребет, на который я восходил, – все лавры принадлежат Эвересту. Но восхождение на Пикчу было совсем не легким: ветер, крутой и извилистый путь, густой и душный влажный лес. Стояло лето. Если быть точным, двадцать пятое декабря[31]. Я взошел на вершину один около трех часов утра и ждал восхода солнца. Мой рождественский подарок самому себе.

Я был на задании от «Планеты Х» и держал наготове свою цифровую камеру. Когда восточный горизонт озарили первые лучи солнца, фотоаппарат за шесть тысяч баксов чуть не выпал у меня из рук.

Свет забрезжил сквозь густой туман расплавленным тусклым золотом. Мне представился потерянный бог, бродящий по земле с высоко поднятым над головой фонарем, ищущий, как и я, то, чего никогда не найдет. Но это совершенно не важно, ведь главное – само путешествие. Только оно. Восторг от достижений, открытий новых горизонтов, границ и краев.

Свет становился ярче, проливался в трещины и ущелья окружающих гор, расписывал небеса золотыми, фиолетовыми и оранжевыми оттенками.

Он становился все интенсивней, пока весь Перу и весь мир не легли у моих ног. Со всех сторон меня обступали одетые в зелень горы. Они словно бросали мне вызов подняться вверх, в самую высь, увидеть, что там, за гранью. Река Урубамба змеей-альбиносом вилась по изумрудной растительности внизу, а знаменитые руины с такой высоты казались на фоне гор мелкими царапинами на камне.

От представшей взору красоты перехватывало дыхание, сердце сладко щемило. Я взял себя в руки, чтобы сделать хотя бы несколько снимков. Мне не хотелось смотреть на прекрасное зрелище сквозь линзы объектива. Мне хотелось видеть все своими глазами. Наслаждаться. Это не просто наставал новый день, это было воплощение всех новых дней. Мир будто не существовал, пока его не коснулся свет. А потом этот мир стал моим.

Только моим.

Это случилось три года назад. За прошедшее время я совершил десятки смертельно опасных трюков, от которых хохотал и купался в эйфории триумфа. Но ничто не могло сравниться с тем мгновением, когда я сидел в одиночестве на горе.

Я думал, что после несчастного случая я больше никогда не испытаю то чистое и неподдельное блаженство, которое ощутил в Перу. Я потерял этот шанс, когда камни лишили меня зрения. Эйфория бесконечных возможностей была утрачена мной навсегда.

А потом я встретил Шарлотту.

У меня перехватило горло. Я подскочила с кресла, словно оно ударило меня током, и развернулась, ожидая увидеть стоящего позади Ноя, разгневанного тем, что я сунула нос куда не следовало. Но ни у двери, ни в коридоре никого не было.

Я медленно опустилась в кресло и перечитала последний абзац, снова и снова, пытаясь его понять. Ной пишет о том, что я помогаю ему выходить на улицу из дома, вот и все. Как его помощник. Верно?

«Эйфория бесконечных возможностей», – пробормотала я, и губы расплылись в улыбке, а на душе стало радостно и тепло.

Слова Ноя заполнили мой разум, и все мысли об уходе с работы тотчас испарились.

Глава 18

Ной

Следующую неделю я старался держать дистанцию между собой и Шарлоттой. В те дни, когда мы не ели вместе и не выходили прогуляться, я находился в своем маленьком персональном аду, мучительно ожидая того приемлемого обществом часа, когда я мог отойти ко сну. Но даже если мы проводили время вместе, оно тянулось томительно долго. Мы возвращались с прогулки, я слушал ее игру на скрипке, а потом шел в свою комнату к аудиокнигам, еде навынос и прочей чуши, которую делал все эти месяцы.

Интересно, что случится, если я приглашу Шарлотту на ужин?

На свидание.

Мне представилось, как я сижу за столом, вокруг другие посетители ресторана, и я опрокидываю бокал с напитком на платье Шарлотты или гоняю по тарелке стейк в безуспешной попытке его нарезать.

«Ей будет все равно».

Это правда. Шарлотта видела меня обнаженным, блюющим, бьющимся головой об пол и шкафчики, как долбаная обезьянка в клетке. Неловкий ужин с этим не сравнить.

«Ты знаешь, что не заслуживаешь ее».

И это правда. Я не заслуживаю ее. Пока. Но возможно…

На прогулках мы каждый раз все больше углублялись в парк, и Шарлотта подробно описывала пейзаж, дорожки, корявые деревья и прогуливающихся или вышедших на пробежку людей. Если она говорила, что на улице пасмурно, я просил ее описать мне облака, оттенки белого и серого, цвет неба перед дождем и садящееся солнце. Иногда ее потрясающие описания раскрашивали мой черный мир, и мне казалось, что не все потеряно.

Но порой слушать ее было пыткой, и я чувствовал себя мазохистом, который не останавливает своего мучителя. Я проглатывал эти описания как горькую пилюлю, пытаясь убедить себя, что мне этого достаточно.

Шарлотта чувствовала, когда я в плохом настроении, и колебалась, не желая причинять мне боль. Однако она всегда выполняла мои просьбы, поскольку, как я ей однажды напомнил, она – мой работник, а я – ее босс.

Бывали дни, когда мне далеко не раз приходилось напоминать об этом самому себе.

* * *

Утро выдалось пасмурным, но тучи не предвещали дождя. Во всяком случае, так сказал парень по радио. Я лежал на постели, с самого рассвета слушая все передачи подряд, и чувствовал себя отвратительно. Другим словом мое состояние не описать. В реабилитационном центре меня предупредили о резких перепадах настроения. Я с тошнотворным страхом ожидал очередной мигрени.

Гребаные таблетки я на этот раз держал при себе с мыслью, что избавлю от этого зрелища Шарлотту, пережив ее в одиночестве. Но боль все не приходила, и вместо нее внутри медленно закипала ненависть. Мной вдруг овладело безумное желание выбраться из дома. Я больше ни минуты не мог находиться в этой чертовой комнате и слушать отвратную утреннюю передачу. Мне хотелось лишь одного: выйти на улицу и пройтись как нормальному человеку.

Я принял долгий холодный душ в надежде успокоиться. Внутри туго свернулась злость, готовая прорваться наружу, а я пообещал Шарлотте, что она больше никогда не пострадает от моей ярости.

Она казалась счастливой, как и всегда, когда я предложил ей прогуляться. Но на этот раз мы повернули от входной двери не вправо, как обычно, а влево, на запад. Я, естественно, сразу остановился.

– Куда это мы?

– Мне захотелось пойти в другое место, – ответила Шарлотта.

Я выпустил ее руку.

– А чем тебе не угодил Центральный парк?

– Мы идем в парк, просто не такой большой, – она вздохнула на мое молчание. – Можно, это будет сюрпризом? Небольшим? Мне кажется, он тебе понравится.

«Дай ей это и не веди себя как придурок».

Я снова взял ее за руку и попытался загладить свою резкость глупой шуточкой:

– Ты меня не на стрельбище ведешь? Я слегка растерял навык.

Шарлотта рассмеялась. Ее смех был музыкой, которую я не заслуживал слышать.

– Как ты угадал?

После десяти минут ходьбы асфальт под ногами сменился гравием. Я поморщил нос.

– Пахнет собачьим дерьмом. Или это Гудзон так воняет?

– Эм… первое. Мы на собачьей площадке.

– Зачем, ради всего святого, ты привела меня на собачью площадку? Надеюсь, мы здесь не для того, чтобы встретиться с тренером собак-поводырей? Это ведь не подстава?..

– Успокойся, пожалуйста, – попросила Шарлотта. – Мне показалось, что небольшая перемена придется тебе по вкусу, вот и все. Мы просто пришли в другой парк.

Я пробормотал извинения, и она подвела меня к скамейке. Мне сразу полегчало. Я чувствовал широкое свободное пространство вокруг, поблизости тек Гудзон. Не знаю, почему меня это успокоило, но безудержный порыв убежать отсюда немного поутих.

Рядом послышался гудящий звук, и перед глазами встала четкая картина летящего фрисби. Затем раздался звук скребущих о гравий когтей и громкое собачье дыхание.

Шарлотта поцокала языком.

– Сюда, собачка, ко мне! О, да ты у нас красавица! – ее голос стал громче. Наверное, она повернулась ко мне. – Хаски. Очень красивая девочка. Льдисто-голубые глаза, белый низ, серо-черный верх. Она похожа на волка, однако со своим болтающимся языком выглядит ничуть не свирепее маленького щенка. Хочешь с ней поздороваться?

Я не хотел, но больше мне не хотелось обижать Шарлотту. В любом случае, у собаки на этот счет было свое мнение. Судя по звукам, она подошла ко мне, после чего я почувствовал на своих коленях тяжелые лапы.

Выругавшись, я дернулся назад, но пес не сдвинулся с места, кажется, надеясь на угощение. Уже начав отодвигаться, я вдруг погрузил пальцы в ее шерсть. Погладил собаку по голове, по шелковистым ушам, по загривку. Пес дышал мне прямо в лицо своим вонючим дыханием и поскуливал, а потом положил морду мне на руку. Я понял, зачем Шарлотта привела меня сюда. Чтобы обострить мои притупившиеся из-за однообразия еды и аудиокниг чувства: обоняние и слух.

Боже, эта девушка – чудо.

Сердце болезненно сжалось. Как же мне хотелось быть достойным ее, быть здоровым для нее.

Послышался шорох гравия, чьи-то шаги.

– Простите за это, – произнес мужской голос. – Мы пытаемся отучить Кону приставать к людям. Идем, Кона.

Собака отошла, и я почувствовал на освободившейся руке ладонь Шарлотты.

– Было приятно, согласись?

– Да, – ответил я. Меня все еще терзала резкая смена настроений, напоминающая качели или американские горки. Я попытался делать то, что советовали в реабилитационном центре: сосредоточиться на чем-то позитивном. – У меня ощущение большого открытого пространства.

– Так и есть. Здесь невероятно просторно. Я подумала, тебе понравится смена локации.

– Перемены, да. А что насчет тебя? Наверное, устала от монотонных и скучных ежедневных дел?

– Не устала. И мне не скучно, – поспешила ответить Шарлотта. – К тому же это моя работа. Я должна помогать тебе…

– Да-да, но если бы ты могла сейчас отправиться куда угодно, то куда бы поехала? – я махнул рукой на черное ничто перед собой. – Я имею в виду за пределы этого города. Любую точку мира.

– Я бы поехала в Вену, Австрию. Или в Зальцбург. Или туда и туда.

– Почему?

– Там жил и работал Моцарт. Я хотела бы увидеть, где он родился, пройтись по тем же улицам, по каким ходил он.

– Он твой любимый композитор?

– Это еще мягко сказано. Я слегка помешана на нем.

Шарлотта засмеялась, но смех прозвучал натянуто. Мое плохое настроение сказывалось на ней и нервировало ее.

– Это его произведения ты играешь каждый день?

– Нет, я играю Мендельсона. Помнишь, когда я впервые сыграла для тебя? Когда забыла в доме скрипку и вернулась за ней? Вот тогда я играла Моцарта, – ее голос потеплел. – Для тебя.

Я так сильно стиснул челюсти, что удивительно, как зубы не раскрошились.

Ты, Шарлотта, должна играть на сцене переполненных залов. А не для меня. Не трать на меня свое время и талант.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она, потому что я молчал. – Плохой день?

Я не ответил.

– Ты бы, наверное, уже объехала всю Европу, если бы с детства посвятила себя музыке, – глухо сказал я. – И уже раз десять увидела бы Вену.

– Возможно. Я не хотела уезжать из Монтаны. Видимо, не была готова. Вряд ли я добилась бы больших успехов вдалеке от дома. Даже Джульярд казался мне другим концом света. Я была домоседкой и заучкой в школе.

– И почему меня это не удивляет? – с легкой небрежностью в голосе спросил я, давая понять, что дразню ее.

– Ужас, правда? – рассмеялась она. – Я обожаю выступать. Полное погружение в музыку тебя и всего зала – потрясающее чувство, лучше его просто нет. Но дома я тоже была счастлива.

– И не жалеешь об этом? Даже сейчас?

– Нет. Благодаря этому я провела больше времени с Крисом. Я бы ни на что на свете не променяла эти воспоминания.

Мягкость ее слов, ее милая честность… они действовали на меня как бальзам на рану. Напряженность начала покидать меня, и тут что-то ударило по сетчатому ограждению за нашими спинами. Не знаю, что именно: летающий диск или мяч. Но я понятия не имел, что за нами вообще есть забор, хотя мог бы догадаться. Здесь должно быть ограждение, чтобы собаки не разбежались. Проще говоря, я очень неприятно удивился. Поднялся на ноги, осторожно обошел скамейку, вытянув перед собой руки, и нашарил сетку-рабицу.

– Я не знал, что здесь забор, – я просунул пальцы в прорези сетки и сжал их, уставившись вперед. На реку? На видимый горизонт? На ничто. Потому что лично я ничего не видел.

– Ной?

Пальцы так сильно сжимали сетку, что та больно впивалась в кожу. Я заставил себя разжать их и спокойно, насколько только это возможно, сказал:

– Я хотел бы вернуться домой.

* * *

Обратный путь мы проделали в полном молчании.

В коридоре Шарлотта сообщила:

– Я собираюсь позже встретиться с друзьями и сходить с ними в бар. После обеда. Ты хочешь на обед еду из ресторана, или мне приготовить что-нибудь для нас? Я подумываю о жареном цыпленке с диким рисом…

– Я не голоден, – ответил я, стараясь не показаться неблагодарным засранцем. Уверен, попытка с треском провалилась.

– О, ладно.

– Перекушу чем-нибудь позже. Иди, Шарлотта, развлекись с друзьями.

– Ты не хочешь… пойти со мной?

Я знаю, какой ценой дался ей этот вопрос. Я порывался пригласить ее на свидание, но так и не собрался с духом. Наверное, тот прыжок со скалы лишил меня и хребта. С другой стороны, неустанное желание сбежать пожирало меня изнутри, и чем скорее я окажусь подальше от Шарлотты, тем лучше для нее.

– Нет. Спасибо, Шарлотта, сегодня я не в настроении. Мне лучше отдохнуть. Но я благодарен тебе за приглашение.

Я отвернулся и стал подниматься по лестнице, не дожидаясь ее ответа.

В комнате я упал на постель и просто лежал, ничего не делая. Внизу раздался звук закрывающейся двери. Шарлотта ушла. Часы сказали, что еще нет четырех. Впереди часы ожидания.

Мысли вернулись к нашей прогулке на собачьей площадке. Я спросил у Шарлотты, куда бы она отправилась, словно мог прожить жизнь за нее. Точно мог сбежать от своей тьмы, наблюдая жизнь глазами Шарлотты. Мне хотелось лишь одного: освободиться из кромешного заточения. Сбежать из этой комнаты в таунхаусе. С Земляничных полей. С собачьей площадки с ее огороженным забором простором. Сбежать от всего того, что сводится для меня к одному и тому же.

Не имеют значения ни названия, ни размеры мест. Неважно, дует там ветер или нет; собаки там или люди; или просто есть кресло, и в ухо мне бубнит чей-то голос. Для меня это все едино. Тюрьма беспросветного мрака.

И я должен вырваться из нее.

Глава 19

Шарлотта

Я проводила взглядом поднимающегося по лестнице Ноя. Отчего-то сжалось сердце и на глазах выступили слезы. У Ноя сегодня «плохой день», это очевидно. Пришла мысль никуда не уходить, но выражение его лица, его голос… В них читалась и слышалась глубокая боль. Я выглядела и говорила так в первые месяцы после смерти Криса, и тогда мне хотелось лишь остаться одной. Душевная рана Ноя более свежая, чем моя, и она еще заживает.

Я стала собираться на встречу. Надела синее платье-рубашку по колено с замысловатым рисунком по вороту: ромбами, вышитыми толстой бордовой нитью. Потом причесалась, пока волосы не засияли и не легли вокруг плеч красивой волной. Я жалела, что собираюсь не на свидание с Ноем, на котором мы бы танцевали медленный танец под огнями Бруклинского моста и я бы описывала ему восход солнца так, чтобы он видел его столь же ясно, как когда-то в Мачу-Пикчу.

Потому что я – его бесконечные возможности.

Отражающаяся в зеркале девушка мило покраснела.

– Ты ищешь беды на свою голову, – сказала я ей. – Снова.

Но она не слушала меня.

* * *

Мы встретились всей компанией в баре «Джин Палас» в Ист-Виллидж. Шикарный фасад заведения сиял в наступающей ночи золотой отделкой на черном ониксе. Регина, Майк, Фелиция, Мелани и Саша уже сидели в верхнем ряду, находившемся на помосте и огибавшем одну сторону бара. Я поднялась к ним, и Регина с Мелани подвинулись, чтобы я села между ними.

– Ну? – ринулась в бой Регина, стоило Майку сунуть мне в руку джин с тоником, фирменный напиток бара. – Как прошло прослушивание в филармонии?

– Эм… я не прошла его, – ответила я, радуясь тому, что мы все сидим бок о бок. Регина не поймает меня на лжи, но один взгляд Мелани, и меня раскусят. – Но это не страшно, – поспешила добавить я. – Я не была готова на все сто процентов, – и это еще мягко сказано.

Регина торжественно подняла бокал для тоста:

– Пятерку за усилия, Конрой. Мы рады, что ты снова в деле. Эти олухи из филармонии не знают, что потеряли.

– Угу, – я сделала большой глоток джин-тоника и почувствовала на своей руке ладонь.

– Хей, – голос Мелани был необычайно мягок, что для нее совершенно не характерно. – Я горжусь тобой. Знаю, тебе нелегко это далось.

– Да…

– Но как все было? Что ты сыграла? Нервничала?

Мелани я лгать не могла. Наша дружба не терпела лжи.

– Я не хочу сейчас об этом говорить.

– Конечно, конечно. Выпей, расслабься. Отпразднуй свой первый шаг по дороге к скрипичным концертам. Пусть она поскорее уведет тебя от личного ассистирования.

Слабо улыбнувшись, я сделала еще один долгий глоток. Очень долгий.

Ребята обсуждали оркестры, в которых играли или хотели получить место. Регина завела разговор о своей музыкальной вечеринке, до которой, и она мне об этом частенько напоминала, оставалась всего неделя.

Пришло мое время идти за выпивкой для всех. Я попросила Мелани пойти со мной и помочь мне, и пока мы ждали своей очереди у сверкающей барной стойки, призналась во лжи.

– Я не ходила на прослушивание, – выпалила я как на духу.

Лицо Мелани исказилось от волнения.

– О, милая, все до сих пор так плохо?

– Все еще хуже. Я не струсила и не облажалась, Мел… – я вцепилась в руку подруги. – Я забыла. Совершенно забыла об этом.

Волнение на ее лице сменилось замешательством, брови сошлись под густой темной челкой.

– Ты… забыла? Добилась прослушивания в Нью-Йоркский филармонический оркестр и забыла на него пойти?

– Я практикуюсь каждый день, – сказала я, – но не понимаю, для чего. Я делаю это механически и бесцельно. Я не нахожу в этом радости. Ты ведь получаешь радость от игры? Ты играешь не ради денег или славы, а потому что если не будешь этого делать, то разум взорвется? Ты знаешь, как это происходит. У меня тоже так было, но я больше не чувствую этого и не знаю, как вернуть себе это ощущение.

Мелани слушала мое признание в шумящей вокруг толпе.

– Дело в Ное, да? – сузила она глаза.

– Что? Нет! Это не его вина. Я даже не думала об этом прослушивании, Мел. Совершенно о нем забыла. Не из-за того, что Ной слишком требователен и отнимает все мое время. Поверь, если бы он знал об этом прослушивании, то сам бы пинком отправил меня на него.

– Ему необязательно отнимать у тебя время, чтобы мешать. Он занял не все твое время, а все твои мысли.

Этого я отрицать не могла. И, наверное, ответ был написан у меня на лице.

– Боже, – охнула подруга. – Ты в него влюбилась? Он засранец!

Два парня, стоявшие перед нами, обернулись с ухмылками.

– Нечего пялиться, двигайтесь давайте, – шикнула на них Мелани и перевела взгляд на меня. – Или нет?

– Только не в отношении меня. В отношении себя – возможно, что сказывается и на других. Не знаю. Он твердит, что недостоин меня.

– Может, тебе стоит прислушаться?

Мне вспомнился напечатанный текст, найденный мною в кабинете Ноя.

– Может, но у меня противоречивые мысли по этому поводу. Я не понимаю, говорит ли он так, потому что я ему небезразлична и он пытается меня защитить, или все его слова – ложь. Вариация на тему «дело не в тебе, а во мне».

Очередь сдвинулась вперед. По моему прошлому опыту работы за барной стойкой бармен обратит на нас внимание не ранее чем обслужит еще трех человек.

– В любом случае, это неважно, – продолжила я. – Ной – глубокомыслящий человек. И умный. Еще он нежный и чуткий, чего другие не видят. Да и вряд ли он сам осознает эти черты своего характера. Он обладает даром красноречия и беспокоится о других. Если бы он примирился со своей слепотой и научился жить с ней… У него был бы шанс, – возможно, у нас был бы шанс.

Мелани смотрела на меня, поджав губы.

– Что?

– Черт, ты по уши влюбилась.

– Знаю, – простонала я. – Если уж я влюбляюсь, то теряю от любви голову. Ничего не могу с собой поделать. Даже если знаю, что, упав, разобьюсь на миллион осколков, – я вздохнула, но губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. – Никогда не делаю ничего наполовину.

– Что?

– Ничего.

– Слушай, я не знаю, что происходит между тобой и Лейком, но ты уже недели сидишь взаперти в этом таунхаусе. Какой бы у вас там ни был договор, ты должна вернуться в игру. Приходи на вечеринку Регины. Вместе с ним, если хочешь, но приходи. Побудь среди своих и просто… напитайся музыкой. Хорошо?

– Хорошо. Обещаю прийти.

– Да, да, – грустно рассмеялась подруга. – Постарайся об этом не забыть. Кстати, я знаю, как разрешить твое замешательство в отношении Лейка.

– Да что ты? – скрестила я руки на груди.

– Ага. Есть одно волшебное средство. Каждый раз срабатывает, представляешь? – Мелани наклонилась ко мне. – Поговори с ним.

* * *

Легкость и расслабленность пятничного вечера, вместе с двумя выпитыми джин-тониками, начали испаряться по дороге домой. Я не боялась говорить с Ноем, я просто не осознавала необходимости этого. Мои чувства к нему походили на растрепанный клубок, но отрицать их существование я больше не могла. Своим признанием Мелани я словно дала призраку обрести плоть и кровь. Но чем ближе поезд подъезжал к моей станции, тем сильнее живот сводило от нервозности.

Почти бегом поднявшись по ступенькам крыльца, я сунула ключ в замочную скважину, однако дверь сразу подалась. Она уже была открыта, а я всегда ее запираю. Всегда.

Я вошла внутрь и закрыла дверь за собой. В доме было темно, но Ною свет не нужен, поэтому он не стал бы его включать. И это успокоило бы меня, если бы в доме не стояла мертвая тишина.

– Ной?

Такое ощущение, будто я позвала в пустоту. Не последовало ни ответа, ни шороха. Ни скрипа паркета, ни музыки, ни шагов. Ничего.

Я бросила сумочку и кофту на кровать в своей комнате и поднялась на второй этаж. Пусто и темно. Я включила свет возле лестницы. Ничего. «Ты паникуешь безо всякой на то причины. Он наверху, как обычно, читает или спит». Но по коже бегали мурашки, а нервы были натянуты до предела, и на этот раз от тревоги. Что-то не так. Я это чувствовала.

Я поспешила на третий этаж.

– Ной? – позвала я у двери хозяйской спальни.

Тишина.

Я толкнула дверь. Постель пустовала, как и кресло у окна. Я кинулась в комнату, затем в ванную, потом заглянула в обе гардеробные. Пусто.

– Не паникуй, – велела себе. – Только не паникуй.

Я выбежала в коридор. Проверила тренажерный зал, гостевую спальню и туалет. Я обыскала даже шкафы, но нигде не нашла Лейка.

– Ной? Ты где?

Я торопливо спустилась на второй этаж и направилась в гостиную у кухни, которую не видно с лестницы. Я молила о том, чтобы Ной уснул на диване, но там его тоже не оказалось. Я заглянула в неиспользуемую столовую, в бельевой шкаф, в ванную, даже в кухонную кладовку. Каждый раз, как мои поиски заканчивались ничем, сердце стучало быстрее и громче.

– Ной! Это не смешно!

И снова тишина.

Я сбежала на первый этаж и обыскала все там: вдруг Ной тихо спустился вниз, пока я была наверху, или решил подышать свежим воздухом на заднем дворе? Первый этаж тоже был пуст, а дверь, ведущая на задний двор, заперта.

Мой объятый ужасом разум более не мог отрицать очевидного.

Ной ушел.

Глава 20

Шарлотта

– Ладно, давай подумаем. Паниковать не стоит, – сказала я себе, и мой голос прозвучал в пустом доме столь пискляво и напряженно, что я решила не говорить вслух, чтобы не нервировать себя еще больше.

Возможно, Ной вышел на прогулку с Люсьеном, и они просто забыли меня об этом предупредить.

Вполне логично. Ною становится лучше. Он выходит на прогулки. Может, он заскучал и, поскольку меня рядом не было, позвонил Люсьену. Это не вязалось с его словами о том, что он не в настроении, и с тем, что у него плохой день. Но ведь такое возможно? Вынимая мобильный из сумочки, я пыталась представить себе Ноя вместе с Люсьеном. Пыталась представить их в каком-нибудь пабе, двух расслабляющихся за кружкой пива мужчин.

Но Ной не пьет.

– Тогда в ресторане! – воскликнула я, перекрикивая бестолковые мысли. Я набрала номер мобильного Ноя. Его телефон должен был, прозвонив, сообщить мое имя. Однако Ной не ответил на звонок, а опции перенаправления на голосовую почту у него не было. – И даже не наорать на него, – проворчала я.

После этого я позвонила Люсьену. Его мобильный перенаправил меня на голосовую почту. Я изо всех сил старалась оставить спокойное сообщение, что у меня, естественно, не получилось.

– Люсьен, это Шарлотта. Может, я просто паникую и он сейчас с тобой. Я о Ное. Он с тобой? Дома его нет. Я тут все обыскала. Ты… эм… позвонишь мне, если тебе что-нибудь известно? Это было бы замечательно. Спасибо!

В вязаной кофте, в которой я встречалась с друзьями, был карман. Я снова надела ее и сунула в карман мобильный. Затем я стала обыскивать дом снова. В этот раз я заглянула под кровати и за шторы, словно Ной играл со мной в прятки.

Чего он не делал.

Я вышла на крыльцо, обвела взглядом улицу.

– Ной? – позвала. – Ной!

Потом дважды позвонила Люсьену. К одиннадцати часам от волнения так сводило желудок, что казалось, меня вот-вот вырвет. Люсьен не перезвонил, и это могло как обнадеживать, так и вызывать беспокойство. Я все еще цеплялась за надежду, что он вместе с Ноем. Пока Люсьен не перезванивает, Ной с ним и у него все хорошо.

Четверть часа спустя я направилась к двери, чтобы пройтись вверх-вниз по улице. Зазвонил мобильный, и на экране высветился номер Люсьена.

О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

– Люсьен?..

– Шарлотта, прости, я был в пути и не осознавал, что у меня выключен телефон. Ной вернулся?

Сердце упало, а потом пустилось в такой галоп, что закружилась голова.

– Нет, не вернулся, – меня охватило чувство вины. Уже второй раз я звоню Люсьену, объятая паникой. – Я пойму, если ты меня уволишь. Я встречалась с друзьями… Оставила его одного, ушла, и теперь он пропал.

– Ной – взрослый мужчина, – серьезно отозвался Люсьен. – Если он решил выйти из дома, то ты в этом не виновата.

– Ты знаешь, что все не так просто, Люсьен. Это не ты и не я решили «выйти из дома». На наших прогулках он обычно слегка напряжен.

– Ты уговорила его прогуляться? На улице?

Я зажмурилась, сдерживая готовые пролиться слезы. Люсьен уже как несколько недель уехал по делам, и я об этом тоже забыла.

– Боже, я даже не успела рассказать тебе о том хорошем, что произошло за все это время, а теперь он потерялся…

– Шарлотта, – Люсьен понизил голос, словно не желая быть услышанным кем-то. – Я в Коннектикуте. В резиденции Лейков. Я только прибыл и не могу уехать, не вызывая подозрений. И не хочу беспокоить родителей Ноя без веской на то причины.

– Хорошо, – прошептала я. – Что мне делать?

– Для начала успокоиться. Твое самобичевание никому не поможет. Ты не виновата в том, что Ной ушел из дома. Однако учитывая его состояние, я советую тебе обратиться в полицию.

– О боже, – я непроизвольно прижала ладонь к животу. – Хорошо. Позвоню в полицию и обыщу улицу поблизости. Я сойду с ума от бездействия.

– Береги себя, дорогая. Позвони, как только появятся новости.

Я нажала отбой и набрала номер полиции. Дав полицейским описание Ноя, я организовала свой собственный поисковый отряд из одного-единственного человека: себя. Сначала я пошла по улице на восток. В паре кварталов отсюда располагалось довольно много магазинов и ресторанов. Может, Ной решил заглянуть в один из них. Однако позитивные мысли рушил тот факт, что Ной и передо мной ел довольно скованно.

Над головой прогремел гром, юбку взметнул сильный и влажный ветер. Назревала гроза. Я поспешила по улице, обшаривая все вокруг взглядом. На Амстердам-авеню было темно, и я направилась дальше – к авеню Колумбус, шумному и залитому свету, где магазины еще не закрылись.

– Так много всего кругом, – бормотала я. – Одна я его никогда не найду.

В это мгновение небеса разверзлись и полил дождь.

Я отправилась в обратный путь и домой вернулась, промокнув до нитки. От открывшейся глазам картины екнуло сердце и перехватило дыхание.

Хлещущий серебристый дождь заливали красно-синие огни. Два полицейских вышли на крыльцо таунхауса, спустились по ступенькам и направились к патрульной машине. От ужаса кровь в жилах заледенела. «Они приехали сообщить новость. Самую худшую новость на свете…»

Я торопливо нагнала полицейских.

– Извините?

Больше я ни слова не могла произнести. Стояла, дрожа в промокшей насквозь одежде, ожидая, когда полицейские, филиппинец и афроамериканец постарше, скажут, насколько все плохо.

– Мэм? – обратился ко мне филиппинец. Судя по жетону, Флорес. – Вы здесь живете?

Я кивнула.

– Ной в порядке?

– Ной Лейк? Да, только что подвезли его, – сказал второй офицер с именем Брант на жетоне. – Забрали его в Куинсе. Он слегка помят, но в принципе не пострадал.

– В Куинсе? Что, черт возьми, он там делал?

– По словам вызвавшей нас леди, – ответил Флорес, – надирал задницу двум подонкам, укравшим его бумажник. Безумец.

– Все могло быть гораздо хуже, – спокойно заметил Брант, послав напарнику многозначительный взгляд. – Обычно только в комиксах слепые дерутся как супермены.

– Это уж точно, – пробормотала я. – Спасибо, офицеры, за вашу помощь.

Они коснулись пальцами фуражек.

– Мы просто делаем свою работу, мэм. Пожалуйста, переоденьтесь и согрейтесь. Доброй ночи.

Я вошла в дом, заливая мраморный пол прихожей стекающей с одежды водой. Закрыла за собой дверь и устало привалилась к ней. Я не понимала, злюсь ли на Ноя или испытываю невероятное облегчение оттого, что он в безопасности. Решив, что чувствую и то, и другое, я зло потопала наверх.

По пути я написала Люсьену: «Ной дома. Он в порядке. Я его убью».

Ответ пришел, когда я поднялась на третий этаж.

«Слава небесам! Отведи душу, но не сильно калечь его и позвони мне утром. Adieu».

Я без стука распахнула дверь в хозяйскую спальню. Ной был в ванной и принимал душ. Одежда кучей валялась на полу: черные джинсы, футболка, кожаный пиджак. Мятая и грязная.

Я стояла посреди комнаты, обнимая себя за плечи. Промокшая насквозь, но согреваемая возрастающей злостью.

В ванной выключили воду, открылась дверь. Секундой позже до меня дошло, что Ной мог выйти голым, однако он обмотал бедра полотенцем. При взгляде на него по телу прокатилась жаркая волна желания, и я еще крепче обняла себя, дивясь тому, какое множество разных эмоций можно чувствовать одновременно.

Ной остановился на пороге между ванной и спальней.

– Шарлотта.

Ссадина у него над глазом потемнела от запекшейся крови, на скуле раздулась шишка. В остальном он, кажется, не пострадал.

– Я здесь, – ответила я холодно.

Ной молча прошел к гардеробной.

– Где ты был? – спросила я.

– В Куинсе, – ответил он. Послышался звук открываемых и закрываемых ящиков.

– Но… зачем? Ты там с кем-то встречался? – С другой женщиной? Я вспомнила супермодель, с которой он фотографировался до несчастного случая. Я тяжело сглотнула. – Ты ушел, ничего не сказав.

Ной вышел из гардеробной в комнату. В белой футболке, облегавшей его точеный мускулистый торс, и фланелевых пижамных штанах. Он походил на модель люксового бренда, черт его подери. Ной прислонился к косяку, сложил руки на груди и обратил на меня взгляд.

– Ну? – всплеснула я руками.

– Я проехался на метро.

– На метро, – повторила я. – Ты поехал в Куинс на поезде?

– Не на одном поезде проехал, а на десятке, – голос Ноя звучал до странного спокойно. – Когда один останавливался, я с него сходил, пересекал платформу и садился на другой. Снова и снова. Я менял поезда и катался на них, пока названия объявляемых остановок не стали незнакомыми.

– Но… зачем?

Он склонил голову набок.

– Окно открыто? Пахнет дождем.

– Ной, ты перепугал меня до смерти. Я не знала, где ты и что с тобой. А ты, значит, решил покататься в свое удовольствие? Только не говори мне, что все это делал в погоне за всплеском адреналина.

Его молчание говорило больше всяких слов.

Меня захлестнул гнев.

– О нет. Нет, нет, нет. Только не говори мне, что ты словил кайф от драки с уличными хулиганами из-за сотни долларов. Боже, меня сейчас стошнит.

Ной озадаченно нахмурил брови.

– Откуда ты знаешь, что меня обворовали?

– Полицейские, которые привезли тебя сюда, были достаточно добры, чтобы поведать мне об этом. В отличие от тебя, не рассказавшего мне ничего.

На его лице мелькнуло раскаяние.

– Мне нужно было выбраться отсюда, хотя бы попробовать. Мне необходимо было почувствовать хоть что-то, помимо всепожирающей злости.

Его слова ранили меня, и сильнее, чем должны были. Сердце разрывалось на кусочки, а я дала себе обещание, что никогда больше не дам его разбить. Увы, я его не сдержала. Было ли моим проклятьем то, что я страдала каждый раз, когда кто-то становится мне небезразличен?

– Тебе необходимо было почувствовать что-то? – переспросила я слабым, жалким голосом, от которого самой стало противно. – Что ж, жаль, что ты не на моем месте. Поскольку у меня, похоже, хватит чувств на двоих.

Я направилась к двери, но Ной не дал мне уйти.

– Шарлотта, подожди, – его пальцы сжались на вымокшей кофте. – Что?.. – он схватил меня двумя руками и притянул ближе. Ощупал плечи, прилипшие к щекам волосы. На его лице отражалось недоумение. – Я думал, ты встречалась с друзьями. Ты… искала меня?

