Холли Борн

Все места, где я плакала

Holly Bourne

THE PLACES I’VE CRIED IN PUBLIC

This edition is published by arrangement with

Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

Copyright © Holly Bourne, 2019

All rights reserved.

© А. Елецкая, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Видишь, она плачет?

Порой ее нелегко заметить. Она может опустить голову, скрывая лицо за волосами, делая вид, что разговаривает по телефону. Или прислонится к окну в автобусе, отворачиваясь, чтобы никто не увидел ее слез.

Но всегда есть зацепки – то судорожный вздох, то трясущаяся спина, то слезы, быстро смахнутые рукавом, пока никто не заметил.

Девочки плачут на скамейках в парке. И в залах ожидания на вокзале. На танцплощадках в клубах. На автобусных остановках. На уроках, за последними партами. Они сидят на тротуаре и плачут в два ночи, сняв неудобные туфли. Плачут в школьном туалете. На мосту. На ступеньках дома, где проходит чья-то вечеринка.

И это история одной из таких девочек.

Из-за чего она постоянно плачет?

Хотя лучше спросить: из-за кого?

1. Скамейка рядом с путепроводом

Полтретьего ночи, а я вернулась туда, где все началось.

Да, конечно, тут холодно. В такую рань, да еще в феврале, и одета я не по погоде. Просто накинула пальто поверх пижамы и прибежала сюда, обутая в тапочки. Теперь сижу на скамейке, отчаянно дрожа под искусственным мехом, и даже не знаю зачем.

Ведь лежала спокойно в кровати, крутя в голове мысли: «Что за фигня случилась?», «Это я во всем виновата» и «Сейчас свернусь клубочком, и меня не станет», но в какой-то момент – если точнее, полчаса назад, – все стало очевидным.

Мне было нужно прийти сюда.

Из моего дыхания формируются маленькие облачка кристаллизованного тумана и уплывают по направлению к путям. Тут так тихо. Кажется, будто весь мир заснул. Ну, кроме меня и моего разбитого сердца.

Я уже столько раз плакала из-за тебя, но это совсем не помогает. Потому и сижу тут на холоде, пытаясь прийти к решению.

Скамейка выглядит так себе: одной доски не хватает, краска облупилась от старости, повсюду неприличные надписи и рисунки. Но она важна, потому что именно здесь я плакала тогда в первый раз.

Не самый первый раз, но первый из-за тебя. Из-за нашей с тобой истории. Хотя это и историей можно было назвать лишь с натяжкой.

Но если вернуться к началу, то, возможно, появится какой-то смысл.

Это начало. Я сижу ровно на нем.

Закутавшись в пальто, закрываю глаза. И вспоминаю.

* * *

– Не волнуйся, – сказала мама, наблюдавшая, как я завтракаю, – там все будут новенькими.

Она улыбнулась знакомой улыбкой. Той, которая извинялась за все происходящее.

– Все будут хоть с кем-то знакомы, в отличие от меня.

– Под конец дня и ты с кем-нибудь познакомишься.

– Надеюсь.

Я встала из-за стола и вылила остатки молока из миски в раковину, направившись в спальню, которая пока совсем не ощущалась как «моя». Еще даже не все вещи были распакованы. Коробки с моей жизнью захламляли пространство в ожидании, что я наконец разберу их, смирившись с переменами. Пока распакованными были только одежда, виниловые пластинки, проигрыватель и, разумеется, моя гитара.

Времени было мало, но я все равно взяла инструмент, перекинув ремень через плечо, и села на край кровати. Ударив по струнам, сразу же почувствовала себя спокойнее.

– Амели, пора, а то опоздаешь! – послышался голос мамы из коридора.

С большой неохотой я положила гитару на место.

– Иду.

* * *

Сидеть на переднем сиденье в нашей нагретой на солнце машине было все равно что терпеть чьи-то неудобные объятия. Ноги неприятно потели от кожаной обивки. До погоды еще не дошло, что уже сентябрь. Я включила радио, но мама тут же выключила его.

– Ты уверена, что сможешь потом сама дойти домой? Позвони мне, если потеряешься.

– Мам, ты, может, и не слышала еще, но технический прогресс дошел до того, что в телефонах теперь есть карты и прочая навигация.

– Ну, все равно можешь позвонить.

Машина ехала по незнакомым улицам, поворачивая на незнакомых перекрестках, минуя незнакомых учеников, которые шли к незнакомому колледжу. Мы застряли среди других автомобилей, водители которых искали места для парковки. Воздух из кондиционера пах выхлопными газами.

– Мне, видимо, придется тебя прямо тут высадить, – сказала мама. – Ты как, в порядке?

Я кивнула, хотя это и не было правдой. Но маминой вины в этом нет. Да и папиной тоже. Обвинять, что меня вырвали из привычного уклада жизни, было некого. Но от этого становилось только обиднее.

– Погоди-ка… – Маме удалось припарковать машину. Я уже открыла дверь, мысленно готовясь встретиться с неизвестностью, когда она положила мне руку на плечо, останавливая. – Ты точно будешь в порядке? – снова спросила мама. – Мне так жаль, Амели, ведь тебе этого не хотелось.

Я улыбнулась – ради нее – и кивнула, тоже для убеждения:

– Все будет окей.

Она оставила меня на пешеходной зоне в облаке машинных выхлопов. Не особо уверенная, куда нужно идти, я двинулась следом за учениками примерно моего возраста. Шея стала жутко чесаться – вернулась моя Сыпь Стеснения. Зашибись, только этого мне и не хватало в первый день в незнакомом колледже на новом месте – прославиться как Та Самая Нервная Девочка с Сыпью. Шагая за другими учениками, я поплотнее запахнула джинсовую куртку. Плевать на жару.

Зуд не проходил, потому что я воображала себе все новые и новые адские варианты развития событий.

1. Вот я нервно стою в одиночестве, взглядом умоляя остальных подойти и познакомиться со мной.

2. Вот я в полном неведении того, куда иду и что делаю, осознаю свою неуверенность в себе и то, что у меня нет даже базовых навыков взаимодействия с людьми.

3. Наверняка со мной познакомится кто-нибудь странный, кто мне совсем не понравится. Но раз уж это будет единственный человек, который захочет со мной пообщаться, я буду вынуждена поддерживать нашу дружбу всю жизнь из чувства благодарности.

4. Буду сходить с ума, решая, где сесть на большой перемене, и в конце концов примощусь где-нибудь в углу, совсем одна, и стану наблюдать за всеми этими дружелюбными экстравертами, тихонько завидуя.

5. Наверняка запнусь или поперхнусь, когда буду представляться классу, и все примут меня за чучело.

Идущие передо мной девушки громко болтали, и до меня доносились обрывки их разговора:

– Ты видела Лауру, когда объявили результаты? Ведет теперь себя как гот. Как думаешь, ее новый бойфренд в курсе, что она слушает Тейлор Свифт? А давай скажем ему?

Они хихикали, отчего все мои внутренности словно переворачивались. Я и забыла, какими жестокими могут быть тинейджеры.

Дома, в Шеффилде, у меня был свой тесный круг друзей, которых я любила и которым доверяла. Мне потребовалось шестнадцать лет, чтобы собрать эту компанию. Даже не верилось, что придется начинать все заново.

Девушки свернули налево, и я тоже. Передо мной тут же выросло главное здание колледжа, покрашенного и отремонтированного к новому учебному году. Повсюду были толпы учеников, медленно исчезавшие во входных дверях. Казалось, что все друг друга знают: они обнимались, расспрашивали о летних каникулах, смеялись и старались выпендриться в первый день учебы. Город маленький, так что все надеялись на летний «ребрендинг», который поможет им набрать популярности. Я же была новенькой. Не было ни одного знакомого мне лица. Кому-то это показалось бы прекрасным – возможность начать заново! Но не мне. Я ничего не хотела начинать заново, я хотела вернуться обратно в Шеффилд к Джесси и Алфи.

Алфи…

Я чуть не разрыдалась прямо там, посреди двора средь бела дня, еще даже не начав учиться. Уже чувствовала, как слезы подступают к глазам. Но Алфи так хорошо понимал меня, знал и любил, что протянул руку помощи.

Мой телефон завибрировал.

Алфи: Думаю о тебе. Просто будь собой сегодня – включая красные пятна от смущения. Ты ТОЧНО заведешь новых друзей. Помни, это всего на два года ХХ

Я расплылась в улыбке, хотя мне все еще было грустно.

Амели: КАК ТЫ ДОГАДАЛСЯ ПРО ПЯТНА? Х

Громко задребезжал звонок, и я посмотрела на часы – без пяти девять. У меня оставалось лишь пять минут, чтобы найти аудиторию D24 и встретить новый класс. Слегка дрожащими руками я вытащила карту колледжа из сумки и нашла нужное мне здание.

«Не так уж и плохо, – подумала я, – справляюсь».

Телефон снова завибрировал.

Алфи: Я скучаю по этим пятнам. У тебя все сегодня получится. Х

Я закрыла глаза, представляя себе его лицо и не обращая внимания на жару и студентов, спешащих на занятия. Вспомнила родинку рядом с левым глазом Алфи, его непослушную шевелюру. Инстинктивно набрала ему ответ.

Амели: Я люблю тебя.

Рядом с «я» мигал курсор, от которого невозможно было отвести взгляд. Меня накрыло волной эмоций, и я удалила все написанное.

Снова зазвенел звонок. Опоздываю в первый же день.

Амели: Скучаю.

Отправила новую версию.

Пусть это не было ни ложью, ни полной правдой.

* * *

Я тряхнула головой. Здесь и сейчас, на холодной скамейке в почти три часа ночи. Тело заледенело; сложно было представить, что оно когда-нибудь сможет согреться. Тот жаркий день в сентябре казался невозможно далеким.

А что, если бы я отправила ему то первое сообщение?

Это лишь одно из тех «а что, если», которые постоянно крутились в голове. Если бы я сказала, что люблю его. Если бы не удалила сообщение. Если бы прислушалась к той части себя, которая написала «я люблю тебя», невзирая на наше глупое соглашение… Если бы отправила ему то, что думаю, – как бы это повлияло на будущее?

Теперь ответа не узнать.

Потому что я не написала этого. Лишь сказала, что скучаю. Нажала на кнопку «отправить» и смотрела, как одна галочка доставленного сообщения превращается в две прочитанного. Затем убрала телефон в сумку и побежала на свой первый урок.

* * *

Если ты скромный человек, то нет ничего хуже, чем опоздать куда-нибудь. Когда я открыла дверь в класс, потея от страха и неловкости, все одновременно повернули головы в мою сторону, словно стая сурикатов.

– Извините за опоздание, – пробормотала я преподавателю. Он был молод, рыжеволос и одет в розовую рубашку.

– Да не волнуйся, ты еще даже не самая последняя. Многие теряются в первый день. – Он указал на свободное место. Я рухнула на стул, избегая встречаться глазами с окружающими. – Как уже сказал ранее, – продолжил преподаватель, – меня зовут Алистар, и мне предстоит учить вас два года. Надо сказать, вам повезло – я очень даже классный.

Все смущенно засмеялись, и я наконец оглядела окружающих. Видно было, что все потратили вечность, выбирая сегодняшний наряд; в классе практически воняло показухой. Напротив меня сидел парень, у которого на футболке был напечатан политический слоган, а в руках он держал дневник в кожаном переплете – чтобы все сразу поняли, что он заботится о мире и ведет умные записи. У девушки рядом с ним волосы были выкрашены в ярко-розовый цвет, на шее висели огромные наушники, а под джинсовым платьем виднелись желтые легинсы. Хотя не мне их осуждать. Сама сломала голову, решая, какое именно старушечье платье надеть сегодня, раз уж для свитера будет слишком жарко. Алфи однажды сказал, что, даже если бы пришлось отправиться на войну, я бы надела один из своих необъятных свитеров. Мой стиль вообще можно описать следующим образом: если какая-нибудь старушка недавно умерла и ее похоронили в платье, то именно оно мне и понравится. У меня даже джинсов не было.

Дверь в класс внезапно распахнулась, явив нам девушку с рыжими волосами и идеально ровной челкой.

– Это D24? – бодро спросила она, словно ее совершенно не волновало внимание всех присутствующих.

– Он самый, – ответил ей Алистар. – Заходи, садись.

Она неторопливо прошла по классу и села рядом со мной.

– Привет, – прошептала она, – меня зовут Ханна.

Слова застряли у меня в горле, но я все же смогла выдавить робкое «Привет».

Алистар подождал пять минут, ожидая последнего опаздывающего; никто так и не пришел. Он еще раз поздравил нас с началом обучения в колледже и объяснил главные отличия от наших средних школ. Нам не надо носить форму. У нас не будет наказаний за плохое поведение. Нам даже не обязательно ходить на все занятия, хотя, если мы прогуляем больше двадцати процентов, нас просто исключат. Сегодня все уроки будут ознакомительными, реальное обучение начнется только на следующий день.

– Вас распределили по группам в зависимости от предметов, которые вы выбрали. И ваша группа в основном занимается исполнительскими искусствами. Я – главный педагог по актерскому мастерству, поэтому буду вашим ведущим преподавателем. – Внезапно он запрыгнул на стол, танцуя канкан и активно размахивая руками, заставляя нас смеяться и в недоумении переглядываться друг с другом. – Кстати, я хочу, чтобы вы все записались на шоу талантов в этом семестре, – пропел Алистар. Затем он крутанулся на месте и спрыгнул на пол. – Так, ладно, теперь давайте познакомимся.

Следующий час был адом. Хотя знаете что? Это еще мягко говоря. Алистар заставил нас всех вставать и петь три чертовых факта о себе. Я елозила на стуле, чувствуя, как от нервов моя сыпь становится ярче, хотя все остальные совсем не выглядели смущенными. Полагаю, студенты исполнительских искусств обычно не такие жуткие интроверты, да и вообще – я не встречала ни одного социально неадаптированного певца. Ну, кроме меня.

– Меня зовут Дарла, – пропела девушка с розовыми волосами. – Я люблю писать песни, фотографировать закаты и жить одним дне-е-ем.

– Привет, Дарла-а-а! – Мы были обязаны петь в ответ.

Парень с кожаным дневником оказался унылым:

– Джордж, – хмуро представился он, – люблю книжки, футбол, политику. Кажется, я не в той группе, потому что не учу никакие исполнительские искусства.

Алистар громко рассмеялся.

– О нет, Джордж, – пафосно пропел он, словно мы участвовали в шоу на Бродвее, – дай-ка я проверю журнал, быть может, тебе нужно в другой класс. Да-а-а, твоего имени тут нет. Извини, но ты здесь лишни-и-и-ий.

– Твою мать, – среагировал Джордж.

Алистар подскочил к нему и взял его бумаги.

– Тебе в В24, а не D24, – решил он проблему.

– Ну твою ж мать.

– Пожа-а-алуйста, не ругайся в моем классе-е-е. Давайте-ка проводим Джорджа песней, – предложил Алистар, после чего тут же запел So Long, Farewell из фильма «Звуки музыки». Все стали подпевать, словно в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Точнее, все, кроме Ханны – она встретилась со мной взглядом, закатила глаза и, пока никто не видел, изобразила выстрел себе в голову, точно описывая происходящее.

Когда подошел ее черед, она встала и произнесла:

– Я люблю театр, но не музыку. И петь не буду.

– Как пожелае-е-ешь.

– Меня зовут Ханна. Я люблю театр, но ненавижу мюзиклы, так что все это… – она сделала паузу для эффекта, – для меня просто ад.

Все ахнули, и только Алистар остался спокоен, хотя и пробормотал что-то вроде: «Поверить не могу, что кто-то в моей группе не любит мюзиклы… Тут, должно быть, какая-то ошибка…»

Ханна пожала плечами и села на место. Моя очередь. Все повернулись в мою сторону, и у меня перехватило дыхание.

Представь, что это концерт, представь, что это концерт. Надо дышать, иначе петь не получится. Окей, это просто концерт. Обычно у тебя получается выступать на них. Дыши… Дыши…

– Меня зовут Амели, – голос немного сорвался поначалу, но мне удалось его выровнять, – я только что переехала сюда из Шеффилда. Люблю писать песни, петь и играть на гитаре-е-е.

Мир не рухнул. Как и на моих выступлениях, люди немного улыбались, хотя и слушали меня без особого интереса.

– Амели, у тебя прекрасный голос, – радостно сказал Алистар.

Все снова повернулись, заставив меня превратиться в комок нервов и красных пятен. В этот момент я немного ненавидела Алистара – за то, что сделал меня центром внимания, выделив из толпы, хоть это и был комплимент. Я скрючилась на стуле и спрятала лицо за волосами, ожидая звонка.

Олимпийские игры унижения продолжались. Алистар заставил нас играть в «смешнейшие» игры для знакомства.

Одна из них называлась «Вжих-Вжух-Бах!», в ней мы должны были передавать друг другу «шар энергии», издавая при этом разные бредовые звуки и обезьянничая. Я говорила только «вжух» и тихо передавала воображаемый шар другим. Ханна делала так же, заодно бормоча себе под нос: «Кошмар, застрелите меня кто-нибудь». Я широко улыбнулась ей, показывая, что мы в одной лодке. Быть может, подружимся.

Затем нам раздали карты для бинго с фразами вроде «любит розовый цвет» и «любит бегать» – и нам следовало найти людей в классе, к кому относятся эти факты. У меня уже возникло желание уйти из колледжа и сообщить родителям, что образование – это не мое. Но все оказалось гораздо проще. Как только другим выпала карта бинго «приехала издалека», все сами стали подходить ко мне, и я должна была лишь отвечать им, что приехала из Шеффилда. Они делали пометки в своих картах и оставляли меня в покое, спокойно болтая между собой, словно эти задания были самой простой вещью на свете. Я стояла у стенки, судорожно сжимая в руках свою карту, потея и отчаянно желая вернуться в прошлое к своим старым друзьям. Вдруг рядом со мной возникла Ханна.

– Можешь притвориться, что любишь розовый цвет?

Я улыбнулась ей.

– О да, это же мой самый любимый, – пошутила я.

– Классно, какое совпадение, – она отметила это на своей карте, – так, а домашние животные у тебя есть?

– Разумеется, – кивнула я, – единорог.

– О, у меня тоже!

Наши улыбки стали еще шире. Я воспользовалась шансом записать ее имя на своем листе.

– Тебя ведь Ханна зовут, так?

– Ага. Если хочешь, я могу притвориться, что у меня был перелом.

– Заметано. Перелом чего именно?

– А всего. Я прыгнула в лифтовую шахту в знак протеста этим тупым играм. Переломала все кости. Уникальный медицинский случай!

Мы обе захихикали, чувствуя душевное родство.

– Так, у тебя кудрявые волосы? – Я продолжила сверяться с бинго-картой.

– Ну, когда завью их, да.

– Ты левша?

– Иногда я определяю по руке, какая сторона левая, а какая – правая, иначе забываю. Это считается?

– На все сто.

– Окей, моя очередь: ты когда-нибудь была в других странах?

– Ну, я из Шеффилда.

– Очень далекая страна, несомненно.

Внезапно Дарла закричала: «Бинго!» Мы похлопали ей, и в ответ она разыграла сценку, будто благодарит публику за награду на церемонии «Оскар».

В завершение Алистар рассказал нам, что и где находится на территории колледжа, объяснил, как пользоваться расписанием, и напоследок предложил обращаться к нему по любым вопросам. Он мне даже понравился, несмотря на экстравертность. Его уроки точно не будут скучными.

Наконец он отпустил нас; все вышли из кабинета, болтая друг с другом, словно уже были лучшими друзьями.

Я задержалась, стараясь запихнуть тетрадь в сумку. Ханна тоже долго копошилась, после чего подняла взгляд на меня.

– Ну, мы выжили. Ты чувствуешь себя достаточно проинформированной?

– Я, скорее, чувствую, что после сегодняшнего дня мне понадобится длительный курс психотерапии.

Она засмеялась.

– Какой у тебя следующий урок?

Мы вместе вышли из учебного корпуса на улицу. Сотни студентов вокруг нас спешили из пункта А в пункт Б, останавливаясь на ходу и заглядывая в карты в поиске того самого места назначения.

– Английский.

– Блин, у меня литература. – Она нацепила на нос зеркальные очки-авиаторы в попытке укрыться от слепящего солнца. – Так бы могли быть в одном классе. Зато это в одном и том же корпусе. У тебя карта с собой?

По дороге на урок Ханна рассказала мне, как выбрала колледж вместо своей старой религиозной школы:

– Там девочкам всегда надо было носить закрытую одежду, включая пиджаки, даже летом. Я в таком месте фиг останусь, хотя со мной ушли только четверо. – Мы остановились около одного из классов, и я сверилась с картой – тот ли номер. – Кстати, мы с друзьями хотим встретиться выпить кофе. Тут есть одно местечко, называется «Бо Джанглс». Если хочешь, присоединяйся. Во время ланча, м?

Мне хотелось ее расцеловать. Ведь я бы на ее месте никогда и не упомянула, что хочу встретиться снова, как бы сильно этого ни желала. Я промямлила что-то в знак согласия и спросила, где находится заведение.

– Это так очаровательно, что ты пока не знаешь ничего в нашем крошечном городке, – сказала она, показывая мне кафе на своем мобильном. – Не волнуйся, ты быстро сориентируешься. Ладно, встретимся на ланче.

– Пока, – бросила я ей вслед и добавила: – Спасибо.

* * *

Как же холодно. Скоро пойду домой, а то уже почти отморозила задницу. Я поджала ноги, уткнувшись лицом в коленки.

С Ханной мы больше не друзья.

У меня вообще больше нет друзей.

* * *

Остаток дня прошел лучше, чем я предполагала. Мне удалось найти все аудитории. Познакомилась с учителями, и они рассказали нам про экзамены. Преподаватель музыки, миссис Кларк, показалась очень клевой, да и вела самый важный для меня предмет. Затем в «Бо Джанглс» я тихо сидела рядом с Ханной, которая познакомила меня с Джеком и Лив. Мы разговорились, обсуждая различия между севером и югом.

– О, так ты говоришь «дожжь»! А мы говорим «дождь».

– Подливка? С картошкой? Звучит отвратительно…

– Так где конкретно Шеффилд? А, я-то думала, что это еще дальше на север…

– Ты играешь на гитаре? И пишешь песни? Ого!

Все не так уж плохо. Эти ребята знали друг друга, в отличие от меня, но все пошли в колледж, чтобы познакомиться с новыми людьми, и я как раз была новенькой. После общения с ними стали очевидны две вещи: Ханна – лидер этой маленькой группы беглецов из их старой школы, и, судя по обожающим взглядам, Джек влюблен в Ханну.

– Так почему ты сюда переехала? – спросила меня Ханна, одновременно глядя на себя в маленькое зеркало.

– Папу уволили. В итоге он так и не смог найти работу на севере.

– Какой отстой.

Остальные согласно что-то замычали, попивая кофе.

– Да все нормально, – соврала я, – у меня мама из этих краев, так что я уже пару раз была на юге.

– Ну, мы все равно обязаны сказать тебе одну вещь: у нас картошку поливают не подливкой, а кетчупом.

– Еретики.

И мы засмеялись, как смеются вместе новые друзья.

* * *

Я тебя тогда еще не встретила, конечно. Это было время «до тебя». Возможно, уже тогда чувствовалось твое присутствие, когда я шагала в лучах солнечного света домой.

Я была в хорошем настроении. Навигатор в телефоне вел меня по короткому маршруту через аллею рядом с садами…

* * *

У меня оставалось два часа, пока родители не придут домой. Я хотела уделить это время игре на гитаре; в голове уже формировались строчки для новой песни. Аллея завернула налево, выводя меня к старому путепроводу. Судя по навигатору, мне следовало его перейти, что я и сделала, остановившись только на середине моста, чтобы посмотреть на уходящие за горизонт рельсы. В голове стало тихо, и сознание подбросило мне новые слова для песни:

Бреду вперед наугад…

Храня внутри твою любовь…

Так хочется вернуться назад,

Но судьба мешает вновь…

Я сразу поняла, что сохраню эти строчки для вступления. Боясь, что забуду, поспешила забить их в телефон. Как только закончила печатать, мобильный завибрировал.

– Алло? – спросила я, хотя каждая клетка моего тела прекрасно понимала, кто это.

– Амми! Как все прошло?

Голос Алфи был для меня напоминанием об уюте и доме. Но он звучал невыносимо далеко.

– Совсем неплохо, – ответила я, стараясь подавить тоску и игнорируя нервно сжимающийся желудок. – Познакомилась с одной девочкой из театрального класса, Ханной, она довольно дружелюбная и крутая. И в школе есть прикольные инструменты.

Он засмеялся, и я хорошо могла его представить в этот момент: он всегда держал ладонь у подбородка, а один глаз прищуривался чуть больше другого.

– Ну, это самое важное, – согласился Алфи. – И я рад, что не все южанки кошмарны.

– Не думаю, что у меня получится завести кучу друзей, если я буду называть их так. – Я дошла до конца виадука и села на скамейку. Ту, на которой сижу и сейчас.

– И то верно, – снова засмеялся он, – но ты можешь тайком о них так думать. И вообще, мы даже не пустим тебя обратно в Йоркшир, если ты не будешь так делать!

– Только посмейте не пустить меня обратно!

Послышались смех в трубке, шум потасовки, крик Алфи: «Эй!» – и Джесса отобрала у него трубку.

– АМЕЛИ, МЫ СКУЧАЕ-Е-ЕМ! ВОЗВРАЩАЙСЯ НА СЕВЕР, СУЧКА!

Я улыбнулась так широко, что, казалось, мое лицо вот-вот треснет.

– Я тоже соскучилась.

– В школе без тебя все было так странно. Я даже подумывала нацепить свитер на воздушный шар и представить, что это ты.

– На мне сейчас нет свитера, – сообщила я, – тут слишком тепло для этого.

– О МОЙ БОГ, ЧУВАКИ, – закричала она в сторону от трубки, – ОНА ГОВОРИТ, ЧТО НА ЮГЕ СЛИШКОМ ЖАРКО ДЛЯ СВИТЕРА!

Послышались возгласы удивления от всех наших друзей.

– Кидай фотки, а то не поверим! – прокричала Кимми. За этим последовало еще больше смеха и возни.

– А ну отдай телефон, Джесса! Джесса, – пытался договориться Алфи, – дам тебе за это моей картошки. Эй, это слишком много! Окей, погоди… Амми, прости, ты еще тут?

– Все еще тут.

– Подожди секунду, я пропущу всех вперед, и мы сможем поговорить спокойно. – На фоне были слышны его шаги по гравию.

– Где вы гуляете? – спросила я, стараясь звучать спокойно.

– О, да как обычно, в ботаническом саду.

Я могла в деталях представить себе их. Точно знала, где они купили картошку на перекус, на какой скамейке будут сидеть.

– С чем ты взял картошку? – спросила я, заранее зная ответ.

– С подливкой, сыром и майонезом. Последний – мой секретный ингредиент для лучшего вкуса!

– Твой секретный ингредиент отвратителен.

– В отличие от всех вас, я живу в будущем, сама знаешь… – Он недолго помолчал, собираясь с мыслями. – Скучаю по тебе. Весь сегодняшний день был таким странным. И ужасным.

– Два года быстро пролетят…

– Да, мы продолжаем твердить это. Но ты сама как? Я думал о тебе и посылал положительные эмоции – получила?

По моей щеке скатилась первая слеза. Вот и начало.

– Получила. Спасибо тебе.

Мы оба вздохнули, ничего не говоря. Все уже было сказано перед отъездом.

– Как прошел твой первый урок по продвинутой химии? – спросила я, пытаясь перевести разговор на что-то нейтральное. – Вам дали попользоваться горелками?

– Сколько раз тебе объяснять: горелки – это не самое важное!

– Тебе только из-за них и нравятся естественные науки, так что прекрати врать сам себе.

Алфи засмеялся, хотя смех был невеселым. До меня доносились голоса Кимми и Джессы, спорящих где-то неподалеку от него.

– Ладно, пора идти, а то они меня без картошки оставят, – сказал Алфи.

Мне совсем не хотелось заканчивать разговор. Не хотелось упускать звук его голоса. Но мы согласились, что смиримся с этой ситуацией, примем этот поворот судьбы и приостановим… нас.

– Всего два года, – сказал Алфи еще перед отъездом, держа мое лицо в ладонях, когда мы оба стояли среди коробок, в которых были собраны шестнадцать лет моей жизни. – И потом мы вдвоем будем жить в Манчестере, вместе.

– И ты будешь ждать меня так долго?

– Ты же знаешь, буду.

– Просто не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным эти два года и возненавидел меня, – плакала я тогда.

– Не возненавижу. И ты тоже. Мы же договорились, помнишь? Можем делать что хотим и с кем захотим, только не влюбляться в них.

– Невозможно влюбиться в кого-то, кроме тебя, – сказала я тогда, искренне веря в это.

Мы целовались и оба плакали, а потом занимались сексом всего лишь в восьмой раз, и это было горько, неуклюже и немного сопливо, но все равно очень мило. После чего шепотом разговаривали всю ночь, фантазируя о нашей крышесносной жизни в Манчестере.

– Хорошо, – сказала я в трубку всего две недели спустя после того разговора, болью ощущая каждый разделяющий нас километр, – спасибо, что позвонил. Я так рада тебя слышать!

Еще одна слеза скатилась по щеке и упала на платье.

– Рад, что у тебя все хорошо.

– Я тоже. Спасибо.

Он положил трубку. Я долго смотрела на свой мобильный, чувствуя, как меня накрывает волна тоски. Руки тряслись; на экран телефона капнула слеза. И на этой скамейке, на этой самой скамейке месяцы назад – когда ярко светило солнце и ты еще не встретился мне, – я уронила лицо в ладони и горько заплакала.

Кто угодно мог пройти мимо и увидеть меня. Но было абсолютно все равно. Спина сотрясалась от рыданий, а платье пачкалось тушью и соплями.

* * *

И вот я сижу на той же самой скамейке, отмораживая задницу. Хочется протянуть руку в прошлое и успокоить саму себя, погладить по голове. Я протягиваю ладонь в перчатке, словно могу утереть слезы той Амели и прошептать на ухо, чтобы она не делала всех тех вещей, которые я уже натворила. Которые привели меня в этот момент. Которые сделали из меня пустую оболочку человека.

Все началось здесь.

Я пока не понимаю, что именно произошло, но знаю точно: все началось именно здесь.

Может, если соединю все точки, то смогу понять, но пока не получается. Последние шесть месяцев не поддаются объяснению. Ни мое поведение, ни эмоции, ни потери. Черт знает что.

Эта скамейка – точка номер один. Первое место, где я плакала на публике.

Закрываю глаза и словно чувствую себя на месте Амели из прошлого: как она встает, как ее плечи трясутся, как по лицу текут слезы. Я тянусь через время и шепчу ей:

– О, Амели, ты еще ничего не знаешь.

Мои слова превращаются в пар и уносятся вдоль рельсов.

2. Столовая колледжа

Здесь совсем нет воздуха. Возможно, потому что снаружи льет как из ведра и все решили укрыться тут. Или просто отопление включено на максимум. Или это ужасный запах спагетти из школьной кухни. А может, как знать, это все потому что ты здесь. С ней. В углу.

Поверить не могу, что ты здесь, что целуешь ее, что я вижу это и мне хочется умереть.

Я одна, как обычно. Изнуренная после бессонной ночи, сижу в противоположном углу, скрываясь под капюшоном. Я нечасто появляюсь здесь в последнее время – предпочитаю проводить перемены в классе музыки или в тихих закутках библиотеки. Обвожу взглядом лица собравшихся – все смеются, едят спагетти, не думают о несложившихся отношениях – и неизменно вижу только тебя. Даже из-под шляпы заметно, как ты улыбаешься ей. И смотришь на нее так, как раньше смотрел только на меня. От этого по всему телу расходится боль.

Зачем я себя мучаю?

Эта мысль проносится в голове уже в сотый раз.

За столиком неподалеку от выхода сидят в обнимку Джек и Ханна, притворяясь, словно не замечают меня. У них это хорошо получается.