– А что мне еще оставалось делать?! – я вырвалась из его рук. – Тебе такое даже в голову не приходило, да? Тебе плевать, волнуются за тебя другие или нет. Твои родители, друзья. Люсьен. Боже, бедный Люсьен…

– Не надо, Шарлотта, – глухо произнес Ной. – Если ты будешь принимать все, что касается меня, близко к сердцу, то будешь страдать. Не думай, что я такой же, как другие, потому что это не так.

– Да, ты другой, и я этому рада. Я…

– Нет! – воскликнул он. – Не радуйся этому. Не говори, что не хотела бы видеть меня другим или что это слепота сделала меня таким, какой я есть. Я сам хочу быть другим. Хочу быть таким, каким был.

– Ты не понимаешь, – отозвалась я. – Ничего не понимаешь. Ты настолько зациклился на случившемся с тобой, что тебе плевать на чувства и мысли других людей. Ты слеп. Ты не такой, как раньше, но ты жив. Ты понятия не имеешь, насколько все могло быть хуже.

– Хуже? – прогремел он. – Ты о том, что я мог быть парализован, превратиться в овощ? Забыла, что я уже слышал всю эту чушь? Тысячи раз!

– И похоже, до тебя ни слова не дошло! – проговорила я со слезами в голосе. – Мне жаль, что тебе не дали оплакать твою утрату, но у тебя есть на это время сейчас. Все говорили, что тебе повезло, но речь шла не только о тебе, но и о других. О тех, кто любит тебя и кому ты небезразличен. Им тоже повезло. Люсьену, твоим родителям, твоей сестре… Им повезло, что не пришлось готовиться к похоронам; звонить другим и сообщать ужасные новости, от которых рвется на части сердце. Им не пришлось выбирать, что надеть на твои поминки, готовить речь, с которой нужно выступить перед комнатой, полной плачущих людей, когда хочется сказать только одно: «Как бы мне хотелось, чтобы всего этого не было».

Мои всхлипы перешли в рыдания, холодные щеки обжигали горячие слезы. Я всеми силами пыталась успокоиться, поскольку тонула в пережитом за Ноя страхе, в водовороте глубоких и сильных чувств.

– Шарлотта…

– Я пытаюсь объяснить тебе, Ной, что ты не должен больше так поступать. Никогда. Во всяком случае, пока я здесь. Я этого не вынесу. Не вынесу.

Слезы снова полились потоком, и Ной обнял меня за плечи.

– Прости, – прошептал он, прижавшись щекой к моим влажным волосам. – Я сделал это ради тебя. Ради нас. Знаю, это звучит безумно, но мне необходимо было выйти на улицу одному, броситься с этой скалы во тьму и доказать, что ничего ужасного со мной не произойдет.

– Но ужасное могло произойти. Все могло сложиться гораздо хуже, – шепотом ответила я, прижавшись к нему. Его слова достигли сознания, окутали меня теплом, и я перестала дрожать. – Ты сделал это ради… нас? Что это значит?

– Шарлотта, ты насквозь промокла…

– Скажи мне.

Он взял мое лицо в ладони и вытер большими пальцами слезы.

– Это значит, что я пытаюсь стать тем, кто тебе нужен. Не быть трусом. Жить… таким, какой я теперь.

Ной судорожно сглотнул, его ореховые глаза нашли мои и несколько коротких секунд держали мой взгляд. Однако он не видел меня, а мне до боли в сердце хотелось, чтобы он хоть на мгновение заглянул мне в глаза.

– Ты заслуживаешь большего, чем то, что от меня осталось.

Я покачала головой:

– Так много…

– Пока нет. Но я стараюсь. Прости за причиненную сегодня боль. И не только сегодня. Ты свет в моей тьме, Шарлотта. Ты…

И он поцеловал меня, коснувшись теплыми губами холодной кожи. Всего на миг. Затем отстранился, коротко вздохнул и снова накрыл мои губы своими, мягко скользнув языком в мой рот.

Поцелуй Ноя обволок меня, просочился и заполнил все раны в моем сердце. Я ощущала его каждой клеточкой своего тела и, прильнув к Ною, отвечала страстно и самозабвенно. Я ждала этого и знала, что столь сильное и настоящее чувство, возможно, больше не испытаю никогда.

Ной замедлил поцелуй, а потом и вовсе прервал его.

– Шарлотта, ты дрожишь.

– Да, – выдохнула я, потянувшись к нему, желая снова слиться губами.

Он нахмурился, но выглядел распаленным желанием и до невозможности соблазнительным.

– Нужно освободить тебя от этих мокрых тряпок.

Я тихо застонала в ответ, жаждая его поцелуя. Ной немедленно отозвался на зов, страстно прильнув к моим губам и раздвинув их языком. И я с радостью подалась навстречу, уступая его неистовству и агрессии, от которых пылало все тело. Наши языки сплелись в глубоком поцелуе. От запаха Ноя, от его близости по коже бежали мурашки, и сердце колотилось как сумасшедшее.

– Шарлотта, – выдохнул Ной, крепко прижимая меня к себе и одновременно пытаясь оттолкнуть словами. – Мне страшно оттого, что я недостоин тебя, – уткнувшись лицом в мою шею, он чередовал слова с нежными поцелуями. – Я не хочу причинить тебе боль.

Я отстранилась и обняла его лицо ладонями.

– Тогда не делай этого.

Ной смотрел на меня с тоской, отчаянно пытаясь увидеть. И я снова прильнула к его губам, показывая, что доверяю ему даже тогда, когда он не доверяет себе сам.

Он ответил на поцелуй с нежностью и благоговением, словно давая мне молчаливую клятву. Между нами вновь вспыхнула искра, и поцелуи стали ненасытными и глубокими. Я исступленно обнимала его, плавясь под натиском его губ, языка и мягких укусов. И его руки… боже, его руки жадно ласкали меня, и не только от страсти. Они изучали мое тело, рисуя его перед внутренним взором Ноя, оглаживали мой живот, изгиб талии и бедра.

Ной снял с меня кофту и провел руками по бокам, ощупывая, что на мне надето. По телу пробежала неконтролируемая дрожь, когда его ладони соскользнули с талии на бедра, а потом к подолу платья. Ной стянул его с меня, и оно присоединилось к брошенной на полу кофте.

Незрячий взгляд Ноя скользнул по моему телу, на котором остались лишь лифчик и трусики. Он не видел меня, но в его глазах я ощущала себя красивой как никогда.

Ной придвинулся, заключил меня в кольцо своих рук и расстегнул лифчик. Снимая его с моих плеч, он на миг замер, прошептав мне на ухо:

– Я хочу прикоснуться к тебе.

Лифчик упал на пол.

Я слабо кивнула, и Ной привлек меня к себе на мгновение, согревая своим теплом. Затем скользнул ладонями по моей обнаженной спине, накрыл ими трусики и прижал меня к себе. У нас обоих вырвался стон. Ной вскинул руки, зарылся пальцами в мои волосы и, наклонив мою голову, поцеловал.

Удерживая меня одной рукой, другой он провел по шее и ключицам, спускаясь вниз. Он застонал мне в рот, обняв ладонью мою грудь. Большой палец огладил сосок, уже сладко ноющий и напрягшийся. Вторая рука Ноя присоединилась к первой, чтобы обласкать мою грудь, с дерзостью сжимая ее, ощущая ее тяжесть.

Я вцепилась в пояс Ноя, теряя голову от ощущений, вызываемых его прикосновениями. Разряды удовольствия пробегали по телу, соединяясь в одной точке: между бедер. Мне больше не было холодно, я забыла, что такое холод. Я пылала в огне.

Ной попятился, ведя нас к кровати. Упершись ногами в ее край, он со звериным рыком подхватил меня, развернул и опустил спиной на постель. И я тут же притянула его к себе.

Лежа на мне, Ной сладостно терзал мои губы, покусывал их зубами и хозяйничал языком во рту. А тяжесть его тела… О боже! Одно только это сводило меня с ума. Он был таким высоким, сильным и стройным. Не верилось, что потрясающий мужчина с промофото «Планеты Х» накрывал сейчас меня своим телом и целовал так, будто от этого зависела его жизнь.

Ной застонал мне в губы и вжался в меня всем телом: твердыми мускулами в мою мягкую грудь, напряженной плотью в ложбинку между моих ног. Бедра сами собой призывно подались вверх, и я застонала, упиваясь его возбуждением, вызванным мной. Ной говорил, что после несчастного случая с ним такого не случалось.

Никогда в жизни я не жаждала мужчину так сильно, но нам мешало столько одежды! Я стала задирать футболку Ноя, и он вдруг разорвал поцелуй, словно от нехватки воздуха.

– Стой, подожди… Черт… О боже, подожди… – он отодвинулся, учащенно дыша. – Прости… у меня просто… сенсорная перегрузка. Я месяцами ничего не чувствовал, а теперь ощущаю все одновременно.

Я сделала медленный вдох, чтобы успокоить бешено стучащее сердце.

– Все хорошо, – погладила его по щеке. – Прости, я должна была подумать об этом.

Ной покачал головой и хрипло ответил:

– Ты не могла знать. Я сам этого не знал.

– Может, нам просто… не торопиться? – я провела руками по его бицепсам и рельефным плечам. – Ты все еще… возбужден?

– Еще как, – коротко рассмеялся он.

– Тогда позволь позаботиться о тебе. Не спеша.

Я снова поцеловала его, если это можно назвать поцелуем. Едва касаясь его губ своими, я нежно обвела язык языком. Обхватила нижнюю губу, легко пососала и отпустила.

– Боже, Шарлотта…

Я опрокинула Ноя на подушки. Он согнул ногу в колене, пряча свидетельство своего возбуждения, однако я успела заметить, что эта часть его тела по внушительности ничуть не уступает всему остальному. Пульсация внизу живота усилилась. Мне ужасно хотелось оседлать его и довести нас обоих до оргазма, но с этим придется подождать. Из-за потери зрения все остальные чувства Ноя слишком обострены, и он почти год ни к кому не прикасался.

Я придвинулась к нему вплотную и покрыла его шею невесомыми поцелуями, время от времени касаясь языком теплой и слегка солоноватой кожи. Как же вкусно Ной пах! Мужчиной, свежестью и своим собственным неповторимым ароматом.

Ной рвано дышал, его сердце гулко билось под моей ладонью. Просунув руки под край футболки, я огладила мышцы его живота. Они казалась невероятно жесткими и твердыми. У Ноя перехватило дыхание, и мышцы под ладонью сократились.

Я потерлась носом о его шею, опустила руку ниже и впервые накрыла ладонью его обтянутое тканью естество. Ной судорожно вздохнул и прикрыл глаза.

– О боже…

Я неспешно поласкала его через гладкую ткань, а потом скользнула рукой под штаны и боксеры и сжала пальцы вокруг теплой и налитой плоти. Ной гортанно застонал, и я тихо простонала в ответ.

– Господи, Ной, – выдохнула я, – ты потрясающий.

Ной обхватил мое запястье, и я подумала, что это для него чересчур, но он лишь показал, какая ласка ему по душе больше всего: сжать пальцы, пройтись ими вверх и вниз, разжать, снова и снова.

Я прижималась к нему, касаясь его так, как ему нравится. Обвив меня правой рукой, он зарылся пальцами в мои волосы, пуская по спине сладкую дрожь. Глаза Ноя теперь были открыты и затуманены от желания. Я усилила нажим ладони и ускорила движение пальцев.

– Тебе приятно? – прошептала на ухо Ною.

Он кивнул, сжав зубы.

– Я думал, ты будешь стесняться. Ты не стесняешься.

– Нет, мне нравится тебя ласкать, – притом очень!

Ной повернулся ко мне, ища меня взглядом.

– Я хочу прикоснуться к тебе. Мне нужно прикоснуться к тебе, Шарлотта.

– Да, – выдохнула я, дрожа от предвкушения. – О да, пожалуйста…

Ной просунул свою левую руку под мою, возбуждающую его, и нашел мою талию. Стоило ему провести пальцами по моему бедру, как я податливо раздвинула ноги, потрясенная силой своего желания. Ной прижал ладонь к моим увлажнившимся трусикам, и я выгнулась, моля о продолжении.

– Ты тоже хочешь меня? – спросил он, забираясь пальцами под ткань.

Я кивнула ему в плечо, не в силах говорить, а потом резко выдохнула и почти выпустила его плоть из своей руки, когда меня пронзило удовольствие. Ной нежно двигал двумя пальцами внутри меня, кружа большим по чувствительному бугорку. Я сдержала готовый вырваться из горла крик и выгнулась дугой. Все мысли разом улетучились. Хотелось только одного – большего.

– Ты такая приятная внутри, – выдохнул мне в шею Ной. – Ты просто невероятная, Шарлотта…

Каким-то образом мне удавалось продолжать ласкать его, в то время как он ласкал меня. Мы целовались, переплетясь друг с другом. Наслаждение возрастало между нами, точно восходящее солнце, пока полурык-полустон не вырвался у Ноя сквозь стиснутые зубы. Его мускулы напряглись, и он, сотрясаясь, со стоном кончил.

Меня на секунду захлестнул восторг, ведь это я довела Ноя до экстаза, а потом я потерялась в своем собственном исступленном оргазме. Пальцы Ноя вошли в меня нежно, но глубоко, большой палец нажал на нужную точку, и блаженство, которого я никогда прежде не испытывала, накрыло меня с головой, охватив каждую клеточку тела. Казалось, я купаюсь в нем бесконечно, пока Ной не убрал руку и мы оба не рухнули на постель, тяжело дыша в сумраке комнаты.

Я тихо лежала, упиваясь приятнейшим ощущением после оргазма. Я нежилась и блаженствовала. Впервые в жизни не я довела себя до экстаза. Я взглянула на лежавшего рядом Ноя. Его глаза были закрыты, тело расслаблено, он распластался и обмяк в постели.

Мне хотелось смеяться, но я практически видела, как в мысли Ноя прокрадываются сомнения и беспокойство, стирая с лица умиротворенное выражение. Только этого не хватало.

– Тебе понравилось? – спросила я, улыбаясь.

От моего глупого вопроса Ной на секунду застыл. Потом его губы дрогнули. Задержав дыхание, я наблюдала за тем, как они изгибаются в улыбке. Ной Лейк улыбался! Мое сердце радостно подпрыгнуло. Никогда не видела ничего прекраснее этого. Вместе с улыбкой в груди Ноя рождался странный звук, в конце концов оказавшийся… смехом.

Ной смеялся, и я смеялась вместе с ним, пока он не повернулся ко мне. От его прекрасного, улыбающегося, смеющегося лица захватывало дух. Боже, он был красавцем и с угрюмым выражением лица, но улыбка превратила его в человека, которого я представила себе, впервые увидев его на фотографии. Передо мной сейчас был настоящий Ной Лейк, на долгое время скрывшийся ото всех.

– Господи, Шарлотта, ты невероятна. Я, наверное, сделал что-то очень хорошее, раз жизнь послала мне тебя.

Ной поцеловал меня, и я ощутила на своих губах его улыбку. Это тоже было по-своему прекрасно. Глаза защипало от глупых слез радости: улыбка Ноя означала, что он хотя бы ненадолго освободился от той горькой боли, которая долго держала его в своих тисках.

– Ты останешься со мной на ночь? – спросил он, скользя взглядом по моему лицу. – Я не о сексе, а о том, чтобы, пока я переодеваюсь, ты надела то, в чем обычно спишь, вернулась ко мне, позволила мне еще немного тебя поцеловать, а потом уснула рядом.

– Да, – улыбалась я как сумасшедшая. – Останусь. С удовольствием. Да, да и да.

Я спустилась вниз надеть чистое белье, футболку и мягкие пижамные штаны. Когда я бегом вернулась наверх, тело все еще пело от прикосновений Ноя. Он лежал на постели в других штанах и черной футболке, на фоне которой цвет его глаз был столь красив, что словами не передать. У самой двери скрипнул паркет, и Ной вскинул голову. От его нежной улыбки у меня закружилась голова.

Не знаю, привыкну ли к тому, как он прекрасен, когда улыбается. Надеюсь, что нет.

Я забралась к нему в постель. Он тут же заключил меня в объятия и страстно поцеловал, а потом отпустил. Я чувствовала себя страшно усталой – вымоталась от гаммы эмоций, пережитых за эту ночь: страха, страсти, чистейшего наслаждения и сердечной радости. Веки стали слипаться.

За окнами гремел гром, в стекло стучал дождь.

– Это, наверное, хорошо, что мы сегодня не переспали, – проговорил Ной. – Наверное, лучше не спешить, – он прижал меня к себе. – Мне предстоит много работы, Шарлотта. Битва с собственными демонами.

– Как и мне, – ответила я, думая о пропущенном прослушивании. – Но во мне… забрезжила надежда.

– Надежда. Оттенки серого.

– Хм? – я уже с трудом держала глаза открытыми.

– Да так, слова одного человека, – Ной чмокнул меня, ласково погладил щеку. – Спасибо, Шарлотта.

– За что?

– За то, что ты тут. Со мной.

Он прижал меня еще крепче, и я прильнула к нему. Я задремала, окутанная теплом его тела, и мне снилось, что я парю.

Акт II

Аллегро

Глава 21

Ной

Она пошла вниз, но я все еще чувствовал ее запах на подушках, простынях и своей коже. Я лежал, завернувшись в покрывала, объятый ее ароматом. Тело помнило, какая она на ощупь, и жаждало большего. Жаждало всего, завладеть ею целиком, как только возможно, сейчас и навсегда.

Мое будущее с Шарлоттой – последнее путешествие в неизведанную страну. Однако прежде чем отправиться в него, я должен кое-что исправить.

Я нашарил на тумбочке телефон и сказал позвонить Люсьену. Я проговорил со стариком четверть часа. Целых двадцать минут. Я не рассказал ему всего необходимого, оставил это для разговора по душам, но поведал достаточно. Договорившись обо всем, мы закончили разговор.

Я сбросил покрывало, пересек комнату и прошел вглубь гардеробной. Тут еще витал запах моего любимого одеколона. Я ощупал висящие вокруг меня пиджаки с брюками, все из дизайнерских коллекций. Такую одежду я обычно надевал на роскошные мероприятия, устраиваемые «Планетой Х». Грудь кольнуло сожаление. Интересно, чем они сейчас заняты? Главный офис журнала расположен здесь, в Нью-Йорке. Мои бывшие коллеги тоже здесь, как и старые друзья, сообщения от которых я неизменно игнорирую со времен реабилитационного центра. Они рядом: заняты своими делами, планируют поездки, пишут статьи.

Я должен быть с ними. Или еще лучше где-нибудь на задании: ощущая порывы ветра, прыгать со скалы, скользить на лыжах или парить в небесах, расцвеченных яркими красками заката.

Внутри вспыхнула злость, и я чуть не дал ей разгореться. Мелькнула мысль о Шарлотте, и я потушил огонь ярости. «Двигайся дальше, – мысленно велел я себе, как когда-то на физиотерапии. – Просто двигайся дальше».

Я прошел в угол шкафа и нашел нужное.

Взял и разложил складную трость. Сорок шесть дюймов алюминия, две длинные части, обтянутые белой светоотражающей лентой. Во всяком случае, так сказали консультанты. Ручка у трости, по их словам, черная, с нейлоновой петлей на конце для надевания на запястье. «Белая трость», как они ее называют, раздвижная и легкая. И я ее, черт возьми, ненавижу.

Я подавил порыв закинуть трость обратно в угол и с ее помощью прошел к комоду. Мне хотелось убедить себя, что с тростью ничуть не легче, гардеробная маленькая и потеряться в ней может только идиот, однако вынужден был признать: с тростью в руке я чувствовал себя увереннее. Казалось, с ней безопаснее.

На комоде я нашел старую бейсболку. Подушечки пальцев обвели вышивку спереди – наложенные одну на другую буквы N и Y. Синяя бейсболка, белая вышивка. Я надел ее и повернул козырек назад. Волосы скрывают шрамы на затылке, выступающие и отчетливые, но лишняя предосторожность не помешает.

Я открыл верхний ящик комода и пошарил среди запонок, дорогих часов, которые никогда больше не надену, и зажимов для банкнот, которые никогда больше не использую. Нашел солнцезащитные очки, купленные мне сестрой по выходу из реабилитационного центра. Когда Ава вручила их мне, хотелось размозжить очки каблуком и показать, что я не собираюсь играть роль тактичного слепца, прячущего пустой взгляд от людей. Однако это была бы просто выходка засранца, поскольку я в любом случае не планировал выходить из дома.

Теперь же я собирался выйти в мир, и у меня сосало под ложечкой при мысли о том, что мой блуждающий взгляд будет привлекать внимание. Я нацепил очки. Легкие, но крепкие. И дорогие. У Авы великолепный вкус. Интересно, как я в них выгляжу?

И забуду ли когда-нибудь о том, как выглядел раньше?

– Готов? – позвала снизу Шарлотта.

Нет. Но я пытаюсь, детка, изо всех сил.

– Уже иду, – отозвался я.

Глава 22

Шарлотта

Я чуть не упала в обморок, увидев спускающегося по лестнице Ноя: в бейсболке, солнцезащитных очках и с тростью.

На нем были стильные потертые синие джинсы и черная рубашка с длинными рукавами, сидящая прямо по фигуре и подчеркивающая каждый мускул на торсе. Я стояла в гостиной на втором этаже, пораженно открыв рот.

– Ты смотришь на меня, да? – спросил Ной. То же самое он спросил при нашей первой встрече. Однако сейчас в его голосе не было горечи, и на губах играла легкая улыбка.

– Будто на тебя можно не смотреть, – отозвалась я. – Придется одалживать у тебя трость, чтобы отбиваться от женщин. Они же всей толпой набросятся на стоящее передо мной слепое очарование в надетой задом наперед бейсболке.

– Так и задумано! – ухмыльнулся он. – Ведь тот прыжок со скалы был изощренной уловкой для съема цыпочек.

Ной впервые говорил о несчастном случае столь беспечно. В сердце расцвела радость.

– Я против того, чтобы скрывать за очками твои потрясающие глаза, – заметила я, – но должна признать, выглядишь ты… сексуально.

– М-м, – Ной провел ладонями по моим обнаженным рукам. – Что ты надела?

– Синюю блузу без рукавов. Хлопковые бежевые алладины. Сандалии.

– Ты выглядишь изумительно.

Я бы поддразнила его, сказав, что он мне льстит, но видела: он действительно представлял меня красивой.

– Спасибо.

Ной наклонился поцеловать меня, и по спине пробежала сладкая дрожь. Поцелуй был нежным, но я готова была воспламениться от любого прикосновения Ноя.

Я с нервозным смешком отстранилась от него.

– Это… странно.

– Странно? Что именно?

– Снова быть с кем-то. Я к этому не привыкла. И к тому же мы живем вместе…

– Мы ведь решили не спешить, забыла?

– А как же наше «ты – босс, я – твой работник»? Мне не хочется говорить о нас в деловом ключе, но как быть с этим?

– Да, придется с этим разобраться. Но давай сначала просто сходим на наше первое свидание?

– С удовольствием, – засмеялась я. – Ты готов идти?

– Наверное, – нахмурился Ной. – Мы не будем есть? Мне кажется, едой из «Аннабель» я насытился до конца жизни.

– Мы идем в маленькую кондитерскую на Амстердам-авеню, но я обещала Энтони заглянуть в «Аннабель». Очень хочу познакомить вас друг с другом.

Он потер подбородок.

– Меня ведь там знают? Или наслышаны обо мне. Об идиоте-затворнике, вечно увольняющем своих помощников?

Я взяла его за свободную руку.

– Не нужно делать ничего, к чему ты еще не готов. Я могу в любой момент позвонить Энтони…

Ной поднял руку и провел подушечкой большого пальца по моей нижней губе.

– Ты же хочешь зайти в «Аннабель»? Значит, мы так и сделаем.

Казалось, сердце взорвется от чувств, и я постаралась совладать со своими эмоциями. Мне непросто будет привыкнуть к головокружительной эйфории, охватывающей меня оттого, что мной дорожат и обо мне заботятся. Я чувствовала себя беспечной, импульсивной и воодушевленной, как парашютистка за миг до прыжка с самолета.

* * *

На тротуаре Ной левой рукой взял меня под руку. В правой он держал трость.

– Так странно, – пробормотал он.

– Ты привыкнешь к ней.

– Этого и боюсь.

Я сжала его ладонь.

По дороге я почти физически ощущала идущее от Ноя напряжение. Уголки его губ опустились, на лице застыло сосредоточенное выражение, пальцы практически вцепились в мою руку. Но когда мы повернули на Амстердам-авеню, влажную после вчерашнего ливня, он заметно расслабился, шаг стал увереннее, и трость ритмично постукивала по асфальту.

Мне не хотелось смущать Ноя, поэтому я сдержала порыв подбодрить его, хотя моя радость практически била через край.

Желто-белый полосатый навес у входа в «Аннабель» провис под весом дождевой воды. В ресторанчике сидело немало посетителей, но он не был переполнен. Максин приветствовала нас своей обычной натянутой улыбкой.

– Столик на двоих?

– Доброе утро, Максин.

Она удивленно моргнула веками, скрытыми под густым слоем серебристых теней и черной подводки, но затем признала во мне бывшую работницу.

– Шарлотта? Надо же. Ты… сама на себя не похожа! – она быстро оправилась, и уголки ее ярко накрашенных губ изогнулись в привычной недовольной гримасе. Максин бросила взгляд на Ноя через мое плечо. Ее глаза расширились, но она ничего не сказала – застать себя врасплох дважды она не позволит.

– Хм… Завтрак?

– Нет, мы пришли повидаться с…

– Конрой! Иди ко мне, – воскликнул подошедший Энтони и заключил меня в медвежьи объятия, оторвав от пола. Потом поставил и отошел на шаг.

– Замечательно выглядишь, девочка!

– Довольно, мистер Вашингтон, – Максин легонько хлопнула Энтони по руке папкой с меню. – Энтони позаботится о вас, как только закончит устраивать тут сцену, – сказала она и, ухмыльнувшись на прощание, отошла встречать других посетителей.

– Твой друг? – небрежно спросил Энтони, хотя и бросил на меня насмешливый взгляд.

– Это Ной Лейк, – улыбнулась я. – Ной, это мой хороший друг, Энтони Вашингтон.

Ной неуверенно протянул руку.

– Приятно познакомиться.

– Мне тоже, мне тоже, – глядя на меня, Энтони от души пожал протянутую ему руку. Похоже, его голову переполняли сотни вопросов. – Я оставил для вас столик…

– Ой, мы не останемся, – начала я, но Ной пихнул меня локтем.

– Я как-нибудь переживу еще один здешний омлет, если хочешь тут задержаться.

– Уверен?

– Пообщайся с другом, Шарлотта. Все хорошо. Или будет так, как только я присяду и перестану чувствовать себя словно в зоопарке.

– Никто на тебя не смотрит, – тут я уловила взглядом спешащую к нам с выпученными глазами и подпрыгивающим хвостиком Клару. – Кроме одного человека, пожалуй.

– Шарлотта? – взвизгнула Клара, словно мы годы не видели друг друга, хотя я приходила сюда за заказом несколько недель назад. – Как ты? – она быстро обняла меня и молниеносно развернулась к Ною. – Здравствуйте, я подруга Шарлотты, Клара Бернс.

– Ной Лейк, – он снова протянул руку для рукопожатия, но явно теряя терпение.

Клара схватила его ладонь обеими руками и крепко сжала.

– Очень приятно. Шарлотта сказала, что работает на вас, но забыла упомянуть о том, какой вы очаровательный. И высокий! Почти два метра? Во мне сто семьдесят четыре сантиметра, и вы на голову выше меня!

– Поверю вам на слово, – скупо улыбнулся Ной.

Клару это не смутило.

– Чудесные очки! Вы их и в помещениях носите? Как Боно, да? Класс!

Энтони оттеснил Клару и отправил ее работать, а я наклонилась к Ною.

– Что я говорила тебе о женщинах? Она назвала тебя «очаровательным».

– Ты этого не видела, но я закатил глаза. За своими солнцезащитными очками. Которые ношу в помещениях. Поскольку я такой же классный, как Боно.

Энтони проводил нас к столику на двоих в своей секции. Тот стоял у окна, мимо которого ходили прохожие. Друг хотел протянуть нам обоим меню, но остановился и виновато поморщился. Одной рукой я взяла у него меню, а другой отмахнулась. Еще секунда и молчание стало бы неловким, поэтому Энтони отколол шутку и ушел за нашим кофе.

Я глянула на Ноя. Он сидел скованно, молча, и я почувствовала себя виноватой. Все это было для него чересчур. Подошел незнакомый мне официант и поставил на столик два бокала воды.

– Вода справа от тебя, в двух часах.

– Спасибо, детка. – Ной вздохнул. Наверное, он был рад занять руки, пока я читала меню.

– Чего бы тебе хотелось? – спросила я.

– Тебя, – ответил Ной. – Но пока я остановлюсь на яичнице по-бенедиктински. Пока.

– Да мы сегодня дерзки! По-моему, мы не собирались спешить.

– И чья это дурацкая идея?

Я поймала себя на том, что улыбаюсь от уха до уха. Ничего не могла с собой поделать. Ной сидел со мной в ресторане, шутил и флиртовал.

В «Аннабель» прибавилось посетителей. Энтони вернулся принять наш заказ, но поболтать у него времени не было. Среди шума и оживленных разговоров просигналил мобильный. Я достала его из сумочки и прочитала сообщение.

– Что-то случилось? – спросил Ной, пока я молча таращилась на сообщение.

– Нет. Подруга напомнила мне о пятничной вечеринке.

– У тебя такой голос, будто это плохая новость.

– Это вечеринка Регины для ребят из Джульярда, – объяснила я. – На подобные вечеринки она приглашает музыкантов с нашего отделения. Ребята исполняют композиции из разных сериалов и устраивают музыкальные алкогольные игры. Раньше я постоянно участвовала в них, но ни разу не была с… того времени, как решила передохнуть. Я вроде как пообещала лучшей подруге, что на эту вечеринку приду, и теперь…

Ной перегнулся через стол.

– Так почему бы не пойти? Повеселись с друзьями…

– Если бы я могла просто повеселиться с ними, – раздраженно ответила я, сама того не желая. – Они будут спрашивать, почему я нигде не играю, капать мне этим на мозги и засыпать вопросами, на которые я не хочу отвечать.

Я думала, Ной тоже прицепится с этим, но он лишь задумчиво кивнул и не стал развивать эту тему.

Вернулся Энтони с яичницей и французскими тостами. Ной нашел солонку, понюхал ее, поставил на стол, поднял перечницу. Он отсыпал необходимое количество перца на свою ладонь, а потом поперчил еду. И все это с таким видом, будто делал это годами.

Моя душа пела от радости. Похоже, Ной был на пути к принятию. Он только встал на него – все еще хмурился и смущенно поникал плечами, когда кусочек яичницы ускользал от его ищущей вилки. Когда кто-то в кухне уронил поднос с кучей столовых приборов на кафельный пол, он ругнулся, как портовый грузчик, и вздрогнул так, что кофе пролился на блюдце. Но Ной пытался, и меня переполняла гордость за него.

Освободившись ненадолго, Энтони скормил нам часть сплетен «Аннабель», включая ту, что из Харриса вышел паршивый официант. Клара улучила момент, чтобы бесстыдно пококетничать с Ноем. Нам пора было уходить, но мы тянули время и не спешили.

Иногда я задаюсь вопросом, насколько бы все сложилось иначе, если бы мы ушли из ресторана пятью минутами раньше.

– Боже мой! Ной Лейк? Ной, чтоб тебя, Лейк? Это ты?

Я оглянулась, как и все в ресторане, на высокого мужчину с кудрявыми рыжими волосами, одетого в стильную повседневную одежду. Он с двумя друзьями направлялся на выход, но остановился у нашего столика.

Ной склонил голову набок.

– Дикон?

– Собственной персоной! – мужчина кивнул друзьям: – Я вас догоню.

Этот Дикон завис у нашего столика, подперев бока руками и качая головой.

– Глазам своим не верю. Ты восстал из мертвых! Как ты, черт тебя возьми? Охренеть можно, они же не шутили! Ты реально все еще слеп?

Дикон помахал рукой у лица Ноя, и к моим щекам от гнева прилила кровь.

– Как поживал, Дикон? – подавленно спросил Ной. – Приятно слышать твой голос.

– Нормально поживал. Я бы даже сказал, замечательно.

Дикон поинтересовался у пары за соседним столиком, можно ли украсть у них стул, при этом не дав им ответить, сразу же забрал его. Он поставил его спинкой к столику и оседлал, положив на нее руки. Похоже, устроился он не на пять минут.

Глядя на Ноя, он по-прежнему с недоверием качал головой.

– Фантастика какая-то. Сколько времени прошло? Полгода?

– Около того, – ответил Ной. – Дикон Маккормик. Это Шарлотта Конрой…

– Что б меня, где мои манеры? – расхохотался Дикон. Он повернулся ко мне и оглядел с ног до головы, практически облапав меня взглядом. – Приятно познакомиться, милая Шарлотта.

Он протянул мне руку, и я неохотно пожала ее.

– Вы вместе работали в журнале?

– Да, и должен сказать тебе, что в этом деле, битком забитом больными на голову безумцами, этот парень был самым сумасшедшим.

Дикон хлопнул Ноя по плечу. Я поморщилась, как и Лейк, и подумала, что сейчас он точно даст ему от ворот поворот. Я очень на это надеялась. Дикон сразу и бесповоротно вызвал у меня отторжение, но Ной сидел и слушал рассказ коллеги об их плавании с аквалангом в Австралии и встрече с великой белой акулой. На его губах застыла едва заметная болезненная улыбка.

– Мы там все чуть со страху не умерли в своих гидрокостюмах, а Лейк вел себя так, словно собирался надеть на этого монстра поводок и взять его себе домой.

– Акула была не такой уж и большой, – сказал мне Ной, чувствуя, что история меня не впечатлила.

– Лжец, – засмеялся Дикон. – Этот мужик был легендой.

Ной опять поморщился на слове «был». Дикон этого не увидел, но я заметила, и моя радость слегка померкла.

– Черт побери, у Юрия крышу снесет, когда он узнает, что ты здесь! – воскликнул Дикон. – Заглянешь в офис? Ты просто обязан это сделать! Наши будут в шоке, увидев тебя!

– Они не на заданиях? – удивился Ной. – Наши ребята? Билли, Логан и остальные?

– Билли в России, Логан в… по-моему, в Новой Зеландии. Полли готовится к участию в экстремальных играх в августе. Они последними прибудут в город.

– Все едут сюда?

– Дружище! Через две недели Глобальная вечеринка, и в этом году она проводится здесь. В грандиозном банкетном зале, в том самом, мать его, Эмпайр-стейт-билдинг. Черт, а я уж подумал, что ты тоже здесь ради вечеринки.

– Я больше не работаю на «Планету Х», – заметил Ной, и в его голосе проскользнули тоскливые нотки.

– Брат, ты крайне неудачно упал, – мгновенно помрачнел Дикон. – То, что ты жив, – гребаное чудо. Знаю, тебе пришлось нелегко, вся эта реабилитация… Я также знаю, что дерьмо, которое ты наговорил мне в больнице, ты сказал в запале. Тебе надо было разобраться со своими проблемами, и я это уважаю.

Дикон перевел взгляд на меня и подмигнул. С него мигом слетела вся мрачность.

– О тебе теперь заботится такая конфетка. Тебе ведь лучше? Ты должен прийти! Это будет чума, а не вечеринка! И кто знает, что может произойти на рабочем фронте? Говорю тебе: Юрий заплачет от счастья, увидев тебя. Он только и твердит о том, какие потрясающие статьи ты писал, и без конца придирается к нам с тем, что мы не относимся к делу серьезно.

– Было бы здорово пообщаться с Юрием, – отозвался Ной.