В желудке тяжесть, тошнит, от запаха макарон становится еще хуже. Я почти ничего не ем в последнее время, и это беспокоит родителей. На гитаре тоже мало играю, и это беспокоит миссис Кларк. Мне же хочется, чтобы замечал все это и беспокоился только ты.

А тебе все равно, Риз. Ты ведь меня не замечаешь!

И это так глупо, ведь именно тут я встретила тебя тогда. А ты меня заметил и даже более того…

Хотя, конечно же, в тот день набитая студентами столовая выглядела совсем иначе.

* * *

– Ого, они тут серьезно парятся из-за местного шоу талантов, – заметила Ханна, как только мы вошли в столовую колледжа.

Мы втроем остановились и огляделись по сторонам, оценивая все преображение. На месте музыкального автомата кто-то водрузил профессиональную сцену. На кухне соорудили бар. С потолка свешивались софиты и прожекторы, благодаря которым стены были украшены созвездиями и Млечным путем. И, главное, люди – собралась такая толпа, словно весь колледж решил прийти сюда одновременно. С начала семестра прошло лишь две недели – всем еще было интересно заводить новые знакомства.

– Как хиппи с факультета музыкальных технологий хватило сил на все это? – пошутил Джек, заставляя Ханну смеяться. Я улыбнулась, глядя на них обоих. Мне повезло догадаться, что они нравятся друг другу, раньше них самих – и это как бесплатные билеты на «Шоу Джека и Ханны». Я была очень рада за них, хотя это и заставляло сильнее скучать по Алфи.

Тот не писал мне уже неделю.

Не то чтобы это было обязанностью. Он свободный человек, и я тоже. Все по плану. Но я все равно с ума сходила: вдруг встретил кого-то? Вдруг забыл обо мне и о Манчестере? Этих переживаний хватало, чтобы отвлечь меня от моей НАВЯЗЧИВОЙ БОЯЗНИ ЧЕРТОВОЙ СЦЕНЫ.

– А куда нам кинуть вещи? – спросила я, перевешивая гитару с одного плеча на другое.

– Даже не знаю, – ответила Ханна, – мне для выступления ничего не надо, а остальным…

Я сделала глубокий вздох; мне надо было отделиться от них и пойти говорить с другими людьми, чтобы со всем разобраться. Я начала нервничать, хотя и до этого переживала – ведь мне предстояло петь перед всеми. В Шеффилде у меня была парочка фанатов, и я могла немного расслабиться, увидев их знакомые лица в толпе. Здесь же вообще не знала, зацепит ли кого-нибудь моя музыка или нет.

– Хорошо, я пойду узнаю.

– Окей, мы пока возьмем чего-нибудь попить, – ответил мне Джек. – Тебе чего намешать? Колу, лимонад? – Мы хорошо знали, что у него в куртке была спрятана небольшая бутылка с водкой.

– Колу, пожалуйста.

– Встретимся перед сценой! – бросила через плечо Ханна, увлекаемая в толпу.

Они затерялись среди остальных студентов; кого-то из них я уже немного знала в лицо после первых двух недель обучения. Девушка из моего класса по английскому, Кэролин, поздоровалась, проходя мимо. Я помахала ей в ответ и покраснела, проклиная себя за неловкость в общении с другими. Все больше народу заходило в столовую, образуя затор около дверей – все любовались сменой декораций.

А тебе нужно петь перед этими людьми.

Пожелав своему подсознанию заткнуться, я попыталась сообразить, куда пристроить гитару. Неподалеку заметила Дарлу с ее новой зеленой прической.

– Дарла! – крикнула я, привлекая ее внимание.

– Эй, Амели, ты как?

– В порядке, – я протолкнулась к ней, по ходу стукнув кого-то гитарой, – мне просто нужно куда-то пристроить свои вещи. Ты же играешь сегодня, да?

Она кивнула.

– Не подскажешь, куда это можно сложить?

– Все оставляют свои инструменты в классах музыки.

– Логично. Спасибо за помощь. Ты какая по счету? – спросила я, стараясь проявлять дружелюбие.

– Третья. А ты?

– Вторая с конца.

– Ох блин, – поморщилась Дарла, – так тебе весь вечер переживать перед своим выходом?

В яблочко. Я засмеялась, но в тот момент это было больше похоже на мышиный писк.

– Ха-ха, да, знаю. Это отстойно. Еще раз спасибо.

Я вышла из душной столовой на улицу, хотя там оказалось не менее жарко. На мне был серый кардиган с самодельными дырками для больших пальцев на рукавах поверх нежно-голубого платья.

Как только в кармане завибрировал телефон, я поспешила открыть сообщение. Алфи! Точно он!

Джесса: Удачи тебе сегодня, Человек-Свитер. Развлекись там перед шоу, нервничая и недооценивая свои шансы на победу. Всегда любила за этим наблюдать!

Это вызвало у меня улыбку, хоть и не такую широкую, как обычно. Просто Джесса не Алфи, а мне хотелось получить сообщение только от него. Но я все равно послала ей ответ, почувствовав себя менее одинокой.

Амели: Да не смогу я победить… Но, серьезно, спасибо тебе. Очень хочу, чтобы ты была здесь. Точнее, нет, я хочу быть ТАМ.

Я подошла к зданию, где у нас проходили уроки музыки. На двери висела табличка: «Оставляйте свои инструменты здесь».

Протолкнувшись внутрь и задев гитарой дверной проем, я впервые увидела его.

Первое, что бросилось в глаза, это его красота. Всегда думала, что так выглядят только принцы в диснеевских мультиках или рассказах моей бабушки, но это относилось также к Ризу Дэвису.

Блин, какой же красивый.

Он стоял со своей группой, хотя я никого вокруг не замечала. Риз улыбнулся, увидев меня, чем и сразил наповал.

– Эм, привет, – пискнула я, – тут ведь можно гитару оставить?

Он был высоким, с точеными чертами лица и выдающимся подбородком с ямочкой. Даже в помещении на нем была шляпа, но благодаря внешности он не выглядел при этом как невоспитанный придурок.

Как только он собрался мне ответить, подбежала весьма замотанная миссис Кларк.

– Амели! Да-да, ты по адресу, – она протянула руки к моему кейсу, и я с благодарностью всучила ей гитару, – как ты себя чувствуешь?

– Нервничаю, – призналась я.

– Не стоит, у тебя все получится.

– Надеюсь.

Риз еще ничего не сказал, но уже покорил меня – будто от него исходили какие-то невидимые магнитные волны.

– С какой песни ты начнешь? – спросила меня миссис Кларк, и я рассказала ей о своей десятиминутной программе, одновременно подслушивая разговор стоявших рядом парней.

– Я все же думаю, что нам надо начать с песни «Добро пожаловать в никуда», – уверенно сказал он своим товарищам.

– Но, Риз, мы же договорились…

– Чувак, – он улыбнулся, прерывая возражения, – мы же должны зажигать, как настоящие рок-н-рольщики, расслабься. Мы можем легко изменить подборку песен, и никто нас за это в угол не поставит.

Его друзья натужно засмеялись, и я смотрела на его улыбку, пока миссис Кларк снова не отвлекла меня вопросами о моем методе написания песен.

* * *

Сейчас я жалею, что не вышла тогда из актового зала, убегая прочь, прочь, прочь… Я так не поступила. Вместо этого пошла обратно в столовую, нашла Джека и Ханну, позволила Джеку налить мне водки в колу и продолжила дальше этот путь саморазрушения.

Никогда ведь не знаешь, что произойдет в будущем, да? Не знаешь, какой момент сделает твою жизнь лучше, а какой – разорвет все на кусочки. Но что пугает меня больше всего, Риз, это что сейчас, сидя в душной столовой, несмотря на разбитое сердце, я…

Я боюсь, что поступила бы точно так же и во второй раз.

Что же ты сделал со мной, Риз?

* * *

Шоу началось с выступления битбоксера, который не уложился в свои десять минут. Среди зрителей мы нашли Лив – она пришла со своими друзьями из класса фотографии. Я немного побаивалась ее. Девушка выглядела угрожающе, но это был такой стиль – вела она себя весьма дружелюбно, так, словно рада меня видеть. Мы все махали друг другу, кричали «привет» и старались хоть как-то поговорить, невзирая на парня, плюющего в микрофон. Одновременно я пыталась унять мандраж по поводу предстоящего выступления.

– Какое ужасно неудачное сочетание, – сказал как-то раз Алфи перед одним из моих последних концертов в Шеффилде, – что ты так талантлива, но так сильно боишься сцены.

– А что, если меня стошнит? – спросила я тогда.

– Говорю в сотый раз: ты мне все равно будешь нравиться, – успокоил он.

Тошнота была одним из моих страхов – я часто представляла, как содержимое желудка выплескивается на меня и окружающих. Затем был страх опи`саться. Потом – страх забыть слова. Была еще фобия вспомнить слова, но петь их мимо нот…

А сейчас мне впервые за несколько лет предстояло пойти на сцену без поддержки Алфи.

Почему он мне не написал?

– Амели, ты в порядке? – прокричал мне Джек. – Выглядишь немного зеленой. Может, еще лекарства? – Он показал на бутылку водки.

Я знала, что это плохая идея, но все равно согласилась и позволила ему наполнить мой стакан. Глотнув, я почти не почувствовала вкуса колы.

Битбоксер закончил под вялые аплодисменты. Судьи показали карточки с щедрыми в данном случае пятерками и шестерками. Следом выступали танцоры. Группа высоких и стройных девушек в обтягивающих шортах порхала по сцене с лентами под какой-то рэп. Джек подлил мне еще водки, и стало повеселее.

На сцену поднялась Ханна и классно представила сценку из «Монологов вагины», за что судьи дали ей пару восьмерок. Я наблюдала за тем, как Джек любуется ею, подтверждая мою догадку. Подтолкнув его локтем, спросила:

– Она тебе нравится, да? – Алкоголь сделал меня способной на инициацию разговоров.

– Это так очевидно? – улыбнулся он.

– Хм, может, только для меня. Люблю наблюдать за людьми.

– Я заметил.

– Думаю, ты ей тоже нравишься, если тебе от этого легче.

– Правда? – Его лицо озарилось на секунду, но затем он помрачнел и снова повернулся ко мне. – Но она весь выпускной провела, целуясь с каким-то хреном из футбольной команды.

– Может, просто…

Мне не удалось договорить, потому что на сцену поднялась новая группа. Все закричали и зааплодировали громче, чем за весь вечер. Я подняла взгляд, чтобы увидеть, из-за чего этот шум: на сцене появились парень в шляпе и его группа. Риз. Он поправил головной убор и сжал в руках микрофон.

– Привет, мы That Band, – анонсировал он, излучая уверенность при каждом слове.

Они исполнили песню, из-за которой спорили раньше, и это был правильный выбор. Хорошие слова, запоминающаяся мелодия. Со сцены изливались потоки харизмы. Было невозможно не смотреть на Риза – пусть у него был и не лучший голос, но с его самоуверенностью все получалось просто шикарно.

К нам наконец вырвалась Ханна.

– Как вам мое выступление? – прокричала она, заставляя меня отвернуться от сцены.

– Ты была просто на высоте! Когда мы можем проголосовать за тебя как за нового премьер-министра Великобритании?

Мы все обнялись – она, Джек, Лив и я. А когда мы разомкнули объятия, Ханна обратила внимание на сцену.

– О боже, – простонала она, – это же парад придурков!

* * *

Вот оно.

Это был первый красный флажок. Прямо там. Таких флажков было великое множество, но каждый из них я проигнорировала.

Остановилась ли тогда перед этим, подумала ли: «Хм, почему это похоже на нечто красное и флагообразное»?

Конечно, нет.

* * *

Я наклонилась к Ханне, радуясь, что она знает его.

– О чем ты говоришь?

– Риз-чертов-Дэвис. Их вокалист. Известен также как Король Засранцев. Он учился в другой школе, но мы ходили на одни и те же курсы.

– И почему он такой засранец?

Они заиграли медляк, и стало тяжело обсуждать нашу тему так, чтобы никто не подслушал. Эта песня была хуже первой, и я поймала себя на том, что редактирую ее в голове. Припев следовало сделать пораньше, и слова полны клише… Но он пел так хорошо, что, могу поспорить, каждый в зале был немного влюблен в него в этот момент. Кроме Ханны.

Остаток их выступления я провела как в тумане. Загорелся свет. Судьи дали им пару девяток под громкие аплодисменты. Внезапно я поняла, что уже почти подошла моя очередь.

– Ты следующая, – напомнила Ханна, пока я провожала Риза глазами. – Иди подготовься.

– УДАЧИ, У ТЕБЯ ВСЕ ПОЛУЧИТСЯ! – закричали мне на ухо Лив и Джек.

Я прошла вдоль сцены, где уже ждал Алистар, который радостно вскрикнул при моем появлении и дал пять.

– Амели! Я очень хочу услышать, что ты для нас всех подготовила!

До выхода оставалось совсем мало времени: по сцене взад-вперед ходил комик в костюме-тройке.

– Вы когда-нибудь замечали, как долго люди торчат перед банкоматами? – спросил он зрителей, но не получил ни ответа, ни смеха. Я заволновалась еще больше.

– Немного нервничаю, – призналась я Алистару. Литота[1] двадцать первого века.

Один из студентов-организаторов передал мне гитару, и я повесила ее на шею. Сразу стала чувствовать себя чуточку увереннее – гитара будто заслоняла меня от внешнего мира.

Алистар улыбнулся.

– Должен сказать, был удивлен, увидев твое имя в списке участников. Ты на занятиях едва разговариваешь.

– Все удивляются, когда узнают, что я пою. Не знаю даже, зачем себя этим мучаю.

Послышался вежливый смех толпы.

– Хм, кто-то сливает свое выступление, – сказал Алистар, а потом заметил мое выражение лица. – Не волнуйся! Слышал от миссис Кларк, что ты очень талантлива. Уверен, все пройдет хорошо.

Я постаралась принять его заверения и комплименты, но расслабиться не получалось. Из-за водки меня немного мутило, из-за отсутствия Алфи я все больше накручивала себя, а от умирающего на сцене комика вообще тошнило.

Слишком быстро послышались вялые аплодисменты, и стендапер покинул сцену.

– Твоя очередь, – шепнул Алистар и ободряюще показал мне два больших пальца.

Тут же все давно знакомые пессимистичные мысли ломанулись в сознание: «Ты отстойно сыграешь. Опозоришься. Все возненавидят твою музыку и тебя. Почему ты не сходила в туалет заранее, хочешь, чтобы стошнило на сцене?»

Я все равно взобралась по ступенькам, нетвердо шагая в своих ковбойских сапогах и натягивая кардиган ниже. Сев на стул, испытала такой ужас от происходящего, что подключение гитары заняло у меня вечность.

– Ура, давай, Амели! – выкрикнула Ханна в повисшей тишине, и это крошечное проявление дружбы помогло мне собраться.

– Спасибо, – пробормотала я в микрофон, заставив публику захихикать. Все расслабились, помогая этим и мне. Разобравшись с проводами, я снова наклонилась к микрофону, не до конца понимая, что делаю. – Я хочу спеть вам песню «Давай рискнем».

Если сделаем это,

Мы не сможем вернуть

То, что было раньше,

И каким был наш путь…

Я сочинила это для Алфи – мою самую любимую песню. Зрители замолкли, внимательно слушая. Я закрыла глаза и старалась прочувствовать каждое слово той истории, которую пела.

Только время подскажет,

Если это ошибка,

Стоит ли этот риск,

Чтоб ответить улыбкой…

Голос набирал силу, и я попадала во все нужные ноты. Получалось хорошо. Я была хороша. Открыв глаза, увидела завороженную толпу. Меня наполнила эйфория: их проняло.

Я пела про нас с Алфи. Как мы долго ходили вокруг да около, боясь потерять нашу дружбу. Оба думали, что интересуем друг друга только как друзья. Я пела обо всех наших «почти-моментах», о том, что мы наконец стали встречаться лишь несколько месяцев назад, не осознавая, что до расставания осталось совсем чуть-чуть. Но теперь впервые пела для людей, среди которых Алфи не было. И в телефоне не было сообщений от него. Я почувствовала облегчение, закончив песню.

Стоящие перед сценой завороженные люди внимательно слушали, ожидая следующей композиции. Я ударила по струнам и начала играть одну из своих легких песен для публики – мажорный фолк с веселым припевом, чувствуя, как растет уверенность в себе: студенты вокруг улыбались, некоторые танцевали. Я тоже улыбалась, даже потерялась ненадолго в моменте, постукивая в такт ногой и смеясь над забавными строчками. Когда закончила, раздались громкие аплодисменты.

– А теперь моя последняя песня, – сказала я в микрофон, – надеюсь, вам понравится. Она называется… «Дом».

Само слово «дом» немного выбило меня из колеи. Произнеся его вслух, я вспомнила о месте, где чувствовала себя в безопасности, где была счастлива, но куда больше никогда не смогу вернуться.

Мой дом там, где сталь…

Я пела, и все самые любимые места Шеффилда всплывали в памяти. Фонтаны около здания городского собрания, через которые мы бегали в жаркие летние дни; нависающая башня университета, которую мы использовали как ориентир; склоны, поросшие вереском, около нашего района.

Без дома мое сердце превратилось в сталь.

Почувствовала подступающие слезы. О боже, я не могу сейчас расплакаться. Не здесь, где все смотрят.

Я постаралась собраться после первого куплета и припева, но на втором, на словах «И я не могу вернуться назад, потому что больше там дома нет», меня прорвало.

Я заплакала прямо на сцене. Слезы медленно текли по щекам, голос срывался, руки тряслись. Поверить не могла, что разрыдалась, пытаясь выиграть конкурс талантов. Как унизительно. Но каким-то чудом я продолжала петь. Старалась вложить в песню все свои эмоции, и это было весьма просто с моими водопадами из слез. Я достала на свет воспоминания о том, как ужасно было прощаться с Алфи; как я стояла в своей пустой комнате, осознавая, что больше никогда не вернусь туда; как задыхалась от чувств во время переезда, когда все указатели на дороге вели «на юг», а я даже не могла ничего сказать, потому что папа чувствовал бы себя еще более виноватым. Все это вошло в песню, и слезы продолжали капать, когда я закончила петь со всхлипом на аккорде Ре-минор.

Стояла полная тишина. Я вытерла глаза и посмотрела на собравшихся, внезапно возвращаясь в реальность. Молчание продолжалось еще пять долгих, ужасных секунд, а потом загремели аплодисменты.

Самые громкие за вечер. Я моргнула и открыла рот от удивления, но все стали хлопать еще сильнее. Я сошла со сцены, готовая снова заплакать, – в этот раз от благодарности к публике. Алистар встретил меня на ступеньках, широко улыбаясь.

– Ты слишком рано ушла, – сказал он, – даже баллов не дождалась!

– Упс.

Я повернулась к судьям как раз в тот момент, когда они подняли свои карточки. Две девятки и две десятки. Я выигрываю! Разрыдалась у всех на виду, но все равно лидировала.

Алистар ободряюще хлопал меня по спине, радостно крича всем вокруг, что я именно его студентка. После такого мне было даже стыдно пробираться через толпу. Я потерла глаза, радуясь, что не красилась до концерта, и попыталась найти своих друзей. Окружающие поздравляли меня. Из ниоткуда выпрыгнула Дарла и обняла, словно мы были лучшими подругами.

– Это было так круто! – заверещала она. – Говорят же, что в тихом омуте еще и не такое водится, м-м-м?

– Спасибо, – пробормотала я, судорожно стараясь найти спасение в лице Джека, Ханны и Лив. И нашла: они встретили меня как вернувшегося с войны героя, обнимая изо всех сил.

– Боже, боже, – повторяла Ханна, – я в шоке. Ты же обычно такая… тихая. О мой бог. Ты потрясна!

– Расплакалась, – ответила я, все еще желая провалиться сквозь землю. – Так стыдно. Взяла и разревелась при всех.

– И это тоже было классно, – уверила меня Ханна, притягивая еще раз для объятий, – очень трогательно! Мне жаль, что ты так скучаешь по дому, Амели. Должно быть, это ужасно трудно.

Остаток выступлений прошел для меня как в тумане. Когда последняя группа закончила показывать свои гимнастические трюки и судьи показали свои оценки, моя победа стала очевидной для окружающих. Они назвали мое имя под громкие овации публики, заставляя меня желать одновременно испариться от смущения и наслаждаться каждым моментом, ведь я победила, победила, победила! Наверное, от меня ждали какой-то речи, но я даже стояла с трудом. И, получив маленькую статуэтку, постаралась как можно быстрее смыться со сцены. Остановилась только у ступеней, увидев его с товарищами по группе, пока они ждали своей награды за второе место.

– Давай помогу, – сказал он, протягивая мне руку.

Как только я встретилась с ним взглядом, меня поразило сильное и ранее неизвестное чувство. Столовая и все люди в ней перестали существовать. Я чувствовала каждую клеточку своего тела. И когда взяла его за руку, потенциальная химия наших отношений была такой богатой, что я не смогла даже поблагодарить его – просто молча позволила помочь спуститься со сцены. Он продолжал смотреть на меня, и это было умопомрачительно.

– Ты была великолепна, – прошептал Риз, перед тем как отпустить мою руку и подняться на сцену со своей группой.

А я застыла на месте, с трудом переводя дыхание и пытаясь сообразить: что это вообще было?

* * *

За все то время, что сижу здесь, ты ни разу не встретился со мной взглядом – смотришь только на нее. Никогда раньше я не чувствовала такой всепоглощающей ревности. Раньше ты смотрел на меня так, словно мое лицо было для тебя ответом на все вопросы вселенной. Что же изменилось? Как будто ничего этого не происходило, как будто мы ничего не значили друг для друга. Я сижу в паре метров от того места, где ты впервые коснулся меня, помогая сойти со сцены, и прошептал, что я была для тебя той самой.

Ты врал? Сколько «тех самых» у тебя было?

Полагаю, это лишь один из тех вопросов, на которые никогда не будет ответа.

* * *

После нашей короткой встречи с Ризом я снова видела мир как в тумане. Отчасти это было из-за выпитой водки, отчасти – из-за того, что всем вокруг внезапно захотелось поговорить со мной. Но больше виноват был именно он. В тот момент мне казалось важным снова увидеть его, а лица окружающих приносили лишь разочарование.

Ханна и Джек затерялись в толпе поздравляющих с победой в конкурсе. Все хлопали меня по спине и кричали: «Молодец, Амели!», и всего этого внимания было чересчур много. Мне не хватало воздуха; я пробормотала извинения и выскользнула из столовой.

В вечернем сумраке корпуса колледжа выглядели оранжевыми. Я зашла за угол и прислонилась к стене, почувствовав прохладу кирпичей. Закрыла на секунду глаза – мой внутренний интроверт сегодня настрадался и требовал отдыха. В тот момент я приняла решение забрать свою гитару и уйти по-английски, надеясь, что никто не заметит. Одна лишь мысль о том, как упаду на кровать в своей спальне, в полном одиночестве, заставила меня улыбнуться. Подумать даже не могла, что, открыв глаза, увижу прямо перед собой Риза.

– Почему ты стоишь тут одна? – спросил он, наклонив голову, на которой была все та же шляпа.

– Просто… дышу воздухом, – сказала я, чувствуя, что задыхаюсь. Моментальное притяжение к этому едва знакомому парню казалось чем-то фантастическим. – И гитару хочу забрать.

– Я тоже иду в музыкальный корпус. Может, пойдем вместе?

Мое желание побыть в одиночестве мгновенно улетучилось. О таком обычно только в книгах пишут. Сама мысль идти с ним рядом казалась мне самым восхитительным путешествием из всех возможных. Дж. Р. Р. Толкин не смог бы сочинить более увлекательного похода, чем эта прогулка с Ризом Дэвисом. Я отлепилась от стены, и мы зашагали рядом.

– Классная шляпа, – вырвалось у меня против воли.

– Мерси, это одна из моих любимых. Зову ее «Верный друг». – Он слегка поправил ее на голове и негромко засмеялся.

Я не могла не смотреть на него, выхватывая мелкие детали. Мне нравилось все в его стиле – он одевался как старомодный денди. Шляпа сочеталась с жилеткой, узкие черные брюки смотрелись как что-то из позапрошлого века. Казалось бы, он не должен выглядеть так хорошо, но ему очень шел этот стиль.

– Ты пряталась? – спросил он. – Устала от того, как все восхищаются тобой?

– Я не пряталась, просто… Ну, ладно, пряталась.

Он засмеялся.

– Разве ты не должна купаться в лучах своей славы?

– Я стеснительная, – пришлось признаться мне, – и внимание окружающих – это мой личный ад.

– А по твоему выступлению и не скажешь. Ты действительно была офигенной. – Он снова засмеялся, заметив, как я стараюсь принять его комплимент. – Меня зовут Риз, – добавил он, – я видел тебя уже не раз в этом году, все время хотел сказать «привет». Так что привет! – Он по-ребячески помахал рукой.

– О, да, привет. – Я была настолько не в себе от разговора с ним, что даже такой ответ казался достижением.

– Ты же Амели, правильно?

Я ошарашенно кивнула. Он знал мое имя? И уже видел меня в колледже? А я его совсем не замечала. Как можно было не заметить кого-то в шляпе?

Мы дошли до здания, в котором проводились музыкальные занятия, и остановились, не сводя друг с друга глаз. Я захихикала, подчеркивая неловкую тишину, хотя Риз выглядел довольно уверенным.

– Где твоя группа? – спросила я. – Кстати, совсем забыла сказать: мне очень понравилось ваше выступление.

– Спасибо, и черт их знает. Видел, как ты уходишь, и пошел за тобой. – Он смущенно почесал краснеющую шею. – Прости, хм, это прозвучало так, будто я какой-то поехавший преследователь. А все ведь так хорошо начиналось.

– Что начиналось?

– Попытка познакомиться с тобой.

Меня накрыло волной эмоций, которая мешала осознать сказанное им.

– Нам… наверное, надо забрать свои вещи, – пропищала я срывающимся голосом, но меня проигнорировали.

– Что ты сейчас будешь делать?

– Хм, пойду домой.

– И сама потащишь гитару?

– Как и все годы до этого.

– Да, но ты наверняка устала. Давай провожу? – Он улыбнулся, словно знал, что отказа не последует. Так и случилось.

Он открыл передо мной дверь, как настоящий джентльмен, и я снова хихикнула. Внутри в окружении инструментов и сумок стояла миссис Кларк, пытающаяся хоть как-то разобраться с этим бардаком. Она выглядела измученной, но, увидев нас, приободрилась.

– Амели! Поздравляю, ты была великолепна! Просто прекрасна! Мне безумно понравилось твое выступление. Ты тоже, Риз. Первая песня сегодня была новой?

– Все верно, – подтвердил он, – другие думали, что она еще не закончена, но я их переубедил.

– Ну что ж, тогда сегодня у меня есть повод гордиться собой как учителем музыки. Вы пришли за вещами?

Я пробралась к своей гитаре, стараясь притвориться занятой и не сойти с ума от того, что нахожусь так близко к Ризу. С трудом вытащив тяжелый кейс, увидела на нем наклейку, которую когда-то давно наклеил Алфи:

«Я НЕ СКРОМНЯЖКА, ПРОСТО СКРЫВАЮ СВОЮ КРУТОСТЬ, ЧТОБЫ НЕ ПУГАТЬ ВАС»

Коснувшись картинки, я с нежностью подумала об Алфи. Затем вспомнила отсутствие сообщений в телефоне, резко встала и закинула гитару на плечо.

– Ты готова? – спросил меня Риз с такой естественностью, словно мы давно знаем друг друга и всегда проводим время вместе после наших концертов.

– А ты свою гитару не берешь?

– Оставлю тут. У меня музыка идет первой парой в понедельник, да и мне нужны свободные руки для твоей.

Я сморщила нос, думая: «Мне не нужна ничья помощь» и одновременно «Да-да, помоги, чтобы мы продолжали стоять так близко».

– До свидания, миссис Кларк! – помахала я ей и засобиралась к выходу.

– Пока, Амели. И еще раз поздравляю тебя. Риз, доставь ее домой в целости и сохранности.

Он отсалютовал ей в ответ.

– Так где ты живешь? – спросил он, как только мы вышли на улицу.

– Эм… Черри Хилл Гарденс. – Эти слова все еще звучали странно. Я жила не там, а в Шеффилде, Тернерс Хилл, 26. Но это было в прошлом…

– Ага, знаю, где это. Наш город такой мелкий, тут все места знакомы. – Он снял гитару с моего плеча, не спросив, перекинул себе за спину и повел нас к моему дому.

Это наверняка должно было казаться более чем странным – идти вечером домой с незнакомцем в шляпе и классической жилетке. Но все оказалось до странного нормальным. Будто сама судьба протянула нить, за которой я и последовала.

– Так ты издалека? – спросил Риз, переключившись на новую тему.

– А что, у меня такое странное произношение?

– Честно говоря, да, – засмеялся он, – но вообще тут просто все друг друга знают. Даже помнят, кто в каком возрасте болел ветрянкой, фу. Так откуда ты?

– Шеффилд.

– О, это объясняет твой музыкальный дар. Это же родина Arctic Monkeys, Pilp, The Long Blondes... А теперь еще и твоя, Амели.

Я улыбнулась и покачала головой под впечатлением от его слов. Большинство людей даже не знали, где находится Шеффилд, не говоря уже о местных музыкальных знаменитостях. Я решила сказать ему об этом.

– Музыка – это, пожалуй, единственное, в чем я хорошо разбираюсь, – ответил он. – А тебе какая нравится?

– Боже, это же самый сложный вопрос на свете!

Его лицо озарилось широкой улыбкой, хорошо видной в свете фонарей.

– Окей, сузим рамки вопроса. Кем из певцов тебе хотелось бы быть?

– Лора Марлинг! Это благодаря ей я была так помешана на свитерах и кардиганах.

– Так и знал, – сказал Риз, – ты очень похожа на нее! Я думал об этом во время твоего выступления.

Это, пожалуй, был самый лучший комплимент из возможных. Но я все равно на автомате затрясла головой, отрицая сходство.

– Чистая правда, не вру. О таком не шутят.

– Ну хорошо, а тебе она нравится? – спросила я.

– Нравится? Да я фанат! Вообще осуждаю всех, кто не фанатеет от нее. Это мой способ проверки того, хороший человек или нет.

После этого заявления мы умудрились пройти целый километр, возбужденно сравнивая ее лучшие песни, альбомы, тексты, стиль музыки… У меня во рту пересохло от шока: я встретила кого-то, чьи познания о Марлинг были сравнимы с моими.

– Так, следующий вопрос, – продолжал Риз, освещая фонариком мобильного темную аллею. – Любимый музыкант, о котором никто не слышал?

И снова ответ последовал немедленно:

– Олдос Хардинг.

– Да ладно. Ты знаешь ее?

– Ты знаешь ее?

Риз потряс головой, пребывая в таком же шоке.

– Это так странно.

Чем дальше, тем более удивительным все казалось. Пока мы говорили, становилось понятно, что я встретила свою вторую половинку в мире музыки.

– …Да, Тейлор Свифт очень даже крута, ее должны воспринимать всерьез, – соглашался он со мной.

На каждый ответ у нас тут же вылетало: «Я тоже, я тоже!», и мы улыбались друг другу как чокнутые.

– Когда ты начала писать песни?

– Насколько мастерски ты владеешь гитарой?

– Где черпаешь вдохновение?

– Как ты настраиваешься на процесс?

– Серьезно?

– Да, я тоже.

– И я.

Мы гуляли по темным улицам от одного круга оранжевого света к другому, и я рассказывала о себе больше, чем за всю жизнь. Как только отвечала на вопрос – он тут же задавал следующий. Такого с парнями никогда не случается. Обычно они говорят и говорят, нужно только кивать в ответ на их якобы гениальные познания. Даже Алфи порой любил слушать сам себя, особенно когда говорил о ГМО, химии или чем-то еще. А Риз был не такой. Казалось, он искренне заинтересован каждым моим ответом, заворожен моим голосом, и это просто кружило мне голову. Я расслабилась, даже сама того не подозревая, жестикулировала и смеялась над своими же ответами.

– Я давно пишу песни… с детства… Вроде тех детей, которые хотели играть музыку еще до того, как научились нормально говорить… А, та песня была о моей тоске по дому… Нет, тут у вас очень даже неплохо, но я же почти никого не знаю. Все мои друзья остались там… Любимый цвет? Зеленый, а что? А твой? Тоже? Серьезно? Ты не притворяешься?.. Да, мои родители не в разводе… хотя это было тяжело для них, ну, из-за папиной работы… Да, мы поэтому сюда и переехали.

Мы дошли до путепровода, и мне стало неловко, что так много говорю о себе. Я попыталась узнать его получше:

– А как давно ты тут живешь?

– Всю свою чертову жизнь, – вздохнул он.

– А твоя группа, вы давно вместе играете?

– Тоже всю жизнь, – закатил он глаза. – Мы дружим с первого класса.

– У вас хорошо получается, очень слаженно.

– Спасибо, – не стал отпираться от похвалы Риз. – Мы собрали группу в седьмом классе. И это супер, но я не знаю даже…

– Что не так?

Мы остановились посередине моста. В темноте было нелегко разглядеть его лицо, но иногда лунный свет красиво очерчивал сильный подбородок и высвечивал густую щетину. У большинства парней в колледже не было и намека на какую-то поросль на лице; даже Алфи часто из-за этого смущался.

– Я просто… как бы сказать… Иногда мне хочется начать сольную карьеру, понимаешь? Играть в группе – это очень классно, но они могут и здорово мешать. Вот, например, ты. Победила сама по себе сегодня. И тебе не нужно было идти ни с кем на компромисс по поводу того, какие песни вы будете играть. А мы все спорили об этом перед выступлением… Извини, – внезапно прервался он и с улыбкой повернулся ко мне, – я тут разнылся, а это не лучший ход, когда хочешь понравиться девушке.

Я заморгала, пытаясь переварить услышанное. Он только что взял и признался, что хотел произвести на меня хорошее впечатление. На меня! Я чувствовала себя пьяной от его слов…

…потому что я – чертова идиотка.

* * *

Давай разберемся с этим сейчас, как тебе идея?

Прямо здесь, в душной столовой, где ты меня игнорируешь. Где мой мозг мечется между ненавистью к тебе, желанием вернуть все назад и злостью на себя за это.

Что я пропустила? В ту ночь на мосту?

Я победила только из-за того, что пела одна, а ты был в группе.

Не правда ли, Риз? Ведь ты именно это ты имел в виду? Между всеми комплиментами, долгими взглядами и провожанием меня домой с гитарой. Ведь все это тоже было частью твоего плана, могу поспорить. Унизить меня с помощью комплиментов. Это именно то, что ты и сделал потом.

* * *

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты потрясающая? – внезапно спросил он, заставив меня засмеяться.

– Ты ведь меня даже не знаешь.

– Но очень хочу узнать.

Риз смотрел на меня так, что было невозможно не поверить. И я глядела на него, не понимая, что происходит, но зная: это что-то очень важное. В моей крови бушевал алкоголь, я чувствовала эйфорию после выступления, но при этом ностальгировала по дому и была подавлена вниманием людей к моей особе.

На секунду показалось, что он вот-вот меня поцелует. Мы смотрели друг на друга именно как те люди, которые готовятся к поцелую. И это было чем-то просто сумасшедшим. Я забыла, что совсем не знаю его. Забыла, что люблю Алфи. И что такое случается только в кино.

– И как ты это понял, если мы только сегодня встретились? – спросила я, надеясь разорвать повисшее между нами напряжение.

– Я знаю, что ты это тоже чувствуешь… – Он наклонился ближе, всматриваясь в мои глаза.

Мы двигались ближе и ближе друг к другу в темноте, словно пытаясь разглядеть что-то важное. Наши губы были совсем близко, и тут… ВЖ-Ж-ЖУХ! Под нами пронесся поезд, задирая воздушным потоком мое платье. Раздался громкий гудок, и я подскочила на месте, пока Риз хохотал, удерживая свою шляпу рукой.

Момент был упущен. Даже шарм Риза не смог бы его вернуть.

– Пойдем, доведу тебя до дома. – Он приобнял меня одной рукой, и мы пошли через черноту аллей. Моя гитара болталась у него за спиной; он уже вел себя как мой бойфренд, хотя мы были знакомы всего час. Это казалось странным, но… таким правильным? Возможно. Я не была уверена. Знала лишь то, что эта ночь вышла из-под контроля.

Я спросила, какие предметы он выбрал в колледже.

– Музыка, музыкальные технологии, бизнес. Все это нужно для того, чтобы руководить группой, – ответил он.

– Ого… Ты серьезно намерен связать с этим свою жизнь. Меня родители заставили взять еще классы по психологии и английскому на всякий случай.

– Глупость какая. Тебе не нужно ничего «на всякий случай». Не с твоим талантом. – Он нежно положил руку мне на плечо. – Ты просто должна верить в себя. Эта индустрия слишком жестокая, чтобы там можно было выжить с какими-то сомнениями. Я четко вижу свою цель и упрямо иду к ней. И верю, что у меня получится. Поэтому у кого-то получается музыкальная карьера, а кто-то проваливается.

– Никогда не слышала, чтобы кто-то говорил, как ты, – сказала я, бросая на него еще один взгляд.

– Никогда не слышал, чтобы кто-то пел, как ты! – Он резко остановился и повернулся ко мне, словно был готов поцеловать.

И я позволила бы ему. Пусть хоть миллион поездов с грохотом пронесется мимо, не пошевелюсь, если он действительно меня поцелует. Но он не сделал этого. Он просто взял в руку одну из моих косичек и произнес:

– Боже, какая же ты красивая.

Я продолжала стоять, ожидая поцелуя. Сама не знала, почему, ведь в Шеффилде остался Алфи. Подул прохладный ветер, и я поежилась. Все еще ничего. Он повернулся и пошел вперед.

– Расскажи о своих родителях, – попросил он так, словно между нами только что не было самого заряженного романтического момента в моей жизни, – чем они занимаются?

И я поспешила за ним, чтобы идти рядом.

– Ну, вот мы и на месте, – сказала я, когда мы подошли к моей многоэтажке.

Он снял с себя мою гитару, намеренно передав таким образом, чтобы мы соприкоснулись пальцами.

– Пойдешь со мной на свидание? – спросил он.

Как все просто. Смущение было ему неведомо.

– Не знаю, – запнулась я, – у меня… есть кое-кто… в Шеффилде.

Я наконец-то вспомнила про Алфи.

– У тебя есть бойфренд?

– Нет… точнее, да… У меня был…

– То есть вы расстались?

– Да, пару недель назад, – кивнула я, чувствуя подступающую горечь, хотя в этот раз она казалась не такой острой. Потому что я уже была заинтересована в Ризе. Крохотный кусочек моего сердца уже отломился, готовый быть отмеченным его именем, отказываясь страдать по Алфи.

– Можно и не свидание, – настаивал он, – просто встретимся, чтобы узнать друг друга получше. По крайней мере, я бы очень хотел писать с тобой песни. – Риз улыбнулся одной из тех ослепительных улыбок, которые печатают на постерах и по которым сохнут тысячи фанаток. – Я просто очень хотел познакомиться с тобой первым после сегодняшнего выступления. У тебя теперь будет прорва желающих стать твоими друзьями и соратниками по музыке. Но я был первым, так ведь? Первый тебя заметил.

* * *

Владение мной. Желание владеть кем-либо, проявляющееся уже при знакомстве, – еще один здоровенный красный флаг. Настолько красный, что бык его просто сжует.

* * *

– Я не уверена, – вымолвила я, и это было правдой.

– Тогда подумай об этом.

– Спасибо, что проводил.

Внезапно мне остро захотелось побыть в одиночестве. Пойти внутрь и спокойно подумать, без давления, без этого парня, без всего происходящего в эту ночь.

– Так ты подумаешь над моим предложением? – продолжал давить он.

Я засмеялась.

– А ты настойчивый, да?

– Слушай, никакого давления, – он примирительно поднял обе руки вверх, – просто хочу узнать тебя поближе.

Я думала, что он наклонится и хотя бы чмокнет меня в щеку. Вместо этого он просто ушел, махнув рукой и бросив через плечо: «Увидимся в понедельник!» Он даже не спросил мой номер телефона. Я стояла с открытым ртом, провожая его взглядом. Скрестив руки и опершись о стену, улыбнулась. События этой ночи стали постепенно укладываться в голове, хотя была там и доля удивления: как радикально может поменяться все в жизни, стоит лишь выйти из дома.

Завибрировал телефон.

Алфи: Эй! Как жизнь? Надеюсь, у тебя все хорошо там, на юге.

Его сообщение пришло слишком поздно. И было совсем непохоже на его обычную манеру. Не было поцелуев в конце, никаких шуток, ничего личного. Он такое сообщение может своей бабушке отправить. Никаких извинений за то, что молчал целую неделю. Сердце пронзила острая боль – я знала, что значит это сообщение. Алфи начал разрывать наши отношения. Я перечитывала его опять и опять, надеясь выцепить какое-нибудь тайное послание, которое появится, стоит лишь сильнее сощурить глаза. Но ничего не было.

Нам нужно отпустить друг друга, Амели. Нам надо прекратить вести себя как пара.

Само время получения его сообщения было невероятным и космическим совпадением. Я только что встретила Риза и чувствовала себя растерянной и виноватой, а тут – БАМ! – пишет Алфи. И отпускает меня. Освобождает…

…Освобождает, чтобы я могла разрушить свою жизнь.

* * *

Ты встаешь, и она за тобой. Снова в этой душной комнате, где я плакала на сцене столько месяцев назад. Протягиваешь ей руку, и она берет ее. Обнимаешь ее и целуешь в макушку. Я сжимаюсь, подтягиваю ноги к груди и поглубже натягиваю на лицо капюшон; меня съедает дикая зависть.

Ты проходишь мимо. Я надеюсь, что ты не заметишь меня. И надеюсь, что заметишь. Подходишь ближе, одергивая свой бутылочно-зеленый жилет. Внезапно я ненавижу тебя. Это чувство поглощает меня с головой. Боже, как же я тебя ненавижу! Как я не понимала этого раньше? Чувствую это буквально физически, на кончике языка. Все те вещи, что ты сделал со мной, всплывают в голове. Поднимаю на тебя взгляд в знак протеста, но, разумеется, ты меня игнорируешь. Сволочь.

Протест превращается в боль. В глазах стоят слезы. Прекрасно, я снова собралась реветь на публике. Только этим и занимаюсь с переезда сюда. Пытаюсь проморгаться, глядя на потолок. Как только убеждаюсь, что слезы не потекут, заставляю себя оглядеться по сторонам, чтобы отвлечься. Все вокруг едят, разговаривают, смеются, не распадаются на части из-за переизбытка чувств и не унижаются на людях. Я моргаю снова и снова, концентрируюсь так сильно, что не осознаю: ты стоишь прямо передо мной. Я дергаюсь назад.

– Риз?

– Эй, не хотел тебя напугать. – Ты наклоняешь голову, стараясь выглядеть заботливым. – Все в порядке? Выглядишь… не очень.

Не могу дышать. Не могу поверить, что ты здесь, что разговариваешь со мной, словно тебя заботит мое самочувствие, словно я снова сто́ю твоего внимания. Оглядываюсь по сторонам. Она стоит у двери в ожидании и смотрит на меня как на самое жалкое существо на свете. Я такая, сама знаю.

– В порядке, – заикаюсь я, – с чего бы мне быть не в порядке?

Ты садишься на стул. Смотришь на меня так, будто стал самим собой. Таким, каким уже давно не был.

– Да ладно тебе, – говоришь ты.

Мы оба знаем, что я не в порядке. Причину этого ты только что поцеловал в макушку.

– Разве тебе не пора идти к ней?

Я говорю слишком эмоционально. Это должно было прозвучать как вежливый вопрос без какого-либо давления. Но не получается. Ты морщишься, словно проглотил лимон.

– Через секунду. Просто хотел сперва убедиться, что с тобой все хорошо.

Я киваю со всей уверенностью, которую только могу найти.

– Да у меня все тип-топ.

Получается на удивление убедительно, и ты смотришь на меня шокированно. Отодвигаешься. Выдыхаешь. Закатываешь глаза.

– Ну что ж, раз так…

Ты встаешь и поправляешь шляпу. Счет в мою пользу. Я почти улыбаюсь. Сейчас уйдешь; я хотела бы, чтобы ты остался, но не покажу этого. Я выдержу. У меня редко случаются такие победы над тобой.

Но затем…

Затем…

Ты наклоняешься так близко… как будто вот-вот опять меня поцелуешь.

– Я скучаю, Амели, – шепчешь ты мне в волосы, – боюсь, не совершил ли я самую большую ошибку в своей жизни.

Ты исчезаешь до того, как смысл сказанного доходит до меня. Ты был тут, а теперь исчез. Я все еще чувствую твое дыхание в воздухе. Хочется одновременно смеяться и плакать. Какое облегчение, боже, как легко! Ты скучаешь! Я знала это!

Я так скучаю. Не ненавижу тебя. Обожаю! Люблю! Мы должны снова быть вместе! Обязаны! Мы идеальная пара! Ты идеален! Еще никогда не было двух людей, настолько подходящих друг другу.

…Но где же ты?

3. Остановка автобуса № 37

Полагаю, я должна рассказать об этом.

Ты наверняка не уделял внимание особому проекту в колледже. Слишком занят, раздражая людей и разрушая их жизни, заставляя меня любить и ненавидеть тебя одновременно. Но я обратила внимание на проект, потому что мне совершенно нечего больше делать, ведь моя жизнь пуста, в ней есть только отчаяние. Две недели назад, перед каникулами, нас созвали на ассамблею в аудитории колледжа. Это не было обязательным к посещению, так что многие забили, включая тебя. Ханна и Джек были там, держались за руки и игнорировали меня. Я сидела в первом ряду и гадала, сколько еще тут протяну до того, как убегу рыдать в туалет.

На сцену поднялся мистер Дженкинс, наш декан, хотя я никогда его раньше не видела. Он ведет основы изучения, и никто не ходит на эту нудятину.

– Всем привет, – поздоровался мужчина. – Спасибо, что пришли, особенно после обеда. Среди учителей мы зовем это время «часом колдовства».

Он засмеялся собственной шутке. Мне хотелось повернуться налево и закатить глаза, но там никто не сидел, потому что у меня больше не было друзей. Мой круг общения можно было представить как перекати-поле на пустой улице.

– Короче, – продолжил мистер Дженкинс, – у меня есть хорошие новости. Я только что узнал, что наш колледж был выбран среди других для участия в абсолютно новом проекте для музея Виктории и Альберта, – он сделал паузу, чтобы дать нам восхититься этой новостью. Никакого восторга мы не чувствовали. – Ну-у-у! Проект называется «Карта воспоминаний», это очень интересно…

И знаешь что, Риз? Это реально было очень интересно, даже с нудными объяснениями Дженкинса! Музей хотел коллекцию воспоминаний о разных местах. И они собирались начать с нашей крошечной части страны у черта на рогах.

– Подумайте над этим, – сказал мистер Дженкинс, возбужденно вышагивая по сцене, – подумайте обо всех воспоминаниях, которые у вас есть. Обо всех торжествах, проведенных здесь, о студентах, которые сидели раньше на ваших местах. Это новое событие в ваших жизнях. Возможно, именно оно станет той самой точкой, которую вы нанесете на карту воспоминаний.

Риз, у нас так много воспоминаний. И они везде, за каждым углом. Как призраки, замирают в своих точках и ждут, пока кто-нибудь не пройдет мимо и не разбудит их. Мы проходим через таких призраков каждый день и каждый час, даже не подозревая о событиях, разыгравшихся здесь. Одна скамейка на смотровой площадке может хранить сотни воспоминаний. Кто-то прекратил на ней свои отношения; у другой пары здесь случился первый поцелуй; кто-то думал тут о самоубийстве; кому-то позвонили сообщить потрясающую новость, когда этот кто-то сидел на старых досках… Мы оставляем позади себя эхо наших жизней. И именно в этих событиях заинтересован музей. Они хотят, чтобы мы выбрали определенные места в нашем городе и записали анонимные воспоминания для этой выставки.

– Разумеется, наш колледж согласился помочь, – сказал мистер Дженкинс, заговорщицки потирая ладони. – Уверен, что многие студенты захотят поделиться своими воспоминаниями о нашем крае.

Уже догадался, Риз? Ты ведь довольно умный – точнее, всегда ведешь себя так. Словно умнее меня, умнее учителей, умнее кого угодно. Так что ты наверняка уже все понял. Я делаю карту воспоминаний. О тебе и всех тех местах, где плакала из-за тебя. Это будет больно, очень больно, но я не могу придумать больше ничего, что помогло бы мне разобраться с этим бардаком в душе. Это единственная надежда, дорога к свободе, и я хватаюсь за этот шанс обеими руками – не отпущу, пока не разберусь во всем. Давай назовем это «психогеографией» или терапией, да хоть эпилогом.

Я собираюсь пройти по всем местам в надежде, что это поможет. Потому что не понимаю тебя. Ты не звонил и не писал с нашей вчерашней встречи в столовой. С того момента, как сказал, что скучаешь. Я подскакиваю всякий раз, когда мне кажется, что телефон вибрирует от входящих – но их нет.

Прошлой ночью опять не спалось. Вместо этого я опять и опять прокручивала в голове твои слова, воображая всевозможные сценарии развития событий. Как ты внезапно очутишься под моими окнами и скажешь, что все это было лишь ошибкой. И обнимешь меня, поцелуешь, расскажешь, как все у нас хорошо. Как будешь снова настойчиво меня добиваться, завалишь подарками и любовью. Как все вернется на круги своя и останется так навсегда. И ничего не испортится, как в прошлый раз.

А все реально испортилось.

Так что я сижу здесь, на третьем месте. Плакала тут после нашего первого свидания. Ты не знаешь об этом. А до меня только сейчас начинает доходить, почему это произошло тогда. Мне казалось таким странным – разрыдаться после, несомненно, лучшего вечера в моей жизни. Но я разрыдалась.

Сейчас я должна сидеть на уроке по психологии, но не могу заставить себя идти туда. Уже почти дошла до колледжа, но не смогла смириться с отсутствием каких-либо сообщений от тебя, поэтому повернулась, пришла сюда и сидела теперь, жалея себя, на остановке автобуса № 37. На постерах уже сменился репертуар кинотеатров, и реклама новой зубной пасты обещает справиться со всеми жизненными проблемами. Но это то же самое место. Место номер три. Где, даже после лучшего вечера в моей жизни, ты все равно заставил меня плакать.

* * *

Риз очень старался для того первого свидания.

Колледж был именно таким ужасным, как я себе и представляла в тот понедельник после конкурса талантов. Все улыбались, проходя мимо, ободряюще кричали вслед. Я была на радаре каждого – мой личный кошмар. К счастью, лил дождь, так что спрятаться под зонтом и притвориться, что меня не существует, не составило труда. Немного опоздала из-за этих увиливаний от внимания толпы, но в классе все было еще хуже: все встали с мест и зааплодировали, как только я появилась в дверях.

– А вот и она, наша суперзвезда! – крикнул Алистар, но я уже плюхнулась на место рядом с Ханной, игнорируя его.

– Я просила их не создавать столько шума, говорила, что тебе это не понравится, – прошептала Ханна.

Я только сгорбилась на стуле и смотрела в пол, ожидая окончания аплодисментов.

– Так, сегодня у нас особенный день, – сказал Алистар, – потому что Риз Дэвис наконец-то смог найти, где находится наш класс.

Я резко подняла голову при упоминании его имени. Он сидел напротив меня. Вежливо приподнял шляпу в приветствии, а у меня только рот открылся от удивления.

– Рад быть здесь, – ответил он Алистару, глядя при этом на меня.

– Мы очень рады, что ты нашел время для своих обязательных занятий, – засмеялся Алистар. Я внезапно поняла, что Риз был тем самым студентом, который так и не дошел до класса в первый день семестра. – Кстати, говоря об обязательном: нам надо поговорить о курсе основ обучения. Потому что еще даже октябрь не наступил, а вы все уже прогуливаете.

Риз сидел и смотрел на меня весь урок, демонстрируя невероятный спектр улыбок. То это была козырная усмешка красавчика, то чуть заметная романтичная улыбка, то гордая усмешка в ответ на мое удивление. Иногда он корчил рожи. И всякий раз, когда я поднимала глаза, ловила на себе его взгляд. Он ни разу не отвел его. Мое сердце билось со скоростью триллион ударов в минуту, и желудок выплясывал кульбиты из-за такого пристального внимания. Под свитером снова медленно расползалась красная сыпь и начинала чесаться. Я уже настраивалась на неизбежность разговора после занятия, репетируя в голове фразы, которые скажу ему. «Не ожидала тебя тут встретить»? Или, может, пошутить, что он снова меня преследует?

Так что я была шокирована, увидев, как он убегает из кабинета сразу же после окончания урока. Я потрясла головой в недоумении: вдруг мне все это привиделось?

– Ты куда испарилась вчера? – спросила меня Ханна, пока мы собирались. – Написала, что пошла домой, но так и не раскрыла никаких деталей.

– А ты сама где была? – Я попыталась ускользнуть от ответа, вспомнив ее комментарий по поводу Риза. – Вас с Джеком и след простыл.

Она вздохнула и откинула волосы за плечо.

– О, да, кстати, об этом. У нас же сейчас окно? Пойдем кофе попьем? Я бы хотела услышать твое мнение по кое-какому поводу. Знаешь же, что со стороны виднее?

Я кивнула и притворилась, что меня совсем не ранило сравнение с посторонним человеком. Мы быстро дошли до «Бо Джанглс», стараясь поскорее уйти из-под ливня и не потерять зонтики в борьбе с ветром. Внутри был лишь один свободный столик, рядом с запотевшим окном.

– Кинь сумки на стол, я пока закажу нам кофеина, – сказала Ханна.

Я втиснулась на стул и успела положить сумку на стол за секунду до другой посетительницы с ребенком. Бросив на нее извиняющийся взгляд, я уставилась в окно, стараясь не думать о поведении Риза. Мне что, просто показалось, будто он смотрит на меня? Почему он ушел, так ничего и не сказав? Я чувствовала напряжение во всем теле, странную нервозность, какой раньше со мной не случалось. Хотела, чтобы его отношение ко мне было очевидным, чтобы можно было сразу понять – я ему нравлюсь. Хотя сама не знала пока, нравится ли он мне. Я же все еще любила Алфи. И было глупо так сходить с ума от знаков внимания первого попавшегося парня.

– О мой бог, как же я жаждала этот кофе весь урок! – Ханна со стуком поставила наши чашки на стол. – Классно, что ты согласилась прийти со мной, спасибо.

– Не стоит. – Я взяла ложку и стала выводить ею круги на пене латте.

Ждала начала ее рассказа. Все тихони это знают – если ты просто сидишь и ждешь, рано или поздно с тобой начинают разговаривать. Люди стремятся наполнить тишину словами и поэтому иногда рассказывают даже что-то личное или секретное.

Ханна сделала большой глоток, проверила телефон, еще раз глотнула кофе. Поставив чашку на стол, сообщила:

– В общем, после конкурса Джек признался, что я ему нравлюсь.

Я молчала, ожидая продолжения.

Ханна внимательно всмотрелась в мое лицо. Видимо, что-то в нем выдало мою причастность к его признанию.

– Ты знала? О мой бог! Что он тебе сказал?

Я запаниковала, не желая предавать его. Словно почувствовав это, Ханна легонько похлопала меня по руке.

– Не волнуйся, он же уже признался мне в своих чувствах. Так что ты не выдашь мне никаких его секретов.

– Ну ладно. Тогда ты уже все знаешь. Не думала, что он действительно признается тебе в тот же вечер… – Я взяла свою кружку и посмотрела на Ханну. – А тебе он нравится?

– Да я не знаю!

– Хм, окей… Это ничего, что ты еще не уверена, но…

– Думаю, что он мне нравится, – перебила она. – Но, типа… это же Джек! Джек!

Я кивнула.

– Все правильно, это Джек.

Она захихикала и тепло улыбнулась мне.

– Я не знаю, что точно чувствую. Немного напугана, немного растеряна. Поэтому и хотела с тобой поговорить. Ты же, ну, не ходила с нами всю жизнь в школу, так что не знаешь многих деталей, которые кажутся такими важными, когда на самом деле это полная чепуха. Ты новенькая и нейтральна ко всему происходящему, а если судить по твоим песням, то еще и мудра… – Я покраснела и она увидела это. – БОЖЕ, как же трудно тебя хвалить!

– Извини.

– Да забей. Просто помоги мне. Что делать?

Я откинулась на спинку стула.

– Так, тогда давай начнем сначала: он тебе действительно нравится?

– Да… нет… – выдавила из себя Ханна и глубоко вздохнула. – Не знаю я. Мы же дружили целую вечность.

– И?

– Ну, разве это не разрушит нашу дружбу? А что, если я буду недостаточно любить его, потому что раньше он был просто другом?

На меня нахлынули мысли об Алфи. Я вспомнила все те же переживания, через которые прошли мы и с которыми сейчас боролась Ханна. Важность нашей дружбы, волнения о неоправданном риске, переживания из-за поцелуев – вдруг это будет ощущаться как что-то неправильное?

– Ты не будешь уверена на все сто, пока не поцелуешь его, – сказала я с видом эксперта. – Так и узнаешь. Будешь думать либо «О боги, фу, ты же мне как брат», либо «Пожалуйста, никогда не вынимай свой язык из моего рта, и неважно, если мы умрем от голода!»

Она захохотала и запрокинула голову, отчего ее волосы взметнулись, а потом рассыпались по столу перед нами; одна прядь попала в кофе. Затем Ханна серьезно посмотрела на меня.

– А что, если это будет плохо? Что дальше? Будет странным дружить после такого.

Я прикусила губу.

– Если будет плохо, то, скорее всего, не тебе одной. Он это тоже почувствует. Тогда вы посмеетесь, скажете: «Ха, это было фигово!» – и переживете.

– Откуда ты так много знаешь об этом? – сощурила глаза Ханна.

Настал мой черед тяжело вздыхать.

– Со мной это тоже случалось, – призналась я, – был один парень, дома в Шеффилде. Он был моим лучшим другом, а потом мы сошлись.

– А потом… – У Ханны распахнулись глаза от понимания происходящего.

– А потом я переехала сюда, и мы решили расстаться.

Она сочувственно сжала мою руку.

– Блин, Амели, мне так жаль. Вроде как понимала, что тебе трудно из-за переезда, но не подозревала, что ты еще и парня оставила там.

– У нас был план, – ответила я, чувствуя ком в горле и подступающие слезы. И внезапно остро ощутила желание поделиться с ней своей историей, болью, которую испытывала и о которой не могла поговорить с ним. – Мы оба постараемся поступить в Манчестерский университет. У них есть хорошие курсы музыки для меня и курсы химии для него. Так что нам нужно только прожить так два года, потому что мы оба решили, что отношения на расстоянии все только испортят. Не то чтобы мы можем влюбиться в кого-то другого. Так что нужно только продержаться… – Я запнулась, размышляя, как в этот план вписывался Риз с его улыбками. – Ну, мне казалось, что это наш план. Я не получала от Алфи сообщений уже целую вечность. Он наверняка нашел кого-то другого. И мы просто обманывали сами себя.

– Мне так жаль, Амели, – искренне пожалела меня Ханна, – я даже представить себе не могу, как это тяжело.

– Хватит, а то снова разревусь. И я все еще не отошла от того кошмара, когда рыдала перед всем колледжем.

– Да не волнуйся ты. Об этом уже никто и не помнит, кроме тебя самой. – Она отвернулась к окну, за которым лил дождь. Ее лицо снова приняло серьезное выражение. – Но это стоило того? С Алфи? Ну, если бы вы не стали встречаться, тебе было бы легче переезжать сюда?

На самом деле она спрашивала больше о Джеке, чем об Алфи, но ее вопрос все равно запал в душу. Я молчала целую минуту, уставившись на поднимающийся от чашки пар. Стоило ли оно того?

– Конечно, стоило, – наконец смогла выдавить я. Вспоминая все те замечательные моменты, что мы пережили, радость от осознания наших чувств, скромные первые поцелуи, которые чувствовались так правильно и легко; возможность всегда быть рядом с лучшим другом, с которым вы еще и можете обжиматься. – Сейчас это больно. Но все равно вы-то с Джеком не собираетесь разъезжаться на сотни километров друг от друга.

– Это правда, – кивнула она, – хотя мы же оба будем поступать на вышку через два года…

Это заставило меня улыбнуться.

– Так ты уже думаешь о будущем. Он и правда тебе нравится.

Ее румянец подтвердил мои слова.

– Просто поцелуй его, – еще раз сказала я, – и там уже посмотришь, что делать дальше.

– Окей, так и сделаю.

Ханна решительно поставила свою чашку на стол; стало ясно, что она последует моему совету. Я недолго ее знала, но уже понимала, что эта девчонка из тех людей, которые всегда выполняют намеченное. Я была рада за нее и грустила из-за себя. Они с Джеком были моими единственными друзьями тут, и Лив тоже крепко сдружилась с народом из класса фотографии, проводя все свое время в темных комнатах и проявляя снимки своего пупка. Я же снова оставалась одна.

Ханна сменила тему.

– Так, а что там у тебя с мэром Кретинвилла, Ризом Дэвисом? – спросила она, заставляя меня подавиться кофе.

– Что?

– Ходят слухи, что вы ушли вместе в пятницу. И сегодня он пялился на тебя весь урок.

– Что? – повторила я, стараясь выиграть время.

– Ну, официальная история такова… – Ханна наклонилась над столом, глядя на меня; ее губы неодобрительно скривились. – Когда ты была на сцене, Риз сообщил всем, что ты офигенна и он хочет с тобой познакомиться. Потом кто-то увидел, как вы уходите вместе вечером и он несет твою гитару. Пожалуйста, скажи мне, что ничего не было! Он не из хороших парней, Амели.

Я покачала головой, пытаясь переварить эти новости. Он действительно так сказал? От этого у меня внутри все перевернулось.

– А что с ним не так?

– Да все! Например, он думает, что его группа будет следующей Queen или Radiohead. И у него раньше была толпа подружек, но он никогда не относился к ним хорошо. А после расставания Риз называет их шизанутыми.

– Правда?

– Честное слово. Будь осторожна. Я понимаю, он выглядит неплохо, но, в конце-то концов, эта ужасная шляпа должна тебе о нем что-то сказать.

– А мне она очень даже нравится.

– Боги… Пожалуйста, Амели! Я же с тобой хотела подружиться именно из-за твоей адекватности. Не разубеждай меня в ней.

– Эй, я просто сказала, что мне нравится шляпа! Да и вообще, не было ничего. Он меня просто проводил. Я все равно сейчас думаю только об Алфи…

– Вот и молодец. Так, теперь о важном: как мне подступиться к Джеку с поцелуями?

Мы смеялись и продолжали сидеть там до тех пор, пока кофе не был выпит до конца и не пришлось возвращаться на занятия. Дождь полил еще сильнее, заставляя нас визжать от ощущения мокрых колготок и сапогов. Я зашла в музыкальный корпус, отряхивая зонт и пытаясь отжать платье. Было что-то поразительно веселое в прогулке под ливнем, и я чувствовала себя до наивного радостно, пока шла к классу музыки, оставляя за собой лужи.

* * *

Риз, ты ждал меня у класса, если помнишь.

* * *

Он снова приподнял шляпу и прислонился к стене, согнув одно колено, – выглядел чертовски круто.

– Опять ты. – Я улыбнулась, мой радостный настрой все еще придавал мне уверенности.

– Ну как, пойдешь со мной на свидание? – спросил он, не обращая внимания на студентов, протискивавшихся мимо него к двери.