Я промолчала, медленно попивая воду. Живот от страха налился свинцом. Не знаю почему, но я не хотела, чтобы Ной имел хоть что-то общее с «Планетой Х».

«Дело не в журнале, а в том, что Дикон – мерзкий тип», – сказала я себе, но моя тревога не улеглась. В сомнениях я посмотрела на Ноя. Как бы мне хотелось увидеть его взгляд, понять по нему, что он чувствует, но его глаза были спрятаны за солнцезащитными очками.

– Юрий хочет повидаться с тобой. Джонеси говорит, что выжил в Кабо в том году только благодаря тебе, – продолжал Дикон, загибая при перечислении имен свои толстые пальцы. – Помнишь, как он напился тогда на крыше асьенды[32]? В лепешку бы разбился, если бы ты не стащил его вниз. – Дикон повернулся ко мне. – Мы всегда прикалывались над Ноем из-за того, что он не пьет, но в ту ночь Джонеси повезло, что один из нас был трезв и убедил его спуститься. Остальные просто не находили слов.

– Он что, хотел спрыгнуть с крыши? Из-за чего? – спросила я Ноя, но мне ответил Дикон.

– Да кто его знает. Джонеси вечно устраивает сцены. Я бы не удивился, если бы он сделал это ради всеобщего внимания.

Теперь я пожалела о том, что Ной не видит моих глаз, иначе он прочитал бы в них, что я думаю и чувствую.

– Кто еще? – не унимался Дикон. – Туча наших обычных красоток… О-ла-ла! На вечеринку придет Валентина. Уверен, дружище, она спит и видит, когда вы снова с ней встретитесь. Ой, погоди, ты у нас теперь занят? – он перевел взгляд с Ноя на меня и подвигал бровями.

Ной начал отвечать, но Дикон шутливо пихнул его локтем.

– Мне больше достанется. Бедняга Лейк! Теперь даже «смотри-но-не-трогай» не про тебя!

Он снова помахал рукой перед лицом Ноя. Мое колено непроизвольно дернулось, ударив столик.

– Перестань это делать, – рявкнула я.

Ной вскинул голову.

– Делать что? – на его лицо вернулось хмурое выражение.

Я бы убила Дикона за это.

– О-о-о, да она у тебя огонь! – засмеялся тот. – Мне это нравится. Эй, я просто валяю дурака. Ной знает меня. Отхватил себе девчонку с норовом? Мой чувак! – он бросил взгляд в окно, где его в нетерпении ожидали брошенные друзья. – Черт, пора идти, – Дикон выудил из бумажника визитку и отдал мне. – Шарлотта, это телефонный номер главного офиса. Если решишь прийти на вечеринку вместе со своим спутником, позвони и скажи об этом. Все будет устроено. Ладно?

Он шутил, но я не собиралась подыгрывать ему.

– Решать будет Ной.

Дикон развернулся к нему.

– Что скажешь, Лейк?

– Я подумаю, – ответил Ной. К моему разочарованию, совершенно серьезно.

– Отлично, – Дикон еще мгновение внимательно смотрел на Ноя, качая головой. – После тех больничных фоток, что я видел, бро… С развороченной к черту спиной… Ты реально крепкий чувак. Не пропадай больше, лады? Я скучал по тебе.

– Ты тоже не пропадай, Дикон, – глухо отозвался Ной. Его голос звучал так, будто он затерялся в тумане. С лица сошла хмурость.

Напоследок Дикон вновь облапал меня взглядом.

– Милая Шарлотта. Приятно было познакомиться. Приведи этого парня на вечеринку, ладно? – он наклонился ко мне и произнес громким шепотом, предназначенным для ушей Ноя: – Только будь добра, убедись в том, что его брюки сочетаются с пиджаком.

Он громко захохотал и перед уходом коротко погладил мое плечо.

В наступившей тишине я ждала, когда Ной извинится за своего старого друга-придурка и скажет, что даже не думает идти на вечеринку. Вместо этого он некоторое время молчал, крутя в руке кофейную чашку.

– О каких больничных фотографиях он говорил? – тихо поинтересовался Ной.

У меня упало сердце. В уходе от ответа я не видела смысла, поэтому рассказала ему правду о сделанных кем-то снимках.

– Когда ты видела их? До того, как устроилась ко мне на работу?

– Да.

– Они… ужасны? – Ной фыркнул. – О чем это я? Конечно, они отвратительны. Что еще?

– О чем ты? – занервничала я.

– О том, что сейчас чертовски легко делать из меня дурака. О чем я еще не знаю?

Я не могла и не хотела начинать наши отношения, или что у нас было, со лжи, недомолвок и прочего.

– Люсьен сказал, что у тебя есть «Камаро». Где-то во Флориде. Что это любовь всей твоей жизни и что тебе не хватает духу ее продать.

Ной кивнул. Уголки его губ опустились, спрятанных за очками глаз я не видела.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Это правда, поверь. Ты злишься на меня?

– Что? – вскинул голову Ной. – Нет, детка. Три месяца назад, наверное, злился бы, и это было бы несправедливо. Фотографии уже в сети. С этим я ничего не могу поделать. А моя машина… – он грустно улыбнулся. – С ней я тоже ничего не могу поделать.

Я протянула руку и сжала его ладонь.

Ной поднял мои пальцы к своим губам.

– Пойдем отсюда.

Обнявшись на прощание с Энтони и пообещав позвонить ему, я вышла с Ноем из ресторана.

Домой мы возвращались в молчании, которое тянулось весь оставшийся день. Ной лишь рассеянно обронил пару слов, а когда снял солнцезащитные очки, в глазах стояло задумчивое выражение. Он о чем-то думал, но не торопился делиться со мной своими мыслями.

Вечером мы устроились в постели, и я читала ему «Источник молчания» Мендона. Ной лежал на спине, устремив взгляд вверх, подложив под голову ладонь.

– Эдуардо надавил на камень и ничуть не удивился, когда тот сдвинулся с места, открыв проход в черную комнату. Он сделал шаг вперед, и Сара схватила его за руку.

– Стой.

Он нежно коснулся ее щеки.

– Я не могу ни вернуться, ни остаться здесь. Идем со мной.

Я захлопнула книгу, и Ной наконец-то обратил лицо ко мне.

– Шарлотта?

– Что-то я не в настроении сейчас читать.

Ной повернулся на бок, лицом ко мне, и после ухода из «Аннабель» я впервые почувствовала, что он по-настоящему рядом со мной.

– Я сегодня весь день в своих мыслях, прости. После разговора с Диконом о «Планете Х», моем редакторе Юрии и наших друзьях… Черт, да один только голос Дикона… Меня словно отбросило назад во времени, и с тех пор я погрузился в воспоминания.

– Понимаю, – я перебирала пальцами страницы, отчего они тихо шуршали. – Ты собираешься идти на вечеринку?

– Ты этого не хочешь. Я слышу по голосу.

– Мне не понравился Дикон. Извини, но так уж вышло. И мне не по себе из-за этой Глобальной вечеринки, или как она называется. Я переживаю. За тебя.

– Прости, что Дикон вел себя с тобой как придурок. Он хороший парень, но иногда перегибает палку.

– Ты слишком лоялен к нему. Мне ужасно не понравилось, как он говорил о твоей слепоте. На вечеринке все будут такими… грубыми?

– Возможно, – пожал плечами Ной, – но я это выдержу. Обязан справиться и двигаться дальше. Разве не в этом суть?

– Наверное, в этом. Только слишком много навалилось за раз.

– Тебе так кажется, потому что я ничего не делал до этого времени. До тебя, – Ной послал мне улыбку, на которую я не ответила. – И я не просто пойду на вечеринку. Я схожу туда повидаться с Юрием, восстановить с ним связь. Мне нужна карьера. Цель. Мне пойдет на пользу работа в «Планете Х». Здорово, если моя прежняя жизнь не пошла прахом, как я думал, – он печально улыбнулся. – Как говорит герой в этой книге, я не могу ни вернуться, ни остаться здесь.

– Знаю. Этот Мендон просто телепат, – я одарила книгу взглядом, полным неприязни. – А ты не можешь встретиться с Юрием наедине? Неужели обязательно идти на вечеринку?

– Мне нужно на нее пойти. Показать им всем, что я больше не прячусь. Показать себе, что я больше не прячусь.

Позабывшись, я кивнула.

– Шарлотта?

– Я здесь, – тихо отозвалась.

– Да, ты здесь, – Ной придвинулся, обхватил меня руками и крепко прижал к себе. Взгляд его ореховых глаз заскользил по мне, а потом губы нежно коснулись моих. – Я был потерян до тебя. Порой только ты кажешься мне реальной.

– Я всегда буду рядом с тобой, Ной, – я погладила его по щеке.

– Обещаешь? Пойдешь со мной на вечеринку? Я хочу войти в банкетный зал с тобой. Я буду невероятно горд этим.

– Ох уж ты и твои словечки, льстец.

Он рассмеялся.

– Дикон – специфический парень, но Юрий замечательный человек. Словно русская версия Люсьена. Он тебе понравится. И обещаю, сама вечеринка не будет ужасной. Для тебя. Возможно, для меня она обернется кошмаром, но если ты будешь рядом со мной, я все выдержу.

– Для тебя – буду, – в тон ему ответила я. – Но пообещай мне, что если тебе станет слишком тяжело или… если все окажется не так, как ты себе представлял, то мы уйдем. Хорошо?

– Обещаю, – Ной поцеловал меня и перекатился на спину, увлекая меня за собой. – Но и я хочу попросить тебя об одном обещании и одном одолжении.

– Давай начнем с последнего.

– Съездишь со мной на следующие выходные в Коннектикут? Навестить моих родителей? Утром я звонил Люсьену и…

– Да ты что! Ты правда собираешься повидаться с ними? – я запрыгала бы от радости, если бы не объятия Ноя, которые не хотелось покидать. – Я так рада. Конечно, я поеду с тобой, – затем до меня дошло, что это значит. – Погоди. Я что, познакомлюсь с твоими родителями?

– И с моей сестрой, Авой. Люсьен сказал, что она тоже прилетит на выходные.

– И меня это ни капельки не должно пугать? – заметила я с нервным смешком. – Когда ты планируешь отъезд? В пятницу вечером?

– В субботу утром. В пятницу вечером музыкальная вечеринка у твоих друзей. И я как раз хочу, чтобы ты пообещала мне туда пойти.

Я вздохнула.

– Столько социальных мероприятий за короткое время.

– Это «да»?

– Угу. Составишь мне компанию? – я спрятала улыбку, уткнувшись в его плечо. – Я буду невероятна горда этим.

Ной засмеялся, и я смеялась вместе с ним, пока он не поцеловал меня. А потом еще раз. И еще. Каждый новый поцелуй все больше отвлекал меня от моих мыслей, привлекая к нему. Ной хозяйничал языком у меня во рту так, что внизу живота сладко ныло. Этот поцелуй обещал… намного больше.

Я простонала, когда Ной оторвался от моего рта и прошелся горячими губами по шее, слегка покусывая ее и щекоча языком. От желания уже кружилась голова. Ной поднял меня и вместе со мной встал с постели.

– Я хочу доставить тебе удовольствие, Шарлотта, – прошептал он, стянул с меня футболку и кинул в сторону. – Ты заслуживаешь этого…

При мысли о том, что он собирается сделать, сердце бешено заколотилось в груди. Я ахнула, оказавшись прижатой к столбику кровати.

– Что ты делаешь?

– Использую эти дурацкие столбики в благих целях, – хрипло ответил Ной и обхватил меня руками, чтобы расстегнуть лифчик. Его он тоже отбросил, после чего накрыл ладонями мою грудь, напряженную и изнывающую по ласке.

Ной смял мои губы своими, выписывая у меня во рту круги языком, и в этом грубоватом, требовательном поцелуе я вновь ощутила молчаливое обещание.

– Обожаю твою грудь, – Ной облизнул и пососал мочку уха, дразня и лаская соски.

– Я заметила, – выдохнула я и потянулась к нему, жаждая соприкоснуться с ним кожей. Сняв с него футболку, я с удовольствием огладила твердые мускулы его живота и груди. – А ты… Я никогда к этому не привыкну.

Ной оборвал меня еще одним лишающим разума поцелуем, схватил мои запястья и поднял руки над головой.

– Стой так и не двигайся, – потребовал он, и я едва не испытала оргазм от одних слов в предвкушении того, что меня ждет. Как же здорово было видеть Ноя таким: дерзким, агрессивным, уверенным в каждом своем движении. «До несчастного случая он был с бесчисленным количеством женщин, – прошептал голосок в голове, – опыта ему не занимать».

«Но сейчас он мой», – успела ответить я, а потом все мысли вылетели из головы: опустившись передо мной на колени, Ной целовал мой живот, твердо зажав ладонями бедра.

– О боже, – застонала я, когда он стянул вниз мои трусики.

– Перешагни их, – почти прорычал он, и стоило мне освободить одну ногу, как он забросил ее на свое плечо и, приникнув губами к лону, погрузил в него язык.

Я вскрикнула и вцепилась в столбик. Ной целовал меня там так же, как целовал до этого губы: самозабвенно, чувственно, вызывая почти животную страсть. О, он знал, что делал.

Меня почти мгновенно накрыл дикий, всепоглощающий экстаз, но Ной не остановился. Он продолжал поцелуи, посасывания и кружение языком, пока мои бедра беспомощно не забились под жадной лаской его рта. Он бы довел меня и до третьего оргазма, если бы я не взмолилась раньше:

– Я больше не могу… У меня подгибаются ноги…

Ной медленно поднялся, проделав губами дорожку по моему животу. Он подхватил меня на руки и положил на постель, где я, казалось, утонула в мягком матрасе. Ной накрыл меня своим телом, на его губах играла улыбка Чеширского кота.

– А как же ты? – спросила я, восстанавливая дыхание.

– Если бы я сделал то, что намеревался, у тебя бы не осталось сил ни на что, кроме сна.

– У меня и так ни на что больше сил нет. Но если тебе больно…

Ной ответил мне смехом.

– У нас есть время. К тому же мне слишком просто потеряться в тебе, твоем теле, твоем запахе, твоей коже, – он плюхнулся на спину рядом со мной. – Мне самому нужно было прийти в себя после сегодняшнего дня. И тебя. Чует сердце, после секса с тобой мне понадобится сеанс терапии.

Я прильнула к нему.

– Хорошо. Но если позже ты передумаешь…

– Ты первая об этом узнаешь, – ухмыльнулся Ной.

Глава 23

Шарлотта

В пятницу мы с Ноем поехали на такси к Регине Чен в ее «Адскую кухню»[33], и всю дорогу туда я просидела, судорожно сжимая его руку. Здание из красного кирпича возвышалось над нами со своими прямоугольными окнами и зигзагообразными пожарными лестницами. До нас доносилась музыка – современное радио, а не живое исполнение, – голоса и смех, хотя квартира Регины находилась на четвертом этаже.

– Готова? – спросил Ной.

– Эм… конечно. Наверное, – я нажала на звонок. – Там будет шумно. И многолюдно. Ты сам готов?

– Детка, – улыбнулся он мне, – я всегда готов.

Я фыркнула. Дверь с жужжанием открылась. Мы начали подниматься наверх, и пальцы Ноя на моей руке напряженно сжались.

– На крыше есть терраса, если тебе станет невыносимо, – сказала я ему. – Или мы можем просто уйти…

– Шарлотта, это твой вечер. Ты уйдешь отсюда тогда, когда сама пожелаешь, – на лестничной площадке Ной притянул меня к себе. – Ты замечательно проведешь время, а потом… – он наклонился, наградил меня своим фирменным поцелуем, от которого горело все тело, и оторвался от моих губ, оставив на них обещание большего.

На этаже выше открылась дверь, и с потоком громкой музыки до нас долетел голос Регины Чен:

– Кто там, черт вас дери? Я вас впустила миллион лет назад…

Я вскинула взгляд и увидела перегнувшуюся через перила Регину.

– Оу! Бог ты мой! Это ты! Пришла Шарлотта Конрой!

Регина бегом спустилась к нам и обняла меня.

– Ты не представляешь, как я рада.

– Могу представить, – рассмеялась я.

Она глянула на скрипичный футляр в моей руке.

– С ума сойти! Ну все, держитесь! Это будет эпично! – взгляд ее темных глаз обратился на стоящего позади меня Ноя. – Ох, ничего себе. Ты привела с собой супермодель? Потому как выглядит он именно так.

Мои щеки залил румянец.

– Это Ной Лейк. Ной, это Регина Чен.

Регина коротко пожала его протянутую руку и начала подниматься по лестнице.

– Идемте. Мы сегодня зададим жару. «Игра престолов», «Ходячие мертвецы», «Безумцы»… Как я и сказала – это будет эпично!

– Регина, пожалуйста, не поднимай шум…

Поздно. Чен с громким стуком распахнула дверь в свой лофт:

– Здесь Шарлотта!

На нас обрушился хор криков, присвистов и аплодисментов. Я была искренне тронута.

– Не знала, что будет так… – я вцепилась в руку Ноя.

– С возвращением, – прошептала мне на ухо Регина, чмокнула меня в щеку и побежала к гостям.

Я повела Ноя внутрь.

Нас окружили мои друзья из Джульярда, с которыми я не виделась почти год. Взяв Ноя под руку, чтобы он никуда не пропал, я обняла целую кучу народу и представила Ноя бесчисленное количество раз. Меня переполняла гордость оттого, что друзья приняли его радушно, если не считать нескольких задержавшихся на нем женских взглядов.

Лофт Регины представлял собой огромное прямоугольное помещение размером в восемьсот квадратных футов. Ранее это был промышленный объект с кирпичными стенами, металлическими трубопроводами и множеством растений в горшках. Регина украсила его рождественскими световыми гирляндами, у скошенных окон располагалась импровизированная сцена. Уняв нервозность, я повела Ноя в гостиную зону, где собрались Мелани с ее девушкой Сашей и Энтони.

Подруга порывисто обняла меня.

– Хочу открыть тебе секрет.

– Какой? – искоса глянула я на нее.

– Позже, – просияла она улыбкой и повернулась к Ною. – Я Мелани Паркер, лучшая подруга Шарлотты. А ты, должно быть, мистер Лейк.

– Должно быть, – улыбнулся Ной. – Приятно познакомиться.

– Взаимно. – Мелани кинула на меня многозначительный взгляд, который я проигнорировала.

– А это Энтони Вашингтон, с ним ты уже знаком, – произнесла я, когда Энтони поднялся поприветствовать нас.

Ной протянул ему руку.

– Как дела, дружище?

Я со странным нелепым чувством гордости наблюдала за их мужским рукопожатием, окончившимся легким объятием и похлопыванием по спине.

Мы сели на диван. Ной облегченно вздохнул и поставил трость рядом с собой.

– Пойду возьму себе выпить, – сказал Энтони. – Вам что-нибудь захватить? Пива, Ной?

– Нет, спасибо.

– Шарли?

– По-моему, я видела чашу с сангрией.

– Понял, – Энтони развернулся к Мелани и Саше: – Дамы?

– У тебя рук не хватит все донести, – ответила Саша и встала, чтобы пойти с ним. Ее осветленные волосы были коротко острижены, по худощавым рукам по всей длине тянулись татуировки. Она наклонилась и поцеловала Мелани в щеку. – Держи себя в руках, – велела она подруге, стрельнув в меня взглядом.

Я прищурила глаза.

– И правда, что это с тобой? Ты словно сейчас взорвешься от переполняющей тебя новости.

– Позже, – отмахнулась она. – Ной, расскажи о себе. Ты родом из Нью-Йорка или нет?

– Да, коренной житель, хотя вернулся сюда недавно.

– Шарлотта говорила, ты работал на «Планету Х».

Я напряглась, глядя на Ноя, но он спокойно кивнул.

– Около пяти лет. Возможно, и продолжу работать. Посмотрим.

Мелани расспрашивала его о поездках, когда вернулись Энтони и Саша. Стоявший позади нас парень услышал рассказ Ноя о Непале и Эвересте и присоединился к нам. Он представился Заком и сказал, что год назад был в Катманду. Бедняга подавился пивом, узнав, что Ной работал на «Планету Х».

– Чувак, да этот журнал – бомба!

Зак повернулся к друзьям, и не успела я оглянуться, как нас окружили и Ноя засыпали вопросами. О местах, где он побывал, и экстремальных видах спорта, в которых он участвовал.

Я внимательно наблюдала за Ноем, ища на его лице любой признак того, что этот разговор для него неприятен или причиняет ему боль, но, похоже, его все устраивало. Пока Зак не пихнул его в плечо.

– Эй, Ной. А ты знаешь парня, работавшего на «Планету Х»? Того, который прыгнул со скалы и впал в кому?

– Знаю, – тихо ответил Ной. – Это я.

Зак чуть не захлебнулся пивом.

– Это был ты?.. Невероятно! Но ты отлично выглядишь. На тебе ни царапины.

– Я бы так не сказал.

Один из друзей Зака покачал головой. Он коснулся уголка глаза и указал на белую трость у ног Ноя.

– О, черт… – дошло до Зака. – Слушай, прости. Похоже, я слегка перебрал. Я о пиве, – поспешно добавил он. – Давай я принесу тебе пивка. Или что покрепче? Чем травишься?

– Я не пью.

– Оу, – Зак нахмурился. – Это потому что… ну, сам знаешь?

– Нет, дружище, не поэтому. Я просто трезвый водитель.

Вокруг нас наступила гробовая тишина. Зак моргнул, а затем все покатились со смеху, и повисшее в воздухе напряжение рассеялось.

Энтони хлопнул Ноя по плечу, но не слишком сильно.

– С этой шуткой ты далеко не уедешь, – сказал он, и все посмеялись вновь.

– Никаких каламбуров в моем присутствии! – подошла Регина. Она держала в руке высокий стакан со льдом и пузырьками. – Ной Лейк, – протянула она ему напиток. – Пеллегрино с лаймом. У нас ведь, черт возьми, шикарная вечеринка.

Ной поблагодарил ее, взяв стакан, и мое сердце чуть не разорвалось от счастья… пока Регина не повернулась ко мне.

– Конрой. Поднимайся. Давай сделаем это.

Радость сменилась мандражом. Звучащая по радио музыка умолкла. Ной взял меня за руку. Чен объявила всем о начале развлекательной части вечеринки. Ной снял солнцезащитные очки, наклонился и нежно меня поцеловал. Большего ободрения мне и не требовалось.

У самодельной сцены стояло старенькое пианино фирмы «Стейнвей», а на ней три маленьких складных стула и барабанная установка. Я взяла футляр со скрипкой и заняла место рядом с Мелани. Подруга поместила виолончель между ног, уперев ее шпилем в пол. Потом мы натерли смычки канифолью. Майк Хаммонд обнял меня и сел за барабанную установку. Фелиция Стриклэнд, девушка с африканскими косичками, в армейских ботинках и с ног до головы в черной искусственной коже, настроила свои гитары (электрическую и акустическую).

На губах Мелани заиграла понимающая улыбка.

– Насколько я вижу, вам с Лейком вдвоем очень уютно. Как у вас все продвигается?

– Медленно. Мы не спешим. Или пытаемся не спешить. По многим причинам.

– Последняя из которых – ты работаешь на него и вы живете в одном доме.

– Есть такое.

– Я так понимаю, ты последовала моему совету поговорить с ним? Или сработал старый добрый трюк «потискай-мою-грудь»?

Я удивленно рассмеялась.

– Да что с тобой сегодня такое? Улыбаешься словно маньяк.

– Мне нельзя?

– Это трудно назвать улыбкой. Что стряслось?

– Тш-ш, – подмигнула Мелани. – Шоу вот-вот начнется.

Регина усмирила толпу. У меня засосало под ложечкой, когда все собравшиеся, больше полусотни людей, уставились на нас в предвкушении. Я поискала взглядом Ноя. Он вернул очки на место и смотрел точно вперед, но язык его тела говорил, что он напряженно слушает.

– Дамы и господа, – заговорила Регина, – если вы уже бывали на моих вечеринках, то знаете, как у нас тут все заведено: по вашей просьбе моя личная музыкальная группа сыграет для вас любимые мелодии из сериалов. Как видите, нот у нас нет. Вас ждет музыкальная импровизация. И это значит, что если мы не знаем нот, то будем делать вид, что знаем их. А если мы вас не убедим, то будем пить!

Зрители закричали и засвистели.

– Итак, без лишних церемоний… Ваш первый музыкальный заказ!

– «Игра престолов»! – крикнул кто-то с задних рядов.

– Естественно, – Регина села за пианино лицом к нашему несуществующему режиссеру. – Мелани, прошу.

Я спешно перебрала в мыслях ноты, словно пролистала партитуру. Мы кивнули, обозначая готовность, и Мелани начала играть. Я присоединилась к ней, вплетая в низкое, густое звучание виолончели звонкую и высокую музыку скрипки. После первой части вступили барабаны Майка и гитара Фелиции. Затем пошел повтор, только на этот раз моя скрипка пела громче виолончели Мелани.

Мы были далеки от идеала, но, кажется, справились. По окончании, когда нас оглушили аплодисментами и радостными криками, я вдруг осознала, что получила удовольствие. Даже больше чем наслаждение. Я снова выступала на сцене, и моя скрипка пела восхищенной публике. Я ощутила былой восторг, и в моей душе расцвела надежда. Возможно, не все потеряно.

Мы играли для слушателей около часа. Регина исполнила на пианино запавшее в память соло из «Секретных материалов». Фелиция включила электрогитару, и мы сделали кавер-версию на «Семейку монстров», вызвавшую у соседей жалобы на шум. Мы попытались воспроизвести закрученную заглавную тему «Симпсонов» и с треском провалились. Наказанием для нас послужил мятный шнапс. Мы закрыли концерт саундтреком из «Ходячих мертвецов».

Народ обезумел, когда Регина достала свою собственную скрипку и заиграла на ней, меня же на мгновение охватила паника. Я не помнила свою часть. Однако вслед за инструментом Регины я нашла свою музыку и свой голос. Я вступила в самый нужный момент, и после моего соло аудитория снова взорвалась аплодисментами.

– Неплохо, Конрой, – похвалила Регина. – Я думаю, у тебя в этом деле большое будущее.

Она пошла к гостям, а на меня тут же налетела Мелани.

– Я горжусь тобой.

– У меня такое приятное чувство, – ответила я тихо. – Я словно стала такой же… как раньше.

– О, Шарлотта, – подруга прижала ладони ко рту. – Это чудесно. Это просто потрясающе.

Я вернулась к Ною, Энтони и Саше. Ной взял меня за руку, когда я села рядом с ним, но ничего не сказал. На его губах играла легкая и необычная улыбка.

– Шарли! – воскликнул Энтони. – Я даже не знал! Твое место на сцене, – он перевел взгляд на подошедшую Мелани. – Вы все должны быть на сцене. Если придется, создайте свой собственный оркестр.

Я ожидала, что Ной будет вторить ему, но, похоже, однажды прочитав мне нотацию по этому поводу, повторяться он не собирался. Возможно, он чувствовал, как от возбуждения гудят мои нервы или как счастье переполняет меня. Мне самой казалось, что я вся свечусь.

Вечеринка продолжалась. Лофт заполняла музыка Фелиции. Она со своими друзьями устроилась в уголке при свечах. Фелиция играла, а ее друзья пели. Царила уютная атмосфера: свет рождественских огней казался приглушенным и мягким, голоса присутствующих тихими и спокойными. Это была одна из самых лучших ночей в моей жизни еще и потому, что Ной тоже ею наслаждался.

– Это как репетиция вечеринки «Планеты Х», – сказал он мне.

Я кивнула, и эти слова спустили меня с небес на землю. Мелани наконец не выдержала и утянула меня в маленькую кухню со стойками, заставленными пивными банками и наполовину опустошенными бутылками со спиртным. Она опять хищно улыбнулась, но будто нервничала. Вот только Мелани Паркер никогда не переживает.

– Давай, выкладывай уже. У тебя такой вид, будто ты хранишь секрет масштабов Вселенной.

– Может, так оно и есть, – подруга судорожно вздохнула. – Венский гастрольный оркестр. Слышала о нем?

– Не припомню. Он создан недавно?

– Относительно. Пока с неустоявшимся, но уже с недурственным коллективом. Оркестр основан в Вене, и ходят слухи, что он планирует гастроли по Европе с феноменальными концертами, по большей части состоящими из произведений Моцарта.

– Ясно, – протянула я. – И?

– У Регины в Праге сестра. Она слышала, что несколько пражских музыкантов будут играть в венском оркестре. Там есть свободные места. Улавливаешь, к чему я клоню?

Я закусила губу.

– Мел…

– Выслушай меня, Шарлотта. Я считаю, что, с какой стороны на это ни посмотреть, участие в венском оркестре пойдет тебе на пользу. Ты всегда хотела поехать в Вену. В таком оркестре неизвестный музыкант твоего уровня может подняться на самый верх. И они без ума от Моцарта! Этот оркестр будто создавали с мыслью, что в нем должна играть Шарлотта Конрой.

– Эм…

– И опыт! – наседала Мелани. – По-моему, тебе это необходимо. Убраться подальше из этого города, от плохих воспоминаний, проклятого фиаско со «Струнами весны» и поработать в туре. Попробовать что-то новенькое.

Я невольно улыбнулась.

– Тебе надо работать в продажах.

– Значит, пойдешь на прослушивание?

– Не спеши с выводами. Я не знаю…

– Боже мой, только не говори мне, что не хочешь идти из-за Лейка.

– Не начинай, Мел, – я тут же встала на дыбы. – С Ноем я хотя бы занимаюсь чем-то полезным. Я помогаю ему.

– Ну да. Ты первоклассно справляешься со своей работой, помогая ему. Но кто поможет тебе? – она скрестила руки на груди. – Ты не можешь, опять отказаться от собственной жизни ради мужчины. Я не позволю тебе.

В комнате резко похолодало.

– Я отказываюсь от собственной жизни ради мужчины? – я тоже сложила руки на груди. Отчасти чтобы выглядеть жестче, но в большой степени чтобы скрыть, как они дрожат. – И ради кого же я это делала? Ради погибшего брата или парня, разбившего мне сердце сразу после его смерти?

Мелани виновато вытянула руки.

– Прости, я говорила о другом. Просто я думаю, что участие в оркестре – как раз то, что тебе сейчас нужно, и мне неприятно видеть, как ты теряешь такой шанс по какой бы то ни было причине. – подруга оглянулась. – Насколько серьезны ваши с Лейком отношения?

– Понятия не имею, – солгала я. Скорее я сказала полуправду. Я не знала, воспринимал ли Ной наши отношения всерьез, но у самой при одной мысли о расставании с ним все внутри переворачивалось. – В любом случае, твое предложение означает важные перемены в моей жизни. Мне придется уехать из страны на целый сезон, быть вдали от родителей и… этого города.

– И Ноя?

– Можно мне хотя бы почитать об этом оркестре, прежде чем ты решишь, что я отбрасываю движение феминизма на пятьдесят лет назад?

– Конечно, конечно, – Мелани вытянула губы. – Хотя время не ждет…

– Что? Когда прослушивание?

– Через две недели.

– Мел…

– У тебя был творческий отпуск, но теперь он окончен. Пришло твое время. Правда! Я это чувствую, – она смягчилась. – Обещай, что обдумаешь мое предложение.

– Обещаю, – ответила я и поняла, что сказала правду. Мысль о венском оркестре, как ни странно, не пугала меня. Наоборот, как и сказала подруга, именно об этом я когда-то мечтала. В другой жизни.

Нет, в этой жизни. Я могу это сделать… А Ной… Он может поехать со мной.

Разум заполонили открывающиеся возможности. Наверное, на прослушивании нужно будет играть Моцарта. Это немного пугало. Я могла как оцепенеть, так и залиться слезами, или сделать и то, и другое разом.

Но возможно, мне бы все удалось.

Вечер стремительно убывал, и я готова была уходить. Точнее, была готова остаться с Ноем наедине, даже если это означало просто совместный сон. Меня преисполняла радость оттого, что он возвращается в мир людей, но по-прежнему обуревало желание его защищать. Может, этим я и подводила всю женскую часть человечества, но мне хотелось заботиться о нем и держать его в безопасности.

Однако если Ной поедет со мной в тур, я смогу играть, а он – путешествовать по миру, который, как он думает, потерял навсегда.

Я только собиралась спросить его, готов ли он ехать домой, как он наклонился ко мне. От его жаркого дыхания по шее побежали приятные мурашки.

– Я бы хотел увезти тебя домой прямо сейчас, – сказал он.

У меня участилось дыхание.

– Интересный выбор слов, – тихонько шепнула ему я. – И что же будет, когда ты увезешь меня домой?

– Что угодно. Все. Я больше не хочу ждать.

Я прикрыла веки. От нахлынувшего желания закружилась голова.

– Я тоже.

Мы стали прощаться со всеми. Я повела Ноя через лофт, в котором стало заметно меньше людей, мимо уголка Фелиции Стриклэнд.

– Нам нужны твои струны, дамочка, – позвала она меня. – «Time of Your Life», Green Day. Знаешь такую?

– Уже поздно…

– Пожалуйста! – Фелиция сидела в кругу друзей, и они с жалостливыми лицами принялись умолять меня сыграть им.

– Ладно, ладно. Вы смахиваете на стаю голодных кошек, – я повернулась к Ною. – Последняя песня.

– Я весь во внимании, – отозвался он. – Буквально.

– Ты прелесть, – я подвела его к креслу.

Я вытащила скрипку и присела на подлокотник кресла. Фелиция расположилась на полу, скрестив ноги по-турецки.

Она начала играть и петь песню сама – в исполнении хрипловатого женского голоса она звучала еще прекраснее. Моя скрипка не перебивала ее гитару, и струны пели тихо и нежно.

Я играла, слушая голос Фелиции и послание песни. Новая жизнь. Другая страница в ней. Развилка на дороге. Я представляла эту дорогу перед собой: один путь – с Ноем в Нью-Йорке, другой – тур по Европе и творение музыки.

Возможно, мне не придется выбирать, и я смогу объединить эти пути.

Мы попрощались со всеми, обменялись объятиями и поцелуями. Мелани выгнула бровь и прошептала «я тебя люблю». «Знаю», – ответила я.

На улице мне почудилось, будто мы с Ноем остались наедине впервые за целую вечность. Не тратя время впустую, он прижал меня к себе, увлекая в глубокий поцелуй. Я прижалась спиной к стене и, схватив ладонями бедра Ноя, притянула его к себе. Футляр со скрипкой упал на землю между нами.

– Раньше я восхищался только одной женщиной в своей жизни – сестрой, – прошептал Ной между поцелуями и легкими укусами. – Это ужасно, но это правда. Но ты… – его руки скользнули вверх по моему телу и взяли в ладони лицо. – Господи, Шарлотта. Это была пытка.

– Пытка? – прильнув к Ною, я слегка закусила его губу, и он вжался в меня своими бедрами. Нас разделяло слишком много одежды. Вот это – пытка.

– Талант возбуждает, – Ной в дразнящей ласке провел своими губами по моим. Его дыхание участилось, и я чувствовала его налитую под джинсами плоть. – А ты исключительно талантлива. Я хотел тебя все это время, – он снова меня поцеловал. – Но не здесь. Я хочу тебя в постели, обнаженной. Я хочу погрузиться в тебя, Шарлотта…

О боже… Я готова была отдаться ему прямо здесь, на улице.

– Тогда лучше замолчи, или до дома мы так и не доберемся.

Ной неохотно отступил, тяжело дыша.

– Ты права. Где мы? Сколько времени?

Я засмеялась и с трудом уняла участившийся пульс. Стояла глубокая ночь, и поднявшийся ветер холодил разгоряченную кожу.

– Мы у дома Регины, – я выудила из сумочки мобильный. – И сейчас почти два часа ночи.

– Черт, – пробормотал Ной и вытащил свою трость, державшуюся рукояткой за пояс джинсов. – В такой час такси не дождешься.

– Тут недалеко метро.

Я подняла скрипичный футляр и предложила Ною руку. Сердце еще не успокоилось после его поцелуев и возбуждающих слов.

– Сегодня кое-что произошло, и я хочу поговорить с тобой об этом, – начала я, когда мы шли по улицам, отливающим серебром после дождя. – Мелани рассказала мне о гастрольном оркестре. Она считает, что я должна пройти прослушивание.

– Да? И где он будет гастролировать? – голос Ноя звучал нейтрально.

– По Европе. Подробностей я не знаю, но, похоже, тур затянется на все лето, а может, и дольше. Если я получу место. Кто знает, как пройдет прослушивание, может, я провалю его. Скорее всего, провалю, – вот только впервые за долгое время мне казалось, что я ошибаюсь.

– Скорее всего, ты пройдешь его, – тихо отозвался Ной. – Но единственный способ узнать это – попытаться. Ты хочешь этого, Шарлотта?

– Не знаю. Наверное, да, – я остановилась и повернулась к нему лицом. – Но ты можешь поехать со мной… если захочешь.

– Шарлотта, я…

Ной умолк, склонив голову набок. Я начала говорить, но он шикнул. Мгновение прислушивался, затем сказал:

– Идем отсюда.

Мы возобновили путь, но Ной перестал стучать тростью, и я услышала то, что до этого уловило его чуткое ухо: шаги позади нас. Я судорожно вздохнула, и пальцы Ноя сжались на моей руке.

– Не останавливайся, не разворачивайся и ничего не говори. Может быть, это безобидные прохожие. Просто продолжай идти.

Я кивнула. Сердце комком подступило к горлу и упало, когда стал виден знак с названием авеню. Мы были в двух кварталах от людных, освещенных улиц и безопасности.

Затем молчание нарушил грубый неприятный голос, от звука которого я вздрогнула.

– Стоять. Все, пришли.

Три простых слова, но от них веяло опасностью и насилием. Мы застыли. Пальцы Ноя с такой силой впились в мою руку, что только их я и ощущала. Все остальное тело оцепенело от страха.

– Наличные и футляр, – произнес тот же голос. – Закричишь – и она умрет. Побежишь – и она умрет. Ты этого не увидишь, слепец, но точно услышишь ее крик перед тем, как я перережу ей горло.

Глава 24

Ной

Хотя страх скрутил внутренности, я не мог не оценить нелепости происходящего: меня грабили уже второй раз за неделю. Разница заключалась лишь в том, что в первый раз я был один, глупил и сам напрашивался на драку, действуя на адреналине, как в былые деньки.

С Шарлоттой по венам лился не адреналин, а липкий и густой страх. В голове билась одна только мысль.

«Что бы ни произошло, я не дам ему причинить ей боль. Не дам приблизится к ней».

– Повернитесь, – велел парень. Послышался скрип подошв – он переступил с ноги на ногу. – Медленно. Спокойно и без резких движений.

Мы послушались.

– У него нож, – выдохнула Шарлотта таким сдавленным от ужаса голосом, что я едва его узнал.

Нож, а не пистолет.

– Беги, – шепнул я в ответ.

– Нет.

– Беги.

– Я тебя не оставлю.

Черт бы ее побрал. Был бы я зряч, заставил бы ее убежать. Оттолкнул бы, если бы пришлось. Но меня окутывала тьма, и я был слаб. Я мог навредить ей малейшей ошибкой или ухудшить наше положение настолько, что даже представлять не хотелось.

– Заткнитесь, вы оба. Никто никуда не побежит.

Грабитель находился примерно в пятнадцати футах от нас, но уже приближался. Я загородил собой Шарлотту, крепко сжимая трость.

– Брось палку.

Черта с два. Трость была легкой, но длинной. Мое единственное оружие. Гнев охватил меня, побеждая страх. Этот урод угрожал Шарлотте и страшно ее пугал. Судя по голосу, он молод. Если я облажаюсь, он с легкостью догонит ее, и тогда все может стать намного хуже.

– Спокойно, парень, – сказал я. Трость упала на асфальт. – Я отдам тебе свой бумажник. В нем не меньше сотни долларов…

– И ее сумочку, – последовал ответ. – И футляр.

Последнее я проигнорировал, наклонившись к Шарлотте.

– Положи сумочку на землю.

Я почувствовал, как она подчинилась, и положил рядом с ее сумочкой свой бумажник. Нервы напряглись до предела, и я мысленно кричал своим глазам: «Заработайте, чтоб вас! Покажите мне этого ублюдка с ножом по другую сторону черной завесы!»

– Мы сейчас медленно пойдем задом, – произнес я.

– Ты еще и глухой? Мне нужен футляр. Там же скрипка? За инструменты можно много выручить.

– Ной, – жалобно простонала Шарлотта. – Давай сделаем, как он говорит.

– Умная сучка.

Послышался скрип подошвы по асфальту, и я дернулся назад. Парень засмеялся.

– Ничего не видишь? Я мог бы проткнуть тебе горло и оттрахать твою девку разными способами, и ты не смог бы мне помешать.

В ушах гремел пульс, Шарлотта вскрикнула. Я нашел ее ладонь, державшую скрипичный футляр, медленно разжал пальцы, которые оцепенели от страха, и взял скрипку в свои руки. Я не мог допустить, чтобы она сама отдала футляр грабителю. От одной мысли об этом меня мутило. Родители Шарлотты экономили, чтобы скопить деньги на этот инструмент; ее подарили ей еще до смерти брата… Но какой у меня выбор? Сейчас имела значение только Шарлотта.

– Вот, держи. – Я положил футляр на асфальт, ненавидя себя за это. – Ты получил все, что хотел. Мы пойдем своей дорогой…

– Не указывай мне, что делать, – гаркнул парень. – Все будет так, как я скажу. А теперь я хочу провести время с этой сладкой милашкой.

Снова послышались шаги, и я понял, что эта сволочь приближается, еще до того, как заговорила Шарлотта.

– Он идет, – испуганно вскрикнула она. – Ной!..

Инстинкты взяли вверх. Кроме них у меня ничего не осталось. Я пихнул Шарлотту за спину и крикнул бежать. Парень бросился на меня. Я подхватил с асфальта футляр и закрылся им, как щитом. Ожидал почувствовать удар лезвием по лицу или горлу, как грабитель мне обещал, но услышал скрежет ножа по жесткому пластику футляра. Тогда я всем телом навалился на него. Ему тоже пришлось схватиться за футляр, чтобы не упасть. Мы сцепились с ним, а Шарлотта звала на помощь.

Я чуял вонь гниющих зубов, кислый запах пота и спиртного. Наверное, рука с ножом была зажата между ним и футляром, но ненадолго. Я дернул футляр на себя и тут же обратно, на парня. Тот закряхтел. Нож вспорол кожаный рукав моей куртки. Грабитель потерял равновесие и упал, выдернув футляр у меня из рук.

Шарлотта схватила меня за руку и потащила в сторону, плача и умоляя бежать вместе с ней. Мне была отвратительно мысль, что парень заберет с собой скрипку, но безопасность Шарлотты стояла на первом месте. Я взял ее за руку и позволил утянуть меня за собой. Я бежал как последний трус.

Тихая улочка вывела нас к обилию звуков проезжавших мимо машин и, несмотря на поздний час, людских голосов. Мы остановились отдышаться. Шарлотта принялась ощупывать меня, и я не сразу осознал, что она проверяет, не ранен ли я. Она обнаружила разрез на пиджаке, приглушенно вскрикнула и тут же задрала рукав, чтобы осмотреть мою руку.

Ничего не найдя, она обхватила меня руками и прижала к себе. Ее сердце гулко билось рядом с моим.

– Ты не ранен, – прошептала Шарлотта мне в плечо. – Ты не ранен, – повторяла она снова и снова.

Я был слишком потрясен и мог только обнимать ее, пока она не успокоилась.

Шарлотта привела нас в круглосуточную закусочную, пропахшую застарелым жиром и подгоревшим кофе. Там мы позвонили в полицию.

Я спросил, откуда у нее телефон.

– Из моей сумочки, – отрешенно ответила Шарлотта. – Я споткнулась о нее, когда ты сказал мне бежать, и машинально схватила. Я ничего не соображала, иначе бы взяла и твой бумажник. Или трость. Я попыталась бы тебе помочь. Я так перепугалась, что меня ноги не слушались…

Приехали полицейские, и мы написали заявление. Пока Шарлотта описывала ограбившего нас пьяницу, меня терзали гнев, сожаления и понимание, что я ее подвел.

Слова офицеров звучали необнадеживающе. В ломбардах скрипку вряд ли найдут – те ни за что не возьмут у преступника ворованное. Но полицейские обещали позвонить в любом случае. Я чуть не сказал им не утруждаться. Скрипку уже не вернуть, и мы все это знали.

Офицеры подвезли нас до таунхауса, и это была моя вторая поездка в полицейской машине за неделю. Мы вошли в дом, и Шарлотта, прерывисто дыша, закрыла дверь на все замки.

– Прости меня, Шарлотта, – угрюмо извинился я. – Я облажался.

– Что? Почему?

– Я потерял твою скрипку.

– Боже, Ной, ты в этом не виноват. Ты защищал меня. Защищал нас. Возможно, завтра я оплачу ее, но сейчас…

Да, сейчас я мог думать лишь о Шарлотте и о том, что она жива, невредима и находится здесь, со мной. Я взял ее за плечи и порывисто притянул к груди, в которой бушевал вихрь эмоций. Теперь, когда опасность миновала, осознание чудовищности того, что могло сегодня произойти, захлестнула меня. Не со мной. С Шарлоттой. Сила моих чувств к ней пугала больше, чем нож во тьме.

– Ты должна была бежать, – проговорил я. – Ты была бы в безопасности.

– Я должна была бросить тебя? – Она помотала головой. – Невозможно. Я и так в безопасности, когда я с тобой.

Я нежно поцеловал ее, ощущая соль пролившихся слез. Наш поцелуй стал глубже, и я вложил в него все чувства, о которых боялся говорить. Когда Шарлотта тихо застонала мне в губы, я понял: она почувствовала все, что я не смог сказать.

Шарлотта отстранилась, тяжело дыша.

– Я не хочу сегодня быть одна.

– И не будешь, – прошептал я, гладя ее по волосам и ощущая их мягкость. – Я не смог бы оставить тебя, даже если бы попытался.

Однако впервые за долгое время я нервничал. Шарлотта будет у меня первой после несчастного случая, и я не знал, чего ждать. Насколько все будет по-другому, когда я не вижу лежащую подо мной женщину? Я боялся, что не доставлю ей удовольствия и опозорюсь, что мои самообладание и искусность остались в прошлой жизни. Что если я поведу себя как какой-нибудь пьянчужка: неуклюжий, слюнявый и кончающий, когда еще ничего толком не началось?

Шарлотта взяла меня под руку и потянула за собой. Не наверх, а в свою комнату на первом этаже, туда, куда моя нога еще не ступала.

– Моя спальня, – сказала она, и ее голос дрогнул.

Я остановился у двери, шокированный реакцией собственного тела. Меня охватило всепоглощающее желание. Вся комната пропиталась запахами Шарлотты. Ароматом ее парфюма, мыла, шампуня, ароматом ее тела… Она была везде, и мое обоняние заполнилось ею.

– Ной?

– Не спеши, – выдавил я, – или я и минуты не продержусь.

– Меня это не волнует, – отозвалась Шарлотта, снимая с моих плеч пиджак.

Я поймал ее руку.

– Меня волнует. Ты заслуживаешь самого лучшего.

– У меня все это есть.

Она подвела меня к кровати и усадила. Та была невероятно мягкой, и мне представилось белое покрывало, нечто облачно-белоснежное, подернутое приятной дымкой аромата Шарлотты. Она встала у меня между ног, положив ладони на мои плечи. Возбуждение отдавалось во мне болью. Хотела ли она меня так же сильно? Меня невероятно раздражало то, что я не видел ее лица. Она наклонилась и поцеловала меня влажно и чувственно, и я ощутил ее дрожь.

– Ной, – щеку обожгло жаркое дыхание. – Прикоснись ко мне. Пожалуйста.

Я нашел ладонями ее бедра, обхватил и притянул к себе. Опустив голову на ее мягкую и полную грудь, я сладостно уткнулся в нее носом.

По коже скользнул материал – Шарлотта стянула платье, и теперь лицо касалось теплой кожи. Я поцеловал ложбинку между роскошных грудей и сразу прерывисто задышал. Не спеши! Я сделал глубокий, успокаивающий вздох.

– Твой лифчик…

Шарлотта шевельнулась, снимая бюстгальтер, а потом обвила руками мою шею, привлекая меня к себе.

Я покрыл поцелуями нежные полушария ее груди, обрисовал языком их изгиб. Дойдя до одного соска, обхватил его губами и ласково пососал, медленно кружа большим пальцем вокруг другого. Боже, ее грудь – само совершенство. Казалось, я вечность ждал того, чтобы вкусить и целовать ее. Я попеременно ласкал обе ее груди, жадно посасывая и легко прихватывая зубами, а потом нежно оглаживал их ладонями. Шарлотта дрожала и извивалась.

– Я больше не выдержу, – простонала она.

Вмиг стянув с меня рубашку, она толкнула меня на постель. Она забралась на меня сверху, окутав пеленой волос, щекочущих лоб и щеки, и принялась сводить меня с ума своими невероятными, чувственными поцелуями и лаской языка. Почти обезумев от страсти, я властно завладел ее губами.

Влажные звуки наших поцелуев, запах Шарлотты, ее бедра поверх моих… Я начал терять голову. Наверное, почувствовав это, она села, упершись ладонями в мою грудь. Я ощущал жар ее лона на своем возбужденном естестве. Шарлотта некоторое время сидела на мне совершенно неподвижно, потом почти невесомо скользнула ладонями вниз, очерчивая контуры моих мышц.

– Я здесь, – прошептала она и припала жарким ртом к моей коже над сердцем. Провела губами в другую сторону, – Здесь, – вниз, к соску. – И здесь, – она легко пососала его.

Шарлотта продолжила прокладывать путь по моему телу, и я следовал за ее голосом и прикосновениями губ. Она словно расставляла маленькие ориентиры ощущений. Мне больше не казалось, что я тону, но желание овладеть ею перешло в лютый голод.

– Шарлотта… Сейчас.

– Да, – отозвалась она и слезла с меня. Послышался звук открывшегося и закрывшегося ящика.

Я снял джинсы, в боксеры болезненно упиралась налитая плоть. Готова ли Шарлотта так же, как я? Мне нужно почувствовать, как сильно она хочет этого. И снова, словно прочитав мои мысли, Шарлотта вернулась, оседлала меня и прижала мою ладонь между своих ног.

Боже, она была обнажена, и ее влажный жар… У меня вырвался судорожный вздох.

– Ты чувствуешь? – выдохнула она. – Как сильно я тебя хочу?

– Да…

– Я готова, Ной, – она стала ласкать меня ладонью. – Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

И я не выдержал. Обхватил ее руками, впился в губы и рывком перевернул на спину. Шарлотта потянула вниз пояс моих боксеров и чем-то царапнула мою кожу. Упаковка презерватива. Слава богу! Я не мог больше сдерживаться ни секунды.

Я разделся догола, и Шарлотта натянула презерватив. Мы были готовы, но мне важно было убедиться, что она чувствует себя в безопасности и знает, что ее саму я желаю больше, чем ее тело. Я глубоко, но нежно целовал ее, опираясь на локти.

– Шарлотта, я не вижу твоего лица. Мне нужно знать…

– Я улыбаюсь, Ной, – тихо отозвалась она, гладя меня по щеке. – Потому что очень счастлива. Рада, что мы здесь и что это ты.

Я снова прильнул к ней губами, а потом медленно, очень медленно погрузился в ее теплую, влажную негу. Шарлотта прерывисто вздохнула.

– Да, – прошептала она.

И боже мой, до этого мгновения я никогда еще не ощущал подобного блаженства.

Тело Шарлотты, все ее существо, стало моим миром. Мы соприкасались кожей, дышали одним и тем же воздухом, и я был в ней. Ощущения были невероятными, неповторимыми, более насыщенными и яркими, чем когда-либо представлялись мне. Подсознание шепнуло, что я дурак и что моя слепота не имеет никакого отношения к величию этого момента. Все эти ощущения дарит мне Шарлотта. Все дело в ней, и это правда.

– Тебе хорошо? – спросил я. Самолюбие запрещало мне показывать слабость, ведь из нас двоих именно мне требовалась уверенность в том, что я не распадусь на миллионы световых частиц.

– Да, – выдохнула Шарлотта. – О, да. Мне так хорошо с тобой. Так хорошо…

– Ты потрясающая, – я медленно вращал бедрами. – Ты такая… – о какой можно только мечтать.

Я накрыл ее губы своими и начал двигаться быстрее, а Шарлотта теснее прильнула ко мне, вжимаясь бедрами в бедра, вбирая меня еще глубже. Из ее рта струились прекрасные звуки: стоны, прерывистые вздохи, шепот из слов «да», «еще», «сильнее» и моего имени, вновь и вновь. Да, она жаждала этого ничуть не меньше меня.

Ладони Шарлотты скользили по моей спине, ногти впивались в кожу, как зажившую, так и чистую, не замечая уродства. Затем она зарылась пальцами в мои волосы, проводя по ужасным шрамам без малейшего отвращения. Принимая мои изъяны. Больше чем принимая. Она не закрывала на них глаза. Она просто не видела различия между обезображенной кожей и целой. Шарлотта хотела меня таким, какой я есть. Кому еще так повезло, как мне?

Возбуждение нарастало, тело двигалось в своем собственном ритме, и я сдерживался из последних сил. Шарлотта сдвинулась подо мной, ее руки соскользнули с моей спины, и она припала к моим губам в страстном, ненасытном поцелуе. Застонав в ее губы, я сжал левой ладонью ее напряженную грудь, огладил ключицу, плечо и обнаружил, что она обеими руками вцепилась в изголовье кровати.

В сознании развернулась прекрасная картина: сцепленные над головой руки, запрокинутая голова, приоткрытые от наслаждения соблазнительные губы.

– Да, – простонала Шарлотта, словно отвечая на вопрос, задаваемый моими ищущими ладонями. – Не сдерживайся, Ной. Я хочу этого. Хочу тебя. Жестко. Пожалуйста…

Боже! Как можно говорить подобное и при этом оставаться подо мной такой хрупкой, нежной и сладкой? Неважно. Она хотела того же, что и я, и тело незамедлительно подчинилось ее отданному с придыханием приказу.

Я уперся в постель обеими ладонями и вошел в нее резко и глубоко. Шарлотта вскрикнула от удовольствия и обвила ногами мой торс. Наполняя ее собой, я с каждым разом двигался все быстрее и жестче. Затем Шарлотта – боже мой, что за женщина! – с силой сжала меня своими бедрами и приподняла их с кровати, встречая каждое мое движение. Я вновь и вновь проникал в нее, приближая нас к краю блаженства, о котором раньше не мог и подумать.

Теперь Шарлотта не стонала, с каждым моим толчком она вскрикивала, кричала от удовольствия, и я отпустил себя, перестав бояться, и потерялся в ощущениях. Все тело пылало в огне. Я слился с Шарлоттой всем своим существом – кожей, костями и плотью. И она была моей. Целиком и полностью, каждой клеточкой. Шарлотта прижималась ко мне так тесно и принимала меня так глубоко, что я уже не знал, где кончается она и начинаюсь я, где ее тело, а где мое.

Шарлотта еще сильнее сжала меня в объятиях и пылко поцеловала. Я скользнул еще глубже в нее, хотя думал, что это невозможно. Она напряглась, впилась зубами в мое плечо и, выгнувшись дугой, в последний раз простонала мое имя. В этот миг для нее не существовало ничего и никого, кроме меня. Я был всем ее миром.

Это подвело к грани и меня. Я лихорадочно толкнулся в нее еще несколько раз и взорвался в оргазме. Наслаждение волнами прокатилось по мне, пульсацией отдаваясь в каждом дюйме тела, и схлынуло, оставив меня совершенно без сил.

Я рухнул на Шарлотту. Мне хотелось лежать так вечно, прижимая ее к себе, но я был слишком тяжелым. Она поерзала подо мной, потянувшись к чему-то возле кровати.

– Мусорное ведро.

Я снял презерватив и скатился с Шарлотты, увлекая ее на себя. Гладкую, бархатистую кожу ее спины покрывал пот. Она лежала на мне, обнимая и прерывисто дыша в мою шею. Биение наших колотившихся сердец понемногу замедлилось. Казалось, теплое мягкое тело Шарлотты растворяется во мне.

Мы долгое время лежали молча. Шарлотта подняла голову и еще раз накрыла мои губы своими, вдыхая в меня жизнь, как никто и никогда до этого.

Глава 25

Шарлотта

Я проснулась с уверенностью, что мне снился самый безумный двухфазовый сон в моей жизни. Первая его часть представляла собой жуткий кошмар, а вторая подарила незабываемые, восхитительные ощущения. Ной обнимал меня, обнаженный, и мое тело кричало от удовольствия. Мы занимались любовью три раза, до самого рассвета, и, когда на востоке забрезжили первые лучи солнца, мне пришлось неохотно просить его о сне. Ной был ненасытен и вынослив. Не понимаю, как он мог бояться, что не продержится и минуты. Потрясающий любовник. Настоящий мужчина, по сравнению с которым Кит – просто мальчишка.

Улыбку у меня вызывало не только физическое удовлетворение. Особое удовольствие приносило то глубокое чувство, которое ощущалось в каждом прикосновении Ноя. Оно передавалось через его поцелуи, через движения его тела, через ладони, «видящие» меня так, как не могут глаза. Я никогда в жизни не ощущала себя в такой безопасности, как в его руках, и воспоминания о грабителе, наверное, быстро покинули бы мою голову, если бы он не забрал мою скрипку.

«Позже. Я буду переживать об этом позже», – подумала я, прильнув к Ною.

Он напрягся, проснулся и поцеловал меня с явным намерением не останавливаться только на этом.

– Ты это серьезно? – пораженно рассмеялась я.

– Еще бы, – промурлыкал Ной.

На этот раз был неспешен и нежен. Он неторопливо одарил лаской каждый дюйм моего тела, пока я, одурманенная им, не простонала исступленно его имя.

* * *

Поздним утром мы сели на поезд, идущий от Центрального вокзала до Нью Канаана. На станции было не так людно, как в рабочий день, но залы вокзала все равно звенели от эха сотен шагов. Ной весь путь держался вплотную ко мне и расслабленно выдохнул, только когда мы заняли наши места на стареньком «Амтраке».

– Мама закатит истерику, – предупредил он меня, как только поезд отъехал от станции. – Приготовься к нескончаемым объятиям и слезам. Отец пожмет тебе руку как при закрытии деловой сделки, а Ава, закончив кричать на меня, скорее всего, тоже обнимет тебя.

Я кивнула со слабой улыбкой, глядя на размытый за окном пейзаж.

– Шарлотта?

– Ой, прости. Звучит замечательно.

Он повернулся ко мне:

– Ты почти все утро молчишь.

– Нервничаю, наверное. Встреча с твоей семьей – большое дело.

– Они полюбят тебя, – Ной снял и сложил солнцезащитные очки. – Ты думаешь о вчерашнем вечере?

– О грабеже или о том, что было позже? – спросила я, пытаясь обратить все в шутку. – Мы за рекордно короткое время перешли от жуткого и страшного к восхитительному и чудесному. Не верится, что это случилось за одну ночь.

Ной наклонился и поцеловал меня. Я улыбнулась, но беспокойство не отступило.

– Мне все кажется, что я что-то забыла дома. Выключить плиту или запереть дверь. Но потом я вспоминаю, что у меня больше нет скрипки.

Ной опустил незрячий взгляд.

– Прости меня, Шарлотта.

– Ты ни в чем не виноват, Ной, – мягко ответила я. – Ты должен это понимать. Теперь, когда все позади, у меня такое ощущение, будто я потеряла часть себя. Так глупо. Я целый год почти не прикасалась к скрипке. Во всяком случае, не играла всерьез. Но только я что-то почувствовала… – я тяжело вздохнула и улыбнулась. – И, да, я сильно нервничаю из-за встречи с твоей семьей. Но ведь там будет Люсьен, oui?

– Да. У них с отцом нечто похожее на рабочий отпуск.

– Хорошо, – я откинулась на спинку сиденья. – Будет здорово повидаться с ним.

Чем ближе поезд подъезжал к Коннектикуту, тем сильнее я нервничала. Даже знакомство с ровесниками давалось мне нелегко, что уж говорить об общении с людьми, живущими в огромных особняках и носящими такие имена, как Грейсон Лейк III. Я чувствовала себя сельской дурочкой или хиппи в своем свободном богемном платье и сандалиях. Родственники Ноя представлялись мне высокими, и рядом с ними я буду казаться маленьким ребенком, едва дотягивающимся до их подбородков.

Станция Нью-Канаана была опрятной и старомодной. И на ней нас ждал Люсьен Карон, внешность которого полностью соответствовала окружению.

Он стоял на платформе практически один, в светло-желтом костюме при голубом аскотском галстуке, в центре которого на ослепительном солнце поблескивал бриллиант. У меня на глазах выступили слезы, когда Люсьен взял Ноя за плечи и медленно заключил в объятия.

– Мой мальчик, – он промокнул глаза шелковым носовым платком.

– Да, да, – Ной прокашлялся.

– Шарлотта, ma chere, – Люсьен обнял и меня. Он пах дорогим одеколоном и сигаретами «Данхилл».

Люсьен не сказал мне ничего, чтобы не смущать Ноя, но в его глазах читалась безмерная благодарность.

– Ава приехала вчера поздно вечером, – сообщил он, после того как мы погрузили два своих чемодана в багажник его серебристого «Кадиллака». – Она ждет не дождется встречи с тобой, Ной.

– Кто бы сомневался, – мрачно отозвался тот.

Я бросила на него взгляд. Лицо Ноя снова ожесточилось. Когда я предложила сесть на заднее сиденье, он отпустил едкую шуточку, что вид для него везде будет одинаков.

– Эй, – я потянула его в сторону, пока Люсьен деликатно остался пускать сигаретный дым в нескольких шагах от нас. – Что с тобой?

– Боже, прости меня, прости, – глаза Ноя бесцельно блуждали по стоянке. – Не думал, что будет так тяжело. Я столько времени вел себя со всеми как полный засранец, что, похоже, такое поведение стало у меня «настройкой по умолчанию». Я просто не выдержу всеобщего радостного ликования по поводу «улучшений», «принятия» и…

Я прижала его ладонь к своим губам.

– Ты будешь среди любящих людей, которые скучали по тебе. Конечно, без «ахов» и «охов» не обойдется.

Ной нехотя кивнул.

– Пообещай, что сбежишь со мной, если я попрошу тебя об этом. Одному мне далеко не уйти.

Я со смехом поцеловала его, и, видимо, он успокоился.

В итоге Ной сел сзади, а я спереди. По пути Люсьен описывал окрестности. Мы ехали по усаженным деревьями улицам, вдоль которых тянулись огромные дома.

Вживую я никогда не видела ничего подобного. Некоторые едва просматривались за высокими стенами заборов или скрывались в самом конце длинных улиц. Люсьен оживленно комментировал все вокруг не только ради Ноя, но и ради меня, как гостя и новичка в Коннектикуте.

Он припарковал машину на круговой дорожке возле белого трехэтажного особняка с мансардными окнами. Дом, обрамленный деревьями с трех сторон, словно выступал из своего собственного миниатюрного леса. Перед ним, отрезая его от дороги, расстилался пышный газон, слишком зеленый, чтобы быть натуральным.

Я уставилась на него в окно машины.

– Это твой дом?

Люсьен похлопал меня по руке.

– Внутри тебя ждет радушный прием, моя дорогая. Не сомневайся.

Кивнув, я вышла из машины, жалея, что не надела нечто более подобающего, нежели мое будничное платье с сандалиями. «Тиару, к примеру, или меховой шарф с лисьей головой», – посмеялась я сама над собой.

Мужчины катили чемоданы, свободной рукой Ной держал мою ладонь. Его лицо было напряженным, и я решила, что из нас двоих кто-то должен перестать нервничать и взять себя в руки. И несомненно, это должна быть я. Мне просто не по себе, а Ноя терзают сожаления и тоска. Я чмокнула его в щеку.

– Я здесь ради тебя.

Черты его лица смягчились, взгляд скользнул ко мне.

– И только благодаря тебе я переживу эти выходные.

Люсьен провел нас по вымощенной камнем дорожке и открыл одну из двух кованых стеклянных дверей. Я последовала за ним, Ной – за мной. Мы вошли в фойе с белыми стенами и паркетом карамельного цвета.

У основания винтовой лестницы напряженно застыли мистер и миссис Лейк. Видимо, они решили встретить сына здесь, а не на крыльце, чтобы не показать своего нетерпения. Оба были седоволосы и одеты так, словно только что вернулись с клубного бранча. Что, кстати, вполне возможно. Они сильно волновались, но пытались скрыть это за манерами, которые моя мама называет «хорошим воспитанием».

Виктория Лейк сжимала в пальцах висевший на шее золотой кулон, а Грейсон Лейк покачивался на пятках, держа руки в карманах. Как только их сын пересек порог, в глазах миссис Лейк блеснули слезы, и она направилась к нему – медленно, словно бредя в воде.

– Ной, – сказала она. – Мне хотелось бы тебя обнять.

– Хорошо, мам, – хрипло отозвался он и отпустил мою руку.

Я отступила, и миссис Лейк осторожно обняла сына за шею. Когда же он обнял ее в ответ – сначала нерешительно, а потом крепко, – у нее вырвался звук, от которого и у меня заслезились глаза.

– Ты замечательно выглядишь, – произнесла миссис Лейк, отстранившись от Ноя на расстояние вытянутой руки. – Правда, он выглядит здоровым и сильным? Грейсон?

Мистер Лейк пошел к нам.

– Сын.

Ной, видимо, знал, чего от него ждут, и вытянул руку вперед.

– Привет, пап.

Мистер Лейк притянул Ноя к себе и тоже обнял, что удивило их обоих. Растроганная, я вцепилась в руку Люсьена. Похожие эмоции у меня вызывали популярные в интернете видеоролики, в которых чувствительной леди говорили, что она скоро станет бабушкой, или военнослужащий радовал свою мать внезапным приездом. Такие мгновения всегда трогали меня за душу, в сейчас подобное происходило прямо на моих глазах и отзывалось в сердце в миллион раз сильнее. Когда с любимым человеком случается что-то чудесное, это неизменно вызывает безумную радость.

Миссис Лейк повернулась ко мне.

– А ты, должно быть, Шарлотта, – она обвила меня руками, заключая в облако дорогой ткани и парфюма. Ее объятия были теплыми и радушными. – Я очень рада познакомиться с тобой. Мы обязательно посидим с тобой и поболтаем, только ты и я.

Миссис Лейк произносила слова неспешно и отстраненно, но ее глаза говорили больше любых слов. Ей, конечно же, хотелось поговорить со мной о сыне, но она не могла сказать этого вслух, не смутив его.

Ее муж оказался менее сдержан.

– Отличная работа, мисс Конрой, – пожал он мне руку.

– Пап, – покачал головой Ной.

– Ты же здесь, разве нет? – Грейсон Лейк улыбнулся мне сверху вниз. Он был так же высок, как сын. Они все были такими. Люсьен, и тот возвышался надо мной. Мистер Лейк коснулся моей руки. – Кое-кто заслуживает похвалы.

– О нет, я не… – я пробормотала что-то невнятное даже для самой себя, щеки пылали.

Мне на помощь с непринужденной легкостью пришла миссис Лейк:

– Шарлотта, давай поселим тебя в западном крыле… Ох. Или лучше тебе расположиться поближе к Ною? Мы можем разместить тебя в соседней с ним комнате.

– Посели их в одной комнате, мама, – раздался голос сверху. – В конце концов, они пара.

Я подняла взгляд и увидела спускающуюся по лестнице молодую женщину. Она напоминала дебютантку перед презентацией, только в шортах и шелковой блузке. Ава была точной копией Ноя и его красоты, только в женском обличье: высокая, черноволосая, с такими же потрясающими ореховыми глазами. Близнецы. Не просто брат с сестрой, а близнецы.

– Я Ава, – женщина протянула мне руку. – А ты, должно быть, Шарлотта. Я наслышана о тебе от Люсьена. Очень рада знакомству.

Слегка ошеломленная, я пожала ее руку. В одном мизинце Авы Лейк было больше самообладания, выдержки и уверенности, чем во всем моем теле. «Если я не на сцене, – посетила меня внезапная мысль. – На сцене я полна власти и силы…» Сердце кольнуло при воспоминании о потерянной скрипке, но я выдавила улыбку.

– Взаимно.

– Как это, они пара? – спросила миссис Лейк, глядя на сына. – Это правда?

– Я видела, как они вошли, – объяснила Ава и встала перед братом. – Классные очки.

– По-прежнему ябедничаешь? – угрюмо проворчал Ной.

Ава разглядывала брата сияющими глазами.

– Да, и если верить всеобщей истории, то тебе позволят разделить комнату со своей девушкой, потому что ты мужчина. Когда я в последний раз привела сюда парня, папа хотел отправить его в гостиницу.

Ной ухмыльнулся.

– У тебя есть парень? Или так ты называешь свою работу?

Ава не ответила. Она вздохнула, прильнув к груди брата. Ной поднял взгляд к потолку, а потом обнял сестру в ответ.

– Я так… счастлива, – Виктория прижала руки к груди. – Так счастлива. Давайте перейдем на террасу. Сегодня великолепный день и Рамона приготовила вкуснейший лимонад.

Последовал неловкий момент. Все переминались, не зная, что делать. Лейки хотели помочь Ною, но каждый медлил в сомнениях. Я проскользнула между тремя высокими людьми и предложила Ною свою руку. Он принял ее с тихим облегченным вздохом, который слышала только я, и разложил белую трость: запасную, так как первую мы потеряли прошлым вечером.

В голове не укладывалось, что всего лишь несколько часов назад мы стояли на темной улице, боясь за свои жизни, а теперь находились в залитой светом, просторной и богатой резиденции Лейков.

Люсьен шел первым, и хотя Лейки были слишком воспитаны, чтобы разглядывать нас с Ноем, они часто оборачивались, сверкая улыбками. Миссис Лейк не могла наглядеться на сына, она наслаждалась каждым мгновением, наблюдая за тем, как он идет по дому с тростью. На ее лице поочередно отражались гордость, радость и печаль.

Дом напоминал нескончаемый лабиринт из элегантно обставленных комнат. Мы достигли кухни (одной из двух, как мне сказали), которая словно сошла со страниц каталога или телешоу о доме и саде. О виде, открывавшемся из окон этой обители кварцевых стоек и стальной техники, простые смертные могли только мечтать.

Люсьен распахнул французские двери и вывел нас на террасу, затененную виноградными лозами. Вокруг стола, на котором уже стоял лимонад с шестью стаканами, располагались глубокие кресла и диванчики темно-серебристого цвета с голубыми подушками. В Монтане такой красоты у нас нет даже в гостиной. Я подвела Ноя к диванчику и села слева от него, уставившись на вторую зону отдыха возле ка- мина.

Потом перевела свой ошеломленный взгляд вперед, на поблескивающий бассейн, сады, газоны и теннисный корт. Все это было окружено деревьями, точно стенами. Я подозревала, что забор, отделяющий особняк Лейков от не менее впечатляющих соседей, все же есть, только скрывается за живописным буйством зелени.