– Пока я иду только на музыку, – засмеялась я, чувствуя себя еще более легкомысленной теперь, когда мне каким-то волшебным образом удалось стать такой девушкой, которую парни вроде Риза ждут возле классов. Предупреждение Ханны тихонько жужжало у меня в голове, немного приглушая мою радость от встречи с ним.

– Я же сказал, никакого давления. Просто хочу узнать тебя получше.

– Подумаю об этом. – Я направилась к двери в класс.

– Как насчет просто кофе?

Моя улыбка стала еще шире.

– Я сказала, что подумаю.

На музыке мои мысли летали где-то очень далеко. Я постукивала ручкой по столу, думая о Ризе и Алфи, о Джеке с Ханной, о быстро меняющейся жизни. С трудом могла сконцентрироваться на лекции миссис Кларк о музыкальной композиции, вместо этого размышляя о словах Ханны и гадая, могу ли верить ее суждениям о Ризе. У меня не было причины не верить ей. Но у меня также не было причины не верить Ризу. И я не чувствовала такого притяжения к Ханне, в то время как он притягивал меня посильнее магнита.

– Амели? Можно тебя на пару слов? – обратилась ко мне миссис Кларк после звонка.

– Да? – Я все еще пыталась выжать последние капли из кардигана, который так и не просох за время занятия.

– Еще раз поздравляю с твоим успехом в пятницу.

Мое лицо среагировало как обычно, показав широкий спектр цветов, в итоге сливающихся в пунцовый румянец.

– Ха-ха, тебе стоит научиться принимать похвалу, – улыбнулась она, – потому что на этих выходных мне уже поступило много запросов на тебя.

Внутри все перевернулось.

– Каких запросов?

Ее улыбка стала еще шире.

– Ну, двое студентов спросили, не интересует ли тебя совместная работа по сочинению песен. Плюс среди слушателей в пятницу был рекрутер. Она заинтересована в сотрудничестве с тобой для разных местных выступлений. Чтобы ты у нас стала более известной.

– Правда? – Я заикалась, пальцы свело от напряжения, хотелось прыгать на месте и одновременно кричать: «ВСЕ ПРОПАЛО-О-О!», потому что много выступлений означало много людей и возвращение моей боязни сцены.

– Я тебе потом отправлю все детали. Просто хотела убедиться, что ты одобряешь эту идею. Очень волнительно, не так ли? Я с первого занятия заметила твой талант.

Снова прозвенел звонок, и толпа студентов ввалилась в класс. А мне нужно было телепортироваться в противоположную часть колледжа на урок английского.

– В общем, извини, что задержала. Если нужна моя помощь в подготовке к выступлениям или в чем-либо еще, обращайся.

Заикаясь, я выдавила из себя слова благодарности и побрела прочь из класса на нетвердых ногах.

Выступления.

Совместная работа.

Уголки моих губ непроизвольно приподнялись в улыбке. Моя любовь к пению всегда так или иначе побеждала все другие проблемы.

Ну, раньше побеждала.

Больше мы с Ризом в тот день не встречались. Я чувствовала себя немного дерганой и переходила от класса к классу с надеждой, что он будет ждать меня у дверей. И всякий раз наступало разочарование, когда его там не оказывалось. Меня стали одолевать сомнения, что я оттолкнула его, не соглашаясь на свидание сразу. Ведь, если верить Ханне, вокруг него всегда было много девушек, так что он мог с легкостью переключиться на кого-то менее неуверенного. И мне приходилось напоминать себе об Алфи и нашем обещании, гадая, что со мной вообще такое.

Эмоции сменялись примерно так:

Нервозность.

Волнение.

Разочарование.

Облегчение.

Беспокойство.

Вина.

Нервозность.

…И так весь чертов день. Я отключилась во время ланча, пока Ханна делала вид, что не смотрит на Джека, а Джек притворялся, что не разглядывает ее. День прошел, а я так и не увидела Риза снова. Старалась убедить саму себя, что так все и должно быть, но все равно стало грустно.

«Все хорошо, – говорила я себе, – тебе не нужно ни на кого отвлекаться. Что насчет Алфи? Ты все равно не хочешь встречаться с кем-то, кто постоянно носит такую глупую шляпу».

Я представила, что Алфи может подумать о Ризе. Боже, он бы возненавидел эту шляпу. Сам Алфи всегда носил только джинсы, футболки и кроссовки. Для него даже переодевание в шорты летом было чем-то маловероятным.

У ворот я обняла Ханну на прощание, прошептала ей на ухо: «Лови момент для поцелуев» – и ушла, оставив краснеть от смущения. Закинув сумку на плечо, кивнула проходившим мимо людям, которые улыбнулись мне и поздравили с победой в конкурсе, а затем зашагала к дому.

Вот он. У поворота к аллее. Шляпа, улыбка, плечом опирается на столб. Я встала как вкопанная, как персонаж в мультиках, который резко тормозит перед крутым обрывом.

– Какая неожиданная встреча, – сказал он, украв мою реплику.

Я захихикала как идиотка.

– Ты преследуешь меня?

– Только в романтическом плане, ничего противозаконного.

– Разве не мне решать это?

– Прости, тогда мне пора. – И он стал уходить, серьезно.

Разумеется, я окликнула его:

– Подожди!

Он точно знал, что я это сделаю.

– Так мне проводить тебя снова?

Я опять стала хихикать и попыталась хотя бы притвориться, что немного держу ситуацию под контролем.

– Раз уж ты настаиваешь… – Я глубоко вздохнула, словно это была ужасная идея.

– Давай понесу твою сумку. – Он взял ее, не дождавшись моего согласия. Мне это показалось скорее романтичным, нежели чем-то архаичным и снисходительным. Мы же уже определились, что я идиотка.

– Ты правда скучаешь по дому? – внезапно спросил он, пока мы шли по мокрому асфальту, покрытому опавшими листьями.

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто я ведь постоянно смотрю на тебя… чисто романтически, ничего криминального, разумеется… И ты всегда выглядишь так, будто хочешь сбежать отсюда.

Я коснулась рукой своего лица, шокированная, что мои чувства были настолько очевидными.

«Или он тебя на самом деле понимает, – подумала я. – Может, это ваша связь».

– Я действительно скучаю по дому. Тут все настолько другое, словно в совершенно чужой стране.

– А что так сильно отличается?

Я все ему рассказала. Эта история длилась долго, мы успели дойти до моей многоэтажки, сели там на все еще влажный парапет. Я рассказала ему, что отличался не только акцент, но и многое другое. Тут было меньше места. Везде очереди – что в кофейнях, что на дорогах.

– В Шеффилде можно было разговаривать с кем угодно, – продолжала я, болтая ногами, – даже когда заказываешь такси или ждешь официанта в кафе, ты спокойно можешь общаться с персоналом или посетителями. Все друг друга называют «душечками» или «котиками», и это все очаровательно, правда. Чувствуешь, словно ты со всеми дружишь. А здесь никто ни с кем не разговаривает… А, и все врезаются друг в друга… – Я вздохнула. В Шеффилде, когда кто-то идет тебе навстречу, вы оба уступаете друг другу дорогу. А здесь все как в Голодных играх! У меня на руках уже синяки появились от того, как меня сшибают своими плечами и сумками.

Он внимательно слушал меня и согласно кивал. Сказал, что тоже замечал эти вещи, но никогда не складывал их воедино.

– У тебя настоящий талант к повествованию, – сообщил Риз. – Я-то думал, это только в песнях, но сейчас слушаю и… Очень мудро рассуждаешь обо всем. Кажется, словно это уже восьмая жизнь, которую ты живешь среди нас, простых смертных.

Я зарделась от его похвалы, а он смотрел на меня с таким восхищением, что не поверить его словам было невозможно. Может, у меня действительно есть такой талант. Может, я и правда очень умна для своих лет… Нет ничего более опьяняющего, чем смотреть на себя через призму чьих-то любящих глаз. Это сводит с ума, подкашивает ноги, да и просто классно. Я могла загорать в лучах его хвалебных речей.

Но все равно отнекивалась от комплиментов, потому что они продолжали вгонять меня в краску.

– Ну, даже если это и правда, то мой талант бесполезен у такого стеснительного человека, как я.

Он протянул руку, словно хотел убрать прядь волос с моего лица, но остановился и улыбнулся.

– А мне нравится, что ты скромная. Не поверишь, я такой же…

Я захохотала.

– Эй, это чистая правда! Я скромный!

– Вокалист группы? Который поджидает девушек у их классов? Скромный?

– Так и есть! К тому же я могу сказать все то же и о тебе, – заспорил он. – Ты играешь соло сама. Так что не особо скромная, так ведь?

– Да, но я чуть не умерла, пока выступала.

– И я тоже чуть не умер там. А потом второй раз – от смущения, пытаясь познакомиться с тобой тем вечером. И когда стоял у твоего класса. И уж точно сейчас, когда поджидал тебя на улице. И… – Он снова протянул руку и в этот раз сделал то, что хотел, – убрал выбившуюся прядь волос мне за ухо. Я закрыла глаза на секунду, сохраняя в памяти это ощущение. – И сейчас помираю от одного разговора с тобой. Не могу объяснить это, ты просто заставляешь меня постоянно нервничать, Амели. Но знакомство с тобой стоит всех переживаний.

Это бред.

Мысль пронеслась в голове, не задерживаясь.

Это и было самым настоящим бредом. Он вел себя так, словно влюблялся, хотя даже не знал меня толком. Мы один раз разговаривали. Но послушала ли я свою мысль? Этот тонкий голосок в подсознании? Этот проблеск рациональности? Который здраво рассуждал, что «быть такого не может, он ведь тебе не так сильно и нравится, скорее, тебя привлекает то, как сильно нравишься ему ты»?

* * *

Совершенно очевидно, что эти сомнения тоже были проигнорированы.

Потому что иначе я не сидела бы на этой обшарпанной остановке, прогуливая занятия. И не проверяла бы телефон каждые десять секунд.

* * *

Вместо этого я осталась сидеть там, и мы говорили о вселенной и обо всем в ней. А на следующий день, после занятий, он снова стоял там, прислонившись к забору в переулке; я улыбнулась, и мы пошли в ногу, точно так же. И каждый обед в течение следующей недели, когда Риз безраздельно властвовал над кафетерием, шутил со своей группой и ерошил волосы Роба, он всегда ловил мой взгляд и ухмылялся. Или случайно натыкался на меня в коридоре, поднимал руки и говорил «прости» под рычание Ханны.

Она и не заметила, как он подсунул мне записку в первый раз. Я притворилась, что мне нужно пойти в туалет, заперлась в кабинке и развернула сложенную бумажку. От волнения я даже порадовалась, что уже сижу на унитазе.

Когда я могу пригласить тебя на свидание?

Я рассмеялась, почувствовав, как внутри все перевернулось, и, улыбнувшись, прижала записку к груди. Потом хранила ее в своей сумке, сложенную вместе с другой, которую он вручил мне перед уроком музыки. В ней было написано:

Я не могу перестать думать о тебе.

Я обнаружила, только не сразу, что мои мысли были совсем не об Алфи и не о том, как сильно я скучала по нему; вместо этого в моей голове крепко засел Риз. Я перечитывала его записки и чувствовала, как все внутри теплеет. Слова никогда не теряли своей силы. Каждый раз мне казалось, что я читаю их впервые.

Он хочет пойти со мной на свидание.

Он не может перестать думать обо мне.

Этот парень. Этот великолепный, чувствительный, популярный, талантливый парень, который может заполучить любую… Он хочет тебя, Амели. Разве это не смешно? Разве это не самая сумасшедшая мысль? Разве это не то, что каждая девушка хочет, но никогда не получает? Это происходит с тобой, Амели. Должно быть, ты все-таки особенная. Потому что он сам особенный и думает, что вы похожи. Если ты согласишься встретиться с ним, то это вполне может стать началом чего-то невероятного. Ведь он действительно смотрит тебе прямо в душу.

Я продержалась всего пять дней.

Мы шли домой вместе в пятницу, ровно через неделю после шоу талантов, никуда не торопясь. Остановились, чтобы полюбоваться красивыми листьями, переливающимися первыми осенними красками, и, указывая на жирных белок, поделились друг с другом своими лучшими воспоминаниями о зиме.

– Возвращаться домой насквозь промокшим и стоять потом у камина, – начал Риз.

– Ветви деревьев, украшенные рождественскими огнями.

– Рождество! Боже мой, The Pogues[2]. Fairytale of New York – моя любимая песня! Я слушаю ее круглый год.

– Я тоже!

Риз взял меня за руку. Наконец он дотронулся до меня как следует – крепко держа мою ладонь, переплетая наши пальцы. Когда мы подошли к моему дому, он повернулся и взял меня за другую руку, так что мы замкнули круг.

– Ну?

– Ну…

– Одна маленькая птичка начирикала мне, что тебя пригласили играть в The Cube, – сказал он.

Мои нервы звенели, как колокольчик над входной дверью.

– Да! – бросилась ко мне миссис Кларк тем утром, едва дыша от восторга. – Нам еще никогда не удавалось заставить их принять хотя бы одного из наших студентов!

– А что это за куб такой? – все, что я смогла спросить, не понимая значения этого события. Судя по всему, это был самый большой местный мюзик-холл.

– Это невероятно! – восхитился Риз.

– Я буду на разогреве у The Contenders. И как у первого выступающего, у меня в зале будет от силы пять человек, которые понятия не имеют, кто я такая, и только терпят меня, чтобы остаться в первом ряду до конца выступлений.

Он улыбнулся.

– Мне нравится, как ты скромничаешь.

Я смущенно опустила глаза.

– Не скромничаю, а просто реально смотрю на вещи.

Когда снова подняла глаза, Риз разглядывал меня так пристально, что, клянусь богом, я почувствовала себя голой.

– Пожалуйста, сходи со мной на свидание, – мягко попросил он. – Мы оба знаем, что между нами что-то есть. Дай нам шанс.

И я обнаружила, что наклоняюсь вперед, а мой рот шепчет ответ без какого-либо когнитивного участия с моей стороны:

– Ладно. Я пойду с тобой на свидание.

Его глаза так сильно сощурились от улыбки, что почти исчезли.

– В эти выходные я встречаюсь с отцом, но как насчет понедельника? Это самое раннее, когда я могу.

– Значит, в понедельник.

– Ты какая-то дерганая, – заметила мама за полчаса до того, как Риз должен был зайти за мной. Она опустилась на кухонный стул и вздохнула, снимая туфли на высоких каблуках.

– Она такая с тех пор, как пришла из колледжа, – ответил за меня папа. – Но не говорит мне, почему. И правда, с чего бы ей нам что-то рассказывать? Мы же не создали ее, не кормили, не нянчили, не дали ей все в этой жизни. – Он готовил ужин и на мгновение оставил сковородку, чтобы нежно обнять меня за плечи.

Я подняла голову и улыбнулась ему.

– Просто встречаюсь с друзьями, пойдем перекусить вместе, – солгала я. – Ты же знаешь, я нервничаю, когда выхожу гулять с людьми.

– И все же мы никогда не сможем запереть тебя и твою гитару в этой квартире. Нам повезло.

Я закатила глаза и прикусила язык, чтобы не съязвить что-нибудь. Моя музыкальная практика внезапно стала проблемой после целой жизни, когда она никому не мешала. Там, в Шеффилде, у меня был маленький симпатичный сарайчик в глубине сада. Папа даже оклеил его коробками из-под яиц для звукоизоляции и сделал табличку, на которой было написано: «Тут творится волшебство». Я жила в этом сарае. Обычно тайком водила туда друзей поздно ночью. Мы с Алфи даже потеряли там девственность. Потом он пошутил, что это та самая магия, которую я создаю, прежде чем получил затрещину. Тогда он поймал мою руку, а потом мы завернулись в потрепанное одеяло и по очереди говорили «люблю тебя» до самого утра. Теперь мои родители были поражены тем, сколько времени я проводила с гитарой. Старалась бренчать так тихо, как только могла, и больше шепча, чем напевая, но все равно вынуждала папу стучать в хлипкую стену с просьбой «потише, милая».

Мама сняла вторую туфлю и застонала, потирая стопу.

– Ну что ж, надеюсь, ты хорошо проведешь время, – сказала она. – Ты выглядишь очень мило. Это новое платье?

Я кивнула и покраснела. Секонд-хенды вокруг были прекрасными. Как будто никто не покупал ничего подержанного. Я нашла платье от очень крутой фирмы, и оно было куда более смелым, чем обычно. Красное в мелкий белый горошек. Ни один из моих «бабушкиных» кардиганов не подходил к нему, поэтому я надела его с кожаной курткой и даже нанесла немного тинта на губы, того самого, который получила на Рождество в прошлом году и которым никогда не пользовалась.

– Ты накрасилась, – поразился папа, как будто я разрисовала все лицо маркером.

– Это просто бальзам для губ. – От смущения мое лицо стало такого же цвета, что и платье, и губы.

– О-о-о-о, в компании сегодня будет мальчик? – спросил он девичьим голосом, макая деревянную ложку в соус, чтобы попробовать его.

– Быть того не может, – ответила за меня мама. – Она все еще по уши влюблена в Алфи.

Я вскочила, чуть не опрокинув стул. Ее комментарий вызвал новое цунами вины. Неужели я изменяю своему парню? Как я могла ужасно скучать по нему и одновременно хотеть пойти на свидание с Ризом? Что это значит? Как бы я себя чувствовала, если бы знала, что Алфи собирается пойти на свидание с кем-то другим? Чертовски паршиво – вот как. Так какого черта я делаю это с ним? Но Алфи не писал мне уже целую неделю… так что, возможно, он уже и забыл про меня. И если он смог это сделать, то и я тоже. Но, о боже, я скучаю по нему! Так по нему скучаю… Я должна все отменить. Почему иду на это дурацкое свидание с кем-то, кого едва знаю? Хотя мне так хочется пойти…

Я заставила себя улыбнуться и подхватила стул, прежде чем он с грохотом опрокинулся.

– Да. Все еще сохну по Алфи.

Я пошла в свою комнату, чтобы еще раз проверить, как выгляжу. Да. Точно так же, как и пять минут назад.

Алфи Алфи Алфи.

Риз Риз Риз.

– Что же мне делать? – спросила я у зеркала. – Что мне, черт возьми, делать?

В этот момент в моей сумке зажужжал телефон, и я мгновенно приняла решение. Если это Алфи, то отменяю свидание. Это был бы знак от Вселенной, и ему следовало бы довериться. Если это Риз, я пойду с ним и посмотрю, куда это меня приведет, и не буду чувствовать вину.

Я полезла в сумку и достала телефон.

Джесса: Бабушка Кардиган, Бабушка Кардиган, о бабушка, наша бабушка. Бабушка Кардиган, Бабушка Кардиган, о бабушка, наша бабушка… Я ТАК СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ!

Я улыбалась, понятия не имея, что Вселенная пытается мне этим сказать.

Решила подождать Риза на парапете снаружи, чтобы мои родители не увидели его. Вышла на пять минут раньше и продолжала сверять время по телефону, глядя на дорогу и готовясь к его появлению. Я перебрала все возможные способы, как бы мы могли поприветствовать друг друга. Обняться? Или поцеловать в щеку? Или просто помахать? Что, если он опоздает? Нужно ли притвориться, что не возражаю?

Мне не нужно было волноваться. Потому что в тот момент, когда он появился, я словно провалилась в кроличью нору под названием «Идеальное первое свидание».

Риз пришел вовремя. И от него фантастически пахло. Он улыбнулся, как только вывернул из-за угла, и, подойдя ко мне, очень нежно коснулся губами моих губ.

– Ты выглядишь потрясающе, – сказал он.

– Скорее, замерзшей, – тупо ответила я, хотя мое тело горело, несмотря на холод.

– Все в порядке, мы сейчас пойдем в тепло.

По пути в центр города он взял меня за руку, после чего моя ладонь по ощущениям превратилась в бутылку колы, наполненную миллионом колючих пузырьков. Я перестала замечать холод, перестала понимать, куда мы вообще направляемся. Мое внимание было сосредоточено исключительно на наших сцепленных пальцах.

– Как там группа? – спросила я, когда Риз погладил меня по внутренней стороне большого пальца.

– Досадно, что я пропускаю репетицию сегодня вечером.

– О нет! Я не знала. Не хочу, чтобы это произошло из-за меня…

– Расслабься, Амели. Я предпочитаю быть здесь с тобой. Они переживут.

Беспокойство скрутило кишечник. Не хотелось, чтобы его товарищи по группе обижались на меня. Никто не хочет быть Йоко Оно[3].

– А куда мы вообще идем? – спросила я, когда мы оставили позади главную улицу города, не остановившись ни у одного из очевидных мест для первого свидания вроде «Пицца Экспресс» и ASK.

– Терпение, милая. Ты же не думаешь, что я отведу тебя в пиццерию, правда? Только не сейчас, когда у меня есть шанс погулять с самой талантливой и красивой девушкой в нашем колледже…

Я хихикала и улыбалась, как он и рассчитывал. Мы свернули на тихую боковую улицу и остановились перед крошечной желтой дверью с табличкой «Студия звукозаписи Джетсона».

– Вот. – Риз поклонился и взмахнул рукой.

– Здесь есть студия звукозаписи? – Я уставилась на него, не веря своим глазам.

– Чудеса случаются. – Он порылся в своих узких джинсах и достал ключ, помахав им в воздухе. – Она не самая известная, но все местные группы записывают здесь свои демо. И она твоя на весь вечер. – Риз отпер дверь, толкнул ее и жестом пригласил меня войти первой. – После тебя, красотка.

Я прижала руку ко рту от удивления, когда вошла в грот сказочных огней, а не в гротескную студию звукозаписи. Светящиеся гирлянды свисали с потолка, как будто шел дождь из звезд, змеясь вокруг приемной.

Риз стоял позади меня, и его дыхание касалось моей шеи.

– Тебе нравится? Я постарался.

Хотелось прислониться к нему; я повернулась.

– Ты хочешь сказать, что тут не всегда так? – пошутила я, стараясь скрыть свое удивление.

– М-м-м, нет, Амели, – невозмутимо ответил он, – тут не всегда висят декоративные огни с романтических фотосессий. Я сделал это для тебя.

– Это прекрасно, – совершенно искренне сказала я.

– Пойдем перекусим. Потом сможем записать пару треков.

Он провел меня в студию, которая была украшена еще ярче. Это напоминало очень изящную версию тех домов, которые попадают в газеты на Рождество. Я никогда раньше не бывала в настоящей студии звукозаписи, но она очень напоминала те, что я видела в документальных фильмах: две комнаты, разделенные звуконепроницаемым стеклом. Только вот там они обычно не увешаны сказочными огнями и в них нет пледа для пикника, разложенного на полу посередине.

Я остановилась в дверях.

– Как ты… – И заметила угощения, которые он разложил на клетчатом одеяле: коробку клубники, мини-пиццу и бутылку вина.

Он обнял меня сзади за талию и убрал волосы с одного плеча.

– Это секрет, просто наслаждайся.

Его губы были так близко, что он почти целовал мою шею. Я закрыла глаза.

– А теперь, – сказал Риз, делая шаг вперед и протягивая мне клубнику, – признайся, ты голодна?

Мой желудок скрутило в тугой узел, и я не думала, что когда-нибудь снова смогу есть. Даже макароны с сыром, которые были моей самой любимой едой во вселенной. Но я не хотела казаться грубой и неблагодарной, поэтому уселась на одеяло, взяла клубнику и втянулась в происходящее.

Риз был прекрасен. Он налил мне вина и снова стал расспрашивать:

– Что ты чувствуешь, когда играешь? – Он пристально смотрел на меня поверх бокала.

Я усмехнулась про себя.

– Всегда заранее боюсь, – начала я. – Ну, почти физически ощущаю это. Ненавижу себя за то, что соглашаюсь на концерт; за то, что думаю, будто достаточно хороша, чтобы играть; убеждена, что просто выставлю себя идиоткой и буду посмешищем всего города… А потом… ну, в тот момент, когда беру первый аккорд, все это просто тает, понимаешь?

Он кивнул. Он знал. И снова в объяснениях не было нужды.

– А когда все заканчивается, это как пробуждение ото сна. Сна, который все слушатели видели вместе со мной.

Риз кивнул.

– Это делает тебя такой уязвимой, не так ли? Когда ты сочиняешь музыку? – согласился он. – Люди думают, что это эгоизм, но все не так. Потому что мы должны отпустить свое эго, чтобы действительно творить. Мы не должны заботиться о том, что подумают другие или как это воспримут. Надо просто оставаться верным песне, которую хочешь написать.

Я отложила недоеденную клубнику.

– Вот именно! Вот почему я думаю, что могу это сделать, несмотря на смущение. Потому что уверенность тут ни при чем.

Мы улыбнулись друг другу, и в моей голове всплыло одно слово.

Слияние.

Мы объединились в одно.

Сливаясь вместе, как искрящиеся провода, притягивая друг друга, как магниты, соединяясь вместе, как две части головоломки. Мне казалось, что я его уже знаю. Что мы находимся на одной волне, на одной странице книги. Я вспомнила, как пыталась объяснить Алфи, как пишутся песни. Он всегда поддерживал меня, но никогда не понимал по-настоящему.

– Я просто не понимаю, – сказал однажды Алфи, когда я объясняла, на что похоже написание песен.

– Значит, ты никогда не задумываешься о том, что сказал, или о том, что случилось, или о том, что не так с этим миром? Ты спокойно засыпаешь по ночам? – потрясенно спросила я его. И после этого еще больше стала думать, будто со мной что-то не так.

Алфи покачал тогда головой.

– Честное слово, у меня такого не бывает. Если только не случилось что-то действительно ужасное.

В тот раз мне удалось отшутиться, что Алфи «такой технарь», а он гордо кивнул. Тогда я находила это милым, но чувствовала себя немного оторванной от него. Я даже позавидовала спокойному разуму Алфи, который никогда не беспокоит его всякими «а что, если», или «если только», или «почему-черт-возьми-я-это-делаю». С другой стороны, мне было немного жаль своего парня – как будто он упускал огромную часть жизни.

Только не Риз. Он понимал это целиком и полностью.

Вот еще одно слово для того, что я чувствовала весь тот вечер.

Потрясение.

Гигантские волны его очарования продолжали обрушиваться на меня, всякий раз накрывая с головой, прежде чем я успевала перевести дыхание.

– Ты такая красивая, – говорил он мне ни с того ни с сего, пока мы допивали вино. – Не думаю, что ты сама понимаешь, насколько потрясающая. – Я могла бы оправиться от одного комплимента, но Риз не прекращал. – Я не могу перестать смотреть на тебя.

Как только мы закончили есть, он собрал остатки еды и засунул их в мусорное ведро.

– Давай запишем несколько треков.

– Что, прямо здесь?

– Именно. Потому я и привел тебя сюда. С самого шоу талантов умираю от желания снова услышать, как ты поешь.

Он протянул руку, чтобы помочь мне встать с одеяла, а затем подтолкнул в маленькую комнату с микрофоном.

– Но у меня нет с собой гитары… – Я только открыла рот, как он внезапно вытащил мой инструмент из-под стола. – Как ты… – Я едва могла дышать, настолько была поражена.

Он ухмыльнулся, как фокусник, который только что провернул лучший престиж в своей жизни.

– Ты оставляешь ее в колледже на ночь по понедельникам, – сказал он, – потому что в этот день музыка у тебя последним уроком, а во вторник – первым. Я сказал миссис Кларк, что мы теперь партнеры по сочинению песен и ты попросила меня взять ее.

Я покачала головой, шокированная, но все равно обрадованная. Мне совсем не показалось странным, что он знал мое расписание, потому что… ну, все уже поняли, какая я идиотка. Я просто рассмеялась тогда и подумала, что это весьма романтично, надела гитарный ремень через голову и уселась на табурет.

– Ну и что теперь? – спросила я в микрофон.

– А теперь ты поешь, моя канарейка.

Он помахал мне на прощание и закрыл дверь, прежде чем снова появиться по другую сторону стекла. Риз возился с кнопками, а я наблюдала и удивлялась по эту сторону перегородки. Как он вообще получил разрешение арендовать на ночь студию звукозаписи? Где взял все эти гирлянды? Откуда он знал, как пользоваться микшерной клавиатурой? И, наконец, как может такой чудесный, эффектный, золотой человек заинтересоваться мной? Это было похоже на чью-то чужую жизнь. Жизнь кого-то особенного, непохожего на меня.

Его голос затрещал у меня в наушниках, и я слегка подпрыгнула.

– Так, хорошо, все готово. Спой ту песню «Давай рискнем» из шоу. Это было восхитительно!

Я почувствовала вину за предательство еще до того, как сделала что-то. Это была моя песня для Алфи. И все же поймала себя на том, что уже наигрываю вступительный аккорд, а затем каким-то образом начала петь, и чувство вины испарилось, когда я посмотрела на Риза. Он был в наушниках, мы оба настроились на свою частоту и смотрели друг на друга, пока я пела. Клянусь: это был самый напряженный момент, самая интимная вещь, которая когда-либо случалась со мной. Если бы я могла поставить тот миг на паузу, то сделала бы это. Я остановила бы его, забралась в него и завернулась, как в одеяло.

Я пела для Риза, предавая того, кого поклялась никогда не предавать, и даже не думала об этом. Когда закончила, Риз вдруг оказался по эту сторону стекла: распахнул двери, вошел в кабинку, обхватил мое лицо руками и поцеловал. Я поцеловала его в ответ, не контролируя свой инстинктивный порыв. Сбросила шляпу, запустила пальцы в его волосы. Он отстранился, улыбаясь, и снял с меня гитару. Потом снова поцеловал. Я чувствовала его язык, вкус и дыхание, а его пальцы впивались в мою спину.

Меня так еще никто не целовал.

Я даже не была уверена, что это реально. Мои первые поцелуи с Алфи были прекрасными, но такими робкими и неуверенными… Мы несколько раз стукались лбами, смеялись и извинялись. Нам потребовалось время, чтобы привыкнуть друг к другу. Это было наивно, мило и, как я уже говорила… прекрасно… но не было похоже на этот поцелуй в комнате звукозаписи. Когда я поцеловала Риза, то почувствовала себя животным. Как будто инстинкт взял верх, и мое тело растворилось в нем. Он отодвинул стул и почти лег на меня, и, помню, я подумала: «Боже, у Алфи никогда не хватило бы смелости сделать что-то подобное», – но тут же почувствовала себя виноватой за эту мысль.

Однако наше слияние было не только физическим – эмоции били через край.

Как раз в тот момент, когда это стало чересчур для первого свидания, Риз мягко отстранился. Он с нежностью посмотрел мне в глаза и прижался лбом к моему лбу, испустив вздох облегчения.

– Я хотел сделать это с того момента, как увидел тебя на сцене. – Он отстранился и снова уставился на меня. – В тебе есть что-то такое, Амели… не могу даже описать.

Я рассмеялась, потому как не знала, что еще можно сделать. Никогда раньше не принимала наркотики, но догадывалась, что именно так они и действуют – пьянящие и приводящие к эйфории, как будто ты бежишь слишком быстро для своих ног.

– Должна сказать, Риз, это потрясное первое свидание!

Его взгляд стал еще пристальнее. Я почти видела, как пламя загорается в его зрачках.

– Ну, я знал, что мне нужно сделать все в лучшем виде. Все в колледже охотятся за тобой.

Я засмеялась так сильно, что чуть не упала со стула, но он поймал меня.

– Спокойно. Ты чего? Что тут смешного? – спросил он, поглаживая меня по щеке. В тот момент чувствовала себя такой сильной. Такой опьяненной его вниманием.

Я просто объяснила ему, что это звучит смешно, а он поклялся, что сказал правду. Затем мы снова поцеловались, и второй поцелуй был даже лучше первого.

Мы так и не послушали мою запись.

Вместо этого просто целовались, целовались и целовались, пока у меня не заболели губы и не закружилась голова. Я была так счастлива, смущена и просто переполнена эмоциями…. Время летело быстрее бегуна на стероидах, и после того как мой телефон зазвонил в третий раз, мне пришлось отцепиться от Риза и проверить его.