– Знаю, о чем ты думаешь, – Ава села рядом со мной. – Где ров?

– О нет, – рассмеялась я. – Тут красиво. Просто мечта наяву.

– Люсьен говорит, что ты родом из Монтаны, – заметила миссис Лейк. – Я слышала, там не менее потрясающие виды, – видимо, осознав, что сказала, она деликатно прокашлялась, наблюдая за сыном.

Я искала слова для ответа, но Люсьен спас ситуацию всего одним словом:

– Лимонада? – он разлил напиток и сел с нами за стол. Лейки явно считали его практически членом своей семьи.

– Ты будешь пить? – спросила я притихшего Ноя.

Он кивнул, и я потянулась за стаканом.

– На двенадцать часов от тебя, – шепнула ему.

Ной правой рукой взял стакан, а левой нашел мою ладонь. Наши пальцы переплелись, что немедленно вызвало сияющие улыбки у его родителей и Люсьена. Ава глядела на нас несколько настороженно: не хмурилась, но и не улыбалась.

Миссис Лейк завела непринужденный разговор и поинтересовалась тем, какая в Нью-Йорке погода и комфортно ли мне проживать в таунхаусе. В воздухе висели сотни незаданных вопросов, и мистер Лейк, похоже, не желал больше сдерживаться. Ной сказал, что его отец частично отошел от дел, но решительность и дерзость, являвшиеся его отличительными чертами в те дни, когда он активно занимался финансовыми операциями, остались при нем.

– Как вам это удалось, мисс Конрой?

– Что именно?

– Как вы приручили нашего сына? Люсьен сказал, вы играете на скрипке. Это музыка укротила дикого зверя?

– Боже, пап, – пробормотал Ной.

– Мне этот вопрос кажется вполне уместным. Особенно учитывая то, чем закончился наш с тобой последний разговор. Я думал, этот день никогда не наступит. Все так думали, но вот ты здесь, – Мистер Лейк одарил меня улыбкой. – Мы в неоплаченном долгу перед вами, мисс Конрой.

– О нет, – поспешно возразила я. – Я просто выполняла свою работу. Ной сам…

– Нет, – вскинул голову Ной. – Папа прав. Если бы не Шарлотта, меня бы здесь не было, и если вы хотите осыпать ее комплиментами за то, что она выдержала мое отвратительное поведение, я только «за». Она это заслуживает. Раз мы заговорили об этом в открытую, то я официально готов попросить прощения перед всеми вами за то, что последние полгода вел себя как последний засранец. Я приношу свои извинения и надеюсь, что вы сможете их принять.

Последовало короткое молчание, во время которого все избегали смотреть друг на друга. Тихие аплодисменты Авы нарушили его.

– Это было прекрасно. Правда. Так эмоционально… Я даже прослезилась.

– Ой, заткнись, – ухмыльнулся Ной.

Их обмен «любезностями» вызвал всеобщий смех, и повисшее в воздухе напряжение мигом рассеялось. Разговор продолжился, и темы с легкостью сменяли одна другую, пока день становился все жарче и жарче.

– Не хотите искупаться? – спросила миссис Лейк. – Шарлотта, ты не очень устала?

Я еле сдерживала зевоту. Ной просил не упоминать о грабителе, пока мы все не придем в себя. Я была согласна с ним и тогда, и сейчас. Его бедная мама еще не свыклась с тем, что он слеп. Я ловила ее взгляды на сына, полные нежной любви и радости от встречи с ним, но не лишенные боли за его потерю. У Лейков не было возможности оплакать потерю Ноя, он не позволял им этого.

– С удовольствием поплаваю, – весело ответила я, – спасибо.

– Ной? – всего одним словом миссис Лейк спрашивала сына: «Ты сможешь? Ты хочешь?»

– Конечно, – улыбаясь, он пожал плечами. – Почему бы нет?

* * *

Ава проводила нас в западное крыло, по пути шутливо препираясь с братом, а потом ушла к себе переодеться.

– Встретимся здесь в десять, – по-деловому коротко произнесла она.

– Не обращай на нее внимания, – сказал Ной, входя в нашу комнату. – Она все еще в штатном режиме. Ава живет, чтобы работать.

Я рассеянно кивнула, разглядывая наши апартаменты.

– Эта комната размером с мою съемную квартиру в Гринвиче.

Ной встал позади меня и обвил руками за талию.

– Все это слишком для тебя после вчерашнего? Нужно было подождать с приездом сюда?

– Нет. Не знаю. Может, это к лучшему, что мы здесь. В городе мы только и думали бы о случившемся. Как ты? Тебе, должно быть, намного тяжелее, чем мне.

Он напрягся.

– Это тяжело для тебя?

– У тебя чудесная семья, но все это немного пугает. Я чувствую себя деревенщиной на фоне Авы, которая выглядит как супермодель.

– Не говори подобного при ней, если не хочешь услышать лекцию о сексизме в отношении женщин на рабочем месте.

Я развернулась в руках Ноя.

– Ты неплохо держишься.

– Хорошо, если так. Они многое вытерпели за последнее время.

– Я наблюдала за их лицами, когда ты просил прощения. Они твоя семья. Все в прошлом.

Это взбодрило его, но я вспомнила тот день, когда он мучился от жуткой мигрени. Уже не в первый раз я подумала, что случилось бы с ним, если бы меня не было рядом. Поскольку никого из них там не было.

Однако Лейки оказались не холодными и отчужденными богачами, какими я их себе представляла. Наверное, привыкая к своей слепоте, Ной был с ними еще более грубым и несдержанным, чем со мной.

Мы надели купальные костюмы. Мой был раздельным купальником, оставшимся еще со старшей школы. Он выцвел от солнца и хлорки, но другой я купить не успела. Ной надел плавки, и я бесстыдно рассматривала его грудь, пока он не натянул сверху футболку.

Он поцокал языком и обнял меня.

– Так нечестно, ведь я тебя не вижу.

– Так взгляни по-другому, – предложила я. Пусть душу и тяготил случившийся кошмар, но его затмевала радость от воспоминаний о нашей первой ночи любви. Я закрыла глаза, отдаваясь прикосновениям Ноя. Его ладони скользнули вниз, от шеи к груди, а потом к животу.

– Бикини, – с хрипотцой резюмировал Ной. – Какого цвета?

– Светло-розовый с голубыми полосками, – промурлыкала я. – Очень элегантный.

– Я передумал, – Ной прижал мои бедра к себе. – Мы не идем плавать.

Он поцеловал меня жестко и глубоко, но в ту же секунду, как по сигналу, постучала Ава.

– Идемте, – позвала она. – Родители жаждут увидеть, насколько все стало нормально. Не будем их разочаровывать.

Ной вздохнул и нехотя отпустил меня. Пока я надевала сарафан, он нашел свои солнцезащитные очки и трость.

Ава пристально осмотрела нас, и в ее глазах вспыхнули огоньки.

– Готовы?

Я пыталась не смотреть на нее, но, бог мой, она была великолепна. Высокая и величественная. Первая женщина, про которую я могла сказать «статная». Она затянула на поясе саронг[34] с затейливым золотисто-черным узором. Шелковистые волосы струились по обнаженным плечам густой темной волной. Маленькую грудь плотно закрывал топ черного бикини, в то время как мне оставалось лишь надеяться, что мои «глаза» не выпрыгнут из поношенного старого купальника.

– Родители купили этот дом, когда папа вышел на пенсию, – объясняла Ава, спускаясь по лестнице. – Слишком огромный, как по мне, но, уверена, мама декорировала его с радостью.

– Когда ты была здесь в последний раз? – спросил Ной сестру.

– В феврале. Из-за угроз взрыва нас всех на неделю отправили по домам.

– Боже, Ава.

– Трусливый ход на самом деле, но после «Шарли Эбдо»[35] его можно оправдать. Частично.

– А где ты работаешь? – уточнила я. Возможно, она чиновник или оперативный агент ЦРУ? Меня бы не удивило ни то, ни другое.

– Я помощник главного редактора в «Голосах мира». Это политическая газета. Офис находится в Лондоне, – в голосе Авы звучала гордость. – Мы делаем репортажи в странах, охваченных военными конфликтами, пытаемся сделать все, чтобы местных жителей услышали, пытаемся привлечь внимание к несправедливости, которую большинство других изданий освещает лишь мимоходом и поверхностно.

– О, ты тоже журналистка. Звучит очень увлекательно. Но угрозы смерти? Они у вас обычное явление?

– Да, Ава, милая, они у вас обычное явление? – сухо повторил за мной Ной.

Она усмехнулась через плечо.

– Молчание равнозначно соучастию. Чтобы нас заткнуть, потребуется гораздо больше, чем звонок с угрозами.

– И все же кому-то это удалось.

– Это был звонок в Министерство обороны, не нам.

– Так что привело тебя сюда сейчас? – продолжал расспросы Ной. – Очередная угроза террористической атаки? Кому, как не мне, знать, что отпусков у тебя не бывает.

– Нет, я приехала увидеть чудо, – Ава открыла французские двери на террасу и игриво ткнула Ноя локтем в бок. – Мне сказали, мой братишка вернулся с Земли Придурков. Нужно было убедиться в этом своими глазами.

Мы вышли на террасу. Люсьен и Лейки переместились к столу возле бассейна, а мы втроем устроились на шезлонгах. Ной снял футболку, и я намазала его спину солнцезащитным кремом.

– Они смотрят на мои шрамы? – еле слышно спросил он у меня.

Я бросила взгляд на его родителей и Люсьена. Миссис Лейк прижала пальцы к губам.

– Да, – шепнула я.

– Не надо было их показывать. Это расстроит ее. Она огорчена?

Я снова искоса посмотрела на его маму.

– Она улыбается. Мне кажется, она просто очень рада, что ты здесь.

Ной повернулся и поцеловал меня.

– А я счастлив, что ты здесь.

Я вернула ему поцелуй, ощущая не отрывающийся от нас взгляд Авы.

* * *

Плавание далось Ною с легкостью, что удивило меня, но не его. Оценив размеры гигантского бассейна, он с переворотом нырнул с низкого трамплина и поплыл дальше как ни в чем не бывало. Я никогда не видела, чтобы он столько смеялся и улыбался. Мы втроем плавали и резвились как дети, пока старшие Лейки и Люсьен потягивали коктейли, глядя на нас.

– В детстве, когда мы жили во Флориде, мы играли с соседскими детьми в «Марко Поло», – рассказала Ава. Мы решили передохнуть и ухватились руками за бортик в самой глубокой части бассейна. – Знаешь эту игру? Те же прятки, только в воде, и водящий игрок должен все время держать глаза закрытыми.

– Конечно, знаю, – ответила я. – Главное, чтобы в игре участвовало трое или больше человек.

– Мы постоянно в нее играли. Только Ной всегда жульничал.

– Это ложь, – возразил Ной.

– Нет, это правда, – Ава проигнорировала летящие в нее брызги, которыми брат пытался заставить сестру замолчать. – Стоило мне вылезти из бассейна, как Ной, маленький пройдоха, тут же кричал: «Рыба вон!»[36].

– Ложь и клевета, – Ной продолжал забрызгивать ее водой.

– Я даже видела, как этот засранец щурился, делая вид, будто ощупывает пространство, ничего не видя вокруг, – не унималась Ава, после чего ей пришлось выплюнуть полный рот воды.

– Ты втоптала мое доброе имя в грязь.

– Почему бы нам не сыграть в эту игру сейчас? Ной будет Марко Поло, – Ава со смехом взвизгнула, когда Ной рванул к ней. – Ведь он впервые совершенно точно не будет жульничать!

Ной схватил сестру за ногу и дернул под воду. Она вынырнула, отплевываясь, смахнула с глаз мокрые пряди волос и плеснула ему водой в лицо. Он, естественно, этого не видел и не загородился. Я держалась в стороне, глядя на то, как они хохочут, препираются и окатывают друг друга брызгами, будто снова вернулись в детство.

Я думала, что буду в восторге от воссоединения Ноя с семьей, и действительно была счастлива, но в сердце поселилась легкая тоска. Наблюдая за Авой с Ноем, я словно видела наши с Крисом призраки, играющие в городском или соседском бассейне. Чем больше я думала о Крисе, тем больше жалела об утраченной скрипке. Мне казалось, что яркое солнце прекрасного дня загораживает тень, следующая за мной по пятам.

Мы приняли душ перед ужином, и я надела свое самое красивое платье: фиолетовое, облегающее меня, как вторая кожа, с бирюзовыми бусинами по корсажу. Шнуровку спереди получилось завязать лишь с третьей попытки. Наверное, только сейчас дало о себе знать пережитое во время нападения потрясение. Однако Ной нуждался в моей поддержке, поэтому я натянула ослепительную улыбку и спустилась с ним на первый этаж.

Пока мы собирались к ужину, налетела гроза. Она разрушила наши планы поесть на свежем воздухе. Мы разместились в официальной столовой, в окна, выходившие на розовый сад, стучал легкий дождь. Мистер и миссис Лейк сидели во главе стола, мы с Ноем с одной его стороны, Ава и Люсьен – с другой. Домработница Рамона подала жареную тилапию[37] с фаршированным сладким перцем. Все присутствующие за столом с упоением наблюдали за тем, как я описывала Ною расположение еды, чтобы он смог поесть без неприятных для него инцидентов.

Когда с основным блюдом было покончено и тарелки убрали, миссис Лейк повернулась ко мне с теплой и благодарной улыбкой на лице.

– Шарлотта, Люсьен сказал, что ты выпускница Джульярда. Это большое достижение.

Я пыталась выдавить слова благодарности, но язык перестал меня слушаться. Я ответила кивком и улыбкой, не в силах смотреть миссис Лейк в глаза. Живот неприятно скрутило, и я молила о том, чтобы кто-нибудь сменил тему.

– Джульярд, ничего себе, – кивнул мистер Лейк. – Должно быть, вы очень талантливая молодая леди.

– Она виртуоз, – заявил Ной, осторожно шаря рукой в поисках стакана с водой.

– Правда? – Миссис Лейк радостно захлопала в ладоши. – Это чудесно! Всегда восхищалась скрипкой. Великолепный инструмент!

Я поймала себя на том, что верчу в пальцах вилку, и положила ее на стол. Рука дрожала. Я подняла взгляд и увидела, что Люсьен и Ава внимательно смотрят на меня.

– Вы должны сыграть для нас, – сказал мистер Лейк. – Надеюсь, вы взяли с собой скрипку?

– Н… нет, – я заикалась. Да что со мной такое? – Я не могу для вас сыграть. Мою скрипку украли вчера вечером.

Радостные улыбки разом слетели с их губ.

– Как это – украли? – поразилась Ава. – Из таунхауса?

Люсьен подался вперед.

– К вам в дом влезли грабители?

Ной взял мою ладонь.

– Мы не хотели пугать вас сразу по приезде, – признался он и коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал о грабеже.

– Боже мой, – прижала ладонь к груди миссис Лейк. – Какой ужас.

– Да, я страшно испугалась, – вырвалось у меня, – но Ной вел себя очень храбро и защитил меня. Он подрался с грабителем, но скрипку украли. Ее украли и теперь… Ее нет, – реальность произошедшего наконец настигла меня, ледяными иглами вонзаясь в сердце. – Я очень устала. Прощу прощения, но мне хотелось бы прилечь. Большое спасибо за ужин и… Все было очень вкусно. Благодарю вас. Спокойной ночи.

Я поспешила подняться наверх и только чудом не потерялась по пути.

В комнате я прошла в просторную ванную, выложенную бежевой и медной плиткой, и побрызгала на лицо холодной водой, отчего меня пробила еще более сильная безотчетная дрожь.

Я стала готовить для себя горячую ванну, когда в дверь постучали.

– Шарлотта, ты в порядке?

Я открыла дверь.

Лицо Ноя искажало волнение.

– Прости, что оставила тебя так, – извинилась я. – Не знаю, что на меня нашло.

– Нет, родная, это я во всем виноват. Не осознавал, как сильно ты расстроена, а должен был.

– Нет, это я глупо себя веду, – настаивала я. – Боже, так стыдно. Пожалуйста, извинись перед родителями за меня. Мы вчера поздно вернулись домой, и я устала, все как-то сразу навалилось… Я приму ванну и лягу спать. Со мной все хорошо, не беспокойся.

Черты его лица ожесточились, и я поняла: он не побудет со своей семьей, если я не смогу убедить его, что обо мне не стоит волноваться.

Я коснулась его губ легким поцелуем.

– Со мной все хорошо, Ной. Правда. Горячая, как кипяток, ванна, и я буду в норме.

– Я тоже устал, – отозвался он. – Я только проверю, не впала ли мама в истерику, и сразу вернусь.

– Прости, я не хотела вот так проговориться.

– Ты перестанешь извиняться? – нежно пожурил меня Ной. – Не переживай, они бы все равно об этом узнали. Я беспокоюсь о тебе.

– Тебя должно волновать то, что, если ты не отпустишь меня, нам будет грозить наводнение, – небрежно ответила я. – Иди. Я немного понежусь в этом мини-бассейне, упаду на эту огромную кровать и сразу усну.

Ной нехотя кивнул и поцеловал меня.

– Скоро вернусь.

Я со вздохом закрыла дверь ванной, впервые радуясь тому, что Ной слеп и не может видеть, как дрожат мои руки, иначе бы он никогда не оставил меня.

Глава 26

Ной

Люсьен помог мне дойти до комнаты и подождал моего возвращения.

– Все в порядке? – спросил он. – Как наша девочка?

– Нормально. Устала. Мы почти не спали.

– Могу себе представить. Mon Dieu, случившееся ужасно.

Я согласно кивнул, но, если честно, занятие любовью с Шарлоттой отодвинуло ограбление на второй план.

Однако в отличие от меня Шарлотта потеряла вещь, которой очень дорожила, и видела грабителя с ножом. Для меня он был лишь голосом во тьме.

Люсьен проводил меня вниз. Я пытался мысленно составить карту дома, но тот был слишком огромным, заставленным мебелью, с бесчисленным количеством коридоров и дверей. Я ощущал его размеры вокруг себя. Казалось, запоминание обстановки займет целые месяцы.

Мы вернулись за стол, и я практически «видел» огорчение на лицах родителей.

– Она в порядке, – ровным голосом сообщил я. – День был длинным, а ночь еще длиннее, но Шарлотта в норме. Она настояла на том, чтобы я спустился и провел с вами время. И вот я здесь.

– Шарлотта – добрая душа, да? – заметила мама.

– Да, – отозвалась сидящая напротив меня Ава. Судя по тону, у нее были мысли по этому поводу, она решила оставить нравоучения на потом. Мама хотела услышать подробный рассказ о нападении – ей нужно было лишний раз убедиться, что мы с Шарлоттой совершенно не пострадали, Сестра выслушала меня молча.

– Но бедное дитя потеряло свою скрипку, – опечалилась мама. – Неудивительно, что ее расстроил разговор о Джульярде.

– Расскажи нам о Шарлотте, – сказал отец. – Она ушла прежде, чем мы успели… как ты выразился? Осыпать ее комплиментами?

Невозможно было в полной мере объяснить родителям, какой именно была Шарлотта, что она сделала и как много для меня значит. Это заняло бы всю ночь, поэтому я просто пожал плечами.

– Она необыкновенный человек, и я к ней неравнодушен, – слова прозвучали глупо и нелепо даже для меня самого. – Что еще я могу сказать?

Ответ привел родителей в восторг, но от Авы потянуло холодом, который лишь усиливался по мере разговора.

– Какие у тебя сейчас планы? – спросил отец. – Подумываешь о новой карьере?

– На самом деле да. О новой карьере, возрожденной из пепла предыдущей. «Планета Х» на следующей неделе устраивает в городе большую вечеринку, и я собираюсь на нее пойти.

– Правда? – в голосе мамы послышался плохо скрываемый страх. – Я думала, ты разорвал все связи с журналом после несчастного случая.

– Точнее, ты думала, что я сжег все мосты, – улыбнулся я уголками губ. – Я сам так считал. Но встретился с Диконом… Диконом Маккормиком, помните его? Он сказал, что Юрий хотел бы поговорить со мной, поэтому… – я поднял руки. – В общем, поживем – увидим. Однако, по словам Дикона, эта дверь все еще открыта для меня.

– Пожалуйста, не говори мне, что собираешься возобновить участие во всех этих рискованных мероприятиях, – взмолилась мама. – Мне хватило того, что ты мог… Все было ужасно еще до случившегося. Положа руку на сердце, Ной, я этого не выдержу.

– Я не знаю, что буду делать, – былое раздражение, вспыхнувшее с новой силой, удивило даже меня. Я осторожно протянул руку за стаканом холодной воды. – Естественно, я не смогу делать то, что делал. Во всяком случае, какую-то часть. Я собираюсь поговорить с Юрием… К вашему сведению, я неплохо писал, – добавил я, ненавидя себя за то, как раздраженно это прозвучало.

– Ты был очень хорош, – отозвался отец. – И думаю, тебе следовало бы направить свою энергию в это русло, а не на рискованные прыжки с парашютом. Незачем заставлять маму переживать очередную трагедию. Теперь ты человек с ограниченными возможностями. У тебя… есть ограничения. Не будь настолько глупым, чтобы думать, что это не так.

Ярость вспыхнула и разгорелась. Я ждал, когда ладонь Шарлотты успокаивающе накроет мою, но ее не было рядом, и я сжал руку в кулак.

– Поверь, я прекрасно осознаю, что мои возможности ограничены, – спокойно произнес я. – Последние четыре месяца я только и делал, что сидел, зациклившись на этом. А теперь, когда я наконец воспрял духом, вас это не устраивает.

– Ной, calme-toi, s’il te plait[38], – попросил Люсьен, и по какой-то причине его голос не подливал масла в огонь, в отличие от отцовского.

Я сделал успокаивающий вдох и повернулся в сторону мамы.

– Это просто вечеринка, мама. Встреча. Ничего ужасного на ней не случится.

Раздался звук отодвигаемого стула. Мама поднялась, аромат ее духов усилился, а потом она обняла меня за плечи.

– Я не могу потерять тебя снова. Только не это.

Она ушла. Наверное, смотреть один из своих любимых детективных сериалов, которые так ей нравились. Отец смерил меня неодобрительным взглядом, который я не видел, но чувствовал, и переместился с Люсьеном в кабинет – покурить и побеседовать о заграничных делах. Ава осталась за столом, и сейчас от нее тянуло не холодом, а морозом.

– Мне нужно вернуться к Шарлотте, так что говори, что собиралась сказать.

– С чего же начать? – протянула Ава. – Ты ведь понимаешь, что мама права.

– Насчет моих «рискованных мероприятий»? – фыркнул я. – Мои физиотерапевты твердили, что не существует ничего, чего бы я не мог сделать, было бы желание. Не этой ли кумбайской[39] херней вы вечно пичкали меня?

– Ну и эгоист же ты, черт тебя подери! – рявкнула Ава. – Мама права в том, что не выдержит, если снова потеряет тебя. Ты понятия не имеешь, как сильно она переживала, когда ты работал на этот чертов журнал. Ты гордишься своим писательским талантом? Да, ты хорош. Настолько, что мама в слезах читала о твоих спортивных приключениях, так детально они были описаны. Она все время жила в страхе, поэтому происшествие в Акапулько даже не стало для нее неожиданностью.

Я откинулся на спинку стула.

– Не думал об этом, да? – Ава с отвращением фыркнула. – Конечно, нет. Ты ведь жил своей жизнью, не задумываясь о том, каково приходится родителям. Или Люсьену. Или мне.

– Какие громкие слова от женщины, работающей в редакции, которой регулярно угрожают взрывами, – заметил я. – Сначала тебе хватает наглости бросаться названиями вроде «Шарли Эбдо», а потом читать мне нотации по поводу опасностей на моей работе. Которой у меня нет. Взгляни правде в глаза, Ава: ни ты, ни я не созданы для скучной и размеренной жизни. Кому, как не тебе, знать, что я не могу сидеть за чертовым столом? Может, ты радовалась тому, что я застрял в таунхаусе, где мне ничего не грозит?

Ава некоторое время молчала. Мне представилось, как она вертит в пальцах бокал вина, готовя следующую словесную атаку. Однако сестра не стала нападать, а тихо вздохнула.

– Ты прав. Я не в восторге от твоих спортивных трюков, но еще более невыносима мысль о том, что тебе пришлось от всего этого отказаться. Мне очень жаль, что так вышло. Но «Планета Х»? Мне нравится Юрий, он всегда приглядывал за тобой, как мне кажется. Но остальные парни – кретины, а Дикон, король среди них.

– Что есть, то есть, – пожал я плечами.

– Да? А что думает о твоем грандиозном плане Шарлотта? Она не похожа на любительницу острых ощущений. На самом деле она прямая противоположность всем тем женщинам, которые всегда тебя привлекали. И это комплимент.

– Чем же она отличается от них? Она умна, красива, талантлива…

– А также мила, нежна и добра, и, должно быть, у нее золотое сердце. Она не только терпела все твои выходки, но и смогла сквозь шелуху последних месяцев разглядеть истинного тебя. Но сегодня она была очень расстроена. Что случилось? И мне не нужна та «светлая версия» произошедшего, которую ты рассказал маме и папе.

– Это все. У парня был нож, он украл скрипку Шарлотты, мы сбежали.

Я не собирался повторять мерзкие угрозы этого урода в отношении Шарлотты. Ни за что.

– Насколько я понимаю, потеря скрипки – трагедия для выступающего скрипача, – сказала Ава. – Шарлотта, наверное, была сильно привязана к своему инструменту.

– Да, – признался я, – но она долгое время даже не думала об игре на сцене. У нее был… тяжелый год, и она взяла перерыв.

– Это все?

Я поерзал, думая о венском оркестре, который заберет ее у меня, если она пройдет прослушивание.

– Конечно, нет, – наконец ответил я. – Этот инструмент много значил для нее. Ее родители усердно работали, чтобы скопить на него деньги… и еще он был дорог ей как память. К чему ты клонишь? К тому, что ей нужна новая скрипка? Чтобы я купил ее Шарлотте?

– Она выпускница Джульярда и, как ты сам сказал, виртуозно играет, – заметила Ава. – Ты не можешь просто зайти в музыкальный магазин и выбрать первую попавшуюся фабричную модель.

– Шарлотта больше не ходит на прослушивания, – понизил я голос. – И это ее дело. Хватит обсуждать это за ее спиной.

– Хм. Хочешь знать, что я думаю?

– Сгораю от нетерпения.

– Я думаю, что эта девушка живет сейчас твоей жизнью, пытаясь вытащить тебя из таунхауса, и забыла о себе. А что ты сделал для нее?

– Ты это серьезно? Провела с нами день и все выяснила? – я покачал головой. – После несчастного случая со мной произошла только одна хорошая вещь – встреча с ней. И я все сделаю для нее. Все.

– Это прекрасно, – без сарказма сказала Ава. – Она прекрасна. И добра. Не сумасбродка из «Планеты Х». Если Шарлотта так талантлива, как ты говоришь, то ей нужно играть, и ты знаешь почему. Адреналин – это не только прыжки со скалы или игнорирование террористических угроз. Моя лучшая подруга – актриса в Уэст-Энде, и она постоянно говорит об этом. Об эйфории, азарте, драйве. Музыканты чувствуют себя живыми на сцене.

Я побарабанил пальцами по столу.

– Она нужна мне. Я не могу жить без нее. Я даже не смогу найти нашу комнату без нее.

– Нуждаться в ней не значит любить.

Любить ее. Любить Шарлотту… Сердце болезненно сжалось. «Необязательно разбираться во всем сразу», – сказал я себе. Ава ждала моего ответа.

– Можно одновременно и любить, и нуждаться. Я впервые испытываю к женщине подобные чувства, и я говорю это в первый и последний раз. Я не должен тебе ничего доказывать.

– Я тебе верю. Никогда не видела тебя таким. Ты счастлив, просто не так, как раньше. Это не видно, но чувствуется. И я тоже счастлива за тебя, Ной. Но насчет твоей работы… ты все не успокоишься и цепляешься за то, чего уже нет.

– Ты не можешь знать этого наверняка, Ава. Я пойду на вечеринку «Планеты Х» и поговорю с Юрием о работе. О карьере…

– О какой карьере? – резко оборвала меня сестра. – Ты не можешь вернуться к прошлой жизни. Ты стал другим. И Шарлотта другая. Она не какая-то там Ангелина…

– Валентина, – поправил я сестру.

– Неважно, – Ава толкнула свой стул назад. – Мне нравится Шарлотта. И я согласна, что она лучшее, что с тобой случилось. Не только после несчастного случая, а за все время.

Ее ладонь легла на мою руку.

– Не испорть все.

* * *

На то, чтобы отыскать нашу комнату, ушло несколько отвратных минут, но я бы ни за что не обратился за помощью. Открыв последнюю дверь в коридоре, я вздохнул с облегчением: пахло душистой свежестью, мылом и сладковатым ароматом ванили. Я разделся до трусов и залез в постель к Шарлотте. Она тут же прильнула ко мне, прижавшись спиной к моей груди.

– Я думал, ты уже спишь, – тихо сказал я, крепко ее обняв.

– Я тоже думала, что быстро усну.

«А что ты сделал для нее?» – всплыл в памяти вопрос Авы.

– Поговори со мной, Шарлотта, – попросил я. – Пожалуйста.

– Я не могу перестать думать о скрипке. И о своей музыке. И о карьере, какой бы она ни была или могла бы быть. О том, что от нее осталось.

Я сделал глубокий вдох и заставил себя произнести:

– Венский гастрольный оркестр. Ты пойдешь на прослушивание?

– С чем? – спросила Шарлотта, и ее голос дрогнул. – Ее больше нет. Моей скрипки нет. Родители столько работали… и теперь ее нет. Такое ощущение, будто я лишилась руки или ноги. Это странно, поскольку мне уже приходили мысли о том, что я больше не буду играть, во всяком случае профессионально. Но я скучаю по скрипке. Очень сильно, Ной. Я скучаю по Крису.

Шарлотта расплакалась.

Зарывшись лицом в ее волосы и чувствуя, как она сотрясается от рыданий, я остро ощущал ее боль и горе.

– Поплачь, Шарлотта, – шептал я. – Все хорошо.

– Он действительно ушел навсегда? Его больше нет?

– Да, детка, его больше нет.

Она зарыдала еще сильнее, судорожно сжав мою руку, и я обнимал ее, всей душой разделяя ее боль.

– Все сводится к одному, – надломленным голосом сказала Шарлотта. – Моя музыка, любовь и страсть, которую я чувствую при игре. Когда Крис умер, играть стало слишком больно, но я не знала почему. Теперь, наверное, знаю, – она сглотнула слезы, или они просто иссякли. В горле у нее пересохло. – Потому что кажется несправедливым двигаться дальше, когда этого не может сделать любимый человек.

Я до боли зажмурился.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Шарлотта. И сделаю что угодно, чтобы так и было.

– Я счастлива с тобой, Ной. Счастлива, как никогда.

Она развернулась в моих руках и поцеловала меня. Я ощущал ее соленые слезы, ее нежность и любовь ко мне. Наш поцелуй быстро углубился, и вспыхнувшее желание осушило ее слезы, но я медлил. Она была так расстроена.

– Я хочу этого, – выдохнула Шарлотта. – Хочу тебя, Ной. С тобой я забываю обо всем плохом.

Она целовала меня снова и снова, пробуждая во мне странное чувство, пьянящее, возбуждающее и дезориентирующее одновременно. Весь мой мир сужался до одной лишь Шарлотты: ее кожи, дыхания, сладостно податливого тела. Она скинула футболку и трусики, и когда наши тела слились в единое целое, я утонул в ощущениях, полностью растворившись в них.

Шарлотта прильнула ко мне и почти мгновенно погрузилась в сон. Она обессилела, излив долго тяготившую ее боль. Я верил, что она счастлива со мной, но этого было недостаточно. Я мог сделать больше. Я должен был сделать это для нее.

Днем, перед прощанием с семьей, Ава отвела Шарлотту на «девичий» разговор. Воспользовавшись возможностью, я отыскал Люсьена и объяснил ему, что я от него хочу. Я говорил по-французски, чтобы Шарлотта ничего не поняла, если появится рядом, но я этого не замечу.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Люсьен, хотя тон у него был довольный. – Это займет какое-то время.

– Уверен. Сделай все, что потребуется.

На мое плечо легла его ладонь.

– Прекрасно, мой мальчик. Прекрасно.

Акт III

Каденция

Глава 27

Шарлотта

Неделя перед вечеринкой «Планеты Х» пролетела точно поезд без тормозов. Я прошлась с Мелани по магазинам в поисках платья с энтузиазмом человека, готовящегося к походу в стоматологию. Шикарная вечеринка во всемирно известном центре должна была бы вызывать приятное волнение, а вместо этого внутренности скручивало узлами, все туже затягивавшимися с приближением выходных. Хуже того, Ной вел себя отстраненно и дергано, но никогда бы не признался в том, что нервничает перед предстоящей встречей с бывшими коллегами по журналу.

– Я все еще не понимаю, почему ты не можешь просто встретиться со своим редактором, – сказала я ему в четверг вечером.

– Я должен пойти на вечеринку. Другого пути нет.

– Почему?

– Потому что только так я узнаю, могу ли продолжить карьеру в журнале. Есть ли мне место в нем.

Ной притянул меня к себе, крепко обнял и глубоко вздохнул, словно напитываясь от меня силой.

– Больше никакого отшельничества в темной комнате, – проговорил он мне в волосы, и я кивнула.

Я понимала его и хотела, чтобы он жил полноценной жизнью, но «Планета Х» не могла ему этого дать, и эта мысль когтями впивалась в сердце.

* * *

Настал пятничный вечер, и я надела свое новое платье: без бретелек, отделанное черным шифоном, красиво струившимся прозрачной «лесенкой» вокруг колен. Я подняла свои непослушные волосы наверх. Несколько прядей выбились из прически, обрамив лицо, но сделали ее только лучше. Вооруженная советами по макияжу от Саши, я сделала себе smoky eyes и накрасила губы блеском. Черные туфли с ремешками на высоком каблуке добавили мне несколько дюймов – танцуя с Ноем медленный танец, я буду доставать ему макушкой до подбородка. Он сказал, что там будет диджей и живая музыка. Я успокаивала себя тем, что, по крайней мере, потанцую с ним и исполню странную мечту, которую лелеяла с нашей первой встречи.

Я вышла из своей комнаты и поднялась на третий этаж, настроившись оптимистично. Вполне возможно, что возвращение в «Планету Х» действительно полезно для Ноя и я просто веду себя нелепо и глупо. Или переживаю за себя. Я прожила в Нью-Йорке пять лет, но слова «изысканная» и «элегантная» не про меня. Я прекрасно осознавала, что именно такие женщины придут на вечеринку. Для некоторых съемок «Планета Х» приглашает супермоделей, и в свои лучшие времена Ной встречался далеко не с одной из них. Я своими глазами видела доказательство этому.

– Ты прилично одет? – спросила я, входя в комнату Ноя.

– Понятия не имею, – отозвался он, выступая из гардеробной.

– Ух ты! – ахнула я.

На нем был стильный черный смокинг с узким галстуком и жилетом, являвшимся, пожалуй, самым сексуальным предметом одежды, в который только мог быть одет мужчина. Ной зачесал волосы назад, и они влажно отливали гелем. С такой прической точеные черты его лица казались еще более выразительными. Цвет глаз Ноя подчеркивал изумрудно-зеленый платок в кармане пиджака, и те сияли точно драгоценные камни.

– Ты… выглядишь убийственно.

Он криво улыбнулся.

– Цель была выглядеть «прилично».