Мама: Привет, Амели. Просто проверяю, когда ты вернешься? х

Мама: Надеюсь, тебе весело, малышка, но уже поздно.

Мама: Где ты, Амели? Завтра же на учебу, помнишь?

Я проверила время на экране.

– Черт, – вырвалось у меня, – уже почти десять часов! Как это случилось?

Риз пошевелил бровями в ответ, и я засмеялась, качая головой и одновременно набирая ответ маме.

Амели: Прости! Совсем забыла. Уже собираюсь домой. Скоро буду.

Он смотрел, как я кладу телефон обратно в сумку.

– Мне действительно нужно идти.

– Останься, – просто сказал он.

– Я не могу.

– Это же не конец света.

– Но мама будет волноваться.

Он пожал плечами.

– Ну и что, пусть волнуется.

Я продолжала собирать свои вещи – поправляла платье, которое уже почти не держалось на плечах, подтягивала бретельки лифчика. Риз ходил за мной по комнате, как щенок, сводя на нет все мои усилия. Он снова спустил мои бретельки и поцеловал обнаженные плечи, обхватив руками талию.

– Ладно, я готова идти…

Он обнял меня и снова начал целовать. Я сопротивлялась целую миллисекунду, пока мы не пошатнулись и не рухнули на пол.

– Мне надо идти, – как заведенная повторяла я.

– Я знаю, – продолжал он, все еще целуя меня.

Было трудно все бросить не только из-за поцелуев. Из-за всего: сказочных огоньков и продуманного пикника, того, как он отстранялся, чтобы погладить меня по лицу и посмотреть так, будто я упала с небес. На этот раз нас прервал звонок моего телефона. Я вывернулась из его объятий.

– Алло?

– Амели? Где тебя черти носят? Уже почти одиннадцать!

– Прости, прости! Я почти дома, – солгала я. – Нам счет в ресторане несли целую вечность. – Чувствовалось, что мама вот-вот взорвется, и пришлось пойти в контратаку. – Это был такой замечательный вечер, и все просто потеряли счет времени. Так приятно знать, что я наконец-то завела здесь друзей. – Я закрыла глаза, чтобы заглушить чувство вины, и наступила пауза, когда мама сама стала чувствовать себя виноватой.

Ее тон совершенно изменился.

– Как хорошо, что ты заводишь друзей, – грустно ответила она.

– Мне так жаль, мам. Я уже совсем скоро буду дома.

– Ну, мы идем спать. Просто хотела узнать, где ты. Не задерживайся, дорогая. И постарайся не шуметь, когда придешь.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я повесила трубку. Риз, который все это время целовал меня в плечо, подобрался к моей шее.

– Я слышал, что они ложатся спать? – прошептал он.

– Мне действительно пора идти, Риз.

Я думала, он будет сопротивляться, но вместо этого парень напрягся и выпрямился.

– Окей. – Он мгновенно переключился на сверхэффективный режим: сновал туда-сюда, хватая гирлянды и почти не разговаривая со мной. Я стояла неловко, скрестив руки на груди и беспокоясь, что задела его чувства.

– Тебе помочь?

Он покачал головой и провел еще минут десять, снимая все романтические декорации в тишине, пока мы не оказались в обычной студии звукозаписи. Я со своей сумкой, он с кучей вещей – и огромная комната между нами…

Ты злишься на меня? Это был первый раз из тех многих, когда я так подумала. Казалось, он злился, что я не осталась с ним, хотя было уже поздно, звонила мама, да и на учебу завтра. Прекрасные чувства от такого волшебного вечера покинули меня, сменившись тревогой, что каким-то образом я все испортила.

– Готова? – коротко спросил он, хватая мою гитару.

Или, может быть, мне показалось, что он был зол? Но Риз не держал меня за руку по дороге домой и почти не разговаривал со мной. Он шел так быстро, что мне пришлось бежать, дабы не отстать от него. Я волновалась, паниковала и нервничала всю обратную дорогу, гадая, что же, черт возьми, такого сделала, как испортила настолько прекрасный вечер. Тошнота скручивала внутренности, пока мы не добрались до автобусной остановки на моей улице. Риз остановился, и я встала рядом с ним, наблюдая, как он поворачивается ко мне.

– В чем дело? – спросила я.

– Ты испугаешься, если я скажу, что сегодня была лучшая ночь в моей жизни? – спросил Риз, поставив мою гитару на землю. Он протянул руку к моему лицу, чтобы погладить по щеке. Вот это поворот. На все сто восемьдесят. Тревога рассеялась, совершенно забытая, и… ворвалась любовь. Да, любовь. Я уже чувствовала, как она живет в нас обоих. Слишком быстро, слишком мощно, слишком неудержимо.

– Меня бы это не испугало. – Я наклонилась ему навстречу.

Луна светила ярко, небо было холодным, и для большинства людей было всего 11.45 вечера обычного понедельника. Но не для нас, поскольку мы просто стояли, глядя друг на друга в полном восторге.

– Так ты хорошо провела время?

Я расхохоталась.

– Я прекрасно провела время.

Риз выглядел таким гордым собой. Он наклонился и крепко сжал мои пальцы.

– Ты… ты будешь моей девушкой, Амели?

Я молча кивнула. Кивнула сильно и яростно – подтверждая неизбежное. То, что мы уже знали, что было правдой с того момента, как наши взгляды впервые встретились.

– Да. Разумеется.

Ямочки на щеках Риза подпрыгнули, когда его лицо расплылось в улыбке.

– Это действительно лучшая ночь в моей жизни, – сказал он.

– И в моей тоже.

Я тихо засмеялась, а он крепко обнял меня. Объятие было еще лучше. Ощущение его крепких рук вокруг меня, запах его шеи… Явная сила, как будто Риз пытался сделать меня частью самого себя, чтобы мы слились в одно целое.

– Увидимся завтра в колледже.

А потом он ушел, оставив меня стоять, прикасаться к губам и хихикать.

Это было прекрасно. Я была так счастлива, так головокружительно счастлива! Не могла поверить в то, что сегодня произошло. И это казалось таким удивительным: иметь что-то здесь, на юге, в этом странном городе, где я почти никого не знала. Ну, Ханна великолепна, но она неизбежно будет занята Джеком. Зато теперь мне есть с кем поговорить. Человек с жизнью, в которую я могла бы проскользнуть. Такой блестящий парень, как Риз. Как это было невероятно, как по-голливудски, что мы встретились вот так! Как здорово и красиво…

Я вспомнила об Алфи.

И это меня сломило.

Мои колени подогнулись. Я с трудом могла перевести дыхание от горя. Пошатываясь, добралась до пластиковой скамейки, и меня накрыла истерика. Я почувствовала ужасную слабость. Лицо Алфи стояло перед моими закрытыми глазами, и все хорошее, все, что я любила в нем, пузырилось, пенилось и выплескивалось из меня.

Потому что в мыслях вертелась неоспоримая правда.

Между мной и Алфи все было кончено.

Так и должно было случиться. Несколько минут назад я разорвала то, что никогда и не думала разрывать. Так быстро, так легко и в то же время так резко. Я плакала из-за нас, плакала из-за Манчестера, плакала из-за чувства вины. Дело в том, что всякая правда не высечена в камне, поэтому ее неоспоримость имеет срок годности. То, что является истинным, трансформируется и изменяется по мере того, как мы переворачиваем страницы нашей жизни, трансформируясь и меняясь сами. Мы неизбежно теряем контроль над тем, что с нами происходит. Это была неоспоримая правда, что я любила Алфи всем сердцем, всей душой, всем вплоть до ногтей на ногах, и собиралась ждать два года, чтобы снова быть с ним вместе. Я не лгала ему, когда давала обещание. Тогда это было правдой. Но время меняет нас. И на этой самой остановке одна правда сменилась другой. Новая заключалась в том, что я не могла все еще любить Алфи, если уже любила Риза.

Было больно. Мне было ужасно больно, и я очень долго плакала, не обращая внимания на пустые ночные автобусы, которые с шипением останавливались каждые двадцать две минуты.

Еще одна вещь, которая открылась мне в ту ночь: можно одновременно испытывать сильные и противоречивые эмоции. После моего первого свидания с Ризом я чувствовала радость и горе. Эмоции боролись в моем мозгу за право быть ведущими. Я представила, как рассказываю Алфи о встрече с Ризом, и горе пронзило мое тело – я завыла как сирена. А потом словно ветер переменился: вспомнились волшебные огоньки, вкус поцелуев Риза, и мое лицо озарилось улыбкой.

* * *

Конечно, пройдет какое-то время, прежде чем Алфи все узнает. Но эта часть моего жалкого путешествия по слезливой карте воспоминаний придет позже. Сейчас я просто сижу здесь, на автобусной остановке, смотрю на начавшуюся морось, скучаю по колледжу и слежу, как приходят и уходят автобусы. Не знаю, как заполнить остаток дня. Наверное, можно пойти домой и еще немного поглазеть на потолок – у меня это очень хорошо получается…

Я качаю головой, когда до меня доходит, насколько… банальны места этих слезливых путешествий. Моя карта воспоминаний – это самая невпечатляющая коллекция точек города. Но разве не всегда так с драматическими моментами? Тут все не как в фильмах с потрясающими фонами, которые отражают драму киношной жизни. Ваше сердце может разбиться на обычной автобусной остановке, или в старой электричке, или на каком-нибудь дерьмовом клочке травы возле дома. Вам не нужны драматические декорации, чтобы испытать настоящие эмоции.

Я смотрю на моросящий дождь и вспоминаю остаток той ночи.

* * *

Я слишком задержалась: рыдания долго не утихали, а мне не хотелось будить родителей. Всякий раз, когда я думала, что слезы закончились, вытаскивала свой телефон и перечитывала каждое сообщение, которое когда-либо отправлял Алфи, тем самым снова вгоняя себя в истерику.

Мобильный завибрировал новым сообщением в час ночи.

Риз: Спокойной ночи, любимая. ххх

* * *

Три икса – три поцелуя. Никакого привычного смущения. Никакого «один, вдруг повезет после пары свиданий» или «два поцелуя, если мы уже давно встречаемся», а потом уже «три, когда мы признались друг другу и хотим быть вместе навсегда». Я уставилась на этот ряд иксов после твоего сообщения и улыбнулась. А потом снова заплакала из-за Алфи.

Какой бардак. У меня в голове был полный бедлам, и я сидела одна на остановке тридцать седьмого автобуса.

И сейчас делаю так же.

Беспорядок, но без сообщений на телефоне. Не говоря уже о послании с тремя поцелуями.

4. Хорошие места

Что мучительнее – терзать себя счастливыми воспоминаниями или плохими? Думаю, скоро узнаю, потому что сегодня суббота и я собираюсь сделать неожиданный крюк. По-зимнему солнечно, и каждая голая ветка сияет золотом и флиртует с весной. Я собрала себе небольшой ланч – бутерброд с сыром, пакет чипсов, яблоко и бутылку диетической колы – и отправляюсь на экскурсию.

Да, кстати, когда говорю «экскурсия», то на самом деле имею в виду «упражнение в ритуальном мазохизме» – потому что нет лучшего способа починить разбитое сердце, чем губить себя воспоминаниями о хороших временах.

– Ты куда-то собираешься? – Мама не может сдержать подозрение в голосе. Она замечает, что на мне пальто, волосы причесаны, а через плечо перекинута сумка. Очень редкий случай для меня в выходные, в эти дни.

– Всего на пару часов, – говорю я.

Ее лицо расплывается в улыбке, которая разбила бы мне сердце, если бы оно уже не было кровавым месивом.

– Это здорово, Амели. Действительно здорово. Ты встречаешься с Ханной? Или еще с кем-то?

Я слегка киваю, и ее улыбка становится шире, а плечи опускаются на сантиметр, когда она выпускает подсознательное напряжение из-за ее дисфункциональной дочери.

– Ну, веселись. Там сейчас очень красиво. Вчера я видела несколько подснежников. Март на дворе.

Я снова киваю и пытаюсь улыбнуться в ответ, прежде чем прощаюсь с поглощающим тосты папой. Выхожу из квартиры, щурясь от солнечного света, и иду по направлению ко всем хорошим местам.

* * *

Вот я стою перед закрытыми воротами колледжа и смотрю на пустое пространство, которое обычно заполняют студенты. Хватаюсь за перила, и металл такой холодный, что это чувствуется даже сквозь перчатки. Я вижу сотни воспоминаний с собой в дни, проведенные за этими воротами. Хорошие дни, удивительные дни, и дни, когда я чувствовала, что моя вселенная рухнула. Хотя это тоже неплохое воспоминание.

* * *

Я весьма нервничала по дороге в колледж на следующий день после нашего первого свидания. Прошлый вечер казался чьей-то чужой жизнью, и мне не верилось, что все это произошло на самом деле. Я была сонной, глаза покраснели и болели от недосыпа и слез. Руки дрожали в рукавах кардигана, когда я тащилась в колледж, ища взглядом шляпу Риза. До первого звонка оставалось пятнадцать минут, так что я направилась в столовую выпить кофе, надеясь, что мне хватит времени. Ответила на приветливые улыбки, все еще преследовавшие меня после шоу талантов. Но мой лак уже начал выцветать. Все были слишком заняты курсовыми работами; сомнениями, что друзья, которых они завели в те первые недели, возможно, не были хорошей компанией; удручающим осознанием того, что, несмотря на гардероб, полный новой одежды, они все еще были самими собой.

Я заметила Ханну в тот же момент, как она заметила меня. Они с Джеком увлеченно беседовали за угловым столиком, но она приветливо помахала мне рукой. Я помахала в ответ и подождала, пока мой кофе не выльется из паршивого университетского автомата. Потом руки Риза обхватили меня за талию, его губы оказались на моей шее, а поля его шляпы впились мне в голову.

– Доброе утро, красотка, – прошептал он, немедленно отключая все мои связи с реальностью. – Я не мог заснуть прошлой ночью, все думал о тебе. Пойдем, познакомишься с моими друзьями.

– Я хотела поздороваться с Ханной…

Но он крепко взял меня за руку, и я была так ошеломлена, что оставила свой кофе, когда меня подвели к его столику и представили Джонни, Марку и Робу – его товарищам по группе.

– Эй, вы все, – обратился к ним Риз, – это моя девушка Амели.

– Привет, приятно познакомиться. – Роб встал и помахал мне рукой. – Поздравляю с победой, ты была великолепна! И соболезнования по поводу свиданий с Ризом. – Они рассмеялись, а я поймала взгляд Ханны через столовую. Она жестикулировала, как бы говоря: «Что за фигня?», а я беспомощно пожимала плечами. Введу ее в курс дела позже, когда придумаю, как справиться с ее нелюбовью к моему парню.

* * *

Но все, что связано с Ханной, это плохие воспоминания, и я не в настроении сосредотачиваться на них сегодня. И в то утро, с моим оставленным кофе, я честно не возражала против того, как гордо выглядел Риз, когда представлял меня своим друзьям. Это было хорошим воспоминанием. Счастливым.

Так много хороших воспоминаний лежит за этими закрытыми воротами.

Как он провожал меня от класса к классу, опаздывая на свои занятия, потому что не мог вынести ни минуты разлуки со мной. Мы держались за руки и чувствовали, как все открыто завидуют нам, когда мы проходили мимо, хихикая и обнимаясь по дороге от кабинета английской литературы к классу психологии, прежде чем он убегал на занятия по бизнесу. Были ланчи, проведенные с его группой за самым громким столом в столовой, – со смехом, с барабанными палочками Роба, пока Джек и Ханна наблюдали за нами из угла. Иногда я пыталась уговорить Риза сесть с ними, но у него всегда были веские причины не делать этого. «Но ребята приготовили нам лучший столик!» или «Через минуту, мне просто нужно поговорить с Робом о нашей курсовой работе» или «Может, завтра?» Но завтра так и не наступало, а я никогда не давила.

Стояли те ленивые дни, согретые последними лучами летнего солнца. После уроков мы валялись на траве. Я использовала живот Риза как подушку, и мы вместе придумывали тексты песен. Тогда из меня так и сыпались слова. В тот первый месяц я написала около десяти песен – все о нем, конечно. От незнания о его существовании я сразу перескочила к ощущению, что не могу жить без него. Еще более замечательно, что Риз чувствовал то же самое.

По крайней мере, он так говорил.

Я оставляю колледж позади и иду пешком до «Бо Джанглс». Улицы заполнены людьми, наслаждающимися мартовским солнцем. Они прячут свои красные носы в шарфы, но улыбаются, пока идут от магазина к магазину, толкая коляски с малышами, завернутыми в такое количество слоев одежды, что напоминают хрупкие посылки. В кафе свободен только подоконник. Я заказываю латте и сажусь лицом к окну, глядя на мамочек, покачивающих младенцев на коленях; на взрослых, игнорирующих друг друга ради гигантских чашек и телефонов. Вдыхаю аромат кофе и позволяю хорошим воспоминаниям наполнить меня. Время, которое мы с Ризом провели здесь вместе. Мы просто смотрели друг другу в глаза – нам было больно даже разжимать пальцы, чтобы поднять чашки с кофе. Однажды он протянул руку и распустил мой хвост.

– Ты такая красивая с распущенными волосами!

Я покраснела и вскоре вообще перестала носить резинку. Все что угодно, лишь бы угодить ему и получить очередную дозу обожания.

* * *

– С каких это пор кофе стал так много значить? – спросила я однажды, услышав, как другой студент колледжа заказывает себе напиток на соевом молоке без пенки и добавок. – Когда заказ стал отражением личности?

– Это довольно глубокая мысль для любителя латте, – сказал Риз, и я ласково стукнула его головой по плечу в знак протеста.

– Я думаю, ты втайне умираешь от желания добавить молока в свой американо. Но боишься, что это повредит твою хрупкую мужественность.

Он выпятил грудь.

– Моя мужественность? Хрупкая? – Риз поцеловал мне руку. – Может быть, но только когда я рядом с тобой. – Его поцелуи добрались до уха. – Ты заставляешь меня чувствовать себя совершенно беспомощным, Амели, – прошептал он, прежде чем мы попробовали кофе друг у друга во рту и получили осуждающие взгляды от посетителей кофейни.

* * *

Я отхлебываю свой латте, и он тревожит мой желудок. Опять не завтракала, но не голодна. Пока желудок не сворачивается в петлю, о еде можно не вспоминать. Рядом околачиваются две молодые мамаши, с неодобрением смотрящие на мою пустую кружку и посылающие мне ментальные сообщения: «Пожалуйста, свали уже».

– Да без проблем, – говорю я, со скрежетом отодвигая свой стул и обходя их стороной.

Они даже не благодарят меня, просто спешат занять мое место со своими сумками и гигантскими переносками.

Я выхожу на зимнее солнце и бреду к окраине этого крошечного, ничем не примечательного городка. Поворачиваю налево и оказываюсь перед желтой дверью студии звукозаписи. Переживаю это прекрасное первое свидание в восьмимиллионный раз, пока мне не становится слишком больно.

Возвращаюсь в центр и иду к местному парку – арене еще многих хороших моментов. Ем бутерброд с сыром на скамейке. Здесь Риз наконец согласился снять шляпу, дав мне разглядеть, как выглядит без нее, и я булькала от смеха, когда он пытался отобрать ее обратно.

Я иду к грязному пруду и вспоминаю, как мы решили погулять и покормить уток. Мы придумали им всем имена и истории.

* * *

– Смотри, у этой клюв не такой, как у всех, так что они не будут с ней тусоваться, – сказала я, стараясь кинуть кусочек хлеба той утке.

– Бедный Клювик… ВЫ ПРОСТО НЕ ОСОЗНАЕТЕ ЕГО КРАСОТЫ́, ВЫ, ПЕРНАТЫЕ ДЕБИЛЫ! – крикнул он другим уткам, которые разлетелись от этого шума под мой смех.

– Все в порядке, Клювик. Твое время придет. – Я бросила ему последний кусочек. Мы придумали всю трагическую предысторию Клювика и спланировали его драматическое утячье совершеннолетие.

– Даже кормить уток с тобой – это самое лучшее, что есть на свете, – сказал Риз, прежде чем сунуть руки в карманы моего пальто, согревая их и заодно щупая меня. Я визжала и смеялась.

– Погоди, мы не можем, Клювик же смотрит!

* * *

Я пытаюсь высмотреть Клювика, но нигде его не вижу. Может быть, он не так уж сильно отличался от других. Может быть, мы просто решили выделить его из толпы, потому что были влюблены, и это заставляло видеть волшебство в обычных вещах. Я вздрагиваю, достаю бутылку кока-колы, делаю глоток и думаю о счастливых воспоминаниях.

Никогда не знаешь, станут ли они печальными. Такие воспоминания светятся и сияют в обширных областях подсознания, будто наполняя наш мозг блестками. И мы рады им, дрожим над ними, дорожим ими. До того дня, когда по той или иной причине жизнь вдруг не превратит это счастливое воспоминание в печальное. Хорошие воспоминания являются такими только из наивного незнания лучшего. Я не знала, что те прекрасные первые недели, которые я делила с Ризом, были сочтены. Не могла себе этого представить. Они не были бы счастливыми воспоминаниями, если бы я беспокоилась, что все может пойти совсем по-другому. Я была настолько переполнена счастьем, что ни капельки не боялась его окончания.

* * *

Но со временем эти воспоминания могут легко перестать быть сладкими.

Или, как в моем случае, просто превратиться в горькие.

Уже темнеет – день склоняется к вечеру, хотя еще слишком рано. Я не знаю, как переживу весну, даже с подснежниками. Не вижу ни единого огонька на горизонте, ни малейшего повода вылезать по утрам из теплой постели. Машу на прощание вряд-ли-Клювику и направляюсь домой. В этой экскурсии по счастливым воспоминаниям осталось только одно место, и я направляюсь прямо к нему.

– Амели, ты вернулась, – папа встречает меня в дверях, взъерошив мои волосы, – хорошо провела время?

Я киваю, снимаю пальто и бросаю сумку на тумбочку для обуви.

– Замечательно. Итак, ты готова отведать моей стряпни сегодня вечером? Твоя мать разрешила мне устроить северный пир! Пирог, пюре, соус и все такое… йоркширское. Ты готова?

Снова киваю, хотя хочу лишь пойти в свою комнату и чтобы меня никто не трогал.

– Позову, когда все будет готово.

Проходя мимо гостиной, я машу маме рукой, снимая варежки, шарф и шапку. Бросаю их на ковер, когда добираюсь до своей комнаты, плюхаюсь на неубранную кровать и тихо плачу в простыни – мой ежедневный ритуал. Вся эта карта воспоминаний может быть обо всех местах, где я плакала на людях, но там еще полным-полно скрытых слез. Провожу так двадцать минут, как обычно, пока почти не перестаю дышать, затем сажусь, вытирая нос. Оглядываю стены своей спальни, белые и голые, потому что домовладелец не позволит мне ни покрасить их, ни приколоть что-нибудь.

Затем погружаюсь в последнюю порцию счастливых воспоминаний.

Хорошие времена, которые я провела с тобой. Здесь, в этой комнате. На этой кровати…

Знаю, что будет больно, но должна это сделать.

* * *

Поскольку мама с папой возвращались домой всегда поздно, а учеба заканчивалась в три, спустя всего четыре свидания – каждое из которых было еще более идеальным, чем предыдущее, – я пригласила Риза к себе.

Мы стояли в противоположных углах моей комнаты, внезапно занервничав, как будто не целовались в любую свободную минуту в течение двух недель. Никто из нас не знал, куда смотреть. Пока он не шагнул ко мне, мы не бросились друг на друга и не поцеловались так, словно собирались вот-вот погибнуть в авиакатастрофе. Упав на кровать, мы продолжили и переплелись ногами и руками, не в силах остановиться.

Наконец мы расцепились, и Риз рассмеялся над моими спутанными волосами.

– Ты такая потрясающая, – прошептал он, завороженно разглядывая гнездо на моей голове. Затем снова надел шляпу и подошел к моей коллекции виниловых пластинок. – Итак, что же мы здесь имеем? У тебя есть проигрыватель, это значит, что ты прошла тест на блестящую девушку.

– Ну, разумеется, у меня есть проигрыватель! Что хочешь послушать?

Пока мы вытаскивали одну пластинку за другой, успело стемнеть. Риз рассказал мне интересные факты о песнях и пластинках, часть из которых я и так знала, но притворялась удивленной, чтобы порадовать его: Ризу очень нравилось открывать мне что-то новое.

Есть так много оттенков счастья, которые наполняют воспоминания о моей спальне.

А потом, меньше чем через месяц, мы впервые переспали. Так рано, так быстро, но все же казалось, что мы ждали так долго! Помню, в тот день мне было грустно, потому что мы с Ханной впервые поссорились из-за Риза.

– Ты как бы… растворяешься в нем, Амели, – заметила она за кофе и конспектами по английскому в «Бо Джанглс». – Это странно. Почему бы тебе не потусоваться со мной, Джеком и Лив сегодня вечером? Мы идем в кино.

– Извини, мы просто увлеклись сочинением песен, вот и все. Кино звучит неплохо. Я спрошу Риза, хочет ли он пойти.

В тот день после колледжа мы с Ризом шли домой вместе, держась за руки и останавливаясь через каждые пять шагов, чтобы поцеловаться.

– Может, потусуемся у тебя и придумаем пару песен? – спросил он между поцелуями, и мы оба знали, что не будет написано ни слова.

– Ханна и все остальные пригласили нас в кино.

Он сморщил нос, как я и ожидала.

– Не получится. Только не сегодня. Они, наверное, смотрят какое-то дерьмо с кучей скучных актеров.

– Не думаю. Но даже если это так, все равно было бы неплохо, если бы мы тусовались с ними.

– Но я им не нравлюсь!

– Что? Очень даже нравишься. – Конечно, это было ложью.

– Амели, да ладно тебе! Они никогда не приходят посидеть с нами за обедом, не так ли? – А вот это было правдой. Я предлагала, но Ханна лишь скорчила страдальческую гримасу и сказала: – Ты можешь пойти, если хочешь, но я не чувствую себя комфортно с ними.

– Но ты же уезжаешь на выходные к отцу, я тебя два дня не увижу…

– Знаю. Но если ты предпочитаешь мне кино… – Он притянул меня к себе. – А тебе не хочется побыть наедине со мной? Только мы вдвоем?

С таким же успехом он мог бы сказать наркоману: «Тебе не нравятся наркотики?» Я уже боялась нашей разлуки в тот выходной, скучала по нему еще до отъезда, ненавидя его отца за то, что тот был бабником и оставил его маму, когда Риз был маленьким. В смысле, разве его отец не думал о том, как это повлияет на наши планы на выходные? Я кивала, кивала и смеялась, когда он целовал меня слишком много для улицы. Я послала Ханне еще одно извиняющееся сообщение, когда мы поднимались по ступенькам в мою квартиру, и даже не чувствовала себя виноватой, потому что была одержима мыслями о нас.

Амели: не могу сегодня, но можно завтра, м???

Ханна: да, конечно, жаль, что мы не увидимся сегодня вечером. я думаю, тебе бы очень понравилась София Коппола.

– Видишь? – сказал Риз, прочитав сообщение через мое плечо. – Я же говорил, что они будут смотреть стремный артхаус.

Когда вошли, у нас получилось клише из романтических фильмов: в ту секунду, когда дверь захлопнулась, мы слились в поцелуе. А потом пошли к моей кровати. У нас был секс. Просто так. Как будто в этом не было ничего особенного, как будто мы знали друг друга всю жизнь.

* * *

Секс с тобой… О боже. Я лежу в постели, обхватив себя руками, и почти не могу думать об этом. Никогда не чувствовала себя так, как это было с тобой. Ты остановился на полпути, Риз, и просто смотрел мне в глаза. Я…

Я…

Я не должна была этого делать.

Зачем я это делаю?!

Почему лежу здесь, снова плачу и мучаю себя этими воспоминаниями?

Как будто ничего не могу с собой поделать. Сосредоточиться на хорошем – это ужасно и только усугубляет боль. Теперь я не уверена, что все происходило на самом деле.

Потому что… как ты мог так смотреть на меня, Риз, а потом сделать то, что сделал? Эти поступки не могут сосуществовать. Это буквально не имеет смысла. Почему ты сказал, что скучаешь по мне, если это не так?

Папа гремит на кухне. Скоро ужин будет готов, и мне нужно привести себя в порядок. Мои родители больше не могут видеть меня грустной. Я израсходовала свою квоту сочувствия. Мы были вместе всего четыре месяца. Я знаю, что мой уровень страданий не соответствует продолжительности наших отношений, но попробуйте сказать об этом моим чувствам. Прошло уже больше месяца. Почему я все еще разбита?

Все еще чувствую твой запах на своей подушке…

Я наблюдала, как ты дремлешь, после того как мы закончили, и… и…

Прекрати! Прекрати! Прекрати!

Я стучу себя по голове и вскрикиваю от боли.

– Твой йоркширский пир почти готов! – кричит папа из кухни, прерывая мои мысли. – Я наготовил столько подливки, что в ней можно утопить корову.

Делаю глубокий вдох, наполняя себя достаточным количеством фальшивого энтузиазма, чтобы ответить без дрожи в голосе.

– Жду не дождусь, – отвечаю ему. – Приду через секунду.

5. The Cube

Сегодня я потащилась в колледж на урок музыки. Разве это не заслуживает какой-нибудь медали? Чертовски горжусь тем, что продержалась до одиннадцати утра, тем более что ты так и не написал мне, с тех пор как сказал, что скучаешь. Я не слышала ни слова из того, что вещала миссис Кларк за последний час. Но пришла. Это ведь что-то значит, верно? Однако как только раздается звонок и я заворачиваюсь в несколько слоев верхней одежды, миссис Кларк обращается ко мне:

– Амели?

Просто молча замираю.

– Сейчас у тебя есть урок?

Качаю головой, тут же жалея об этом, потому что чувствую: назревает разговор.

– И у меня нет, – она указывает на пустой стул напротив, – присядешь? Было бы неплохо обсудить твою курсовую.

Курсовая.

Слово ракетой влетает в одно ухо и вылетает из другого, не вызывая во мне никакого эмоционального отклика. С таким же успехом она могла произнести слово «картошка» или «кирпич».

Она, должно быть, уловила мою апатию, потому что замечает:

– Уже на две недели задержала.

– Какая задержка?

Ее глаза слегка расширяются за стеклами очков.

– Первый черновик твоей курсовой работы по музыке.

– О да, конечно, – я пытаюсь засмеяться, но смех выходит глухим, – конечно, знаю.

Миссис Кларк берет ручку и постукивает ею по столу с идеальным чувством ритма учителя музыки.

– Мне бы хотелось, чтобы мои студенты сдавали черновик дважды, прежде чем мы станем оценивать их работу. Если все так пойдет, у тебя будет время только на одну проверку. Ты так талантлива, что это наверняка не будет проблемой. – Она ласково улыбается. – Итак… хм… Амели, где твоя курсовая работа? Сколько у тебя уже готово?

Мое горло сжимается.

– Я еще не начинала.

Воцаряется молчание. Она не удивлена.

– Именно это я и боялась услышать.

Я просто смотрю на нее, потому как не знаю, что еще можно сделать. Тут нет места для беспокойства о музыкальной курсовой или любой другой части моей жизни. Риз, ты заслонил солнце. Сделал меня жалкой и безразличной ко всему, что не является тобой.

Я делаю еще один глубокий вдох и готовлюсь к бою. Но миссис Кларк меня не обманывает. Вместо этого она снимает очки и устало протирает глаза без макияжа; она выглядит такой странной без них. Водружает их обратно на нос, снова становясь миссис Кларк, после чего смотрит мне прямо в глаза.

– Я была учительницей в старшей школе больше пятнадцати лет, Амели, – говорит она. – Ты действительно думаешь, что оказалась первой студенткой, которая позволила проблемам с парнем полностью испортить ее идеальный табель?

Немного прихожу в себя.

– Мне известно, что такое старшая школа, – продолжает миссис Кларк, – и далеко не все здесь безгрешны и невинны. Но, Амели, я сейчас говорю не как педагог… Мое сердце разобьется, если ты завалишь музыку. Просто не могу этого допустить. – Она упрямо скрещивает руки на груди. – Итак, мы можем поговорить о том, что, черт возьми, произошло между тобой и Ризом Дэвисом, и решить, как вернуть тебя в нужное русло?

Я вскидываю голову при упоминании твоего имени.

Она замечает мой жест.

– Значит, это все из-за него? – Миссис Кларк закатывает глаза. – Я так и предполагала. Вы двое совершенно очевидно были парой. Что случилось? Вы расстались?

Она первая, кто задал этот вопрос с неподдельной заботой в голосе. Это уже слишком. Плотина снова дает трещину. Наклоняюсь вперед, и мои плечи дрожат, пока я плачу. Все время плачу. Единственное чувство, которое у меня есть, – это горе.

– Он… он… он порвал со мной, – вылетает у меня. Такой неподходящий выбор слов для серьезного разговора. Но этого достаточно, чтобы миссис Кларк отодвинула свой стул и присела рядом со мной, неловко похлопав по плечу. Она позволяет мне выплакать эту новую порцию слез. Через десять минут или около того у меня заканчиваются силы. (Не волнуйтесь, у меня еще большой запас слез.)

– Это твой первый разрыв с кем-то? – спрашивает она. – Иногда конец первой любви кажется концом света.

Я качаю головой и вытираю сопли.

– У меня и раньше был парень, – хлюпаю я носом, – но этот разрыв ощущается по-другому. Кажется, что часть меня умерла. Не понимаю, что со мной происходит…

Мне так приятно говорить, выплескивать все эти мысли, которые переполняли мою голову. Родители ненавидят тебя, Риз, поэтому я не могу говорить с ними о тебе. Я забываю, что передо мной моя учительница музыки и что это все, вероятно, чересчур, но продолжаю.

– Миссис Кларк, я не знаю, что случилось. Есть ли в этом смысл? Я имею в виду… я здесь. Знаю, что здесь. Но ощущение, будто меня нет. Понимаете? И я ненавижу себя. Ненавижу так сильно за то, что разрушаю все…

– Подожди. Почему ты ненавидишь себя, Амели?

О, а вот и снова плач. Риз, у меня закончились варианты, чтобы заменить слово «плакать», а мы еще даже не добрались до The Cube. Мне придется загуглить больше синонимов. К концу я буду причитать и реветь, чтобы не утомлять вас словом «плакать».

– Потому что я все испортила, – причитаю я. – Была недостойной его. Мне следовало быть лучше, но я все испортила, потому что слишком эгоистична и недостаточно внимательна к его музыке, и… – Замолкаю, чтобы продолжить причитать, и чувствую, как рука миссис Кларк сжимает мое плечо.

– Все в порядке, – повторяет она. – Все в порядке.

Она позволяет мне выплакаться, и часть меня чувствует, что это действительно хороший способ уклониться от болтовни о моей курсовой работе. Хотя не думаю, что кто-то может нарочито плакать как я, даже лауреат премии «Оскар». В конце концов успокаиваюсь и вытираю нос рукавом кардигана, пока он не пропитывается соплями.

– А я-то, – невозмутимо продолжает миссис Кларк, – думала: блестяще! У Амели разбито сердце. Она сможет написать альбом об этом, который покорит все хит-парады и обойдет даже Fleetwood Mac.

Я хихикаю, что, надо сказать, огромный прорыв для меня.

– Не могу писать, – признаюсь я. – Не могу играть. Ничего не могу сделать. Никогда раньше не чувствовала себя такой опустошенной.

Потом она задает вопрос, Риз. Тот, который никто не подумал задать раньше.

– Риз. Он был… он… я имею в виду, он был добр к тебе, Амели?

Класс внезапно кажется очень маленьким, стены выгибаются внутрь, давя на меня, пока я обдумываю свой ответ. И мой немедленный ответ не «да».

– Он любил меня.

Потому что ты всегда так говорил, после того как делал что-то плохое.

Миссис Кларк молчит, и я уже волнуюсь, что разболтала слишком много. Не хочу, чтобы она тебя ненавидела. Она твой педагог! Ей нельзя считать тебя негодяем. Ты же не такой, да? Да, Риз? Я начинаю паниковать. Мысль о том, что миссис Кларк плохо о тебе подумает, просто невыносима, как зуд от ветрянки.

– Он был отличным парнем, – начинаю бормотать я, – извините, не знаю, почему просто не сказала «да». Конечно, он был добр ко мне. В смысле, я не была бы так расстроена из-за разрыва, не так ли? Я сделаю свою курсовую работу. Извините. Мне просто трудно писать. Но если вы дадите мне отсрочку, обещаю, что буду придерживаться сроков. Пожалуйста, не надо ненавидеть Риза! Извините. Видите ли, это все моя вина. Не думаю, что объяснила правильно. Во всем этом была моя вина…

– В чем «всем», Амели?

– В этом.

То самое «оно», над которым я сейчас работаю. Неровная линия. Точки на карте, где ты заставил меня плакать, – уверена, что это все моя вина, так или иначе. Если бы только я все делала по-другому! Была… менее собой… ты бы тогда остался со мной.

Миссис Кларк говорит теперь очень медленно, словно боится, что скажет что-нибудь не то.

– Если кто-то, кого мы любим, недобр к нам, Амели, это не наша вина. Ты понимаешь?

Я киваю, но слушаю уже вполуха. Мой мозг почему-то кричит: «НЕТ, НЕТ, ЭТО ВСЕ НЕ ТАК!», но я соглашаюсь, ведь знаю, что она этого хочет. Миссис Кларк встает, рассказывая мне что-то, к чему я наверняка должна прислушиваться. Она говорит, что может дать мне отсрочку, но я очень отстаю. Говорит, что беседовала с другими моими учителями, и по их предметам я тоже не успеваю. Они обеспокоены и не хотят, чтобы это дошло до вмешательства родителей.

– Тебе не обязательно отвечать сразу, – успокаивает миссис Кларк. – Подумай об этом. Мы можем наверстать упущенное после нашего следующего урока.

Я вырываюсь из пустоты, в которой потерялась.

– А?

– Школьный психолог, – она смотрит прямо на меня, ее лицо уже покраснело от беспокойства, – тебе не помешало бы сходить туда и все обсудить.

Я морщу нос.

– Но я же не псих, не так ли?

Миссис Кларк мягко улыбается.

– Они не для этого нужны. Ну, не только для этого. Миссис Томас очень милая, и она здесь уже много лет. Нет такой подростковой драмы, с которой ей не приходилось бы иметь дело. Включая расставания.

– Н-но, – заикаюсь я, – кому нужен психолог из-за разрыва?

Мне. Жалкой мне, которая всегда была слишком чувствительной и слишком нуждающейся и переживала все слишком глубоко. Если бы я выглядела менее жалкой, возможно, ты бы все еще любил меня. Дура я. Отвратительная. Не предназначенная для любви.

– Ты можешь обратиться к психологу по любому вопросу, Амели. А расставания – это болезненные вещи. Тебе об этом даже Fleetwood Mac скажет.

Я моргаю и чувствую, как что-то сдвигается в моем теле. Когда снова открываю глаза, в них горит крошечный огонек. Чувствую это до кончиков пальцев ног. Мерцание пламени. Крохотного, которое я могла бы задуть, даже не очень стараясь. Но пламя может вырасти, если защитить его от ветра. В нем есть надежда.

Надежда на то, что я не всегда буду чувствовать себя так. Что смогу пережить это, пережить тебя.

Надеюсь, кто-то поймет и сможет исправить это. Исправить меня.

Хотя я все еще собираюсь составить свою карту воспоминаний. Вспоминать все это больно, но необходимо. Мне нужно сорвать пластырь и дать ране дышать, чтобы она зажила. Сегодня днем у меня The Cube, если хватит сил.

Но разговаривать…

Разговаривать с кем-то.

Это может помочь?

Я смотрю в глаза миссис Кларк, и в них нет ничего фальшивого. Она искренне заботится и хочет помочь мне. Я не могу сказать тебе, каково это, когда на меня обращена чья-то забота. Прошло так много времени, с тех пор как кто-либо, кроме моих все более безумных родителей, проявлял ко мне хоть какую-то заботу.

– Хорошо, – говорю я ей, когда пронзительно звенит второй звонок, выдергивая нас из этого момента. – Подумаю и дам вам знать на следующем уроке.

Я хотела бы сказать, что этот разговор вдохновил меня не откладывать занятия на потом. Однако это было бы неправдой. Я пропустила весь день. Пошла в библиотеку и на самом деле попыталась написать кое-что для курсовой.

Справилась с целой строкой.

Я шла по всем воспоминаниям, рисуя карту себя и тебя.

Всего лишь обрывок фразы, но это лучше, чем ничего. И мне потребовалось полтора часа. Но и это неплохо. Впервые с тех пор, как все началось, я снова положила ручку на бумагу и попыталась разобраться в своих чувствах, как раньше. Это классно.

Я выезжаю из города на автобусе и направляюсь в The Cube. На улице серость, моросит дождь, и за окном автобуса все выглядят грустными, забитыми и злыми от того, что весна все никак не придет. Электронный голос объявляет о моей остановке с резким акцентом, отчего «кьюб» звучит скорее как «кууб». Я выхожу из шипящих дверей на огромную парковку, смотрю на клуб и качаю головой. В последний раз, когда я была здесь, небо казалось черным, воздух был еще достаточно теплым, а это место…

…это место выглядело так, словно вышло из мечты.

* * *

– Это потрясающе, – прошептала Ханна, глядя на рекламный щит. – Я не могу поверить, что твое имя действительно на афише. Для The Cube. Это самая поразительная вещь, которая случилась с кем-либо из моих знакомых!

Риз стоял позади меня, обняв за талию и положив подбородок мне на макушку.

– Они сделали твое имя не слишком большим, – прокомментировал он, и Ханна поморщилась.

Но я была слишком напугана, чтобы беспокоиться о том, как мои друзья ведут себя. Мне наконец удалось собрать их вместе, чтобы посмотреть, смогут ли они поладить, и я надеялась, что они справятся. Пригласила Ханну и Джека за кулисы, чтобы попытаться сгладить все острые углы между ними. Но все, что я видела, это мое имя в огнях софитов. Совершенно новый уровень страха сцены – меня уже дважды рвало в тот день.

Я шумно сглотнула.

– Надеюсь, вы все эмоционально готовы к тому, что я публично облажаюсь, – сказала я им, и они дружно вздохнули – Риз, Ханна и Джек.

– Все будет хорошо, – успокоил меня Джек.

– Более чем хорошо, ты будешь великолепна, – добавила Ханна.

Я снова уставилась на свое имя. Да, оно было крохотным по сравнению с хедлайнерами, но все же – мое имя в огнях. Когда приехала на саундчек раньше, меня даже привели в собственную маленькую гримерку с моим именем на ней. Это было безумие.

– Ну, вы с Джеком вместе? – спросила я Ханну позже, когда мы обе стояли у зеркала в моей гримерной.

Она ухмыльнулась своему отражению и накрасила губы красной помадой, которая каким-то образом хорошо дополняла ее прическу.

– Что я могу сказать? – ответила она. – Одна северянка пришла, предложила мне поцеловать его, и оказалось, что это был самый лучший совет.

Я покраснела, не в состоянии справиться с комплиментом в довершение всего моего ужаса, и Ханна почувствовала это.

– Господи, Амели, ты аж позеленела! Я даже не знала, что такое возможно. Мы что, в мультфильме?

– Остановись. Я не знаю, как успокоиться. Все еще не могу поверить, что делаю это.

Все, что произошло за последние несколько недель, было похоже на затянувшийся сон. Завербовав меня для концерта, миссис Кларк рассказывала об этом всем в колледже и поздравляла меня везде, куда бы я ни пошла, репетировала мой сет-лист всякий раз, когда у меня появлялась свободная минутка, сообщила об этом моим родителям, которые после долго не переставали обнимать меня и говорить, как гордятся мной. Я набрала сообщение для Алфи и смотрела на него очень долго. Даже была готова послать его утром, во время саундчека, но внезапно появился Риз, так что сообщение так и осталось неотправленным.

Ханна притянула меня к себе и быстро обняла.

– Ты будешь сиять. Поэтому тебя и выбрали.

– А если меня вырвет прямо на сцене?

Она пожала плечами.

– Тогда это очень-очень позабавит всех собравшихся.

Я рассмеялась.

– Это так обнадеживает.

– Не умею я ободрять. – Она снова повернулась к зеркалу и подправила помаду. – Как ты думаешь, Джек и Риз ладят там, в баре?

Я не могла понять, как можно не любить Риза, когда он явно был дружелюбным. Но смешивать его и моих друзей было все равно что пытаться соединить масло и воду.

– Справятся, – сказала я. – Риз вообще любит вас обоих. – Это заявление было самой настоящей ложью.

И детектор бреда Ханны, включенный на полную мощность, ее не пропустил.

– Ха, ну да, разумеется.

– Это правда, – запротестовала я, хотя не могла вспомнить ни одной хорошей вещи, которую он сказал о них, чтобы подтвердить свою правоту. Там было много чего плохого. «Я не знаю, почему ты с ней тусуешься, она такая взбалмошная, со всей ее драматургией. Я не издеваюсь, не подумай, но ты заметила, что Джек очень, очень женственный? Его голос! Он сможет петь так высоко, как ты не можешь. Ой, да ладно, это просто наблюдение. Как думаешь, они нам завидуют? Я думаю, да. По ним можно сказать, что они еще не спали…» Я протестовала и притворялась, что ударю его, а Риз ловил мою руку и уверял меня, что он не серьезно. «Да ладно тебе, Амели. Это была шутка! Конечно, мне нравятся твои хипстерские друзья-драматурги!»

– И вообще, как у вас дела? – спросила Ханна. – Вы буквально неразлучны.

Я улыбалась своему отражению в зеркале.

– Все идет очень хорошо. Не ожидала ничего подобного… – я умолкла на секунду, – знаю, что ты не самый большой его поклонник. – Она открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. – Но я не могу передать тебе, как это удивительно, когда мы вместе.

– Фу, ты в него реально втюрилась. А я-то думала, что мы с Джеком отвратительны.

Слова Риза пришли мне в голову. «Они завидуют нам». Я прогнала эту мысль.

– Вы двое тоже милые! Странно смотреть на вас с Джеком. Это очень напоминает мне об Алфи.

Наступила тишина. Ханна поняла, что это был первый раз, когда я заговорила о нем после нашей встречи в кафе. Я слышала бренчание электрогитар и крики какого-то мачо в соседней гримерке. Основная группа, The Contenders, должно быть, наконец появилась снова после долгого перерыва.

– Я не знала, стоит ли спрашивать о нем… – Ханна распушила челку в зеркале. – В смысле, вы расстались?

Я сглотнула.

– Еще до переезда.

Ханна повернулась, чтобы посмотреть на меня. Ее каштановые волосы с пробором на затылке блестели.

– Да, но ты упоминала, что собираешься вернуться к нему в университете. Манчестер, что ли?.. А теперь конец?

Еще один глоток, и еще один.

– Да. Я думала, что Алфи был для меня тем единственным. Но теперь, когда встретила Риза, понимаю, что это никогда не было чем-то настоящим.

– Ого, смелое заявление.

Я пожала плечами, как будто мне было все равно. Потому что, даже несмотря на то что Риз затмил почти все, в моем сердце еще оставался крошечный кусочек для Алфи. Пятно, которое заставляло меня плакать всякий раз, когда я влюблялась в Риза все больше.

Ханна нервно рассмеялась.

– Теперь не уверена, хорошо ли, что мы с Джеком напоминаем тебе об Алфи.

Я отрицательно покачала головой.

– Боже, нет! Я не это имела в виду. Прости. С Алфи все было замечательно – это должно было звучать как комплимент. Блин. Просто с Ризом сейчас все очень напряженно, в хорошем смысле. Я уверена, что твои чувства к Джеку тоже очень сильны, верно?

Ханна прикусила губу.

– Не уверена насчет «напряженности». Он мне очень нравится. И чем больше я его целую и провожу время с ним, тем сильнее это чувство становится. Но ты же знаешь… это долгий процесс. В хорошем смысле.

Я молча кивнула. Больше не хотелось об этом говорить. Не перед моим выступлением, начинающимся менее чем через час, с кучей студентов нашего колледжа, которые придут поглазеть на меня. И не при The Contenders, стучащими в дверь, чтобы поздороваться.

– Мы только что тусовались с твоим парнем, – сказал Майк, их солист, входя без приглашения. Я встречалась с ними раньше, и они сразу же полюбили Риза. Через пять минут они все стучали кулаками и говорили о звукозаписи, а я просто стояла, чувствуя себя застенчивой простушкой.

Ханна превратилась в комок нервов. Она протянула руку для рукопожатия, как будто была взрослой или что-то в этом роде, и пробормотала свое имя.

– Я ваша большая поклонница, – сказала она Майку, не отпуская его руку.

– Класс, спасибо, – ответил Майк дружелюбно и повернулся ко мне. – Эй, так Риз сказал, что ты немного нервничаешь? Хотите зависнуть в нашей гримерке? У нас есть виски.

Мы с Ханной посмотрели друг на друга, зная, что ответ будет однозначно «да». Я оставила свои вещи в гримерке и вышла в узкий коридор, где кипела предконцертная деятельность. На выходе мы тут же столкнулись с Ризом и Джеком, которые повесили свои гостевые пропуска на шеи и смеялись вместе, будто у них было что-то общее.

Риз поприветствовал меня небрежным поцелуем.

– Эй, мисс Боязнь Сцены, как дела? Вы слышали о нашем блестящем плане насчет виски?

Волна любви захлестнула меня, смывая мысли об Алфи и вине перед ним.

– Все слышали. Я в деле.

– Молодец какая. А ну-ка, где ваша раздевалка? – спросил он Майка, как будто они уже были друзьями.

– Слева от тебя.

Риз приобнял меня, поцеловал и повел в гримерную настоящих рок-звезд. Затем повернулся к Майку:

– Хей, Амели не говорила тебе, что мы вместе написали пару песен для ее сегодняшнего выступления?

* * *

Снова начинает моросить дождь, как будто погода подстраивается под мои чувства. Каждый раз, когда плачу, небо будто рыдает вместе со мной. Я забыла зонтик, и мой кардиган становится тяжелее от дождевой воды. Хожу кругами, чтобы согреться. А вот и служебный вход. Как же здорово было пройти через все это. В тот вечер было так много маленьких кусочков радости, которые хочется перебирать снова и снова. Майк, болтающий со мной на равных; гордящиеся мной родители, стоящие в толпе зрителей. Однако ничто из этого не могло сравниться с чистой, упоительной радостью от того, что должно было произойти дальше.

Риз, в ту ночь ты сказал, что любишь меня.

Я невольно улыбаюсь, когда думаю о странных ритуалах и этикете, которые окружают произнесение фразы «Я люблю тебя» кому-то в первый раз. Мы с тобой недолго крутились вокруг этой темы. По сравнению с большинством пар, мы перескакивали через ступеньки. То, что обычно занимает месяцы, заняло всего несколько недель.

Этапы произнесения «Я люблю тебя»:

1) Все идет хорошо. Тебе нравится этот человек, и ты ему вроде тоже нравишься. Вы много общаетесь, и это здорово.

2) Ты не способна думать ни о чем, кроме этого человека. И любимое занятие – либо смотреть в окно, либо с широкой улыбкой просматривать каждое сообщение, которое он прислал.

3) Однажды он вдруг сделает или скажет что-то – обычно совершенно непримечательное, – но ты находишь это совершенно очаровательным. «Я люблю тебя», – прошепчет твой мозг.

4) Начнется любовная икота. Она становится все громче и чаще, как бредовая форма несварения желудка. Он расскажет глупую шутку – ик! – я люблю тебя! Или, может быть, ты просто смотришь на его лицо, когда он говорит с тобой, – ик! – я люблю тебя! Ты пытаешься сдержать икоту, но иногда она просачивается другими способами. У тебя появляется желание просто схватить его за руку и сильно сжать, или ты просто смотришь на него с обожанием. Он начинает замечать: «Что? Что такое?» Ты качаешь головой и говоришь: «Ничего». Это самое великое, самое блестящее чувство во всем проклятом мире. Потому что ты влюбляешься. Ты влюбляешься! Та волшебная вещь, о которой мечтает так много людей, происходит с тобой! Ты нашла идеального человека, и это, без сомнения, самая удивительная вещь в мире. Пока… пока ты не подумаешь…

5) СВЯТАЯ МАТЕРЬ ЧЕРТОВЫХ ПРЫЩЕЙ! А ЧТО, ЕСЛИ ОН НЕ ОТВЕТИТ МНЕ ВЗАИМНОСТЬЮ? Я ЧТО, ОДНА ПРЫГАЮ С ЭТОЙ СКАЛЫ?

6) Каждый раз, когда вы вместе, ты ищешь признаки того, что вы в одной лодке. Любовная икота усиливается. Любовь может быть безответной, но у вас не так, и это заставляет любить сильнее.

7) Случаются иногда великолепные моменты, когда ты замечаешь, как он смотрит на тебя. Ты спрашиваешь: «Что? Что такое?» Он краснеет: «Ничего».

8) Вы по очереди говорите некоторые из следующих фраз, по возрастающей:

Ты мне нравишься.

Ты мне очень нравишься.

Ты делаешь меня счастливым(ой).

Я думаю, что мог(ла) бы влюбиться в тебя.

Я думаю, что могу влюбиться в тебя.

Я влюбляюсь в тебя.

Я влюбляюсь в тебя по уши.

9) Однако ни одно из них не является Тем Самым Заявлением. Один из вас должен решиться первым. Дело даже не в том, кто осознанно это сделает, а в том, чей рот выпалит это первым ненамеренно. В твоем животе притаился безумный тролль, он разрывает твои голосовые связки, кричит изнутри: «Я люблю тебя! Я люблю тебя!» во всю глотку, и тебе все время приходится сдерживать его.

10) …А что, если он не скажет того же в ответ? Что, если это только ты? Что, если он все еще на первом уровне?! Он кажется более холодным, чем ты. Кроме случайных взглядов, вроде ничего нет. А может, ты все-таки неверно истолковала тот взгляд?

11) Это продолжается, и ты чувствуешь, как становишься все более и более безумной, беспокойство все усиливается, и ты могла бы поклясться… Люди говорят, что влюбленность должна быть прекрасной, но это беспокойство невыносимо; ты продолжаешь идти, и он продолжает идти, пока… один из вас, наконец, черт возьми, не говорит это.

И ты успел первым, Риз. Не так ли?

* * *

Это было довольно сюрреалистично, но чертовски здорово – пить виски за кулисами вместе с The Contenders. Ну, один из тех моментов, которые не чувствуешь, когда волнуешься, а потом вспоминаешь. Я была напугана, у меня кружилась голова и я почти ничего не говорила. Но теперь момент прошел, можно оглянуться назад и подумать: «Вау, я сидела и пила с The Contenders». Мне не нужно было много разговаривать, потому что Риз болтал за нас четверых.

– Итак, куда вы едете дальше? – спросил он. – О, Брайтон? Это славное место, не так ли? Я играл там несколько раз. Очень классно.

Талант Риза к заведению новых друзей и их очаровыванию был просто невероятен. Концерты, которые он давал в Брайтоне, были ничтожны по сравнению с их выступлениями – задворки мелких пабов против огромных арен. Тем не менее то, как он говорил – с небрежным высокомерием? – заставляло всех согласно кивать, и они даже повторили за ним: «Славное место».

Я медленно осушила свой стакан, размышляя над тем, помогал мне алкоголь или вредил. Мой желудок стянуло новыми узлами. Горло горело непонятно от чего: то ли от виски, то ли от желчи.

Ханна была необычно тихой, сидя рядом со мной и молча потягивая свой напиток. И Джек, самый большой поклонник The Contenders, тоже умолк. Он просто стоял рядом с Ризом с открытым ртом.

Майк опрокинул остатки виски, оглянулся и заметил, что у меня дрожат руки.

– Ты боишься? – спросил он.

– Мне страшно, – призналась я. – Очень постараюсь не испортить вам все, но…

– Да ничего ты не испортишь! Мы слышали твое демо. Так что это нам надо волноваться, как бы не облажаться после тебя.

Услышав это, Риз придвинулся ближе и обнял меня за плечи, целуя в макушку.

– Амели всегда так боится сцены, – объявил он всем. – Я пытаюсь убедить ее, что она потрясающая, но пока не выходит.

– Но страх сцены – это хорошо, – сказал Майк, наполняя свой бокал. – Адреналин заставляет нас работать лучше. В тот день, когда я перестану нервничать перед концертом, мне действительно будет о чем волноваться.

Я не уверена, но мне показалось, что рука Риза сжала мое плечо слишком сильно.

– Да, конечно, – согласился он, откидываясь назад и слегка выпячивая грудь. – Я тоже всегда ей так говорю.

Все разговоры о боязни сцены заставили меня задрожать еще сильнее. Из-за двери высунулась голова помощника:

– Ты готова? Я зайду за тобой через десять минут. Там собралась хорошая толпа для такого раннего концерта. Видимо, друзья пришли поддержать тебя.

– Боже.

Я выскользнула из-под руки Риза, извинилась и бросилась в туалет. Меня вырвало виски – третья рвота за день. Закончив, я уставилась в мутные глубины унитаза, хватаясь за ободок в паническом страхе, что эта тошнота не пройдет до начала выступления. Вцепившись в фаянс, я почувствовала слабую, но острую боль. И неожиданно вспомнила об Алфи. Он всегда был так хорош в обращении со мной и моими нервами – убирал волосы с моего влажного лба, одалживал куртку, если меня трясло. Риз даже не проверил, что со мной, с тех пор как я выбежала из гримерки. Я слышала его голос через стену, когда он рассказывал про свои песни Майку.

Раздался тихий стук, и мое сердце воспарило в надежде, что это все-таки он.

– Да? – крикнула я, все еще обнимая унитаз.

– Это Ханна. Ты там в порядке?

Меня охватило разочарование.

– Вроде да.

– Можно войти?

Спотыкаясь, я встала, повертела ручку и распахнул дверь.

– О боже, – сказала она, увидев меня. – Давай добавим немного красной помады на это лицо, чтобы немного взбодрить его.

– Неужели я так плохо выгляжу? – Я повернулась к зеркалу над раковиной. – О… ладно.

Ханна засмеялась и порылась в своей сумке.

– Твое сочетание таланта, амбиций и парализующего страха сцены довольно забавно. В некотором роде. – Она сняла колпачок с губной помады, решительно притянула мое лицо к своему и велела мне раскрыть рот. – Ты ведешь себя так, словно тебя собираются публично повесить.

– А разве нет? – спросила я полушутя, и Ханна закатила глаза.

– Нет. Я слышала тебя на шоу талантов. Ты всех поразишь. – Она отодвинулась и окинула взглядом проделанную работу. – И, как сказал Майк, нервы – это нормально. Они помогают выступать. А теперь сделай такое лицо… Да, правильно: всех сразишь, как купидон.

В дверь туалета снова постучали. И опять это не Риз.

– Осталось пять минут! – прокричали мне.

– Она идет, – отозвалась Ханна. – Вуаля! Теперь губы отвлекают внимание от бледности лица. – Она положила помаду обратно в сумку.

Я повернулась, чтобы посмотреть на результат, и мои глаза выпучились. Я редко пользовалась косметикой, не говоря уже о ярко-красных помадах, и сейчас была совсем на себя непохожа. Сконцентрировалась на этих красных губах – они сделали мое лицо более живым. На самом деле, выглядело это… хорошо.

Ханна заметила, как я поворачиваюсь туда-сюда.

– И мы рады приветствовать Амели как нового члена нашего Клуба красной помады!

– Это так странно, – призналась я.

– Достаточно того, что это отвлекло тебя от паники на целую минуту.

Словно по сигналу, в дверь постучали в последний раз.

– Амели, ты начинаешь!

– Боже мой. Иисус Христос и Ганди, и Бог, и Моисей, и Иерусалим, и Ганеша, и святая иисусья тряпка!

Ханна расхохоталась.

– Это просто собрание богохульств.

– Ханна, я не могу.

– Ты можешь, ты все можешь. Давай вытащим тебя из этого туалета. – Она крепко обняла меня и хорошенько встряхнула.

Мы вышли в коридор и увидели, что звукооператор выглядит немного испуганным.

– Я боялся, что ты не выйдешь оттуда, – сказал он.

– Простите. Меня… рвало.

Он улыбнулся.

– Видел все это раньше, но ты нужна нам.

Ханна снова крепко обняла меня.

– Джек только что сообщил, что проскользнул в первый ряд. Я собираюсь встретиться с ним. Мы будем подбадривать тебя все время. Увидимся на другой стороне.

Я сжала ее в объятиях, оглядываясь через плечо в надежде увидеть Риза. Моего парня нигде не было. Гримерка ребят пустовала. Вероятно, они снова ушли на перекур.

– Идем, – сказал звукооператор, – публика ждет.

Ноги вели себя как-то странно, когда я, пошатываясь, подошла к краю сцены и взяла гитару. Старалась дышать ровно, убеждая себя, что никому нет дела до моих нервов, и использовала все свои стратегии преодоления страха: сжимала и разжимала кулаки, считала до десяти и обратно. Но это больше смахивало на использование детского водяного пистолета в борьбе с пожаром. Этот концерт был крупнее всех предыдущих. Ставки были выше.

Я представила голос Алфи в своей голове, воображая, что он может сказать.

– Значит, ставки высоки, Амми. Ну и что? С каких это пор ты стала разбираться в скачках? – Я улыбнулась, когда эти выдуманные слова временно развеяли часть моих тревог, пока не вспомнила, что он даже не знает об этом концерте. Я даже не сообщила Джессе. Не знаю почему. Наверное, была слишком поглощена своей новой жизнью.

– Амели!

Риз появился как по волшебству, как будто знал, что я думала о своем бывшем. Он сжал меня в объятиях.

– Как ты себя чувствуешь, малышка?

– Риз! Куда ты пропал?

Его дыхание пахло алкоголем, а футболка была липкой от пота. Но тогда мне нравился запах его пота. Я была до отвратительности одержима им.

– Искал тебя, – ответил Риз, хотя и знал, что я была в туалете. – Ты волнуешься?

– Да нет. Меня просто тошнило.

– Я заглянул за занавес. Там довольно много народу, Амели.

– Это мне сейчас мало помогает, Риз.

– Амели? – перебил его звукооператор. – Уже пора.

– О боже!

Риз сжал меня в еще одном объятии, и, помню, я немного разозлилась, что он не помог мне расслабиться.

Потом он небрежно поцеловал меня в губы и прошептал:

– У меня для тебя сюрприз.

Я моргнула, он исчез, и у меня не было времени обдумать, что он имел в виду. Звукооператор поставил гитару за меня, показал большой палец, а затем толкнул меня – реально толкнул! – на сцену.

Свет. Жара. Пот лился из каждой железы моего тела. Для начала я поставила себе цель просто дойти до микрофона и не рухнуть. Потом буду его поправлять какое-то время. Маленькие шаги, чтобы можно было переварить все это безумие. А потом уже можно взглянуть на зрительный зал.

Подняла голову.

Вот это да! Там было больше людей, чем я ожидала, и так много знакомых лиц из колледжа… Я была так напугана, что на мгновение решила развернуться и убежать. И все же взяла первый аккорд, и открыла рот, и… как всегда, все снова стало в порядке.

Я не собираюсь притворяться, что это было кинематографически блестяще, что все зрители были в слезах и требовали выхода на бис. Но я чувствовала, как мои песни доходят до собравшихся и нравятся им. Меня не освистали, что самое главное, и между песнями слышались аплодисменты. Я начала улыбаться и расслабляться; почувствовала, как энергия аудитории наполняет душу. Счастье расцвело где-то в животе, и я подумала, что такое случается только в действительно яркие моменты.

И вот я уже допела последнюю песню. Раздались громкие аплодисменты, и я разглядела в темноте лица своих родителей: мама буквально плакала. Облегчение и радость прорвались сквозь меня, и я все улыбалась и улыбалась толпе. Сбросила с себя гитару под новые аплодисменты.