– Тогда ты сильно перестарался, – я поправила ему галстук и пригладила уголок платка, затем провела ладонями по шелковым лацканам пиджака. Каким-то образом, хотя я ни словом не обмолвилась, Ной почувствовал мое настроение.

– Что с тобой, детка?

– Ничего, – я выдавила смешок. – Просто ты… выглядишь так эффектно и круто, а на вечеринке будут сотни женщин, фигуры которых в миллион раз лучше моей и которые… выше меня, – я качнула головой. – Глупо. Я веду себя эгоистично и глупо.

Ной нежно взял мое лицо в ладони, затем осторожно провел ими по выбившимся прядкам волос и маленьким серебряным серьгам-капелькам. Затем его руки соскользнули на мои обнаженные плечи.

– Платье без бретелек, – одобрительно сказал он с легкой улыбкой на губах. Его руки прошлись по моей спине и переместились на талию. Ной пропустил материал сквозь пальцы. – Цвет?

– Черный, – от его ладоней по всему телу расходилось тепло.

– Твои губы накрашены?

– Да.

– Придется их перекрасить, – хрипло заметил Ной, притянул меня к себе и жадно поцеловал, ворвавшись языком в мой рот.

Я тихо застонала ему в губы.

Ной отстранился, тяжело дыша, и прижался своим лбом к моему.

– Ты более чем прекрасна, Шарлотта, – он ласково погладил мою щеку. – Ты мой рассвет и мое прозрение. Ни одна женщина в подметки тебе не годится.

– Боже, – выдохнула я. – Цель была услышать, что я «красивая».

– Ты знаешь, что без тебя я не справлюсь, – глаза Ноя попытались отыскать меня в бесконечной тьме. – И знаешь, что мне это нужно. Ради нас, а не только ради себя.

– Если это верное решение, Ной, то я тебя поддержу.

– Должно быть верным, – отозвался он, отвернувшись, и я едва услышала его последние слова. – Другого у меня нет.

* * *

Нанятый седан вез нас по ночному мерцающему огнями Нью-Йорку. Эти огни были везде: вокруг нас, над нами, так высоко и далеко, что не видно ни конца ни края. Эмпайр-стейт-билдинг светился сине-зеленой подсветкой, разукрашивая небо над ним. Ной сказал, что «Планета Х» оплатила световое шоу и для вечеринки арендовала смотровую площадку на восемьдесят шестом этаже. Сам вечер проходил на восемьдесят пятом этаже – в банкетном зале, обустроенном вместо офисов недавно съехавшей компании по защите окружающей среды.

В центре города стояла какофония звуков: сигналили машины, гомонили толпы людей. Наша машина остановилась возле небоскреба. Я была тут лишь раз, когда только приехала в Нью-Йорк пять лет назад. Мужчины и женщины в элегантных вечерних нарядах выходили из седанов и лимузинов, шествовали к главному ходу и исчезали за стеклянными обрамленными колоннами дверями.

Я переживала из-за длины своего платья, доходившего мне до коленей. Я думала, что большинство женщин оденут платья в пол, которые не сочетаются с моим невысоким ростом. Однако, к моему удивлению, почти все девушки облачились в невероятно обтягивающие и короткие платья, украшенные бусинами или прозрачными вставками с драгоценными камнями. На мужчинах были либо смокинги, либо модные костюмы ярких расцветок. Когда водитель открыл дверцу и подал мне руку, на меня обрушился хор громких мужских голосов и ответного женского смеха.

Я пригладила платье, казавшееся мне теперь простоватым, и помогла Ною выйти из машины. Он нацепил свои солнцезащитные очки и взял с собой белую трость. И то, и другое лишь придавало ему шарма в моих глазах. Я не знала Ноя зрячим. Его слепота была частью того мужчины, которому я доверила свое сердце. Люди внутри небоскреба знали другого Ноя Лейка, и я страшно нервничала, не представляя, как они примут его.

– Тут так людно, – сказала я Ною у лифтов. – Не думала, что в журнале работает столько народа.

– Это Глобальная вечеринка, – ответил он. – На нее съезжаются со всех офисов, со всех уголков мира. Да и в главной редакции штат немаленький.

Я кивнула, замечая людей разных национальностей, облачившихся в роскошные версии традиционных нарядов. Многие говорили с акцентом или на других языках. Культурно-личностное разнообразие взбодрило меня. Из-за Дикона я составила неверное мнение обо всех причастных к журналу людях. Может, все не так уж и плохо.

Мы втиснулись в лифт, окруженные громкими разговорами и парфюмом. Ноя пока никто не узнавал, к тому же мы прошли в дальний угол кабины. Ной вцепился мне в руку – наверное, чувствовал себя запертым в клетке. Лифт взмыл вверх, и от смены давления мы все сжали челюсти.

Двери открылись в элегантном коридоре, застеленном бордово-золотым ковром. Мы последовали за толпой к двойным дверям с табличкой «Большой банкетный зал».

Я описывала Ною коридор, декор и людей.

– Представь себе стаю птиц с красочным опереньем и в блестках. Клекочущих, воркующих и кудахтающих по дороге к водопою из шампанского.

– Так и вижу это, – благодарно улыбнулся он.

Мы подошли ко входу в зал, где стоял столик, заваленный именными табличками и схемами рассадки гостей. Две девушки забирали приглашения, сверялись со списками имен и называли посетителям номера столиков. У одной из них, блондинки в переливающемся серебристом платье, при виде нас с Ноем отпала челюсть. Она пихнула локтем свою партнершу, брюнетку в сапфировом одеянии, и та тоже неприлично раскрыла рот.

– Ной Лейк? – взвизгнула блондинка. – О боже, дорогой, иди сюда!

– Барбара? – склонил голову Ной.

– Да, Барбара. Черт, так это правда. Ты ничего не видишь? – девушка обошла столик и сжала Ноя в объятиях. – Не могу поверить. Я видела твое имя в списках и решила, что кто-то подшутил надо мной. Я ведь так и сказала, да, Венди?

Брюнетка кивнула и обняла Ноя вслед за ней. Они обе уставились на него и трещали без умолку, завладев им как своей собственностью. Ной крепко держал мою руку, иначе бы меня оттеснили в сторону.

– Мы очень рады видеть тебя, – Венди смахнула слезы, вернулась за столик и просмотрела список гостей. – А ты, должно быть, Шарлотта Конрой? Его помощница?

– Моя девушка, – сказал Ной, и это была первая фраза за весь их разговор, от которой меня не скривило. Сожаление девушек ощущалась столь же явно, как и их духи.

– О, черт! Это чудесно, – проворковала Барбара и передала мне таблички с именами. – Очень мило, что ты так заботишься о нем, – она вздохнула, одарив Ноя жалостливым взглядом: как нечто прекрасное, но испорченное. – Вы сидите за сорок вторым столиком, с Юрием. Предупреждаю, он тоже думает, что твое имя в списках – злая шутка.

Девушки рассмеялись, позабыв о слезах, и наконец отпустили нас. Ной как всегда понял все по моему молчанию.

– Шарлотта…

– Ты не шутка.

– Они же не в буквальном смысле.

– И не тот, кого нужно жалеть.

– Ты знаешь меня слепым, – тихо отозвался Ной. – Они знают, каким я был раньше.

Во главе банкетного зала стояла маленькая авансцена с экраном. На нем на десяти различных языках мелькали слова «Добро пожаловать». Треть помещения была свободна от столиков, и народ танцевал под пульсирующую музыку диджея, работавшего за расположенной слева установкой. Я поискала взглядом исполнителей живой музыки, но не нашла даже сцены, на которой они могли бы расположиться позже.

Мы с Ноем медленно прошли сквозь прекрасно сервированные столы, украшенные по центру великолепными композициями из мерцающих светодиодов и кристаллов. По пути нас несколько раз останавливали старые друзья Ноя. Они жали ему руку и интересовались его здоровьем. Я напрягалась каждый раз, но с облегчением понимала, что большинство из них вежливы и искренне рады видеть Ноя. «Конечно же, рады, – бранила я себя. – Нас окружают люди, а не монстры».

Затем мы подошли к столику сорок два, и у меня упало сердце.

Я заметила медные кудри за секунду до того, как Дикон встал из-за стола и его раскатистый голос прогремел по всему залу.

– Наш герой дня! – проревел Дикон, обнял Ноя и поцеловал мою руку. – Милая Шарлотта. Рад тебя видеть. Восхитительно выглядишь. Мистер Лейк, ты в курсе, насколько очаровательна твоя милая Шарлотта? Похоже, что нет, иначе не привел бы ее в это логово гремучих змей.

Дикон указал на сидящих за столом: дородного мужчину с седой шевелюрой, двух молодых мужчин (судя по именным табличкам, Логана и Джонеси; первый – бледнокожий с веснушками, второй – афроамериканец) и поджарую женщину с прической ежиком, всю в черной коже. Ее табличка лежала на столе. «Полли» – расшифровала я перевернутую надпись. Все поднялись поприветствовать Ноя, обнять его и пожать ему руку.

После того как меня всем представили, мы сели за стол: Ной по правую руку от Юрия, затем я и Дикон. Уверена, нас не случайно рассадили именно так.

– Я думал, Барбара обманывает меня, – сказал Юрий Козлов, почесывая порозовевший нос. Он напоминал мне Санта-Клауса без бороды и красного костюма. В пухлых пальцах Юрий сжимал флягу со спиртным, от которого у него уже блестели глаза. Он наклонился и похлопал Ноя по спине. – Я скучал по тебе, но никак не ожидал увидеть здесь. Странное дело.

– О делах потом, – засмеялся Дикон. – Ной и милая Шарлотта еще даже не выпили. Дела подождут.

Юрий откинулся на спинку стула, наблюдая темными глазами за тем, как Дикон достает из корзинки со льдом бутылку шампанского и заполняет два бокала. Один он вручил мне, а другой протянул Ною.

– Держи, приятель.

Дикон вложил бокал в руку Ноя, но тот опустил его и покрутил ножку в пальцах.

– За Ноя! Самого настоящего Лазаря «Планеты Х»! – Дикон снова потянулся через меня, чтобы хлопнуть Ноя по плечу. – С возвращением, шеф.

Остальные выпили, обменявшись неловкими взглядами.

– Как поживал, Лейк? – спросил Логан, коренастый мужчина в клетчатом костюме с красным галстуком-бабочкой. – В последний раз я слышал о тебе, когда ты был в реабилитационном центре. Как… эм… как там было?

– Паршиво, – скупо улыбнулся Ной.

– Это он скромничает, – заметил Дикон. – Я навестил его в самом начале. Этому парню пришлось учиться заново ходить и говорить. Так ведь, дружище? – он покачал головой. – Невероятно.

Задав Ною несколько поверхностных вопросов, вся четверка – Логан, Джонеси, Полли и Дикон – начала долгое обсуждение недавних статей, над которыми они работают, и стран, которые они посетили. Ной сидел молчаливой статуей, а Юрий отошел побеседовать с другими гостями.

Диджей поставил медленную песню Синди Лопер Time After Time. Я собиралась пригласить Ноя на танец, когда он вдруг залпом осушил свой бокал шампанского.

Джонеси завел речь о какой-то деревушке во Вьетнаме, и Ной его подхватил:

– Помните нашу поездку в Камбоджу? В тот год, когда было наводнение?

– Пиявки! – закричал Джонеси, хохоча, и вскоре Ной увлекся разговором о былых деньках «Планеты Х».

Дикон снова наполнил бокал Ноя, затем мой, хотя тот был почти полон, и подмигнул мне.

– Как тебе наша маленькая вечеринка? Недурственно, а? Это же, чтоб его, Эмпайр-стейт-билдинг! Тут слишком шикарно для нас, простых смертных. У руководства, похоже, был удачный год. Это факт, потому что бухгалтерия пила целую неделю.

– Рада за них, – тоскливо улыбнулась я.

Внезапно встал Логан.

– Идем, Лейк. Ты еще не всех повидал.

Ной поднялся.

– Оу, – отреагировала я, заметив, что его бокал опять пуст. – Я нужна тебе?..

– Я же с ним, – сказал Логан. – Обещаю, я не дам ему врезаться в стену.

– Да мы о тебе беспокоимся, Лог, – засмеялся Дикон.

Тот показал ему средний палец. Его лицо раскраснелось, глаза остекленели. Он обошел стол, чтобы взять Ноя за руку.

– Ной, – вскинула я взгляд.

– Все хорошо, детка, – он нагнулся поцеловать меня в щеку, но промахнулся и чмокнул в нос. Его дыхание отдавало спиртным. – Мы еще потанцуем с тобой, обещаю.

Я проводила его и Логана взглядом, нервно теребя лежащую на коленях салфетку.

– Пьяный ведет слепого, – засмеялся Дикон, и остальные за столом подхватили его смех. – А Лейк у нас выступает в легком весе. Он же напьется на раз-два.

– Чем ты занимаешься, Шарлотта? – спросил Джонеси. – Ты помощница Ноя? Как вы ладите?

– Да, как тебе работа? Когда мы пытались навестить его, он повел себя очень грубо, – проворчала Полли. – Похоже, сейчас ему лучше. Но, черт, абсолютная слепота? Я бы тоже бесилась, если не сказать больше.

– Подумывала бы о самоубийстве, – мрачно кивнул Дикон.

Я посмотрела на Джонеси.

Тот поспешно опрокинул очередной бокал шампанского и спросил меня:

– Чего хочет Ной? Писать для «Планеты Х»? – он шумно выдохнул. – Его место в горах, а не за письменным столом. Не могу его там представить.

– Он же не собирается заниматься скалолазанием снова? – пораженно проговорила Полли. Непонятно, обращалась она ко мне или нет, но это не имело значения, так как она продолжала: – Боже, надеюсь, что нет. Всему есть предел.

– Для начальства такой кадр – сущий кошмар. Представьте себе размер страховки, – Дикон расхохотался. – А что? Придется подстраиваться. Если человек неполноценен, но хочет вернуться к работе, оговариваются особые условия. По закону.

– Он хочет писать, – сказала я, и мой голос прозвучал тихо и жалко даже для меня. – Он не может делать все то, что делал раньше, но его нельзя списывать со счетов.

Полли покачала головой и отпила напиток покрепче шампанского.

– Обидно, черт возьми. Видеть его таким тяжело. Больно. Он был одним из лучших, – она облокотилась на руки и опустила взгляд. – Ему здесь не место, уже нет.

Джонеси серьезно посмотрел на меня темными глазами.

– Мы все любили его. И продолжаем любить. Руководство любило его. Люди, живущие в самых отдаленных уголках мира, любили его. Но теперь…

– Дамочки любили его, – припозднился со своим замечанием Дикон. – Этот парень был Казановой.

Полли хмуро глянула на него, затем выгнула свою бровь с пирсингом.

– Вы с ним?..

– Да. Проверю, как там он. Ему нужно…

Я не договорила, осознав, что понятия не имею, что нужно Ною.

Глава 28

Шарлотта

Я обыскала людный затемненный зал и нашла Ноя у бара, тяжело привалившегося к колонне, в окружении народа и с коктейлем в руке. Я проскользнула между людьми и встала рядом с ним.

– Это я. Можно тебя на минутку?

Мы отошли от толпы. Ноя покачивало, и мне пришлось поддерживать его.

– Ты пьян.

– Можно ли меня в этом винить?

– Сейчас подадут ужин, – сказала я, наблюдая за небольшой армией официантов, вышедших подать тарелки с цыпленком, стейком и вегетарианской пастой. – Тебе нужно поесть, а потом… мне кажется, нам стоит уйти.

– Я не буду есть перед всеми этими людьми, – мрачно отозвался Ной.

– Этими людьми? – я скрестила руки. – Ты про тех, с которыми только что разговаривал и смеялся? Разве они не твои друзья?

– И да, и нет, – Ной осушил бокал. – Мне нужно поговорить с Юрием, – он выдавил болезненную улыбку. – И мы еще не потанцевали.

– Вряд ли у тебя получится это сделать, если ты продолжишь напиваться.

– Знаю, – Ной потер переносицу. – Я будто на круизном лайнере. Пол под ногами качается, и меня тошнит.

Я придвинулась к нему.

– Тебе нравится происходящее? Это то, чего ты действительно хочешь?

– Всего один вечер. Один раз, чтобы доказать, что я не пропащий человек, вот и все. Я вернусь.

Я закусила губу.

– Пожалуйста, Шарлотта, – он сжал мою руку. – Такое ощущение, словно все, что я оставил позади, все это время было у меня под носом. И ждало меня. Ничего не кончено.

В его голосе слышалась тоска по утраченному, и моя душа болела за него. Я кивнула, но тут же опомнилась.

– Хорошо, но только при одном условии. Ты не оставишь меня больше наедине с Диконом.

– Он пристает к тебе? Дикон назойливый и наглый, но никогда не заходил слишком далеко.

– Просто пообещай мне.

– Все что угодно, детка. Давай вернемся за стол, – Ной сделал шаг и остановился. – Подожди. Возьмешь мне минеральную воду с лаймом? Пусть ее нальют в высокий бокал, чтобы казалось, что я пью джин-тоник.

Я взяла ему минералку, и мы прошли к нашему столу. Остальные уже приступили к трапезе. Юрий Козлов тоже вернулся и наблюдал за Ноем с необычным выражением в голубых глазах: одновременно печальным и радостным. Он поймал мой взгляд и тепло улыбнулся. Мне нравился этот пожилой мужчина. Ной был прав: он напоминал мне Люсьена. Жаль только, что он перебрал. Все были пьяны, но продолжали пить, включая Дикона. Его глаза, как ни странно, не мутнели от спиртного. Я ощущала его взгляд на себе.

У Ноя на ужин был стейк, у меня цыпленок. Нарезка мяса давалась Ною нелегко, но я не посмела предложить свою помощь, и в результате он съел всего пару кусочков.

Я чувствовала, что остальные смотрят на него, жалеют его, но не из-за слепоты. Думаю, если бы среди нас был еще один слепой, они относились бы к нему как к любому другому. Но Ной был другим. Когда-то он был одним из них, а теперь он калека. Наглядный пример той цены, которую они все могут заплатить при следующем прыжке, нырянии или спуске со склона. Возможно, их участь будет хуже. Ной был изгоем. Они никогда не примут его. Не из-за слепоты, а потому, что когда-то он не был слепым.

Чувствовал ли это Ной? Наверное, да. От его внимания редко что ускользало. Когда Полли передавала по кругу фляжку, он отставил свой бокал с минералкой и сделал долгий глоток спиртного.

Официанты убрали тарелки со стола, и я, извинившись, отошла в дамскую комнату. Мне не хотелось оставлять Ноя, но было невыносимо видеть, как он мучает сам себя.

Я покинула банкетный зал и прошла по тихому коридору с плюшевыми диванчиками и стенами, украшенными картинами в позолоченных рамах. В уборной я оглядела себя в зеркале: все ли в порядке?

Вслед за мной вошли три девушки в дизайнерских платьях. Их громкая речь резала уши. Они столпились у зеркал и сплетничали, поправляя макияж.

– О, привет, ты ведь с Ноем Лейком? – спросила одна из них, встретив в зеркале мой взгляд. – Его помощница?

– Я Шарлотта…

– Он совершенно слеп? Поверить не могу, – влезла в разговор другая, убирая локон золотисто-каштановых волос в высокую прическу. – Ты его раньше не знала, но он был легендой, – сказала она мне. – Легендой.

– Ты видела его больничные фотки? – спросила брюнетка. – Боже, это кошмар! Какая жалость.

– Зачем он пришел? – поинтересовалась блондинка. – Я про смотровую площадку. Что он будет там делать? А в зале будет слайд-шоу. Для него всегда выбирают самые яркие моменты. Для слайд-шоу, – повторила она и красноречиво выпучила глаза. – Бедняга. Кто его пригласил?

– Дикон, – выдавила я.

– Так и думала, – скривилась брюнетка.

Другие две девушки обменялись взглядами. Пробормотав слова вежливости, троица удалилась. Я вцепилась в раковину. «Слайд-шоу». Дикон наверняка знал. Он пытается унизить Ноя? Бессмыслица какая-то.

Из кабинки за моей спиной вышла еще одна девушка – высокая, потрясающей красоты блондинка в фиолетово-голубом платье, скорее всего, модель. Она вела себя так тихо, что я даже не заметила ее присутствия. Я сразу же узнала ее по фото из браузера. Валентина Пакет, бывшая девушка Ноя.

Мы обменялись полуулыбками. Она помыла руки и царственно вышла в облаке духов «Шанель номер пять». У нее были длинные ноги с бронзовым загаром. Я подождала еще минуту, давая ей время удалиться, а затем пошла искать Ноя.

Проходя мимо мужской уборной, я услышала голос Ноя и отвечающего ему Дикона. Ной охрип. Возможно, его рвало, и Дикон, как хороший приятель, помогал ему. Я стояла снаружи, медленно закипая от злости. Меня разрывали противоречивые чувства: хотелось и поддержать Ноя, и вытащить его из этого здания. В любом случае, оставлять его с Диконом я не собиралась, поэтому села на диванчик возле уборной.

Похоже, мужской туалет был таким же просторным, как и женский, а Дикон и Ной стояли у раковины возле двери, так как я могла слышать каждое их слово.

– Видел Мону? – Дикон фыркнул от смеха. – Ха! О чем это я? Конечно же, не видел. Жаль. Она сегодня хороша. А еще я минуту назад видел Валентину. Черт возьми, поверить не могу, что ты не завязал с ней серьезных отношений. Ведь она сама этого хотела! Зря ты это. Я бы отдал левое яйцо за нее, а ты просто взял и ушел.

– Дикон, – устало сказал Ной. – У меня есть Шарлотта…

– Да-да, – странным тоном отозвался Дикон. – Интересный выбор. Похоже, ты сильно изменился.

Меня прошиб холодный пот.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Ной.

– Ой, да ладно тебе, Шарлотта очаровательна, но ты же помнишь Валентину? Или тебе нужно напомнить? Сногсшибательное тело, ноги от ушей… Черт, мне ли тебе об этом рассказывать? Ты сам прекрасно знаешь, о чем я.

Я ждала ответа Ноя, напрягшись всем телом. Ждала, что он велит Дикону заткнуться или ударит по его глупым уродским губам. Хотелось встать и бежать, но меня словно пригвоздило к месту. Затем Ной заговорил, и кровь заледенела в жилах.

– Я помню Валентину, – его голос звучал ужасно. – Но Шарлотта… Как она выглядит, Дикон? Я не вижу ее лица.

– Шарлотта? Хочешь, чтобы я ее описал?

– Я не вижу ее лица, – еле слышно повторил Ной. – И никогда не увижу.

– Она милая. Славная. Конфетка, но раньше ты не обратил бы на нее внимания.

– Не говори так. Я не… Не говори так.

Ной пробормотал что-то еще, чего я уже не слышала. Его слова заглушила стучащая в ушах кровь, но голос Дикона был громок и резок:

– Идем, дружище. Ты совсем расклеился. Давай вернемся за стол, и ты наконец поговоришь с Юрием. Чего ты хочешь? Писать для нас статьи? – он фальшиво рассмеялся. – Ты безнадежен. Пропащий случай, просто пропащий.

Я встала на дрожащие ноги, собираясь встретиться с ними лицом к лицу. Глаза жгли слезы. Ной стыдится меня? Или боится, что я не подхожу под его обычные стандарты? Внутренний голос подсказал мне, что это мои собственные комплексы, подпитанные разговором мужчин, но вопрос Ноя о моей внешности причинил мне боль.

Они вышли из уборной. Дикон поддерживал Ноя – тот выглядел уставшим и помятым. Я вздернула подбородок, готовясь к противостоянию. Сердце сжалось, когда Дикон посмотрел мне в лицо… и продолжил путь.

Глава 29

Ной

Дикон проводил меня до нашего стола, и Юрий решил, что настало время для разговора тет-а-тет. Однако он не был похож на псевдособеседование, каким, я полагал, он будет. Вместо этого Юрий посоветовал мне уйти не оглядываясь.

– Неужели мне нужно тебе это объяснять? – удивился он.

Его акцент усилился из-за водки, которой он на меня дышал. Юрий крепко держал меня рукой за шею, за что я был даже благодарен, так как пол норовил ускользнуть из-под ног.

– Я знаю, зачем ты здесь, и рад видеть тебя, bratishka, но чего ты хочешь? Торчать со мной в офисе? Проверяя чужие статьи, точно учитель контрольные? Нет, нет. Это не для тебя.

– Не знаю, чего я хотел, – пробормотал я. – Вернуться туда, где был раньше. Чтобы кто-то показал мне, как это сделать, или сказал, что стоит попробовать.

– Попробовать? – протянул Юрий и наконец освободил мою шею. – Снова прыгать, нырять и парить? Больше нет. Не здесь, – он поцокал языком. – Помнишь Лайла Бейкера? Он раздробил колено в Швейцарии и вернулся сюда. Герой в кресле-каталке. Все смеялись и хлопали, а спустя полгода он вернулся в Швейцарию покорять бесснежные горы. Все счастливы и продолжают заниматься своими делами.

Юрий рыгнул и сел на свой стул.

– Ты же чуть не умер, bratishka. Не мог ни видеть, ни ходить, ни говорить. Когда ты вернулся, другие не видели героя, который вскоре вернется в их ряды. Они видели твою слепоту. Видели опасность и цену, которую могут заплатить.

Его слова впивались в меня, точно зубы.

– И что же мне делать?

– Я уже давно говорил, что ты можешь больше. Писать. Ты можешь рассказать свою историю.

– Мне не о чем рассказывать, – прошептал я. – Я вижу тьму, Юрий. Пустоту.

– Слова идут отсюда, – он похлопал меня по груди. – У тебя тут пусто? Или нет?

Я подумал о своей нелепой попытке написать что-то на печатной машинке. Слова испарялись сразу же после нажатий на клавиши. Однако я сел писать о Мачу-Пикчу, а воспоминание привело меня к мыслям о Шарлотте, поскольку мое сердце не пустовало. Оно было наполнено ею.

– Да, – сказал Юрий, словно я озвучил свои мысли. Может, я так и сделал, будучи пьяным. – Она прекрасна. Ее глаза… они полны любви, когда обращены на тебя.

Он ответил на вопрос, который я спьяну задал Дикону, пытаясь выразить словами острое желание увидеть Шарлотту. Увидеть в ее глазах чувства, которые она испытывает ко мне. Я нуждался в этом, как когда-то – в адреналине. И в шумном банкетном зале я вдруг осознал, что важнее всего на свете найти ее и сказать ей о том, что она для меня значит. Что я влюбился в нее. Что я люблю ее.

«Я люблю Шарлотту», – понял я и почувствовал упоение, которое, как думал, утратил навсегда.

– Спасибо, Юрий, – поблагодарил я его. – Спасибо. Мне пора.

– Да, тебе пора.

– Где она?

– Не здесь. Может… она уже ушла?

– Неудивительно, – я похлопал Юрия по спине и с трудом надел пиджак. Мне предстоял сложный путь назад.

Я на ощупь шел сквозь непроходимый лабиринт из столов и стульев и, лишь выйдя на открытое пространство, осознал, что забыл свою чертову трость. Слишком поздно. Я как идиот оставил ее под столом.

В голову пришла еще одна мысль – тщетность моих усилий. Да, я вышел из банкетного зала, но что дальше? Я понятия не имел, где нахожусь и где расположены лифты. Меня окружали шум и звон бокалов, задевали мимо проходящие гости. Я потерялся без Шарлотты и трости, органы чувств притупило спиртное, которое я пил, чтобы унять боль. Весь этот вечер был сплошной болью. Нужно было послушать Шарлотту, но я пытался ухватиться за то, что ускользнуло меж пальцев в тот миг, когда голова ударилась о камни.

В банкетном зале заиграла «Time of Your Life» группы Green Day, и мне вспомнилось второе название этой песни: «Good Riddance»[40].

– Скатертью дорога. Вот уж точно, – проворчал я.

Время от времени раздавались коллективные радостные крики. Наверное, началось слайд-шоу. Кожа горела от стыда, и я сделал несколько неверных шагов вперед. Жгучее чувство унижения уступало лишь ужасной дезориентации. Я слишком много выпил. Я опьянел от первого бокала и потерял счет, сколько всего их было. Привычная тьма пульсировала, дергалась и пыталась утащить меня куда-то, точно черный ледяной поток.

Я нашарил стену рядом с колонной. Привалился к ней и опустился на корточки, свесив руки с коленей. В конце концов, кто-нибудь подойдет ко мне. «Шарлотта найдет меня. Мне так жаль…»

Меня действительно нашли, но не она.

– Боже мой, Лейк! Ты тут сам с собой в «Лимбо» играешь? Как далеко прошел?

Дикон. В его голосе звучала смесь отвращения и триумфа. Он подхватил меня под руки и рывком поднял на ноги.

– Мне нужно найти Шарлотту, – сказал я, пошатываясь во мраке. Как кромешная тьма могла вращаться, было выше моего понимания. – Помоги мне найти Шарлотту.

– Конечно, приятель. Хочешь глоток?

Он сунул мне под нос жутко воняющий виски.

– Черт, Дикон. Я достаточно пьян. Просто помоги мне. Ты видишь ее?

– Вроде нет. Может, она на смотровой площадке? С радостью отведу тебя туда.

Что-то в его голосе подсказывало, что его слова – полная или частичная ложь, но выбора у меня не было. Я не мог сидеть на чертовом полу всю ночь. Я принял его помощь и дал ему отвести меня сначала к лифтам, а потом на смотровую площадку. Я был здесь несколько лет назад, поэтому смутно представлял себе обстановку. На крытой галерее вживую играли джаз, но Дикон вывел меня на улицу. Порыв ветра приятно охладил пылающую от выпитого кожу.

В груди сжалась боль при мысли о Шарлотте, бродящей в одиночестве под звездным небом города под живую музыку… «Прости, детка… Я так хочу с тобой потанцевать… Очень хочу…»

– Ты видишь ее?

Никакого ответа.

– Дикон? – внезапно я понял, что он ушел. Какого черта?

Послышался стук каблучков. Звук приблизился и оборвался. Женщина.

– Шарлотта?..

Ноздри заполнил аромат «Шанель номер пять». Его любят многие девушки, но когда-то я ощущал его на Валентине, и в голове началось мое собственное слайд-шоу: мы с ней в разных гостиничных номерах, в разных позах, с разными городскими видами из окон спален.

– Привет, Ной, – сказала она с явным, но чарующим акцентом, таким, каким я его помнил. – Я скучала по тебе.

Глава 30

Шарлотта

Дикон вывел Ноя из уборной и отвел в банкетный зал. Я стояла и смотрела им вслед, не зная, что делать. Ноги словно приросли к полу. Я опустилась на диван возле мужского туалета и потерянно просидела на нем не меньше десяти минут.

Когда я, в конце концов, вернулась к столу, Ноя в зале уже не было. Как и Дикона. Остальные смотрели слайд-шоу, бросая на меня взгляды, в которых читались смущение и жалость.

Я закрыла им обзор, скрестив руки на груди.

– Где Ной?

Логан ткнул пальцем в потолок.

– Видел, как Дикон повел его на смотровую площадку.

Я подошла к своему стулу за накидкой, и Юрий Козлов указал мне на пустующее рядом с ним место Ноя. Когда я заняла его, мужчина наклонился ко мне, обдавая меня перегаром из водки.

– Ты читала Шекспира, devochka? – спросил он с сильным акцентом. – «Отелло»?

– Давно, но читала.

– Яго притворялся ему другом, но оказался зеленоглазым чудовищем. Он наполнил сердце Отелло ревностью, чтобы увидеть, как могущественный полководец падет. И как все закончилось?

– Плохо, – пробормотала я. Желудок свело, во рту появился кисловатый привкус. – Очень плохо.

– На твоем месте, – произнес Юрий так, чтобы другие его не услышали, – я бежал бы от Дикона Маккормика и «Планеты Х» без оглядки вместе с Ноем.

– Да, так и стоит сделать.

Я поцеловала его в красную щеку и встала. Покинула зал, прошла к лифтам и поднялась на восемьдесят шестой этаж.

Как только двери открылись, я услышала живую музыку: играла джазовая мелодия. Внизу океаном огней раскинулся город.

Я пересекла галерею: крытое помещение с высокими окнами по центру смотровой площадки. Музицировало маленькое трио: кларнет, барабан и саксофон, несколько пар танцевали медленный танец. Глаза защипало от слез, и огни размылись в золотисто-белые лужицы. Я вышла на улицу, и ветер, хлесткий на такой высоте, осушил мои слезы.

Я медленно пошла по периметру, и взгляд выхватил фиолетово-голубое платье рядом с черным смокингом. Ной стоял у стены, к нему прижималась Валентина Пакет. Он держал ее за запястья. На мгновенье мне показалось, что он отталкивает ее. Сердце дрогнуло и разорвалось на части, когда девушка без единого возражения с его стороны положила ладони ему на грудь. Ной что-то говорил, но я не слышала из-за музыки. Между ними чувствовалась особая близость, которая возникает, когда тела привыкли касаться друг друга.

Развернувшись, я побрела обратно. Ноги ослабли, меня потрясывало. Я готова была рассыпаться на миллион крохотных осколков. В коридоре, ведущем в банкетный зал, я встретила Дикона. Он будто ждал меня. Оттолкнувшись от стены, он загородил мне путь.

– Мне нужно с тобой поговорить, – он взял меня за руку.

Я вырвала ее из его захвата.

– Не трогай меня!

– Пожалуйста, поговори со мной.

– Мне нечего тебе сказать. И ты сошел с ума, если думаешь, что я пойду с тобой.

Я вошла в банкетный зал и направилась к нашему столу за сумочкой.

Раздались радостные крики. Слайд-шоу еще не закончилось. Самые ценные воспоминания за год, самые невероятные трюки и самые экзотичные места мелькали на экране один за другим.

Я оглядела сидящих за столом. Все собрались посмотреть шоу или слишком напились, чтобы делать что-то другое.

– Скажите Ною, что я ушла, – произнесла я, надеясь, что звучу гораздо спокойнее и собраннее, чем ощущаю себя.

Логан сонно моргнул.

– Ты уходишь? Разве ты не помощница Ноя?

Полли закатила глаза:

– Она его девушка.

Внутри меня что-то дрогнуло. Разбросанные кусочки пазла соединились в нужном порядке. Я снова стала единым целым.

– Я скрипачка, – тихо сказала я и уже громче добавила: – Я скрипачка.

Все непонимающе захлопали глазами.

– Повтори?

Я не стала отвечать. Я ничего им не должна. Развернувшись на каблуках, я пересекла банкетный зал и пошла к лифтам. Нажала на кнопку вызова, не позволяя себе ни чувствовать, ни мыслить до возвращения в свою комнату в таунхаусе. Хотя бы до такси, потому что до дома я вряд ли продержусь.

В ожидании я скользила взглядом по коридору, пытаясь занять глаза и вытеснить образ Ноя и Валентины из головы.

Двери пустого лифта открылись. Я шагнула внутрь и краем глаза уловила пятно медного цвета. Запах виски окутал меня, а затем ладонь втолкнула прямо в кабину. Дикон загородил выход, и двери закрылись за его спиной.

Глава 31

Ной

Валентина прижалась ко мне, и я уперся спиной в бетонную стену. Ее ладони легли мне на щеки, теплое дыхание коснулось лица, а потом нежные губы накрыли мои в настойчивом поцелуе.

У нее был не тот запах и не тот вкус. Все в ней было не то и в то же время очень знакомо. Я двигался словно в замедленной съемке. Обхватил ее запястья, чтобы оттолкнуть, но тут ее пальцы в моих волосах нашли рельефные шрамы.