– Надеюсь, вам понравятся остальные выступления сегодня!

А затем…

…Я услышала реакцию публики еще до того, как увидела его.

Риз.

Раздался вздох, и я не поняла, почему все были удивлены.

– Амели?

Я повернулась на его голос, и там – выходя на сцену, держа в руках собственную гитару, – был мой парень.

– Риз?

Он наклонился и поцеловал меня, наши гитары ударились одна о другую.

– Сюрприз, – прошептал он, шевеля бровями. Из ниоткуда появился стул, и он кивнул мне, чтобы я села на него.

– В чем дело? – спросила я, изо всех сил пытаясь понять смысл происходящего.

– Просто сядь.

Зрители, почувствовав дуновение романтики, начали хлопать и аплодировать. И я обнаружила, что, когда ты на сцене и твой новый парень говорит тебе сесть перед сотнями людей, то сопротивляться бесполезно. Поэтому села.

Риз поднял микрофон во весь рост, затем обернулся, подмигнул мне, приподнял шляпу и повернулся обратно к зрителям.

– Простите, что перебиваю, народ, – сказал он как человек, который никогда в жизни не испытывал страха сцены. – The Contenders сейчас придут. Но сначала как насчет еще одного раунда аплодисментов для моей талантливой девушки?

Жар пронзил каждую часть моего тела. Аплодисменты, которыми он командовал, были немного тусклыми, но он, казалось, не замечал этого. Я обхватила себя руками, не желая оставаться в центре внимания. Радость от концерта переходила в замешательство.

Что он делает? Что происходит?

– В любом случае вы, наверное, удивляетесь незваному гостю, но я хотел кое-что сказать и подумал, это – самое подходящее место. Амели?

Риз снова повернулся ко мне и, – о, как он улыбнулся… Все было прощено. Я уставилась на него и улыбнулась в ответ.

– Я люблю тебя, Амели, – произнес он в зале, полном людей.

Есть так много клише, которые я могла бы использовать для описания этого момента. Как все стало нечетким или будто в замедленной съемке. Могу сказать только, что это был самый прекрасный момент в моей жизни. Или что я пошатнулась, или что мой желудок наполнился бабочками, или – что, вообще, у меня были ЧУВСТВА. Но на самом деле я ничего не помню, кроме слез.

Риз подошел, чтобы поцеловать меня, и толпе это понравилось. Он вытер слезы с моего лица, обхватил его ладонями и поцеловал, когда крики стали громче. Мой плач сделал момент еще более драматичным, давая зрителям именно то, чего они хотели. Давая Ризу то, чего он хотел. И это было шоу, где он был звездой. Лучший парень из всех парней. Мы нежно поцеловались, и мои слезы растаяли на его лице. Потом мы обнялись и крепко прижались друг к другу, буквально дрожа в объятиях.

– Я действительно люблю тебя, Амели, – сказал он снова, на этот раз только мне на ухо.

Гортанный всхлип прокладывал свой путь вверх по моему горлу.

– Я тоже тебя люблю.

Я любила, правда.

И до сих пор люблю.

Он привел меня для еще одного идеального поцелуя перед множеством наших не очень близких друзей, прижался своим лбом к моему, прошептал: «Я люблю тебя» снова, а затем вернулся к микрофону.

– Вы все это слышали? – спросил он у толпы. – Она сказала это в ответ!

Еще больше аплодисментов. Наверное, так могло случиться в кино. Кроме всех соплей, которые лились из меня. Люди не склонны распускать нюни в романтических сценах на экране.

– И, просто чтобы закончить это… Амели, я написал песню. Для тебя.

Ты ударил по своей акустической гитаре и начал петь.

Все началось с девушки,

с ней же все закончилось,

Ты будешь счастливым финалом

в моей песне…

Он пел очень хорошо, ну, или мне все именно так запомнилось. Да и вряд ли та, для которой написана песня, может возникать с комментариями вроде «Эй, Риз, ты тут не попал в ноту, надо было брать выше!». Я плакала от радости всю песню и могу с уверенностью сказать, что это самая романтичная вещь, которая когда-либо случалась со мной. В тот момент я действительно искренне верила, что он – тот самый. Поверила его песне. Поверила его «я люблю тебя». Верила, что буду его единственной.

Все вежливо захлопали, когда Риз закончил, и он опять подбежал ко мне. Несмотря на то что я была на седьмом небе от счастья и любви к нему, быстро оборвала наш поцелуй, вспомнив о родителях в зале.

Звукооператор включил фоновую музыку. Ошеломленные, мы подняли глаза и увидели, что большая часть публики рассеялась. Люди толпились вокруг, стояли в очереди к бару, выходили подышать воздухом перед началом большого концерта. Только несколько преданных фанатов остались впереди.

«Я люблю тебя» взорвало бомбу страсти между нами, и мы снова поцеловались, как только оказались за кулисами. Риз прижал меня к стене. Мне хотелось слиться с ним кожей, прижаться, пока не отпечатаюсь в нем.

– О, вот теперь ты целуешь меня как следует, – заметил он. – В отличие от твоих прежних робких поцелуйчиков.

В конце концов нас прервал крик Майка: «Снимите себе комнату!» Мы отстранились и увидели, как он улыбается.

– Чувак, ты это провернул, – сказал он Ризу, торжественно давая ему пять.

– Майк позволил мне прорваться на сцену, – объяснил Риз.

Тот ударил себя кулаком в грудь.

– Что тут скажешь? Я романтик. Так что… – Он повернулся ко мне. – Ты любишь его?

Я кивнула, чувствуя, что слезы снова грозят пролиться.

– Ну, это просто прекрасно. Держитесь за это, ребята. Никогда не принимайте любовь как должное. Кстати, отличное было выступление, – добавил он, хлопая и меня по ладони.

Я была не просто на седьмом небе, когда мы возвращались в мою гримерную. Это были десятые, сотые, миллионные небеса… небесный пентхаус! У моего облака был вид на весь город и еще тропический душ в ванной комнате.

Мы отступили к двери, целуясь так, словно это было запрещено законом. От восторга у меня закружилась голова. Приходилось все время отстраняться от него, чтобы запрокинуть голову от смеха.

– Что тут смешного? – все спрашивал Риз.

– Ничего. Я просто люблю тебя.

– И я люблю тебя.

– Нет, я действительно люблю тебя.

Его улыбка. Боже, эта усмешка…

– И я действительно люблю тебя.

– Это странно. Мы едва знаем друг друга, – сказала я.

– Когда приходит любовь, все остальное становится неважным.

Мы повторяли это друг другу снова и снова. Слезы опять выступили у меня на глазах, и Риз расхохотался.

– Неужели моя песня была так плоха? – спросил он, и я тоже рассмеялась. – Серьезно? – настаивал он. – Тебе понравилась композиция аккордов? Я думаю, что второй стих нуждается в доработке, но у меня не было времени, чтобы улучшить его. Сама идея появилась у меня только вчера.

Между поцелуями он рассказал мне все о том, как он это сделал и как Роб снял это для YouTube.

– О боже, пожалуйста, не дай ему загрузить это видео, – простонала я. – Я же умру от смущения. – А еще меня охватила паника, что Алфи это увидит.

Его лицо посуровело, хотя это было едва заметно.

– Ты стесняешься меня?

– Что? Нет! – с силой помотала я головой. – Знаешь же, просто стесняюсь. Разве это не может остаться только нашим моментом?

– Ты не стесняешься. Мы только что пели в зале, полном людей.

– Да, но это почти убило меня.

Раздался стук в дверь, прервавший то, что казалось началом ссоры. Наш первый спор. Мне вдруг стало плохо, словно вернулся страх сцены.

Не расстраивай его. Почему ты его расстроила? Не испорти такую чудесную ночь. Да что с тобой такое?

– Да? – отозвалась я.

В дверях послышался йоркширский акцент отца:

– Это твои гордые родители! Мы здесь, чтобы, несомненно, прервать ваши обжимания. – Он даже не стал дожидаться, пока я скажу: «Войдите», а просто вошел вместе с мамой, сжимая в руках букет желтых роз.

– Мама! Папа! – Я подбежала, и они заключили меня в объятия.

– Я так горжусь тобой, малышка. Так горжусь! Я все время говорил всем, что ты моя дочь. Некоторые из них учатся с тобой в колледже.

Я разорвала объятия и прикрыла рукой лицо.

– О боже, это меня совсем не смущает! Абсолютно нет, ага.

Мама скрестила руки на груди и улыбнулась.

– Эй, я вынашивала тебя девять месяцев, а потом вытолкнула из своего тела. Было больно. Поэтому мне позволено смущать тебя когда угодно.

Папа заметил Риза за моей спиной.

– А ты, должно быть, Риз, – сказал он, проходя мимо меня, чтобы поздороваться. Он вел себя нормально, учитывая, что я только вчера вечером раскрыла существование своего парня, быстро сказав: «Итак, у меня здесь новый парень по имени Риз. Он очень милый, играет в группе, и я очень счастлива и не хочу говорить об этом».

Риз снял шляпу, как в старые добрые времена. На секунду мне показалось, что он собирается поклониться.

– Приятно познакомиться. – Он протянул руку для рукопожатия.

– И мне. Это был, хм, интересный кульбит, что ты устроил.

Папа сказал это достаточно нейтрально, но у меня скрутило живот. По тону я сразу поняла, что он не одобряет произошедшее на сцене. Широкие жесты и простые йоркширцы были несовместимы.

– Что я могу сказать? Я большой поклонник вашей дочери, – ответил Риз.

– Она очень хорошо выступила, не так ли?

– О да, так и есть. Шикарно. Она была великолепна.

* * *

И знаешь что? Иногда я гадаю: упомянул бы ты, как хорошо я играю или пою, если бы папа ничего не сказал?

* * *

Маму Риз очаровывал как мог.

– Приятно познакомиться… Вы, должно быть, так гордитесь… Я знаю, как Амели обожает вас обоих… Разве она не молодец?…Значит, вы выросли здесь, да? Где?.. О, моя тетя живет неподалеку… Там висят эти странные часы, не так ли?.. Да, те самые… Такой очаровательный район!

«Я люблю тебя, – подумала я, глядя, как он говорит с мамой. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! И ты любишь меня».

Раздался еще один стук в дверь, и на пороге появились Ханна и Джек.

– ТЫ БЫЛА ТАК ХОРОША! – закричала она, подбегая и бросаясь на меня, а Джек просто кивнул.

– Да, отличное выступление, Амели, – добавил он.

– Даже нельзя было догадаться, что ты нервничаешь! – объявила Ханна. – Я рассказала Джеку о твоих передрягах, и он не мог в это поверить, потому что ты вела себя так уверенно…

– Ты заставляешь меня краснеть! – Я притянула ее к себе, чтобы еще раз обнять. – Но все равно спасибо. И спасибо, что поработала моим психоаналитиком.

– Рада помочь.

Я поманила к себе родителей.

– Мам, пап, это мои друзья по колледжу, Ханна и Джек. – Все они представились друг другу по очереди.

Ханна, как оказалось, была одним из тех людей, которые мгновенно меняются, разговаривая со взрослыми. Даже голос был другой:

– Приятно познакомиться. Разве Амели не потрясающе выступила сегодня? О да, мы в одной группе. Да, я изучаю драматургию…

Они вчетвером начали болтать, оставив нас с Ризом наедине. Он заключил меня в медвежьи объятия.

– Итак, ты познакомился с моими родителями, – сказала я, поглаживая его щеку пальцем.

– Они прекрасны. Хотя у твоего отца самый северный акцент из всех, что я когда-либо слышал. Думал, твой заметный… но не в сравнении с его.

Я хихикнула и притворно стукнула его, как раз когда громкие звуки вступительного аккорда Майка пронеслись за кулисами. Приветственные крики прокатились по воздуху подобно волне. The Contenders начали свой концерт.

– Пойдем посмотрим шоу. Роб и другие заняли нам место у сцены.

Папа уже смешно зажал уши руками, жалуясь на «этот шум», а мама скривилась так, будто съела лимон.

– Я думаю, что старикам пора покинуть здание. – Она подошла и поцеловала меня в щеку. – Еще раз поздравляю, дорогая. Мы так гордимся тобой! И было приятно познакомиться, Риз.

Он приподнял шляпу.

– Мне тоже.

Она поджала губы всего на мгновение. Может быть, мне показалось, или они были настоящими поклонниками Алфи и все еще пытались переварить эту новую сюжетную линию. Я обняла их обоих на прощание и после их ухода мы вчетвером остались неловко топтаться на месте.

– Ну что же, – сказал Риз, – может, пойдем смотреть концерт?

Он потянул меня за собой, и мы все пошли по лабиринту коридоров обратно к сцене. Протиснулись мимо барьеров и заметили Роба и остальных. Музыка громко трещала, мои барабанные перепонки гудели. Несколько человек узнали меня и подошли поздравить.

– ЭТО БЫЛО ТАК РОМАНТИЧНО! – прокричала мне на ухо одна девушка из колледжа. – ТЕБЕ ТАК ПОВЕЗЛО!

Я кивнула, потому что в тот момент была самой счастливой девушкой в этом чертовом мире. Риз протянул мне фляжку с чем-то крепким и обжигающим, и я, ухмыльнувшись, отпила больше, чем следовало. Он тоже сделал глоток, не сводя с меня глаз. Потом вытер рот и целовал меня, целовал до тех пор, пока не прошло по меньшей мере две песни и Роб не швырнул в нас пустой пластиковый стаканчик. Мы оторвались друг от друга, и он встал позади меня, по-собственнически обвив руки вокруг моей талии. Иногда он просто целовал меня в макушку, и это превращало мои внутренности в какую-то жижу. Я не могла сосредоточиться ни на мелодии, ни на ритме, ни на людях, которые говорили, как им понравилось мое выступление. Не могла думать ни о чем, кроме того, что люблю Риза, а он любит меня; каким-то образом на этом вращающемся шаре, набитом одинокими людьми, нам удалось найти друг друга, и теперь все обрело смысл.

Я продолжала прикладываться к фляжке. От алкоголя и любви весь мир стал теплым и пушистым, мое лицо пылало красным, и я не могла перестать улыбаться. Помню, подумала: «Ничто не может этого испортить». Что на самом деле глупо, ведь в тот момент, когда у вас появляется такая мысль, Вселенная тут же иронично интересуется: «Что, правда?»

– Умираю, как хочу в туалет! – прокричала Ханна мне в ухо, после того как группа отыграла около часа.

Ее слова заставили меня понять, что я нахожусь в таком же положении.

– Я тоже.

В истинной женской манере нам не нужно было обсуждать, пойдем ли мы в туалет вместе. Я отцепилась от Риза, пока Ханна нетерпеливо ждала, скрестив руки на груди. Потом мы пробрались сквозь толпу, извиняясь и моля, чтобы нас пропустили. Прохладный воздух ударил нам в лица, когда мы вышли в вестибюль, и музыка стихла до глухих ударов.

– Не особо хочу оставлять Джека одного наедине со всем этим, – сказала Ханна, когда мы шли по коридору. – Но меня сейчас разорвет.

– Да нормальные они парни.

– Хм.

Это был первый надрыв. Это «хм». Раздражение мурашками пробежало по коже. Мы вошли в пустую дамскую комнату, и я все еще могла слышать музыку, даже за шумом воды из кранов и унитазов. Когда я вышла из своей кабинки, Ханна подкрашивала губы перед зеркалом.

– Тебе нужно умыться, – сообщила она.

Моя рука поднялась к подбородку, а глаза уставились на отражение. Красная помада была размазана по всей нижней половине лица, словно у меня была чесотка.

– О боже, какое счастье, что там темно! – воскликнула я, прежде чем поняла кое-что еще и хлопнула себя по лбу. – Черт! Я так выглядела, когда мои родители были здесь?

Ханна рассмеялась и кивнула.

– Да! Я пыталась подать тебе сигнал, но ты была слишком занята, пялясь на Риза.

– Господи! Я сейчас умру.

– Все нормально. Просто вытри ее, и я снова тебя накрашу.

Я намочила сухое полотенце и принялась за работу, протирая лицо. Губную помаду было на удивление трудно стереть, и Ханна хихикала, пока я умывалась.

– Не уверена, что хочу пройти через это снова, – сказала я, когда она бросилась ко мне со своей помадой.

– Просто перестань так много целоваться, и все будет хорошо.

Она велела мне снова открыть рот и наклонилась вперед, подкрашивая губы. Когда я прикусила верхнюю, она отстранилась и наклонила голову.

– Ты в порядке? – тихо спросила она.

– Я? Да, с чего мне не быть в порядке?

– Из-за выходки Риза. Ты справляешься очень хорошо, но можешь поговорить со мной об этом, если хочешь. Я имею в виду… это был такой идиотизм.

Я замерла.

Время остановилось.

Что за?..

Приняв мое молчание за согласие, Ханна продолжила:

– Я знаю, что он тебя любит, но разве стоило влезать в твой звездный момент? И делать все это ради себя? Я была в ярости! Мне хотелось выбежать на сцену и стащить его оттуда. А ты так хорошо притворялась, что тебе все равно…

– Потому что мне было все равно, – перебила я. – Я люблю его. Это было прекрасно.

– Неужели? – Брови Ханны изумленно взметнулись под самую челку.

Легкое раздражение превратилось в гигантскую волну гнева. Как она смеет? Я выпятила нижнюю губу как упрямый ребенок.

– Да, так и есть.

Зависть. Она просто завидовала нам, Ризу и мне, и тому, что между нами было. Да, они с Джеком, казалось, увлечены друг другом, но я тоже была однажды в таких неспешных отношениях. Когда мы с Алфи были друзьями, все казалось спокойным и милым, но это ничто по сравнению с моими чувствами к Ризу. То была любовь для новичков. Любовь-разминка. Погружение пальца ноги в бассейн, в то время как Риз и я прыгнули с утеса в гигантское море любви.

И, конечно, Ханна не прекратила, хотя и должна была.

* * *

Я стою здесь под моросящим дождем, глядя на то место, где сказка стала явью, а новая дружба рухнула. Сжимаю кулаки, все еще злясь на Ханну за то, что она не приняла это. Все еще злюсь на нее за то, что…

…она была права.

Ханна была так права насчет тебя.

Все были правы насчет тебя. Кроме меня.

* * *

– Тебя это не беспокоит? – настаивала Ханна. – Ведь из всех моментов, чтобы признаться в любви, он выбрал тот, где может разрекламировать собственную музыку.

Я ничего не ответила. Слишком боялась того, что может вырваться из моего рта. Развернулась и ушла только с одной накрашенной губой.

– Амели? Амели! Да ладно тебе!

Она догнала меня как раз в тот момент, когда раздались громкие возгласы и аплодисменты, ознаменовавшие завершение песни.

– АМЕЛИ!

Я остановилась и приготовилась к извинениям, не уверенная, что готова их принять. Она подбежала ко мне с губной помадой в руке.

– Слушай, – выдохнула она, – я знаю, что мы не очень хорошо знаем друг друга, и действительно не хотела тебя расстраивать. Рада, что ты счастлива, но… я должна предупредить тебя насчет Риза. Не думаю, что у меня получилось сделать это как надо чуть раньше. Между вами все произошло так быстро, у меня просто не было возможности поговорить с тобой об этом, и я буду корить себя, если так и продолжу держать язык за зубами. Дело в том…

Я подняла руку вверх.

– Стоп. Не хочу этого слышать.

– Ты не хочешь меня слушать?

Я покачала головой.

– Нет.

Почему она так стремилась все испортить? И тут меня осенило… Ханне, должно быть, нравится Риз! Все казалось логичным. Вот почему она так ужасно относилась к нему, вот почему не одобряла наши отношения. И почему не решалась начать встречаться с Джеком.

– Мне известно, что ты в него влюблена, – сказала я.

* * *

Тогда это не звучало как безумие. А сейчас, стоя на этой парковке, я не могу без стыда вспоминать этот кретинизм.

* * *

Удивление Ханны превратило ее рот в гигантскую букву О.

– Ты что, издеваешься?

– А зачем еще тебе пытаться все саботировать?

– Саботаж? Что за бред? Я пытаюсь быть хорошей подругой!

– Хорошая подруга сейчас радовалась бы за меня.

– БИС, БИС! – слышались вопли толпы за дверями.

Ханна рассмеялась и начала аплодировать.

– Ладно, ладно. Ну что ж, поздравляю! Молодец, что тебя обошел твой ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ парень в самый важный вечер ТВОЕЙ музыкальной карьеры. Я очень рада, что ты влюблена в такого эгоистичного придурка!

– Ханна.

Я просто произнесла ее имя, не зная, что к этому добавить.

Она посмотрела на меня с жалостью и слегка покачала головой.

– Слушай, я не могу притворяться, что он мне нравится. На самом деле терпеть его не могу. Ты классная, Амели. Я не очень хорошо тебя знаю, но ты можешь встречаться с кем-нибудь в разы лучше.

– Пожалуйста, перестань, – взмолилась я.

– Ладно. Пойду спасу Джека.

Она толкнула массивные двери как раз в тот момент, когда еще больше аплодисментов возвестило о возвращении группы. Я стояла, ошеломленная, в течение нескольких секунд, мозг и тело пытались осмыслить все, что только что произошло. И вот какие эмоции это вызвало:

Злость – что она испортила мою прекрасную ночь.

Смятение – все это пришло из ниоткуда.

Печаль – ведь я понятия не имела, как теперь будет развиваться наша дружба.

И… неуверенность – что, если она права?

Ханна немного «ущипнула» меня этими сомнениями, отчего стало неприятно и сильно захотелось почесаться.

* * *

Но я не расчесывала этот щипок. По причинам, которые все еще пытаюсь понять здесь, на этой парковке. Закрываю глаза и заталкиваю сомнения подальше. Потому что любовь всей моей жизни была по ту сторону этих дверей, и он только что сделал мою жизнь похожей на кино. А в таком фильме невозможно не верить в любовь.

* * *

Я вздохнула, молча оплакивая нашу дружбу. Единственную, которую мне удалось завести здесь. После того дня мы не ходили вместе на английский. Ханна никогда не была жестокой ко мне впоследствии. Просто отстранилась. Больше никаких приглашений в «Бо Джанглс» или болтовни о курсовой работе. Только натянутые улыбки, когда мы натыкались друг на друга.

– Она просто ревнует, – сказал Риз в тот вечер, когда пытался заставить меня заняться сексом в гримерке.

– И я так подумала… Нет, Риз, перестань. Кто угодно может войти!

Но из-за того, что я была так влюблена и так уверена, что мы – две половинки души, которые нашли друг друга, ответила на его поцелуи.

– Не обращай на нее внимания, – прошептал Риз. – Она всегда была злобной сукой. Я пытался предупредить тебя о ней, но ты не слушала. Тебе лучше без нее, малышка. Наши друзья радовались бы, что мы так счастливы.

Он захлопнул дверь и попробовал еще раз.

– Давай займемся любовью. Мы можем назвать это так после сегодняшнего вечера.

Я растворилась в его прикосновениях и позволила этому случиться, потому что Риз любил меня.

* * *

Ты любил меня.

Ты любил меня, ты любил меня, ты любил меня.

Слова, за которые я цеплялась как за кислородную маску во время последующих событий.

6. Рядом с твоим домом

Ура мне. Мама и папа хотят еще раз поговорить о том, как они волнуются.

– Звонили из колледжа, – мамины пальцы сжимают ручку кофейной чашки, – говорят, твоя посещаемость упала ниже восьмидесяти процентов.

Я просто смотрю на них, потому что не знаю, что сказать.

Но папа с радостью заполняет тишину.

– Это на тебя не похоже, Амели. Ты каждый день уходишь в колледж. Вот только куда, черт возьми, ты попадаешь вместо него?

Я пожимаю плечами.

– Недалеко.

Они обмениваются взглядами, и мне в голову приходит мысль, что, может быть, я уже не в том возрасте, чтобы изображать угрюмого подростка. Но не уверена, что делать дальше. У меня никогда раньше не было проблем. Мы всегда вроде как ладили. Я даже толком не дала им понять, как мне больно переезжать сюда.

В любом случае нет на все это времени, потому что сегодня воскресенье и у меня есть планы. Планирую выйти из дома и болтаться вокруг как ищейка. В эти выходные ты уезжаешь в Лондон на концерт. Знаю это, потому что Роб болтал с Дарлой на занятиях – в один из дней, когда я потрудилась прийти в колледж на этой неделе и бесстыдно подслушивала. Концерт в Кэмдене. Вы все остановились в общежитии вашего друга Гарри. Она тоже поедет, конечно.

Но мой план, похоже, вот-вот рухнет.

– Они хотят, чтобы мы пришли на встречу с твоими учителями, – мама качает головой, – Амели, что происходит?

Я смотрю на них поверх пара от моего кофе.

– Я не знаю, что происходит, – честно признаюсь я. – Просто у меня сейчас проблемы.

– Это из-за того мальчика, да? Это все тот глупый мальчишка!

– Не называй его так!

– Я воспитывала тебя по-другому, Амели. Растила тебя не для того, чтобы ты испортила свою жизнь из-за какого-то идиота, который носит дурацкую шляпу, – говорит мама.

– ПЕРЕСТАНЬ НАЗЫВАТЬ ЕГО ИДИОТОМ!

Я встаю, пролив кофе и чуть не опрокинув стул.

Снова плачу. Поворачиваюсь и бегу в свою комнату, хлопнув дверью так сильно, что наша фотография в рамке падает на комод. Снова рыдания. Снова рев. Больше нет слов, которые описывают плач. Но впервые за долгое время это не тот плач, когда я хочу, чтобы меня оставили в покое. Как бы делаю преднамеренное сильное завывание и надеюсь, что кто-то спросит меня, все ли в порядке. Начинаю хотеть поговорить об этом. Потому что пыталась разобраться сама, и это ни к чему не привело.

Раздается тихий стук дверь.

– Амели? Можно войти?

Жду несколько секунд, прежде чем сказать «да», хотя рада, что папа пришел.

Поворачиваюсь к нему, устало улыбаясь – мое лицо, естественно, красное и в пятнах. Оно так выглядит уже целую вечность.

– Прости, – говорю я, – не хотела, чтобы вы волновались.

Он закрывает за собой дверь и садится на край моей кровати.

– Знаю, малышка.

Поворачиваюсь, прихватив с собой одеяло, и закручиваюсь в него, как буррито. Папа похлопывает по месту рядом с ним, я подползаю ближе и кладу голову ему на плечо. Он вздыхает.

– Я постараюсь чаще ходить в колледж. Мне просто очень тяжело, вот и все.

Папа неловко гладит меня по спине.

– Знаю, что тебе было трудно сюда приехать, – начинает он.

Собираюсь успокоить его, но он не позволяет.

– Дай мне закончить. Ты была великолепна, Амели. Такая зрелая, такая самоотверженная. Наверное, это было так больно – оставить всю свою жизнь позади. Я ненавижу себя за то, что не смог найти работу ближе к дому и подвел вас всех.

– У тебя есть…

– И снова позволь мне закончить. Я пытаюсь сказать, что у тебя достаточно проблем и без того. Начать новую жизнь здесь, завести новых друзей, пойти в новый колледж. У тебя все шло так хорошо, что я вздохнул с облегчением. Но вот оно, разбитое сердце. Имея дело с этим в довершение всего остального…

Я не уверена, говорит он об Алфи, или о тебе, или о вас обоих.

– Знаю, что в твоем возрасте разбитое сердце воспринимается острее, чем в нашем, – продолжает он. – Твоя мама и я, вероятно, отчасти виноваты в этом. Мы просто думали, что этот Риз был временным помутнением рассудка, что ты покрутишь с ним неделю или две. Но потом я вспомнил, как расстался со своей первой девушкой. – Папа поворачивается и улыбается мне. – Джейн. Боже, я был одержим ею! Потратил все скопленные деньги, чтобы купить ей кольцо Элизабет Дьюк.

Я морщу нос.

– Неудивительно, что вы расстались.

Мы смеемся. Странно думать о том, что у моих родителей были отношения кроме как друг с другом, хотя, конечно, их не могло не быть.

– В любом случае, когда она бросила меня ради Джейми Сандерса, мне действительно показалось, что мир рухнул.

Папа чешет шею, улыбаясь, когда вспоминает о боли, – и это, наверное, должно успокаивать. Показывает, что с течением времени вы можете вспоминать боль с юмором, потому что теперь исцелились.

– Я просто с ума сходил. Помню, как твои бабушка и дедушка говорили мне, что это была щенячья любовь, что я переживу это. А еще помню, как это было ужасно для меня. – Папа снова гладит меня и не смотрит в глаза, как будто стесняясь своей открытости. – Но я не хочу быть похожим на своих родителей в этой ситуации. Понимаю, что ты очень расстроена из-за того мальчика, Риза, и знаю, что твоя боль реальна. Но ты не можешь позволить этому разрушить всю твою жизнь, Амели. Колледж – это важно. Образование – это будущее. Тогда как боль останется в прошлом.

Я сглатываю и прокручиваю его слова в голове.

– Дело в том, пап, – начинаю я, пытаясь выговориться, – что мне было очень грустно, когда все закончилось с Алфи. Знаю, что сама сошлась с Ризом, и, возможно, казалось, что меня это не беспокоит, но мое сердце было разбито. Я знаю, каково это. Даже если и не показывала… – Я останавливаюсь и наклоняюсь, чтобы вытереть сопли одеялом. – Но с Ризом… не знаю. – Не доверяю своему разуму, поэтому закрываю глаза и позволяю интуиции говорить за меня. – Я начинаю думать, что происходившее между нами не было нормальным. Как… не знаю… но это больше, чем разбитое сердце, папа. Я чувствую, что все во мне сломано.

Папина рука ложится мне на спину. Чувствую, как его переполняет гнев.

Успокоившись, он задает вопрос:

– В колледже сказали, что твоя учительница музыки, миссис Кларк, разговаривала с тобой?

Киваю, удивленная, что она рассказала об этом всем. Хотя, возможно у нее не было выбора.

– Она считает, что мне следует обратиться к психологу.

Жду, что папа фыркнет и скажет что-нибудь вроде: «Зачем тебе идти к психологу? Ты ведь не сумасшедшая, нет?» Ведь он ЙОРКШИРЕЦ. Нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить, выпив чашку чая и притворившись, что ее не существует.

Но он этого не делает. Просто молчит, вздыхает, а затем мягко говорит:

– Может быть, тебе стоит подумать об этом. Если не хочешь идти к вашему психологу, то мы можем записать тебя к другому где-нибудь в городе. У нас есть деньги.

– Правда?

– Если ты этого хочешь, то я наскребу.

Раздается стук в дверь, и на пороге появляется взволнованная мама.

– Вы тут в порядке?

Папа похлопывает ладонью по кровати рядом с нами:

– Заходи. Амели сказала, что готова дать шанс психологу.

Мама проводит языком по нижней губе, и я вижу, что она не в восторге от этой идеи. Хотя, думаю, если вы хотите говорить о репрессиях, то зажиточные южане еще более жесткие, чем грубые северяне. Но она молчит.

– Заместитель директора считает идею с психологом хорошей. Может быть, вы поднимете этот вопрос при встрече? – предлагает она. – По крайней мере, в колледже увидят, что ты готова серьезно относиться к своему образованию. Ведь теперь ты будешь воспринимать его всерьез, не так ли, Амели? Или ты уже расхотела учиться в Манчестере?

Думаю о Манчестере, после того как они уехали за покупками. Я не вспоминала об этом, пока была с тобой. Так отчаянно хотела поступить туда, но этот план был так тесно связан с Алфи… Действительно ли мне все еще это нужно? Хочу ли вообще поступать в университет?

Я свободна и могу идти куда заблагорассудится, а хочется мне сейчас направиться к твоему дому. Чтобы продолжить это путешествие и преодолеть финишную черту. Но сначала ставлю чайник, завариваю чашку крепкого чая и потягиваю его, глядя на кухонную плитку.

После разговора с папой мне стало немного легче, и я задумываюсь: почему? Потому что прислушалась к своему внутреннему голосу? Оно велел омне говорить, и я заговорила. Нужно ли мне задавать ему больше вопросов? И следовать его советам?