Вздрогнув, Валентина вскрикнула. «Шарлотта никогда бы так не сделала, – подумал я вяло. – Никогда…»

– Вал, нет, – я пытался оттолкнуть ее, но мне не хватало сил. Я чувствовал себя выжатым как лимон и бесформенным как желе. Прислонившись к стене, я просто держал Валентину за руки, пока она не положила их мне на грудь. – Ты должна уйти. Оставь меня. Нельзя, чтобы Шарлотта увидела…

– Шарлотта? – Валентина отпрянула. – Дикон сказал, что она просто твоя помощница, – короткая пауза. – Он солгал?

– Да, солгал, – я закрыл глаза, но разве это имело значение? – Ты видишь ее? – боже, она видела наш поцелуй? Дикон подстроил все это?

– Ее здесь нет.

Я помотал головой, пытаясь подумать.

– Это Дикон. Он глумится надо мной.

– Думаю, ты прав, – тихо согласилась Валентина. – Он сказал, что ты хочешь увидеться со мной. Что ты скучаешь по мне и… хочешь начать все сначала.

Ложь. Сплошная ложь.

– Что еще он тебе сказал? Где он?

От отвратительного, мерзкого предчувствия скрутило внутренности. Я чувствовал себя виноватым за боль в голосе Вал, но за Шарлотту я испытывал страх, близкий к панике. Я ругнулся на себя за количество выпитого. Мне нужна была ясная голова, но я не мог сейчас мыслить, не мог понять, что задумал Дикон. «Ты не оставишь меня больше с Диконом наедине», – заставила меня пообещать Шарлотта.

– Боже, помоги мне, Вал. Помоги найти Шарлотту. Происходит что-то плохое.

– Да, держись, – она подала мне руку, жилистую, в отличие от мягкой руки Шарлотты.

Валентина шла слишком быстро для моего пьяного состояния, и в то же время недостаточно торопливо.

В тишине лифта я почти физически ощущал тяжесть ее рухнувших надежд. Она всегда хотела большего от меня, когда мы были вместе, а я всегда был одной ногой за дверью.

– Вал, я знаю, я закончил наши отношения… плохо.

– Ты их не закончил, – ответила она. Никаких обвинений, но ее голос пронизывала старая боль. – Ты просто… перестал общаться со мной. А после Акапулько ты исчез.

Боже, неужели так все и было? Я сделал это? Так же Кит поступил с Шарлоттой. Меня замутило. Я еще никогда не чувствовал себя таким потерянным, брошенным на произвол судьбы во мраке, без Шарлотты, за которую можно держаться.

– Мне очень жаль, Вал. Прости меня.

– Все нормально, – в ее голосе слышалась улыбка. – Сейчас не лучшие обстоятельства, но мне приятно видеть, что ты любишь кого-то.

Люблю, да поможет мне бог. Люблю. Я люблю Шарлотту, но еще ни разу не сказал ей об этом.

Двери наконец открылись, и Валентина проводила меня в банкетный зал.

– Ее здесь нет, – сказала она.

– Дикон?

– Его я тоже не вижу.

О боже!

– Вниз. Наверное, Шарлотта ушла, – я надеялся на это. Хотел верить, что сейчас она сидит в такси. Ненавидит меня, но находится в безопасности. «Пожалуйста, – взмолился я, когда Вал повела меня обратно к лифтам. – Все что угодно. Я сделаю все что угодно, лишь бы ей ничего не грозило».

Казалось, мы ждали лифта целую вечность.

– Похоже, он застрял, – проговорила Валентина.

В этот момент включилась сигнализация, громкий несмолкающий звон, идущий из лифтовой шахты. Я весь заледенел.

– Шарлотта.

Глава 32

Шарлотта

– Нет, нет, нет! – закричала я. – Этого не будет, Дикон! Нет!

– Шарлотта, успокойся, – он хлопнул ладонью по кнопке аварийной остановки и вытянул руки в успокаивающей манере, словно загнать женщину в ловушку лифта – совершенно нормально и я паникую без причины. – Я просто хочу с тобой поговорить. Вот и все.

– Лжец, – сердце колотилось о ребра с такой силой, что чуть не выскакивало из грудной клетки. – Ты мог поговорить со мной снаружи. А не преследовать… не загонять в угол…

Дикон возвышался надо мной, как и большинство людей, блокируя двери, и был пьян. Гораздо пьянее, чем мне казалось раньше. Его щеки покраснели, глаза блестели, но в то же время были затуманены. Самодовольная улыбка и смех уступили место ленивой и хищной ухмылке, от которой кровь стыла в жилах.

– Ты не стала бы говорить со мной там, – ответил он. – Но так даже лучше. Тут тише. И никого рядом нет.

Он шагнул вперед, и я отшатнулась назад, уткнувшись спиной в стену.

– Тут есть камеры наблюдения, – я словно щитом прикрывалась сумочкой, которую судорожно прижимала к груди. Голос дрожал так же сильно, как руки. – Охрана наблюдает за нами. Обязана.

– Ну и пусть смотрят, – придвинулся Дикон. – Мы ведь просто говорим. Это все, что мне нужно, – поговорить.

– Мне не о чем с тобой разговаривать. Если только о том, что если ты действительно друг Ноя, то немедленно откроешь эту дверь. Сейчас же.

– Друг Ноя, – фыркнул Дикон. – Таков был мой титул: друг Ноя. Практически мое второе имя, и ты хочешь вернуть меня к этому? Хрена с два, милая моя. Этому не бывать.

– Дикон…

– Рядом с ним все остальные становились невидимыми. Я становился невидимкой. Для руководства «Планеты Х», которое всегда отдавало лучшие задания ему, для женщин… для Валентины. Я встретил ее первым, ты это знала? Она должна была стать моей, но нет… Один взгляд на Ноя – и все. Он даже не любил ее. Я бы любил. Я бы любил…

Он сделал еще шаг ко мне, и я кинулась к панели с кнопками. Дикон рукой перегородил мне путь, прижав меня к стене. Меня обдало его влажным вонючим дыханием.

– Дикон, я закричу…

Сработала система сигнализации; она звенела снова и снова. Наверное, лифт слишком долго стоял на месте. Дикон даже не отреагировал на это. Он наклонился ко мне и потерся носом о мою щеку. Я скривилась от отвращения.

– Я думал, это противное чувство осталось в прошлом. Думал, станет легче, если я приведу его сюда и покажу всем… Понимаешь? О, всемогущий пал. Но нет, это скверное чувство еще со мной, Шарлотта. Я знаю, что он весь в уродливых шрамах и не увидит, какими глазами ты смотришь на него, но ты все равно его любишь.

Дикон ласково погладил мою щеку, а потом больно сжал мое лицо пальцами.

– Вот что я думаю, Шарлотта. Вдруг это чувство пройдет, если я поцелую тебя? Если я отведаю того, чем обладает он, то перестану наконец чувствовать себя так отвратно?

Дикон подался вперед, и я не сопротивлялась, так как открыла сумочку и схватила маленький перцовый баллончик, который Ава дала мне перед отъездом в Коннектикут.

Как только губы Дикона коснулись моих, я ударила его коленом между ног. Не сильно, но это отвлекло его, и он отодвинулся. Тогда я вскинула руку, зажмурилась и нажала на клапан – всего на миг, так как кабина лифта слишком маленькая.

Нос тут же защипало, глаза заслезились даже под прикрытыми веками. Зато Дикон отпрянул, сдавленно вскрикнув, и зашелся таким сильным кашлем, будто собрался выплюнуть свои легкие. Сигнализация все не умолкала…

Усиленно моргая, я прошла по стене к панели с кнопками. Дикон упал на четвереньки. Его лицо побагровело, из глаз потоком текли слезы, тело содрогалось от кашля.

Я ткнула на кнопку открытия дверей, покашливая. В кабине висела легкая перцовая дымка. Двери разъехались в стороны, и я вывалилась в коридор прямо в руки Ноя.

– Шарлотта, – закричал он, держа меня за плечи. – Ты в порядке? Что за?.. Перцовый баллончик?

– Да, – выдохнула я. – Дикон…

Ной мгновенно все понял. Его лицо исказила гримаса боли, которая сразу сменилось яростью.

В коридоре собралась целая толпа любопытных глаз. Дикон наполовину выполз из лифта и уселся в дверях. Те все пытались закрыться, но снова и снова открывались. Дикон кашлял и заливался слезами. Ной двинулся к нему, руководствуясь звуками и вонью спиртного. Он нагнулся над другом, схватил его за лацканы пиджака, вздернул вверх и припечатал к стене.

– Что ты с ней сделал? – взревел Ной. – Что ты с ней сделал?

Веки Дикона были зажмурены, багровая кожа залита слезами, он смеялся и кашлял одновременно.

– Я просто хотел попробовать ее, приятель, – хихикнул он. – И оказался прав. Милая Шарлотта такая сладкая…

Ной выругался и вжал Дикона в стену, стиснув левой рукой его подбородок, чтобы правой размахнуться и ударить прямо по лицу. Собравшаяся толпа издала коллективный «ох!», кто-то захихикал.

– Ной, прекрати! – я бросилась к нему и схватила за руки. – Пожалуйста!

Я оттащила его в сторону, и Дикон плюхнулся на пол.

– А мамочка не учила тебя… никогда не бить… слепого? – хрипло засмеялся Дикон.

Ной стоял над другом, сжав руки в кулаки.

– Я убью тебя. Клянусь богом, убью…

Я не выпускала его руки.

– Он ничего мне не сделал, Ной. Я в порядке.

Дикон насмешливо фыркнул и закашлялся.

– Убьешь меня. Из-за женщины? Или ради шоу? Тебя всегда заботил лишь один человек: Ной, мать его, Лейк. Легенда. Ха! Посмотри на себя.

На шее Ноя пульсировала вена.

Послышались шаги охранников, спешивших к нам по коридору. Дикон снова скрипуче засмеялся.

– Как тебе смотровая площадка, дружище? Как слайд-шоу? Все понравилось? Я знал, что ты не сможешь отказаться от этого. Какая жалость, что ты слеп, Лейк. Не видишь, бедный, как все жалеют тебя. Ты – посмешище, вот кто ты теперь. Гребаное посмешище.

Столпившиеся вокруг люди притихли. Я была уверена, что Ной набросится на Дикона и жестоко изобьет его, но он лишь с отвращением покачал головой и повернулся ко мне.

– Он сделал тебе больно? Скажи мне правду.

– Нет, – вся боль внутри меня. – Я хочу уйти отсюда. Мы можем уйти, пожалуйста?

Ной кивнул и взял меня за руку, но его прикосновение ощущалось иначе. Один вечер, но все изменилось.

Глава 33

Шарлотта

Охранники увели Дикона и задали мне тонну вопросов. Не помню, что я на них ответила. Мне пришлось написать на него заявление: обвинить в угрозе изнасилования и незаконном лишении свободы. Я не желала делать этого. Мне хотелось упасть в постель, проспать сто лет и проснуться в солнечный день, чтобы этот вечер остался в памяти лишь смутным воспоминанием. Но, возможно, я была не первой и не последней жертвой Дикона. Только по этой причине я поехала в полицейское управление и заполнила нужные бумаги. Ной был со мной и ничего не говорил.

После того как рапорт был составлен и все документы подписаны, мы вернулись в таунхаус на такси. Дверь я открыла около четырех часов утра, но закрыть ее не успела – к дому подъехало еще одно такси, и из него вышла Валентина, красивая и элегантная даже в столь ранний час. Она попросила водителя подождать и быстро поднялась по ступенькам, держа в руках трость и солнцезащитные очки.

– Прощу прощения за свой приезд. Подумала, что это понадобится Ною.

Я перевела на него неуверенный взгляд. Он уже поднимался к себе.

– Все нормально. Я не хочу вас беспокоить. Передай ему… – Валентина покачала головой. – Не знаю, что сказать.

– Я тоже.

– Я поцеловала его, – избегая моего взгляда, призналась она. – Дикон сказал, что Ной хочет встретиться со мной, хочет помириться. Поэтому я согласилась подняться на смотровую площадку.

Я скрестила руки. Ее слова ранили, впиваясь в сердце острыми иглами.

– Он не ответил на поцелуй, – поспешно добавила Валентина. Ее губы изогнулись в печальной улыбке. – Ной никогда не любил меня, но я все равно лелеяла надежду. И мне сложно расстаться с ней, – она подняла на меня взгляд и пристально посмотрела в глаза. – Я не должна была верить Дикону, но мне хотелось поверить. Понимаешь?

– Понимаю, – и это было правдой, только мне от этого было не легче.

Валентина кивнула, все с той же грустной улыбкой на красивом лице.

– Хорошо. Спокойной ночи, Шарлотта.

Я проводила ее взглядом. Она села в такси и уехала. Я закрыла и заперла дверь.

Ной был наверху, на третьем этаже. Я нашла его в гардеробной, кидающим одежду в открытый чемодан на колесиках.

– Приезжала Валентина. Привезла тебе трость и очки, – медленно произнесла я, не вполне осознавая, что вижу.

– Она рассказала тебе о случившемся? – спросил Ной, бросив в чемодан пиджак.

– Она сказала, что поцеловала тебя.

– Да, поцеловала. Я оттолкнул ее, но что с того? Сам знаю, как жалко это звучит, – Ной остановился и повернулся ко мне. – Ты не видела этого?

– Нет. Дикон неплохо все устроил. Я видела вас… вдвоем, – мне вдруг стало холодно, и я обняла себя за плечи. – Ной, что ты делаешь?

Стоя на коленях возле чемодана, он пытался нашарить молнию.

– То, что должен был сделать сразу, как только понял, насколько ты мне небезразлична. В ту же секунду, как что-то почувствовал к тебе. Я должен был сразу же уйти.

– Ты… уходишь?

Ной уронил руки на колени и поднял голову. Его лицо искажало страдание, глаза блестели от слез. Но он не говорил или не мог говорить. Он поднялся, подхватил чемодан и забросил его на кровать. Нашел сложенную трость с очками и кинул их внутрь.

– Поговори со мной, – прошептала я. – Почему ты молчишь?

– Потому что я настолько противен себе, что не могу… – Ной зарылся пальцами в волосы. – Когда я думаю о произошедшем… О том, что чуть не случилось с тобой… А если бы он тронул тебя? Боже, Шарлотта… Если бы причинил тебе боль? Меня тошнит от одной мысли об этом. Я в этом виноват, я это допустил.

– Это Дикон виноват. Ты не можешь винить себя…

– Разве? – он посмеялся коротко и резко. – Ты просила не оставлять тебя с ним наедине. Заставила меня это пообещать, и что же я сделал? Напился и оставил тебя с ним. Чтобы он втолкнул тебя в лифт и попытался… – Ной оборвал себя и покачал головой с гримасой боли на лице. – Я задыхаюсь, думая о том, что могло произойти. И главное, почему? Потому что я думал только о себе! Мне хотелось доказать, что я могу работать на «Планету Х» и делать вид, будто ничего не изменилось, когда изменилось абсолютно все. Моя прошлая жизнь канула в Лету, и пока я не научусь с этим жить, тебе будет грозить подобное дерьмо. Больше и еще больше боли. Я буду вываливать ее на тебя снова и снова.

От страха меня пробила дрожь. Куда его слова нас заведут?

– Нет, это неправда…

– Неужели? Моя поездка на метро… – Ной зажмурился. – Я все еще слышу твои рыдания, боль в твоем голосе, страх за меня, потому что я эгоистичный и безрассудный кретин. Это я довел тебя до слез, Шарлотта. Я! А ограбление? Из-за меня ты потеряла скрипку. И теперь этот вечер. О боже. Этот вечер…

– Ной…

– Мне необязательно было проходить через это жуткое унижение, чтобы понять, что я не смогу вернуться в «Планету Х». Ты это знала. Ты сказала мне об этом, но я тебя не послушал. В глубине души я тоже это знал. Меня ждало не прошлое, а крушение надежд, злость и ярость, – он зло дернул ярлычок молнии, закрывая чемодан. – Я должен уйти. Должен понять, как мне отпустить свою прошлую жизнь, и должен сделать это самостоятельно. Я не могу все время опираться на тебя, обременять тебя и продолжать причинять тебе боль. Не могу.

Ной повернулся ко мне, взял меня за плечи и напряженно посмотрел в лицо.

– Единственное, что сейчас имеет значение, – твое прослушивание. Для гастрольного оркестра. Ты получишь в нем место, Шарлотта. Иди и возьми его. Займи его, поскольку оно твое, и ты это знаешь.

Ной выпустил меня и зашарил рукой в поисках чемодана. Нашел и поднял его за ручку. Потому что действительно уходил. Я не могла и не хотела в это верить.

– Ной, что ты собираешься делать? Куда пойдешь?

– Я вызвал такси. Сначала поеду в Коннектикут. После? Не знаю, а если бы знал, то не сказал бы тебе.

Он замер, на его скулах заиграли желваки, голос охрип.

– Знаю, это больно. Боже, поверь, я это знаю. Сердце готово взорваться от боли, которую я тебе причиняю, но так будет лучше. Ты этого пока просто не понимаешь. Я должен уйти и стать достойным тебя, Шарлотта. Я готов пройти ад, если только так смогу быть с тобой, если только так смогу заслужить место возле тебя.

Я смотрела на него и не находила слов для ответа.

– Я не знаю, что должна сказать или сделать. Попрощаться? Должна дать тебе уйти? Нет, – я загородила собой чемодан. – Я знаю, что должна пойти на прослушивание. Чувствую, что этот тур меня ждет. Но как мне оставить тебя? Я думала… – слезы наконец пробились сквозь потрясение. – Я думала, ты поедешь со мной.

На этот раз Ной обнял меня. Его руки обвили меня, губы коснулись щеки, и я услышала его шепот.

– Я найду тебя, Шарлотта. Вернусь к тебе мужчиной, который заслуживает тебя. Настоящим человеком, а не калекой. Не прощайся со мной. Жди меня. Пожалуйста. Больше я тебя ни о чем и никогда не попрошу. Жди меня. Верь мне, и я вернусь к тебе. Клянусь. Хорошо?

– Нет, – я вцепилась в него, – я не могу…

Он взял в руки мое мокрое от слез лицо, его ореховые глаза сияли.

– Я люблю тебя, Шарлотта, – надломлено сказал он. – Люблю больше, чем себя, и только поэтому мне хватит духу выйти сейчас за дверь.

Я закрыла глаза, ощущая его губы на своих губах. Он обнимал меня, и я чувствовала исходящую от него боль. Ной порывисто поцеловал меня, а потом отстранился. С его губ сорвался короткий болезненный стон. Руки отпустили меня.

Я долгое время не открывала глаз, видя только тьму. Когда я их открыла, дом был пуст. Ной ушел.

Глава 34

Шарлотта

– Готова? – спросила Мелани.

– Не знаю, – ответила я, и это была правда. Казалось, желудок хочет выбраться через горло, по коже бегали мурашки. – Я напугана и в то же время спокойна. Как это возможно?

– Ты напугана, потому что тебе предстоит это сделать, а спокойна, потому что это неизбежно.

Я благодарно сжала ее ладонь.

Вестибюль концертного зала имени Элис Тулли в Линкольн-центре был забит надеющимися на успех скрипачами, но я также заметила несколько музыкантов с большими футлярами для виолончелей и контрабасов. Это место должно было нервировать меня, ведь именно тут Кит со своим квартетом проводил прослушивание. Мое последнее до сегодняшнего дня. Однако Кит, его ложь и предательство были невероятно далеки и не касались моей души.

– Как скрипка? – спросила подруга. – Бен обещал, что звучание будет сносным.

– Хорошая, но ощущения странные. Всю неделю мне чудилось, что я играю на украденном инструменте.

– Кстати об этом, от полиции нет вестей?

– Моя скрипка пропала, но я не ожидала вернуть ее.

Мы замолчали, так как в вестибюль вышел молодой мужчина в очках, облегающем свитере и клетчатых брюках.

– Грегори Картер?

Преисполненный надежд скрипач поднялся и последовал за мужчиной за кулисы.

– Картер. Скоро твоя очередь, – заметила Мелани. Она оглядела меня с ног до головы. – Хорошо выглядишь. Действительно хорошо. Словно повзрослела на десять лет.

– По-твоему, это комплимент? – усмехнулась я.

– Я имела в виду не лицо, а глаза. Ты обрела мудрость, подруга.

– Не чувствую этого, – я опустила взгляд на руки. – Я скучаю по нему. Сильно скучаю, Мел.

Она поджала губы.

– Он все еще в Коннектикуте?

– Не знаю, наверное. Я понятия не имею, где он и чем занимается…

– Он хочет, чтобы ты прошла прослушивание, – мягко напомнила Мелани, – потому что знает: так будет лучше для тебя.

Я смахнула слезы.

– Знаю, и это правда. Но лучше всего мне будет с ним, хотя он и не осознает этого. Во всяком случае, пока.

– Дай ему время.

Я поерзала на стуле и огляделась.

– Не представляю, чего ждать от себя, когда меня вызовут. Не знаю, что случится, когда буду играть. Я могу выступить превосходно или разрыдаться как дура. Если я справлюсь, то будет ли этого достаточно, чтобы получить место в оркестре? Здесь полно талантов. Кто-нибудь из них будет лучше меня и уж точно более подготовленным.

Мелани издала долгий вздох, полный наигранного страдания.

– Я буду скучать по тебе, когда ты будешь гастролировать по Европе.

– Ага, как же, – фыркнула я. – Точно не соскучишься, когда я провалю это прослушивание и, став бездомной, перееду жить к тебе с Сашей.

Вернулся худощавый мужчина в клетчатых брюках.

– Шарлотта Конрой?

– Черт, – я поднялась, сжав в руке одолженную скрипку.

– Ни пуха ни пера, – Мелани показала мне большой палец.

Я кивнула и последовала за мужчиной.

Ради Ноя. Ради Криса. Ради себя.

* * *

На сцене поставили ширму, отгораживающую меня от зрительских мест, но я прошла достаточно прослушиваний, чтобы ясно представлять себе, что находится по ту сторону. Несколько руководителей – три или больше – сидят в середине ряда, перед ними установлен столик. Они уже просмотрели мою заявку с тремя музыкальными произведениями, которые я готова для них сыграть: Сибелиус, Мендельсон и Моцарт.

Молодой мужчина провел меня к стулу за ширмой.

– Сидеть необязательно, вы можете играть стоя, – сказал он с ярко выраженным немецким акцентом, по-доброму улыбаясь.

Говорить мне не разрешалось. Во избежание предвзятости руководители должны были знать только мое имя и ничего больше. Поэтому я кивнула и сделала успокаивающий вдох. После чего села на стул и достала из футляра свою одолженную скрипку, хорошую модель среднего уровня. Она больше подходила для студентов или непрофессиональных музыкантов. Качественный инструмент, но не классика. Достаточно ли будет ее звучания? Хороша ли будет моя игра?

– Шарлотта Конрой, – произнес женский голос из зала. Возможно, Сабины Гесслер, руководительницы венского гастрольного оркестра. – Каденцию Моцарта, будьте добры.

Я тяжело сглотнула. Разумеется, Моцарт. И не просто Моцарт, а каденция из концерта, в которой скрипач отрывается от оркестра и отдает музыке всю свою душу. Всю вспышку эмоций. Становится пульсирующим сердцем произведения.

Я приготовила смычок и, закрыв глаза, прислушалась к призрачному оркестру в своей голове. Коснулась смычком струн и испытала легкое любопытство: что же будет дальше? Я словно уже находилась вне тела, наблюдая за происходящим сверху.

Я начала играть. Со струн соскользнули первые ноты, и я пропала.

Ни один другой композитор не мог протянуть свою руку сквозь века и вырвать сердце из моей груди – это удавалось лишь Моцарту. Это было похоже на возвращение домой. Словно я вошла в дверь бозменского дома в Монтане и увидела свою семью вместе с Крисом, собравшуюся за столом в ожидании меня. Словно я что-то очень долго искала и наконец нашла. Я ощущала облегчение, надежду и любовь… Играла и видела внутренним взором красивое лицо Ноя, его незрячий, но прекрасный взгляд на своем подбородке. Играла, и все утраченное мной, вся моя музыка изливалась наружу, огибая боль и горе. Не смывая их, но очищая солеными слезами, обращая то, что жило внутри меня, потаенное и темное, в то, с чем я буду жить рука об руку.

Когда мелодия закончилась, я ощущала себя так, будто очнулась от многовекового сна или скинула тысячу фунтов. Я вновь могла вдохнуть полной грудью. Опустив скрипку со смычком, я потрясенно огляделась. Я начала играть сидя, а теперь стояла, хотя не помню, как поднялась. Щеки были влажными от слез, дыхание прерывалось.

Со стороны зала раздались шаги, и ширму внезапно убрали.

На меня смотрела женщина средних лет со светлыми волосами, одетая в изящный синий костюм. Сабина Гесслер, руководитель венского оркестра. Я узнала острый взгляд ее проницательных карих глаз с рекламной фотографии. Эти глаза покраснели, но сияли.

– Шарлотта Конрой, – произнесла она с акцентом.

– Да, – выдохнула я, шокированная тем, что по моим щекам снова потекли слезы. Их вызвали эмоции этой женщины, столь же сильные, как и мои. Они волнами исходили от нее.

– Senden Sie sie weg, – бросила она через плечо двум другим руководителям. Оба стояли, не отрывая от нас глаз. – Alle von ihnen.

Один начал возражать, но Сабина подняла руку, и он мгновенно замолчал.

– Знаешь, что я только что им сказала? – спросила она, подойдя ко мне ближе.

Я отрицательно покачала головой.

Женщина встала прямо передо мной и сжала мои плечи ладонями.

– Я сказала им отослать остальных, Шарлотта Конрой. Всех.

Мое лицо исказилось. Я тщетно пыталась сдержать подступившие к горлу рыдания, но когда Сабина обняла меня, рассмеявшись счастливым смехом сквозь слезы, я отпустила себя. Она гладила меня по волосам, и я вдыхала аромат от ее шелковой блузки, успокаивающий и знакомый, хотя мама никогда не душилась таким парфюмом.

– Ты играешь всем сердцем, – сказала Сабина, – страстно и пламенно. С любовью и болью, – она отстранилась на расстояние вытянутой руки и нежно вытерла с щеки слезы. Черты ее лица ожесточились, взгляд прошелся по мне ласково, но изучающе. – Только один вопрос: ты ведь каждый день плачешь, да?

Я кивнула, смеясь, и мы опять обнялись, словно очень давние знакомые. Порой так случается с людьми: они встречаются, и между ними образуется связь, преодолевающая пространство и время.

И незнакомцы становятся семьей.

Глава 35

Шарлотта

В таунхаус я вернулась ближе к полуночи. Нужно было обговорить все детали работы в венском гастрольном оркестре, а потом Мелани настояла на том, чтобы вся наша честная компания собралась и отпраздновала случившееся в баре.

– Она сыграла Моцарта, – рассказывала подруга Регине, Майку и Энтони, – и они отправили всех по домам!

Регина чуть не подавилась своим крафтовым пивом.

– Ничего себе. Что ты сделала, Шарли?

– Они отправили всех по домам, – повторила Мелани. – Все остальное неважно.

– Не такое и грандиозное событие, – сказала я, боясь огорчить друзей, но они искренне радовались за меня. Их печалило лишь то, что я надолго уеду в тур по Европе.

Я вернулась в дом, опустевший без Ноя. Утром придется позвонить Люсьену и отказаться от работы помощника. Все решилось крайне быстро: Сабина хотела начать репетиции оркестра в Вене уже на следующей неделе. Я уеду по меньшей мере до сентября, а может, и на больший срок, если руководители решат оставить меня в оркестре.

Родителям я тоже собиралась позвонить утром, но из-за разницы во времени у них не было и десяти часов вечера. Дом без Ноя был невообразимо пуст и тих. Меня охватило острое желание услышать хоть чей-нибудь голос, а родителям не помешают хорошие новости.

После двух гудков трубку снял папа.

– Шарлотта? Уже так поздно. Все в порядке?

– Все хорошо, пап, – поморщилась я. – Прости, что заставила поволноваться. Как ты? Как мама?

Папа вздохнул.

– Мама нормально, даже хорошо. У нее болела голова, и она легла рано, но в остальном все налаживается. Она смогла вернуться на работу.

Я закрыла глаза.

– О, я так рада это слышать.

– А как ты, родная? Как дела на работе?

– По этому поводу я и звоню.

Я рассказала папе о прослушивании и о том, что на неделе уеду в Вену. Уверила его, что венский гастрольный оркестр – солидная организация и что вдали от родного дома я буду в безопасности. Мне было почти двадцать три, но в глазах родителей ты всегда ребенок, особенно когда живешь далеко.

Папа тихо присвистнул.

– Я так горжусь тобой. Расстроен, что ты будешь в нескольких часовых поясах от нас, но очень горжусь. Мама тоже будет тобой гордиться.

– Вы приедете послушать меня? Мы будем гастролировать по Европе. Выберите город, и я все устрою.

– Конечно, родная. Мы это ни за что не пропустим. Но как же твоя нынешняя работа? Разве по тебе не будут скучать?

Я откашлялась.

– Меня понимают.

– Хорошо. У тебя усталый голос, дочка, и день выдался волнительным. Отдохни и позвони нам перед отъездом. У мамы будет миллион вопросов к тебе.

– Позвоню, – на глаза навернулись слезы. Показалось, что папа очень далеко от меня. – Люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя, Шарлотта, и счастлив за тебя. Крис тоже был бы счастлив.

Перед глазами все поплыло. Когда папа говорил о Крисе, его голос всегда звучал так, будто внутри он умирает. Сейчас это было не так.

Повесив трубку, я подумала: мы все учимся жить дальше. Это не означает забыть или отпустить. Это значит примириться с горем и делать все, что в наших силах.

* * *

Утром я позвонила Люсьену и отказалась от работы. Во время разговора с ним постоянно прислушивалась, не раздастся ли на заднем фоне голос Ноя. Я еле удержалась от просьбы позвать его к телефону.

И все же я не смогла закончить разговор, не спросив Люсьена о Ное.

– Люсьен?

– Да, ma chere?

– У него все хорошо? Ты можешь сказать мне хотя бы это?

– Он в порядке, моя дорогая, – сдавленно ответил он.

– Хорошо, – в моем голосе тоже слышались слезы. – Я просто хотела убедиться. Скажи ему… – я тяжело сглотнула. – Скажи ему, что я жду. И буду ждать.

– Он будет счастлив услышать это. Прошу тебя, не забывай: чаще всего очень сложно сделать то, что будет лучше для нас. Для тебя и для него.

Я нажала на кнопку завершения вызова в легком оцепенении. Быть вдали от Ноя никак не могло быть «лучше» для меня. Через четыре дня я уезжаю в Вену. Неужели я не увижу его перед отъездом? Даже не поговорю с ним? Это немыслимо, но, возможно, именно этого он и хочет. Держаться подальше от меня, пока не сможет отпустить свою прошлую жизнь и двигаться дальше.

В доме было слишком пусто. Я забралась в постель Ноя, закуталась в его одеяло, уткнулась в его подушку. Она все еще пахла им. Я прижала ее к себе, как прижала бы Ноя, вдохнула его аромат и мгновенно погрузилась в сон.

* * *

Следующие три дня прошли в сборах и прощаниях с друзьями.

В пятницу Мелани и Регина устроили для меня прощальную вечеринку. На нее пришли друзья из Джульярда, Энтони и Эрикисэм. Я начала скучать по ним еще до окончания вечера, в особенности по Мелани и Энтони.

– Я уезжаю не навсегда, – напомнила я всем, включая саму себя. – Вернусь в сентябре.

– Ты знаешь, как это бывает, – ответила Мелани. – Перед тобой будут открываться двери, и не все они будут вести в Нью-Йорк, – она горячо обняла меня. – Куда бы ни привела тебя эта дорога, наслаждайся жизнью по полной. Хорошо?

Я ушла с вечеринки и пешком прогулялась до метро, в последний раз вбирая в себя город, который был мне домом пять лет. Его мерцающую симфонию звуков и света, бетона и железа, гула электрической связи, объединяющей все человечество, – этого нельзя ощутить нигде на земле, только здесь.

* * *

Воскресный вечер. Последний вечер. Я позволила себе поплакать в подушки Ноя. Весь день прошел в приготовлениях к утреннему отъезду, а он так и не позвонил. Неужели он и правда отпустит меня из города, даже не попрощавшись? Или это я уезжаю, не позвонив ему, так и не сказав, что тоже его люблю?

Это неважно. Я не могла сесть в самолет, не услышав голоса Ноя и не узнав, что он думает или чувствует. Я схватила с тумбочки мобильный, нашла его номер и нажала на вызов.

Он не ответит, потому что все кончено. Я знала это.

– Привет, детка.

Я закрыла глаза – при звуке его голоса на меня нахлынула лавина эмоций. У него был ужасный голос: уставший и хриплый, словно он не спал несколько дней.

– Привет, – ответила я. – Прости, что звоню так поздно. И что вообще звоню. Я не знала, хочешь ли ты со мной говорить…

– Конечно, хочу. Я хотел поговорить с тобой каждый день, но боялся, что от этого нам станет лишь тяжелее.

– Мне и так тяжело.

– Знаю, – он резко вздохнул. – Люсьен рассказал мне о твоем прослушивании. Это невероятно, но я ничуть не удивлен. Я очень горжусь тобой.

– Я завтра уезжаю. Об этом Люсьен тебе сказал?

– Не плачь, детка, – с болью в голосе попросил Ной. – Пожалуйста, не плачь.

– Ты не дал мне выбора. Ной, мы правильно поступаем? Я в растерянных чувствах.

– Правильно. Пожалуйста, верь мне, – он прокашлялся, прогоняя из голоса слезы. – Завтра Люсьен отвезет тебя в аэропорт. Он заедет за тобой в одиннадцать.

– А где будешь ты?

– Я хотел бы быть рядом с тобой, поцеловать тебя и обнять на прощание. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я. – Я люблю тебя, Ной. Люблю.

– Счастливого полета, Шарлотта, – ответил он, и на другом конце трубки повисла тишина.

Глава 36

Шарлотта

Люсьен отвез меня в аэропорт Кеннеди, на четырехчасовой рейс в Вену, Австрия. Я была благодарна за помощь и радовалась встрече с ним, так как получила возможность попрощаться с человеком, ставшим для меня феей-крестной.

– Здорово, – проворчала я, вытирая глаза. – Еще не прошла паспортный контроль, а уже расклеилась.

– Шарлотта, дорогая моя, знакомство с тобой – большая честь для меня, – сказал Люсьен, и его глаза тоже заблестели от слез. Он галантно поклонился и поцеловал мою руку. – Ты, без всяких сомнений, будешь сиять самой яркой звездой для слушателей Европы, как сияла нам в наших жизнях.

Я порывисто обняла его за шею, вдохнула аромат его одеколона и легкого запаха сигарет.

– Спасибо, – прошептала ему. – За все. За него.

Люсьен покачал головой.

– Это ты вернула нам Ноя, и я никогда не смогу расплатиться с тобой за это.

– Береги его, Люсьен. Что бы он ни делал и что бы ни думал сделать, оберегай его, – я улыбнулась сквозь слезы. – Так мы будем квиты.

Ной

Я слушал в наушниках зачитываемый компьютером пролог, когда вернулся Люсьен. Почувствовав его руку на своем плече, я отключил устройство.

– Она хорошо справилась с отъездом?

– Да, нормально.

Люсьен опустился в кресло по другую сторону письменного стола.

– Как она выглядела?

– Чудесно, bien sûr[41], – судя по звукам, он достал пачку сигарет, но курить не стал: родители запрещали курение в доме. – Ты уверен, что хочешь это сделать?

Я коротко и хрипло рассмеялся.

– Как никогда уверен. Ты прекрасно знаешь, что стоит на кону. Ты только что отвез ее в аэропорт.

– И правда, – хмыкнул Люсьен. В его голосе слышалась улыбка.

Глава 37

Шарлотта

Вена, Австрия

Репетиции Венского гастрольного оркестра проходили в позолоченном концертом зале Гезельшафт дер Мюзикфройнде – архитектурном шедевре великолепного кораллово-белого цвета. Сабина Гесслер сама провела всех новичков-иностранцев по этому зданию, и мы шли за ней, как собачки, вытянув шеи и чуть не свесив языки. Через две недели начнется наш тур из серии концертов, почти полностью состоящих из произведений Моцарта.

– Венские критики как-то сказали, что именно здесь оживает симфония Моцарта «Юпитер», – Сабина подмигнула мне. – Вот и проверим?

В Вене весь наш маленький оркестр из шести человек разместили в отеле «Домизил», очаровательной маленькой гостинице, расположенной в нескольких минутах ходьбы от станции Штефанплатц. Отсюда можно было начать знакомство с Веной, буквально в двух минутах ходьбы находился дом Моцарта, в котором мой любимый композитор жил и сочинил одну из своих самых знаменитых опер – «Свадьбу Фигаро».

Моей соседкой по комнате стала Аннали́ Далман: рыжеволосая флейтистка из Инсбрука и заядлая курильщица. Скорее всего, Сабина поселила нас вместе из-за того, что мы почти ровесницы. Плюс Аннали могла помочь мне с моим ужасным немецким.

Мы распаковали вещи, и Аннали с сомнением оглядела мою одолженную скрипку.

– Ты поедешь в тур с этим куском Scheiße[42]?

– Пока не смогу позволить себе инструмент лучше, придется довольствоваться этим.

Однако это же Вена. Город Музыки. Я могла зайти в любой музыкальный магазин и купить что-то в сто раз лучше неплохого американского инструмента, еще и вполовину дешевле.

Как оказалось, мне это не понадобилось.

На второй день мы с Аннали и остальными молодыми музыкантами посидели в уличном кафе. Я выпила одну порцию пива из кружки размером с бочонок и вернулась в отель слегка захмелевшая.

На маленьком столике в нашей комнате лежал продолговатый деревянный ящик. На белом дереве стояла замысловатая чернильная печать со словом «Гаага». Спереди крепился упаковочный лист. Я открыла его. Весь хмель разом выветрился из головы, и сердце забилось как сумасшедшее, когда я начала читать напечатанную записку, вложенную между документами о доставке.

Шарлотта,

Надеюсь, она придет к тебе вовремя в целости и сохранности. Я также надеюсь на то, что она не настолько древняя, чтобы ты боялась на нее дышать, не говоря уже о том, чтобы играть на ней. Люсьен уверяет меня, что это подходящий инструмент для такого виртуоза, как ты.

Заставь ее петь, Шарлотта.

И вспоминай обо мне, когда будешь делать это.

Люблю тебя всем сердцем

Ной

Я на мгновение прижала письмо к груди. Аннали прокашлялась и постучала по моему плечу монтировкой.

– Откуда у тебя это? – поразилась я, вытирая нос.

– Из багажа, – она наградила меня странным взглядом. – У тебя такой нет?

Мы заглянули в деревянный ящик. Внутри него, уютно устроившись в упаковочном материале, пенопласте и нарезанной бумаге лежал скрипичный футляр. Я расстегнула и открыла его. Сердце в груди забилось чаще. Дрожащими руками я взяла маленькую карточку – сертификат подлинности с подписью изготовителя.

Johannes Cuypers

– О боже, – выдохнула я. – Невероятно.

Стоящая рядом Аннали поцокала языком.

– Это тебе не кусок Scheiße. От парня, говоришь? Ноя?

Я кивнула, смахивая слезы.

– Да, от моего парня, – от любви всей моей жизни.

Я опустила сертификат и достала из футляра инструмент из темного богатого дерева. С царапинами, говорящими о старине. Свои чудеснейшие скрипки Кейперс создал почти двести двадцать пять лет назад. Видно, что эту заново покрывали лаком как минимум один раз, однако ее корпус был по-прежнему чист и легок. Смычок с серебряной гарнитурой лежал в своем собственном футляре из черного бархата. Взяв его свободной рукой, я потрясенно уставилась на выведенную по его длине желтоватую лошадиную гриву. Невозможно…

Дрожащими руками я приложила скрипку к подбородку и коснулась смычком струн, восторгаясь тем, как идеально инструмент лег в мои руки. Я подержала долгую ноту си. Звук вышел живым и чистым. Захваченная эмоциями, я поспешно убрала инструмент в футляр.

– Как?.. Как он?.. – я беспомощно умолкла. Мне не хотелось разрушать момент банальными мыслями о цене, но стоимость скрипок Кейперса начиналась от семидесяти тысяч долларов в зависимости от их состояния. Наконец до меня дошло.

Ной сам заплатил за скрипку. Не его родители, которым было по карману обеспечить весь оркестр инструментами Кейперса и Страдивари. Ной купил скрипку на свои деньги, потому что продал «Камаро».

Чувства распирали меня изнутри, глаза снова наполнились слезами. Ной продал одну из последних частиц своей прошлой жизни, чтобы дать мне возможность начать новую.

«И вспоминай обо мне, когда будешь играть на ней».

– Обязательно, – пообещала я. Потому что это неизбежно.

* * *

Мы репетировали две недели, а потом начался тур. Круговорот дат и городов, великолепные концертные залы один за другим. Мы гастролировали два месяца. Будучи всего лишь второй скрипкой, я играла так, словно была первой. Время от времени Сабина давала мне небольшие сольные партии, и с каждым выступлением я ощущала, как музыка растет и расцветает во мне. Сердце оттаивало после долгой зимы. Как гастролирующий исполнитель, совершенствующийся в своем ремесле в городах Европы с многовековой музыкальной историей, я получала истинное наслаждение.

Счастье омрачало лишь отсутствие Ноя. Он писал мне, используя «программу для бедняги слепца, которую моя потрясающая девушка сочла нужной отыскать для меня», и хотя его письма были полны любви и согревали мое сердце, он ни словом не обмолвился о том, чем занят и когда мы снова сможем быть вместе.

«Жди меня», – попросил он, и я ждала, хотя скучала по нему так сильно, что порой играла со спазмом в горле и слезами, застилающими глаза и мою прекрасную скрипку.

Однажды вечером, в самом начале августа, наша первая скрипка, Джиан Медейрос, напилась в Мюнхене, упала со спинки парковой скамейки и сломала запястье. На следующий день мы должны были вернуться в Австрию, в Зальцбург, и выступить с концертом из произведений Моцарта, тем самым почтив место его рождения.

Сабина собрала всех нас на Мюнхенской центральной станции, и пока мы ждали поезд, сообщила нам и дирижеру, что Джиан не продолжит тур. Она подозвала меня и сказала:

– Шарлотта, ты будешь нашей солисткой в Концерте № 5.

Оркестр, ставший мне второй семьей, заполнил станцию радостными криками и аплодисментами, а я, потрясенная до глубины души, опустилась на пол. Радость боролась с глубокой печалью: настал мой звездный час, но его не увидят ни Ной, ни родители.

Утром поезд прибыл в Зальцбург. Узкие выложенные булыжником улочки крохотного городка заливал дождь. Мы с Аннали пробежались по магазинам, большинство из которых продавали безделушки, напоминающие всем, что здесь родилась легенда. И конечно, в каждом магазине имелись шоколадные конфеты «Моцарткугель» в серебристо-красной обертке.

Мы пообедали в очаровательном маленьком бистро под тенью возвышающейся над городом крепости Хоэнзальцбург. Небо было свинцового цвета, меж узких улочек со свистом гулял холодный ветер. Я дрожала.

– Нервничаешь? – спросила меня Аннали на обратной дороге в отель.

– Нет. Просто скучаю по нему.

Аннали не Мелани, но стала мне очень близка. Она обняла меня за плечи рукой и не стала утешать пустыми словами. Она просто была рядом, и я добавила ее в список людей, с которыми никогда не захочу расстаться.

* * *

Вечером я надела черное бархатное платье с тонкими бретельками, не мешающими движению рук (но со скромным вырезом), которое струилось от колен и дальше тончайшей прозрачной тканью. Солист должен выделяться, поэтому я надела блестящие длинные серьги и подняла волосы наверх, подальше от скрипки.

– Очень красиво, – сказала Аннали, когда я осматривала себя в зеркало. – Сфотографировать тебя? Для твоего Ноя?

Я выдавила улыбку. Аннали не знала, что Ной слеп, потому что мне не приходило в голову сказать ей об этом. Его слепота – всего лишь незначительная деталь в мужчине, которого я люблю. В эту секунду я также осознала, что Ной, должно быть, ищет самого себя. Ищет то, что можно противопоставить своему изъяну. И если найдет, то, возможно, перестанет ощущать ее как физический недостаток.

Любовь моя, я поняла тебя. Наконец поняла…

* * *

В сумерках наш караван из арендованных автобусов вытянулся вдоль улиц, примыкающих к Моцартеуму. Мы ехали под темно-серыми небесами, грозившими пролиться дождем. Однако при виде концертного зала у меня улучшилось настроение. Я занервничала – впервые с той секунды, как Сабина сказала мне, что я буду солисткой.

Моцартеум был маленьким, но элегантным, освещенным десятками люстр, свисающих с позолоченных потолков. На сцене стоял массивный орган. Мы заняли свои места перед ним. Точнее, это сделали мои коллеги-музыканты. Теперь мне полагалось ждать у сцены, пока наш дирижер, герр[43] Исаак Штекерт, не представит меня публике. Я смотрела на программку со своим именем, и на глаза наворачивались слезы. Нужно отправить ее родителям и Мелани. Они будут гордиться мной.

Концертный зал заполнялся полуформально одетыми посетителями. Выглядывая из-за занавеса, я рассматривала лица прибывающих людей, как делала это каждый вечер. Я искала высокого красивого мужчину в солнцезащитных очках и с белой тростью, ищущего свое место в зале. И сегодня опять не нашла.

Свет приглушили, припозднившиеся слушатели заняли свои места, и под громкие аплодисменты герр Исаак Штекерт поднялся на подиум. Ко мне со спины подошла Сабина.

– Они не знают меня, – прошептала я.

Она положила ладони мне на плечи.

– Боль. Надежда. Пламя. Любовь. Пусть эти чувства наполнят твою игру сегодня, Шарлотта Конрой, и они запомнят тебя навсегда.

Герр Штекерт позвал меня жестом, и я вышла на сцену под вежливые сдержанные аплодисменты. Исаак поцеловал меня в щеку и шепнул:

– Ни пуха ни пера!

Я сдавленно фыркнула. Мне стало немного легче. Я заняла свое место, встав перед струнными инструментами, как та скрипачка, которую я видела в детстве по телевизору. Моя мечта воплощалась в жизнь, но этого не видели мои любимые люди.

Когда позади и вокруг меня зазвучали первые струнные, я решила, что сыграю для всех них, где бы они ни находились в этом мире, и даже если уже покинули его. Пусть любовь, которую я чувствую ко всем, кто есть в моей жизни и кого я потеряла, заполнит меня до краев и прольется из скрипки.

Выступление не запомнилось мне в подробностях. Оно от и до было фантастическим сном, внетелесным переживанием, состоявшим из чистых эмоций. Я играла музыку Моцарта в его родном городе, на инструменте, вобравшем в себя историю и время.

Когда все закончилось, аплодисменты больше не были ни сдержанными, ни вежливыми – они были оглушительными. Перед ними в зале воцарилось короткое мгновение тишины, во время которой я почти услышала, как каждый в зале перевел дыхание.

Я опустила скрипку, позволив себе искупаться в этих овациях, и смотрела на сияющие лица людей, ошеломленная тем, что я вызвала такую реакцию. Ко мне с букетом красных роз подошел капельдинер[44]. Он протянул их мне, и толпа снова взорвалась аплодисментами. Я повернулась к Сабине, думая, что цветы от нее, Исаака или кого-то из музыкантов, служащий указал в зал, и я поняла.

Он здесь.

Слушатели все еще хлопали, а я лихорадочно оглядывала толпу в поисках одного-единственного лица, которое жаждала видеть больше остальных… Сердце пропустило удар, из горла вырвался вздох.

Ной Лейк стоял в самом конце зала. В одной его руке была трость, а другую он держал у сердца, словно оно болело. Ной не надел очки, и даже через разделяющее нас расстояние я видела легкую, щемящую улыбку на его губах.

Он развернулся, в одиночестве прошел по проходу и вышел из зала.

– Ной! – закричала я. – Ной! – но аплодисменты только начали стихать. Руки занимали цветы. Я положила розы на пол и передала свою скрипку шокированному Исааку.

– Идите сюда, идите сюда! – отчаянно и совершенно неизящно махала я капельдинеру.

Он помог мне спуститься со сцены. Подхватив полы платья, я бросилась бежать по проходу мимо хлопающей толпы.

Достигнув почти пустого вестибюля, замотала головой, ища взглядом Ноя. Ни следа.

– Ной!

Я метнулась наружу, в темную и холодную ночь. Над городом нависала стоящая на холме крепость. Я оглядела улицы в обоих направлениях, вглядываясь в лица идущих мимо фонарей прохожих.

– Ной!

– Привет, детка.

Я резко развернулась. Он стоял, прислонившись к стене, уперев руки в трость, и выглядел просто убийственно в светло-сером костюме, жилете и сливовом галстуке. Уголки его губ тронула робкая улыбка.

– Я сейчас брошусь на тебя, – предупредила я.

– Боже, да, – отозвался он, и я кинулась в его объятия.

Глава 38

Шарлотта

Я обнимала и целовала его, боясь, что если хоть на секунду перестану касаться, то он испарится облачком дыма. Ной страстно целовал меня в ответ, крепко прижимая к себе. Его ладони горячо скользили по моей спине, а губы покрывали поцелуями лицо, рот, щеки и веки, пока снова не вернулись к губам. Я ощущала свои собственные слезы, а может, это были его, и мы прекратили целоваться и просто обнимались, пока нас огибали покидающие концертный зал слушатели.

Мне хотелось немедленно потребовать от Ноя ответов, но я все еще была слишком потрясена реальностью его присутствия. Я льнула к нему, дышала им, слушала биение его громко стучащего сердца. Мое тело соскучилось по нему так же сильно, как душа, и хотя это было несколько непристойно, я увела Ноя в ближайший же отель, портье которого удивленно выгнул бровь на отсутствие багажа.

Мы не дошли до кровати, даже близко. Я едва успела закрыть дверь, как Ной пригвоздил меня к стене маленькой комнатки. Он дернул бархат платья вверх и овладел мною прямо там – жестко, быстро и сладостно грубо.

Когда волны экстаза перестали сотрясать наши тела, Ной мягко меня опустил. Его прикосновения стали трепетными и нежными, он словно извинялся ими за необузданность и лихорадочность первого раза. Однако наш плотский голод не был утолен, и мы надолго предались неспешным томным поцелуям и ласковым прикосновениям, медленно обнажая друг друга. Ной положил меня на кровать, и я снова с наслаждением приняла его. Я крепко прижимала его к себе, обхватив руками и ногами, покрывая поцелуями, не желая отпускать.

Мы лежали на подушках лицом к лицу, обнимая друг друга, и я перебирала пальцами его шелковистые волосы. На затылке ощущались неровные шрамы – свидетельство того, что он выжил. По этой причине я любила дотрагиваться до них.

Ной гладил мои руки и плечи, мои щеки и губы, мою грудь и шею, рассматривая меня посредством прикосновений.

– Ты сегодня была невероятна на сцене, – сказал он, лаская мою щеку. – Никогда в жизни не слышал ничего более потрясающего.

– Ты прилетел послушать меня? Давно ты в Зальцбурге?

– Я в Европе с июля.

Я вскинула голову.

– С июля? Это почти полтора месяца! Чем ты занимался?

– Слушал тебя, Шарлотта.

– Не понимаю. Ты следовал за нашим оркестром?

– Да.

– Один?

– Да. Я сказал, что должен стать достойным тебя. Мне нужно было стать самостоятельным, научиться жить слепым. Этим я и занимался.

– Но как?

Он устроился поудобнее на подушках.

– Люсьен организовал все перелеты и гостиницы, но весь путь я проделал самостоятельно: от города к городу, от гостиницы к гостинице, на автобусах и поездах. Я следовал за тобой, куда бы ни завел тебя тур.

Я разглядывала его лицо. Даже его голос изменился, стал более умиротворенным.

– Поверить не могу. Не представляю, насколько сложно тебе это далось. Иностранные города? Языковой барьер, другие обычаи и…

– Это было самое сложное, что я делал в своей жизни. Сложнее всех трюков для «Планеты Х», но я справился. Я не пропустил ни одного твоего выступления. Ни одного.

Я беззвучно шевелила губами, пока наконец не задала один из сотен вопросов:

– Иногда мы задерживались в городе на несколько дней. Чем ты занимался?

– Писал.

– Писал?

– Я пишу книгу. При помощи той программы, о который ты сказала Люсьену. Не знаю, хорошо ли получается, но на душе у меня спокойно, когда я пишу ее. Возможно, это именно то, что мне сейчас нужно.

– Но я все равно не понимаю. Ты в Европе около шести недель, но до сегодняшнего дня даже не пытался связаться со мной? – моя радость от встречи с ним сменилась замешательством. – Я так сильно скучала по тебе, а ты был рядом все это время.

Обнимающие меня руки напряглись.

– Я не позволял себе связаться с тобой, хотя одному богу известно, как сильно этого хотел. Я слышал тебя, даже когда ты была одной скрипкой из десятка, клянусь, я все равно слышал тебя. Это было сладкой пыткой.

Я легла на спину и уставилась в потолок.

– Даже не знаю, что сказать, Ной. Счастье? Я счастлива, так безумно рада видеть тебя, что, наверное, свечусь. Но ты был так близко, все это время ты был рядом со мной, среди слушателей в концертных залах, а я понятия не имела. Это справедливо? Что ты знал, где я и чем занимаюсь, а я – нет?

– Я писал тебе, чтобы ты не волновалась. Это все, что пришло мне в голову, чтобы тебе стало хоть немного легче. Но мне тоже было нелегко, поверь. Это было мукой – знать, что ты в одном со мной зале, но я не могу тебе об этом сказать. – Ной покачал головой. – Это было выматывающе. Я так устал… Столько раз хотел сдаться и просто попросить кого-то направить меня к тебе. Даже когда ты все еще была на чертовой сцене, мне хотелось помчаться к тебе, схватить, целовать при всех и никогда больше не отпускать.

Он говорил о тоске, но необъяснимое удовлетворение не покидало его глаз.

– Но это было бы эгоистично. Я бы испортил твое выступление только из-за того, что больше не мог выносить все тяготы. Мне пришлось очень тяжело. Нужно было продолжать путь, несмотря на множество досадных помех, поворотов не в ту сторону, пропущенных автобусов и поездов, обращение за помощью к совершенно незнакомым людям. Я с трудом находил тебя, а затем сидел и слушал твою игру, зная, что концерт закончится и мне придется возвращаться в гостиницу в одиночестве. И на следующий день в очередном чужом городе начинать все заново, пока я не буду готов. Пока не избавлюсь от пожирающих меня изнутри злости и горечи. Я вынужден был пройти через это, Шарлотта, чтобы перестать бороться со своей слепотой. Чтобы… отпустить прошлое. Я делал это ради тебя и ради себя. Ради нас, – он придвинулся ближе. – Ты простишь меня?

– Мы лежим в одной постели… – фыркнула я, и из глаз чуть снова не брызнули слезы. – Я так сильно скучала по тебе. Мое сердце болело, все нутро болело…

– Я тоже скучал по тебе, детка. И поверь, никогда не переставал думать о том, какие чувства, должно быть, испытываешь ты. Тебе было бы намного больнее, если бы ты осталась со мной таким, какой я был. Я знаю это столь же ясно, как свое имя.

– Хорошо, – прошептала я. – Если благодаря этому мы с тобой сейчас вместе, то я рада, что ты сделал это. Если это принесло мир в твое сердце, то, конечно, я прощаю тебя. Возможно, тут нечего прощать.

– Есть. Прости меня, Шарлотта. Это последнее, о чем я тебя попрошу. И спасибо тебе. За то, что ждала.

Ной поцеловал меня сладко и чувственно, но, отстранившись, скользнул по мне странным душераздирающим взглядом.

Я погладила его по щеке.

– Ты чего?

– Я примирился со своей слепотой, но не могу проститься со своей мечтой. Если бы я мог хотя бы на секунду прозреть и увидеть что-то одно, то это была бы ты. Мне хватило бы всего секунды. И я бы навсегда сохранил в сердце твой образ.

Я с нежностью поцеловала его, купаясь в нашей любви. Казалось, мы были разлучены целые годы, и теперь я наслаждалась тем, что Ной рядом со мной и говорит то, что никому больше не говорил. Только я видела эту чуткую сторону его натуры. Безумная радость смела все оставшиеся сожаления. Думаю, я знаю, как исполнить его мечту.

– Тебе не нужно видеть, как я выгляжу. Я могу показать тебе, что ты делаешь со мной, Ной. И покажу…

Мы лежали лицом к лицу. Я запустила пальцы в его шелковистые волосы на затылке и притянула к себе. Другой рукой я взяла его ладонь и приложила пальцы к своим губам.

– Чувствуешь мое дыхание? Какое оно прерывистое?

Ной кивнул, его взгляд поискал мои глаза и, как всегда, промахнулся. Но он не был пуст, о нет. Его прекрасные ореховые глаза были полны мысли. Мне нравилось, как его взгляд все время искал мой, но не находил. Потому что это Ной, он такой, какой есть. И я люблю его всей душой, каждой клеточкой своего тела.

– От тебя у меня перехватывает дыхание, Ной. И сейчас ты чувствуешь, как я пытаюсь его восстановить, но не могу. Не в такой близости от тебя.

Он сглотнул, на его горле подпрыгнул кадык.

Я поборола желание поцеловать его и, сдвинув его руку на свое сердце, продолжала говорить, касаясь его губ своими.

– Чувствуешь, как громко оно стучит? Как сильно оно бьется о ребра? Оно постоянно вытворяет такое, стоит тебе зайти в комнату, стоит мне увидеть тебя или услышать твой голос… Оно так бешено бьется, что, боюсь… – мой голос перешел на шепот, – боюсь, оно может разбиться.

– Шарлотта…

Я сдвинула руку Ноя еще ниже, на живот.

– Тут порхают бабочки. Ты чувствуешь их? Это приятное волнение… от возможности быть с тобой, коснуться тебя, поцеловать или просто поговорить. Так или иначе, когда я с тобой, они всегда тут.

Он кивнул, его лицо искажали тоска и желание.

– Я люблю тебя, Ной. Душой, сердцем и телом. Всем своим существом. Люблю так сильно, что тебе необязательно это видеть. Ты можешь это почувствовать, – в горле пересохло, и я сглотнула, переместив его руку еще ниже и прижав пальцы между своих ног. – Чувствуешь? – выдохнула я ему в губы. – Чувствуешь, что ты делаешь со мной?

– Да, – сдавленно выдохнул Ной. – Боже, да, – он накрыл мои губы своими, но я дала ему лишь секунду, после чего отстранилась.

Я опрокинула его на спину и села сверху, оседлав. Ной тут же сжал мои бедра руками, удерживая на месте. Он прерывисто, рвано дышал, и его мускулистая грудь вздымалась и опадала.

Я взяла его член в свою руку и нежно заскользила по нему ладонью. Он уже был налит и готов, и я медленно вобрала его в свое тело. От приятного ощущения его внутри себя у меня вырвался тихий стон.

Ной глухо застонал, откинув голову с несказанным наслаждением на лице, и сжал меня еще крепче, впиваясь пальцами в кожу. Я вращала бедрами неспешно, мучительно медленно. Склонившись над ним, дразня, провела губами по его губам и пробежалась по ним языком. Ной хищно зарычал, схватил меня рукой за волосы и, дернув на себя, ворвался в мой рот своим. От его жадного и неистового поцелуя по телу разлился жар.

Ной отстранился, чтобы сделать вдох, и я сразу выпрямилась. Уперлась ладонями ему в грудь и выгнула спину, двигаясь на нем медленно и томно, пока он не нарушил заданный мной ритм резкими взмахами бедер. Тогда я задрожала и сдалась. Ной сел, и я обвила его ногами за пояс.

Никогда я не была так близка с мужчиной. Мы вжимались друг в друга телами и кожей, не оставляя между нами ни дюйма, ни воздуха, ни пространства. Мы двигались в страстном и грубом тандеме, который одновременно был самым душевным и нежным, какой только можно себе представить.

Его руки держали меня словно тиски, приподнимая и вдавливая в себя. Каждый раз я подавалась бедрами навстречу, вбирая его так глубоко, что хотелось кричать и плакать от счастья.

Нахлынувший оргазм был головокружительным и прошелся по телу, едва не лишив меня чувств. Я словно издалека слышала свой голос, кричавший имя Ноя. Затем упала на него, уронив голову на его плечо, содрогаясь от накатывающих волн наслаждения и совершенно обессилев.

Однако Ной все еще сгорал от желания. Взяв мое лицо в ладони, он целовал меня так, словно я тонула и нуждалась в спасении. Его настойчивый язык возбуждал, и я хотела его так же сильно, как и несколько мгновений назад.

Я жадно целовала Ноя, откинув голову, смакуя его вкус, в то время как он продолжал двигаться внутри меня, но и этого было недостаточно. Ной перевернул меня на спину и вошел еще глубже, сорвав с моих губ стон удовольствия.

Ной владел мной яростно и страстно, и хотя я все еще подрагивала от схлынувшего экстаза, мое тело было готово к новой его волне.

– Ты близка? – хрипло спросил Ной. – Да, я это чувствую. Ты почти на грани…

Я не могла говорить, потому что он был прав. Спустя миг на меня обрушился второй оргазм, и Ной застонал так, словно это наслаждение накрыло и его. Это все, чего он ждал. Он сдерживался ради меня и теперь позволил и себе забиться в экстазе, дарящем насыщение и истому.

– Никогда больше не хочу с тобой расставаться, – сказала я, не успев даже перевести дыхание.

– Я тоже, – покачал головой Ной. – Но если бы нам пришлось расстаться, я бы нашел тебя. Всегда.

Тогда я поняла, почему он ушел. Чтобы сдержать свое слово. Чтобы мы стали парой, на пути которой больше нет преград.

Настоящая, истинная любовь не была ни пустотой, за которую нельзя уцепиться, ни ложью, которая кажется правдой. Она не была идеальной, чистой и легкой. Она была восходом нового дня.

И бесконечными возможностями.

Эпилог

Ной

1 ноября

Мой день рождения. Шарлотта ведет меня по извилистой, покрытой листвой дорожке, той самой, по которой я поднимался один четыре года назад. Моя рука лежит поверх ее руки, но она идет медленно. Для нее тут темно, еще не рассвело. Я чувствую, как напрягаются под моими пальцами ее мышцы. Она нервничает в столь странных окрестностях, но не останавливается. Она очень храбрая, моя Шарлотта.

Мы поднимаемся на самую вершину, и я ощущаю вокруг открытое пространство. Мне жарко, тело покрылось потом, хотя солнце еще даже не встало. Но оно взойдет, и Шарлотта будет готова к тому времени.

Я сажусь на каменистую землю, подняв колени. Шарлотта опускается рядом со мной. Слышится щелчок ее скрипичного футляра, и грудь теснит от предвкушения и любви.

Боже, как же я ее люблю! Люблю Шарлотту всей душой. Люблю так сильно, что мысль о том, чтобы выждать еще хоть день, перед тем как попросить ее руки и сердца, кажется мне совершенно нелепой. В моем чемодане в отеле спрятана маленькая коробочка. Я знаю, мы молоды, но как однажды сказал мне один мудрый человек, в данности есть покой. И я могу просить Шарлотту стать моей женой, поскольку злость, ненависть и острое чувство несправедливости давно покоятся с миром. Они никогда более не воскреснут и не причинят ей боль. Я осуществил задуманное и стал тем человеком, который будет ее партнером во всем. Всю свою горечь оставил позади.

Сейчас моя жизнь кардинально отличается от той, какую я вел раньше. Когда я впервые услышал, что ослеп навсегда, мой разум заполнило все то, что я никогда не увижу и не сделаю снова. Теперь я вижу красоту в другом: в смехе Шарлотты, в ее голосе и музыке. Ощущаю в ароматах молотого кофе, сгоревшей спички, барбекю в доме родителей Шарлотты или моих. Чувствую, когда прикасаюсь к ней, обнимаю ее и занимаюсь с ней любовью; когда танцую с ней, а ее макушка касается моего подбородка. Я вижу ее в шрифте Брайля, который скрупулезно изучаю, набирая текст своей книги – я надиктовал ее, проходя тернистый путь по Европе.

Я пишу мемуары. Есть ли более претенциозное слово? Сомневаюсь. Но тем не менее именно их я и пишу. Воспоминания о несчастном случае и о том, что случилось позже. О пройденном в одиночку тяжелом путешествии по Европе, о поездках по всему миру с Шарлоттой, где она играла в позолоченных концертных залах и собирала аншлаги. О нашей совместной жизни, которая намного полнее и богаче той, что я вел до несчастного случая.

Юрий хочет опубликовать мою книгу, и, возможно, я отдам ее ему, но сейчас мои мысли были заняты другим. У нее еще нет названия, зато есть посвящение. Шарлотте. Конечно, Шарлотте. Без нее я бы сидел в своей затхлой комнате, слушая, как другие читают мне книги, каждый день понемногу умирая внутри. Было приятно думать, что, возможно, я и сам бы нашел избавление от боли и горечи, но зачем? Это ни к чему. Мне больше не хочется проклинать все и вся, гневно тряся кулаком в пустоту небес.

Я обрел свою надежду, свои оттенки серого. Я больше не прыгаю из самолетов, но все еще парю, ощущаю бегущий по венам адреналин, когда меня переполняет любовь к Шарлотте. Я чувствую его сейчас, когда она касается моей руки.

– Уже скоро. Ты готов?

Кивнув, я закрываю глаза в ожидании. Шарлотта с тихим вздохом начинает играть.

Ее скрипка поет низко и напряженно, сдержанно. За чернильно-черной завесой моей вселенной рождается легкое свечение, тлеющее красными угольками на линии горизонта. Звучание скрипки становится нежнее и выше, и я вижу разливающийся свет. Вижу.

Мелодия скрипки рисует мне, как свет неспешно проливается на зеленый лес, начинающий пылать медью. Я вижу извивающуюся внизу белую реку, сверкающую там, где ее коснулись солнечные лучи. Вижу медленно проявляющиеся на свету руины. Шарлотта долго держит низкую ровную ноту, а потом скрипка взрывается, смычок летает по струнам, и я вижу, как солнце вырывается на свободу в огненно-красном и сияюще-желтом венце. Грудь теснит, и сердце щемит так, что я едва могу вздохнуть.

Шарлотта играет восход, каждой нотой, словно кисточкой, разукрашивая живую картину. Ноты вспыхивают вокруг фейерверками, погружая меня в буйство красок и звуков. Мои бесполезные глаза жгут слезы. Я вижу этот рассвет, и ко мне приходит мучительное осознание: теперь только так я и смогу его видеть. Следы былой боли и горечи развеиваются на ветру. Навсегда.

Последняя нота парит в воздухе, взошедшее солнце рассеивает ночь, и наступает новый день. Я закрываю глаза ладонью, плечи трясутся. Шарлотта обвивает меня руками. Я нахожу пальцами ее лицо, ее нежные щеки и полные губы.

– Я видел его, Шарлотта, – шепчу я. – Видел рассвет.

Она кивает, я чувствую это, и, отпустив меня, прерывисто вздыхает. Меня словно магнитом притягивает этот сорвавшийся с ее губ звук, и я целую ее, потому что она одарила меня всем, чем только можно.

Я слеп, но больше не потерян во тьме. Будущее с Шарлоттой бескрайне и ярко, и над этим горизонтом – нашим горизонтом – я вижу вечность.

1

Джульярд (Джульярдская школа) – одно из самых престижных высших учебных заведений в области искусства и музыки. Расположен в Нью-Йорке.

2

День мертвых – мексиканский праздник, посвященный памяти умерших.

3

Нил Патрик Харрис – американский актер, комик, писатель, продюсер, певец и иллюзионист.

4

Галстук Аскот – модный аксессуар, впервые появившийся в Восточной Европе в XVII веке, – похожая на шарф ткань, которую мужчины обматывали вокруг шеи для тепла и чтобы выглядеть более стильно.

5

да? (фр.)

6

хорошо? (фр.)

7

Хилари Хан – американская скрипачка, трехкратная обладательница «Грэмми».

8

моя дорогая (фр.)

9

Шерпы – народ, живущий в Восточном Непале, в районе горы Джомолунгма (Эверест).

10

Мы пришли (фр.)

11

любви к жизни (фр.)

12

как дела? Хорошо? (фр.)

13

Веди себя прилично! (фр.)

14

Боже мой (фр.)

15

пожалуйста, будь любезен (фр.)

16

Всегда (фр.)

17

Понятно? (фр.)

18

«Таинственный сад» – роман англо-американской писательницы Фрэнсис Элизы Бернетт.

19

Я живу один (фр.)

20

Ты меня слышишь? (фр.)

21

Привет! (фр.)

22

Я не знаю (фр.)

23

Отсылка к фильму «Сид и Нэнси», основанному на реальных событиях. Главные герои – Сид Вишес, бас-гитарист группы Sex Pistols, и его подруга Нэнси Спанджен.

24

«Умница Уилл Хантинг» – американский фильм режиссера Гаса Ван Сента, снятый в 1997 году.

25

Цитата из фильма «Молчание ягнят». Услуга за услугу, откровенность за откровенность, «ты мне – я тебе».

26

Алло, говорит Карон (фр.).

27

Отсылка к стихотворению Дилана Томаса «Не уходи безропотно во тьму» (в другом пер. «Не уходи смиренно в сумрак вечной тьмы»).

28

«Весь невидимый нам свет» – книга американского писателя Энтони Дорра, получившего за этот роман Пулитцеровскую премию.

29

Мачу-Пикчу – таинственный город инков. Расположен в Андах на высоте 2450 метров на территории Перу, над долиной реки Урубамба.

30

Уайна-Пикчу – горный хребет в Перу, вокруг которого река Урубамба делает поворот. Поднимается над Мачу-Пикчу.

31

Лето в Перу приходится на декабрь – февраль. Самый жаркий период – декабрь – апрель.

32

Асьенда – крупное частное поместье в Испании и Латинской Америке.

33

«Адская кухня» – район Манхэттена, также известный как Клинтон.

34

Саронг – традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Представляет собой полосу цветной хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток, наподобие длинной юбки.

35

«Шарли Эбдо» – французский сатирический журнал, в редакции которого в 2015 году произошел террористический акт.

36

Водящий игрок, которого называют «Марко», может крикнуть «Рыба вон», если подозревает, что кто-то из других игроков вылез из бассейна. Сделав это, он может открыть глаза. Если он оказывается прав, то находящийся вне воды игрок становится новым Марко, и игра начинается заново.

37

Тиля́пии, или тила́пии – обобщенное устаревшее название для нескольких сотен видов рыб, относящихся к разным родам семейства цихлид.

38

успокойся, пожалуйста (фр.).

39

Речь идет о духовной песне «Кумбая».

40

«Скатертью дорога» (англ.).

41

Разумеется (фр.).

42

Дерьма (нем.).

43

господин (нем.)

44

Служащий при театре, который проверяет входные билеты, следит за порядком и т. п.

Content

Эмма Скотт
Свет между нами

Благодарности

Посвящается

Акт I Адажио

Пролог

Глава 1. Прошлое

Глава 2. Настоящее

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Акт II Аллегро

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Акт III Каденция

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

1