Ставлю чашку на стол и прижимаю руку к животу.

– То, как я отношусь к Ризу, – это нормально? – спрашиваю вслух, как будто мой живот – это волшебный шар с предсказаниями.

Делаю паузу и понимаю, каково это: задать действительно важный вопрос вслух.

«Нет», – отвечает мой мудрый живот.

Слезы застилают глаза. Я всхлипываю и вытираю их, прежде чем они упадут.

– Мне нужно обратиться к психологу? – спрашиваю снова, баюкая свой живот, словно беременная.

Слышны только тиканье кухонных часов, ровный гул холодильника и мое нутро, которое извивается от поглаживаний, вздыхает с облегчением и говорит: «Да, Амели, надо. Да, ты действительно этого хочешь».

* * *

Я стою у твоего дома, Риз, и думаю о мужестве.

То ощущение в животе, когда что-то не так, но непонятно, что. Нам всегда говорят: у нас больше пяти чувств. Мы не просто обоняем, видим, пробуем на вкус, слышим и прикасаемся к вещам. Наши тела улавливают хитросплетения в телах других людей, в изменениях погоды – крошечные тонкие намеки из вселенной, запрограммированные на протяжении тысячелетий эволюции. Инстинкт подсказывает, что кто-то смотрит на тебя, когда ты стоишь спиной; он же говорит тебе, если что-то не так, даже когда все остальные пытаются убедить в обратном.

Стою в нескольких метрах от твоего дома, потому что не хочу, чтобы твоя мама меня видела. Скрываться – вот непривлекательное, но правильное слово для этого.

Именно здесь я тоже стала менее привлекательной для тебя. Именно здесь все и началось. Распутывание нитей – как ты меня видел, а потом как себя видела я. Стояла здесь, возле твоего дома, не так давно, и у меня тогда впервые защекотало в животе. Странное ощущение: подрагивание кишечника, делающего перерыв в проталкивании пищи, как бы говоря: «Тут что-то не чисто».

Хотя, конечно, ты сказал мне, что я придумываю.

Интересно, сколько раз в данную секунду девушкам говорят, что интуиция им врет? Что наши животы дают осечку, как своенравный фейерверк? Нет-нет, дорогая, все совсем не так. С чего ты это взяла? Клянусь, это не так. Ты слишком остро на все реагируешь. С ума сошла. Просто не уверена в себе. Ведешь себя как наивная дурочка. А потом, спустя дни, недели или даже годы, мы оглядываемся на все плохое, случившееся с нами из-за того, что мы игнорировали эти знаки, и говорим себе: «Жаль, что я не прислушалась к своему чутью».

Но чтобы прислушаться к нему, нужно иметь мужество.

Именно мужество заставит вас уйти от чего-то, просто потому что того требует странное ощущение в животе. Кто вообще-то так делает? Это безумие.

Или это мудрость? Было бы у меня так много точек на этой карте, если бы я прислушалась к своему нутру? Пролила бы я меньше слез?

Вот что, Риз. Я начинаю полагать, что некоторые мальчики заставляют девочек плакать, а потом ведут себя так, будто те сошли с ума. Начинаю думать, что девушки, которые плачут, делают это не без причины. Они плачут, потому что их внутренности, или инстинкт, или психические силы, или как бы вы это ни называли, кричит им: «ОПАСНОСТЬ, ОПАСНОСТЬ!» Но они слишком напуганы, чтобы прислушаться. Слишком боятся, что их чутье врет, а мальчик прав. Потому что мы доверяем мальчикам. Мы доверяем им, когда они говорят, что любят нас. Мы доверяем их инстинктам и мотивам, они ведь гораздо умнее нас, не так ли? Они логичны и разумны и не позволяют эмоциям брать верх. Кому ты доверишься? Спокойному парню, чей голос не дрожит, который может объяснить разумно и на примерах, почему все в порядке, или плачущей девушке, которая просто чувствует: что-то не так?

Чутье подсказывало мне, что здесь, на этой улице, что-то не так. Подсказывало, что надо плакать, и я делала это. Оно предупреждало, но ты сказал, что все в порядке, и я поверила тебе, а потом снова заплакала. Чутье подсказывало мне на прошлой неделе в два часа ночи, что нужно встать с постели, выйти на холод и начать вспоминать все места, где ты заставлял меня плакать. Я сделала, как мне было сказано.

Мое чутье подсказывало мне и на кухне, всего час назад – что я должна пойти к психологу. Я пойду. Чувствую себя лучше даже при мысли об этом.

Я больше не собираюсь игнорировать свое чутье, Риз.

Но тогда я так и сделала. Здесь. Через две недели после твоего бенефиса в The Cube.

Всего две недели – вот сколько времени потребовалось, чтобы распутаться. Я сидела с тобой и твоей группой, каждый день в столовой за обедом и каждую свободную минуту в музыкальных классах и притворялась, что мне плевать на то, как Ханна морщит нос всякий раз, когда видит тебя. Кроме нее, Джека и всей их компании, у меня не было друзей, с которыми я могла бы проводить время. Но я не возражала, потому что была с тобой, а любое мгновение без тебя казалось потраченным впустую.

Так что же здесь произошло?

* * *

Пятничный вечер всегда означал репетицию группы в гараже Риза. Это строение было его самой большой гордостью и радостью. На самом деле, если бы ему пришлось выбирать между своим пенисом и гаражом, думаю, он бы действительно задумался. Гараж был расположен на заднем дворе, внутри обшит коробками из-под яйц и залит пеной, чтобы можно было шуметь сколько душе угодно, не раздражая его пафосных соседей. Гараж Риза напоминал мой сарайчик для музыки, который остался на севере, но был больше. Мама Риза позволяла кому угодно болтаться там столько, сколько они хотели. Потому что она была согласна на все, чтобы сделать своего сыночка счастливым. С тех пор как мы встретились, я каждую пятницу сидела там в углу, пока группа репетировала. Он останавливался на перерыв, притягивал меня к себе и целовал, в то время как остальные не знали, куда смотреть.

Я приехала в тот вечер, как и в любой другой, рано, и у нас оставалось время, чтобы побыть вдвоем до приезда остальных.

– Здравствуйте, мисс Дэвис, – сказала я, когда она открыла входную дверь. – А где Риз?

Она улыбнулась своей натянутой улыбкой, которая давала мне понять, что я ей не нравлюсь, какой бы вежливой ни была.

– Он в гараже, – мягко ответила она, при этом показательно закрыв дверь перед моим носом.

Мое нутро пнуло меня. Я стояла на пороге, озадаченная и смущенная. Это было не обычной ситуацией. Нет, мисс Дэвис никогда не являлась моей поклонницей, но раньше не закрывала дверь перед моим носом, даже несмотря на то что ненавидела меня за кражу сына. Они с Ризом были очень близки. Она часто приходила на его концерты и, казалось, позволяла ему делать все, что тот хотел, покупала все и разрешала его друзьям приходить так поздно, как им хочется. Мисс Дэвис всегда была дружелюбна к группе, но немного холодна со мной, что было непривычно и неприятно, ведь для семьи Алфи я являлась огромной, важной частью. Риза обычно не было в гараже, когда я приезжала. Он чаще всего сидел в своей комнате, ведь там была кровать и мы очень ее любили.

Почему она закрыла дверь у меня перед носом? Конечно, к гаражу лучше всего идти через сад, а не через дом, разуваясь и обуваясь заново. Но любой нормальный человек сказал бы: «Тебе, наверное, легче обойти», чтобы смягчить впечатление. Однако я отмахнулась от этого. Тогда мне вообще не думалось о плохом, поэтому я обошла дом в темноте, миновав маленький декоративный пруд с фонтаном, каменной кормушкой для птиц и мраморной статуей. Постучала в дверь гаража, улыбаясь, потому что все еще чувствовала себя любимой и уверенной в себе.

– Милый? – громко позвала я. – Я дома.

Нет ответа.

Снова пожав плечами, я протиснулась внутрь и увидела, что Риз сидит без шляпы, с гитарой на коленях, уставившись в пол.

– Риз? – Я перешагнула через пустые банки из-под пива и коробки из-под еды, загромождавшие пол. – Разве ты не слышал, как я стучала?

Он поднял глаза, но не улыбнулся. Ни лицом, ни изнутри, как я привыкла.

– О, привет, Амели. – Риз произнес мое имя так, словно оно ему надоело. Не звал меня прыгнуть в его объятия, не покрывал мое лицо поцелуями, не говорил: «Я скучал по тебе».

Просто: «О. Привет. Амели».

Я склонила голову набок и совершила первую из двух ошибок.

Ошибка номер один: я не проигнорировала тот факт, что все это выглядело как-то стремно.

Видите ли, это оказался первый раз, когда я застала Риза в плохом настроении, поэтому еще не знала правил. Откуда мне было знать, что, когда он становился таким, следовало просто притвориться, что все в порядке, иначе только сделаю хуже? Тогда я была новичком.

Я подошла для поцелуя и наклонилась, но он просто холодно прижался своими губами к моим.

– Ты окей? – спросил он вполголоса, прежде чем снова уставиться на свою гитару.

– Я в порядке. А ты?

– Да, хорошо. – Он пощипал струны, а затем наиграл громкий аккорд D.

– М-м-м, ну ладно.

Тишина была как на кладбище. Новое, чуждое молчание, которого никогда не существовало между нами прежде. Я не могла с этим смириться. От шока у меня заболел живот. Что-то было не так, что-то точно было не так – все вдруг стало совсем иным. Чтобы заполнить это молчание абсолютной обреченности, я совершила свою вторую ошибку.

Ошибка номер два: я упомянула его мать.

– Твоя мама только что была немного странной, – рискнула я, не осознавая, что тем самым наступила на мину.

Он вскинул голову, наморщил лоб и скривил губы.

– Что ты имеешь в виду?

Я сразу поняла, что облажалась. Звездный час.

– О, ну… прямо сейчас. Я постучала в дверь. Думала, что ты будешь в своей комнате, потому что… сам знаешь. В любом случае она сказала, что ты здесь, но не пустила меня в дом и вынудила идти через сад. Это было немного странно, вот и все.

– А зачем ей впускать тебя в дом? Обойти быстрее.

– Да, знаю, – ответила я. – Просто это показалось мне немного странным.

– А я думаю, это ты ведешь себя как фрик.

Мой желудок подпрыгнул от ужаса, когда Риз перевел на меня взгляд, полный неприкрытого отвращения. Он больше ничего не сказал. Просто оставил меня вариться в котле, под которым я сама и развела огонь. Риз покачал головой и вернулся к своей гитаре, а я стояла как кукла, с открытым ртом и слезами на глазах. Он никогда раньше не ругался на меня. Ни разу. Я наблюдала за ним добрую минуту, ожидая возвращения к разговору, пока накатывали все эти новые эмоции. Но он продолжал полностью игнорировать меня. И скоро я буду очень хорошо знакома с этим.

Подходите, подходите! Дамы и господа, рада представить вам СУПЕРНЕРВОЗНОСТЬ-УБИЙЦУ! У вас когда-нибудь было такое чувство в животе, что вы в миллиметре от обрыва, хотя технически в полной безопасности? Это та самая нервозность, ребята. Ваша супер-пупер система взлетов и падений неисправна, потому что не может отличить гигантского кабана от друга, внезапно ставшего холодным и неприветливым с вами.

И в дополнение давайте поприветствуем еще одного специального гостя! Не могли бы вы сложить руки вместе для восклицания «ЧТО ЗА ФИГНЯ»? Именно это и есть наше чудесное СМЯТЕНИЕ! Вы когда-нибудь говорили с кем-то, чувствуя себя так, словно ковер из-под ног выдернули? Все выходит из-под контроля, у вас кружится голова, а вы понятия не имеете, как сюда попали? То самое чувство, когда ваш мозг как разворошенный улей, и невозможно понять, что, черт возьми, происходит, почему и как вообще это исправить?

И, наконец, последнее, но отнюдь не менее интересное – добро пожаловать в СТЫД! Вы ненавидите себя? Так и надо. Стыд здесь, чтобы показать вам все способы презирать себя. Он будет просачиваться в вашу душу и заставит чувствовать унижение просто за то, кем вы являетесь.

Я не знала, что делать. Мне казалось, это не Риз. Он никогда не был резким или жестоким и никогда не игнорировал меня. Это был не тот парень, которого я знала и любила. Я чувствовала себя ужасно, все эти выворачивающие наизнанку тревога, растерянность и стыд вливались в мою кровь и заставляли дрожать. Его пальцы царапали гитару, а глаза упорно не смотрели на меня.

Сделав два глубоких вдоха, я нашла в себе силы сесть на один из усилителей. Сложила руки на коленях и снова задумалась, что же, черт возьми, происходит. Но он по-прежнему не смотрел на меня. Я полезла в сумку и достала свою тетрадь, пролистывая ее, перечитывая слова, которые мы написали в тот обеденный перерыв, когда все сияло.

Там был ты,

А рядом – я.

Была неизбежна

Наша история.

Я не могла сосредоточиться, но заставила себя переворачивать страницы, отказываясь извиняться, когда явно не совершила ничего плохого. И хотя я чувствовала разбитость, внезапно проявился характер. По венам разлилось раздражение. У меня возникли мысли, которых никогда не было. Вроде: «Как ты смеешь? Да что с тобой такое? Ты ведешь себя отвратительно!»

Так что, несмотря на тошноту и дезориентацию, мой гнев позволил мне спокойно пролистать тетрадь, игнорируя его глупую и совершенно неуместную мелодию. Потому что тогда у меня еще хватало мужества. Мужества, чувства собственного достоинства и веры в то, что я воспринимаю все правильно.

Риз наигрывал аккорды.

Я перевернула страницу.

Он играл припев.

Я перечитала строчку и вычеркнула ее. Это было то, что написал Риз, и теперь казалось неуместным.

Он вздохнул.

Я сделала вид, что не расслышала.

И тут, наконец, он посмотрел на меня.

– Все в порядке? – раздался вопрос, как будто вообще ничего не произошло. Как будто это не он обозвал меня фриком и игнорировал целых пятнадцать минут.

Я бросила блокнот на колени и скрестила руки на груди.

– Конечно, не в порядке – ты ведешь себя как полный придурок!

Его лицо из холодного превратилось в виноватое, и, словно по щелчку выключателя, мой парень снова вернулся. Он подошел и опустился передо мной на колени.

– Черт, Амели, прости. О боже, ты действительно расстроена, да?

Я вытерла слезы.

– Конечно расстроена! Ты игнорировал меня с тех пор, как я пришла сюда, и был грубым!

– Я знаю. Извини. Серьезно, мне очень жаль.

Он обхватил руками мои щеки и притянул меня к себе для поцелуя. Я увернулась.

– Нет! Что с тобой происходит?

– Ничего.

Я смерила его недоверчивым взглядом.

– Риз, прекрати.

Он вздохнул.

– Ладно. Просто… у меня была музыка сегодня днем. И эта чертова сука миссис Кларк поставила мне двойку за песню.

Он покачал головой и крепче сжал мои руки – о, какое облегчение! Не передать словами, что я почувствовала, когда это объяснение сорвалось с его губ. Когда Риз снова стал самим собой. Мой разум проглотил эту наживку. Все кончилось. Что бы это ни было, все прошло. Вселенная снова обрела смысл.

– Что за фигня?

– Да знаю, она гадина! Сказала, слишком просто. Ты можешь в это поверить?

В глубине души я была согласна с миссис Кларк. Припев Риза звучал слишком рано и слишком тяжело, и вы могли бы предсказать развитие песни с первого предложения. Но ему я это, конечно, не сказала. К тому же настала моя очередь утешать его.

– Ой, Риз, это отстой. Извини. Неудивительно, что ты расстроен.

– Да блин, что эта шлюха вообще понимает? Преподавательница музыки! Если бы она действительно была хороша в музыке, играла бы ее, не так ли? А не учила этому кучу детей, которые на самом деле лучше нее.

Я вздрогнула от этих грубых слов, но позволила ему выплюнуть их, инстинктивно понимая, что сейчас не стоит спорить. Он устроился поудобнее и притянул меня к себе на колени. Я обняла его за талию.

– Чувствуешь себя лучше? – спросила я.

Он смотрел мне прямо в глаза.

– Намного лучше. Интересно, почему.

Мы целовались так, словно завтрашнего дня не будет и группа не заявится в любой момент.

– Я не хотел, чтобы все так вышло, – сказал он, положив голову мне на плечо. – Просто был подавлен. И не смог смириться с тем, что ты ведешь себя как стерва по отношению к моей маме.

– Что? Я не была…

– Все в порядке. Я прощаю тебя. А теперь… давай помиримся.

Его руки забрались мне под кардиган. Риз притянул меня к себе и настойчиво поцеловал, запихивая весь свой язык мне в рот, чтобы не было никакой возможности возразить.

Я разрывалась между нежеланием спустить на тормозах то, что он сказал, и чувством облегчения от того, что все снова казалось нормальным. Мое неглубокое дыхание стало прерывистым; его поцелуи стали еще тяжелее, с меня слетала одежда.

– Риз, – запротестовала я, хихикая, – твои друзья будут здесь с минуты на минуту.

Он лукаво улыбнулся и снова притянул меня к себе.

– И что?

…И я на самом деле не чувствовала себя комфортно. Они ведь действительно собирались приехать. А у меня как раз начались месячные, и было неудобно говорить ему об этом. Кроме того, я все еще не отошла от того, что произошло пару минут назад, и была не в настроении.

Но по какой-то непонятной причине слово «нет» не значилось среди вариантов моих ответов.

Так что мы занялись сексом в гараже.

Парни появились как раз в тот момент, когда я снова натягивала колготки.

– ВАУ, ДА ВЫ ОКРЕСТИЛИ ГАРАЖ! – крикнул Джонни, ворвавшись в дверь и обнаружив нас растрепанными.

Я покраснела от макушки до кончиков пальцев, когда Риз засмеялся и дал ему пять. Еще сильнее запахну`ла кардиган, чувствуя себя странно. Секс, который у нас только что случился, отличался от обычного. Дело было не только в том, что он произошел в гараже, но и в том, что Риз был другим. Все предыдущие разы это казалось удивительным, как будто два человека слились, занимаясь любовью. Но на этот раз он даже не взглянул на меня. И это было намного грубее. Особенно ближе к концу – мне казалось, что на моем месте мог быть кто угодно. Но после того как мы закончили, Риз посмотрел мне прямо в глаза и произнес:

– Боже, Амели, ты великолепна. Я тебя так люблю!

Это было настолько противоположно тому, как он вел себя до этого, что я решила, будто нафантазировала все произошедшее ранее.

«Он просто расстроен из-за своей композиции, – сказала я себе, – и поэтому так себя повел. Его надо поддержать. Вот что значит быть чьей-то девушкой».

– Ты готов зажечь? – спросил Роб, взяв в руки барабанные палочки. – Я думал об этом весь день и решил, что мы на самом деле должны дойти до Golden Gods.

Все засмеялись, и я попыталась присоединиться, хотя мой смех казался слишком пронзительным и не вписывался в царящую атмосферу.

– Я не был бы так уверен, учитывая, что у нас в составе мистер Двоечник, – добавил Марк, ткнув Риза в бок.

– О-о-о, сурово, – проревели двое других.

Я думала, что последует бурная реакция, но он только рассмеялся.

– Эй, придурки, – усмехнулся Риз, – может, вам напомнить, кто тащит на себе эту группу?

Новая порция оханий, мужественного хрюканья и мачо-монологов, включающих в себя оскорбления матерей друг друга, музыкальных способностей и размеров пенисов. Я удивлялась про себя, почему его друзья могут дразнить его за то, что он маменькин сынок, в то время как мне чуть не оторвали голову за малейшее упоминание о ней. Все это казалось странно опасным.

Пока Риз не поднял руку.

– Может, мы уже перестанем валять дурака и начнем играть? – спросил он со скукой в голосе.

Без возражений все расселись по местам и начали репетировать.

Я занималась тем же, чем и всегда, – сидела в углу и тихо работала над своими песнями. Проверила электронную почту на телефоне и улыбнулась, когда увидела письмо о концерте. Хозяин паба услышал, как я играю в The Cube, и хотел, чтобы я выступила в воскресном слоте. Я ухмыльнулась и набрала «да», а потом почувствовала тошноту, как только отправила письмо. Но сумела перенаправить нахлынувшие чувства на разработку нового плей-листа. Музыка пульсировала в моих барабанных перепонках, и я уютно устроилась в кресле-мешке.

Планирование списка песен для выступления – одна из моих любимых вещей. В этом должна быть настоящая сноровка, знание науки для создания правильной комбинации треков, чтобы соответствовать площадке и аудитории. Вам нужна лучшая песня на ранней стадии, чтобы привлечь их внимание и толпа расслабилась, увидев, что вы не играете фуфло. Но нельзя ставить все лучшие композиции вместе. Вы должны разместить пару легких песен в середине; должны знать, когда играть мажорные мелодии, а когда – медляки. Музыка Риза превратилась в белый шум, пока я гадала, что будет чувствовать воскресная толпа: похмелье, усталость, боязнь работы на следующий день? Мне следовало быть сдержаннее с ними… Может, начать сет с «Уходи»?

Я была так поглощена, что не заметила, как музыка остановилась примерно после четырех песен.

– Мы потеряли тебя, малышка? – Риз улыбался, стоя надо мной. Он погладил меня по голове, и я подняла глаза.

– О, вы уже закончили на сегодня?

Все рассмеялись.

– Нет, просто делаем небольшой перерыв. Посмотрите на нее, затерянную в своей маленькой вселенной, – сказал он, и в каждом его слове слышалось обожание. – Разве она не очаровательна?

Я улыбнулась ему и помахала рукой, извиняясь перед группой.

– Простите, застряла в своих мыслях. Но до того момента вы звучали потрясно.

– В чем ты заблудилась, малышка? Пытаешься написать песню о том, как я хорош в постели?

Остальные расхохотались.

– Риз!

Он потянулся ко мне.

– Да ладно тебе, Амели! Это же шутка.

Смех группы подтвердил, что они и впрямь нашли это забавным. Не имея другого выбора, кроме как пожать плечами, я положила блокнот обратно в сумку и встала. Он обнял меня за талию, притягивая к себе для поцелуя.

– Пошутил я, – прошептал он, как бы извиняясь.

– Ладно-ладно, понимаю, – прошептала я в ответ.

– Снимите комнату, ребята! – крикнул Роб.

Я мягко оттолкнула Риза, и он засмеялся мне в плечо, буквально источая нежность.

– Мне нравится, что ты присутствуешь на репетиции. Я пою только для тебя.

Я закатила глаза, хотя его слова доставляли мне удовольствие.

– Вы двое можете перестать быть такими мерзкими? – снова обратился к нам Роб, поднимая барабанные палочки. – Некоторые из нас одиноки в этом мире, а вы не делаете ничего, чтобы развеять нашу тоску.

Я хихикнула.

– О, Роб, твое время скоро придет.

Он не улыбнулся в ответ, просто уставился на свои ботинки. Роб был единственным девственником в группе. Я знала это, потому что они поднимали эту тему в каждом разговоре.

Чтобы доказать свою точку зрения, Риз вырвался и прыгнул ему на спину.

– Боишься, что умрешь девственником, да, приятель? – крикнул он, взъерошив другу волосы, в то время как тот пищал и пытался оттолкнуть его.

У Роба был тот вид, который делают все парни, когда испытывают неудобные и неподобающие эмоции, не вписывающиеся в мужские стереотипы.

– Это все потому что я играю на барабанах, – пожаловался он. – Барабанщикам всегда тяжелее всего.

– Это потому что ты не умеешь флиртовать, – вмешался Джонни, отсоединяя свою бас-гитару от усилителя. – Я видел, как ты разговариваешь с девушками. Однажды ты спрашивал барышню, как поживает ее мать.

Они все рассмеялись, когда Роб вспыхнул и запротестовал.

– Это была Джессика. У ее мамы рак! Я старался быть вежливым.

– Да? И как твоя вежливость помогает тебе избавиться от статуса девственника? – подколол Риз.

Я выпала из их стеба, плавно перешедшего во вторую половину репетиции. Все еще привыкала к тому, как Риз иногда отзывается о девушках. В эти моменты в нем было больше ребячества, чем обычно, и это оставляло кислый привкус во рту. Но мне не нравились негативные мысли о нем. Я снова подобрала свой блокнот и уже заканчивала сет-лист, когда Риз снова подпрыгнул ко мне после первой же песни, как щенок, которому разрешили играть.

– Итак, что же ты здесь такое секретное делаешь?

– Да, Амели, – поддакнул Марк, – надеюсь, это не наша курсовая по психологии?

Я провела по волосам Риза, пальцы забрались под поля его шляпы.

– Вообще-то, – ответила я, – это мой сет-лист. Мне только что заказали воскресный концерт.

Затем был момент, очень крошечный, когда глаза Риза вспыхнули – или, может быть, мне показалось.

Роб заговорил первым:

– Это так здорово, Амели! Боже, ты прям нарасхват.

Джонни дал мне пять.

– Да, это блестяще. Как думаешь, ты сможешь незаметно провести нас внутрь и стащить пару напитков?

Я пожала плечами и стала ждать реакции Риза. На секунду его лицо стало бесстрастным – глаза пусты, рот сжат в тонкую прямую линию. Затем он расплылся в улыбке, заставив меня усомниться в тех пяти секундах, когда казалось, что он ненавидит меня.

– Амели! Ты должна была сказать об этом сразу! Ого.

– Это всего лишь воскресное выступление. – По какой-то причине мне показалось жизненно важным притормозить его. – В смысле… это, скорее всего, будет ужасно. Я просто сяду и начну петь от души, пока все будут игнорировать меня, уткнувшись лицом в свои кружки и тарелки.

Риз почесал шею.

– Да, это не очень, когда все вокруг пьют и едят.

– И все же, – пропищал Роб, постукивая палочками, – концерт есть концерт. Это оплачивается?

Я молча кивнула.

– Блин. Круто! Мы фактически должны были заплатить за наше место в «Черепахе». А ты нас так обогнала.

Риз снял шляпу и сжал ее поля.

– Да, – сказал он, – но дешевле заказать певцов-песенников, чем целую группу. – Потом он пришел в себя и пожал плечами. – Но, конечно, Амели очень, очень талантлива.

Я обхватила его руками.

– Ты тоже талантлив.

Этот странный покровительственный тон иногда появлялся самопроизвольно. Риз, должно быть, тоже ненавидел его, потому что крепко сжал мои руки, а затем опустил их.

– Ну что, еще раз? – спросил он группу. – Роб, твоя партия была дерьмом в «Городе, которого нет». Давайте еще раз прогоним.

Всю оставшуюся репетицию я словно не существовала. Риз ни разу не взглянул на меня. Ну, он играл, понимаю… но это так отличалось от него нормального! Обычно он всегда оглядывался, когда пел (особенно романтические композиции), подмигивая, дабы подтвердить, что это обо мне, или говорил: «Извините, мне нужна Амели» – и целовал меня. Но весь оставшийся вечер он только и делал, что пел, пел, пел. Я чувствовала, что меня отчего-то наказывают, что каким-то образом снова расстроила его в этот вечер, в котором уже ничего не понимала.

Роб спросил:

– Чувак, мы можем взять пять минут на перекур?

Риз сказал: «Пока нет» – таким тоном, что никто не осмелился возразить.

Я осознала, что сижу на усилителе, оцепенев от напряжения. Может, излишне драматизирую? Наверное. Но я понятия не имела, что произошло, куда делся привычный Риз и почему все вдруг стало таким неправильным. Перебрала все, чем могла расстроить его, но так и не нащупала. Было очевидно: я совершила что-то плохое. Не стоило говорить про концерт? Он всегда так поддерживал мою музыку… вплоть до этого момента. Откуда мне было знать, что лучше промолчать?

В конце концов, после целого вечера, пока я сидела на усилителе и пыталась сдержать бушующий внутри ураган эмоций, Риз остановился.

– Молодцы, ребята! «Черепаха» и не догадывается, как мы зажигаем, – подвел итог он, сбрасывая ремень.

Спрыгнув со своего насеста, я обняла его, отчаянно пытаясь вернуть все как было.

– Вы звучали великолепно, как всегда, – улыбнулась я, хотя внутри вся сжалась и дрожала.

Он слабо обнял меня в ответ, а потом отстранился.

– Спасибо, Амми. Но тебе не обязательно было оставаться.

Это напоминало пощечину.

– Что?

Риз смотрел мимо меня на яичные коробки на стене.

– Ну, просто имею в виду, что, если у тебя есть другие дела, которые нужно сделать, это совершенно нормально. – А потом, как будто этого было мало, – что за чертовщина? – он добавил: – Нам не обязательно все делать вместе.

Я попыталась проглотить унижение, пока парни из группы стояли вокруг, притворяясь, что ничего не слышат. Это было больно по многим причинам. Во-первых, потому что раньше он всегда хотел, чтобы я проводила время с ними в гараже. Во-вторых, потому что прекрасно знал: у меня не было других дел после ссоры с Ханной. В-третьих, потому что я уже проторчала здесь весь вечер, сидя как сыч, прежде чем это услышать. В-четвертых, потому что мы занимались сексом, до того как Риз сообщил, что лучше бы я не приходила. Весьма удобно…

Черт. Черт. Так много чертей! Но даже тысячи их не смогли бы передать всю мою боль.

– Знаю, что нам не нужно все делать вместе, – выдавила я дрожащим голосом. – Но это ты пригласил меня.

Он улыбнулся, но не глазами, и потрепал меня по щеке.

– Потому что я хотел увидеть это милое личико, – сказал Риз писклявым детским голоском.

– Ладно… – ответила я, ожидая обычного продолжения: он говорил группе убираться, и мы шли к нему в комнату, чтобы поиграть в счастливых влюбленных и в конце концов уснуть. Джонни, Марк и Роб тоже, казалось, ждали обычных инструкций.

Однако Риз нарушил эту традицию. Он снял шляпу, взъерошил волосы, снова надел ее и отвернулся от меня.

– Кто хочет пива? – Он подошел к мини-холодильнику в углу, вытащил несколько банок и бросил их каждому члену группы.

Те ловко поймали их, стали открывать, наполнив комнату шипением, пока я стояла столбом, со слезами на глазах, ожидая не пойми чего.

– О боже, малышка, сегодня у нас что-то вроде мальчишника, сечешь? Это нормально, если ты хочешь свалить. Я все пойму.

– А, точно.

У меня не было другого выбора, кроме как притвориться, что это классная идея. Попрощаться со всеми, не расплакавшись, стоило мне последних сил. Я обняла ребят. Роб даже немного запротестовал.

– Эй, останься и побудь с нами, – предложил он. – Ты делаешь сам воздух здесь приятнее.

Но у меня осталась еще некоторая гордость, и я просто чувствовала, что Риз не хочет меня видеть.

– Очень устала, – произнесла я, жалея, что не успела придумать чего-то пооригинальнее. Как бы мне хотелось иметь друзей! Чтобы не ощущать себя такой обделенной, жалкой, бесполезной, какой особенно остро почувствовала себя этим вечером…

– Окей, тогда пока.

Я задержалась у двери, ожидая, что Риз меня остановит. Что скажет: «Не уходи, я люблю тебя». Я думала, что он снова станет тем парнем, каким был вплоть до этого вечера.

Ничего подобного не случилось.

Риз помахал мне рукой, даже не поцеловав на прощание, и начал смеяться над Робом, потому что тот пролил пиво себе на рубашку.

Я толкнула дверь, и звук его смеха резко оборвался, когда та захлопнулась за мной. Я стояла в залитом лунным светом саду, все еще в шоке, с трудом переводя дыхание. В голове все кружилось, будто тревожные мысли в ней свивались в раскаленные спирали.

Что я сделала?

Что происходит?

Это моя вина?

Почему все это вообще произошло?

Я не понимаю.

Неужели он больше не любит меня?

И как все исправить?

На этот раз плач застрял в горле, как щекочущий кашель, и я поплелась по траве туда, откуда пришла. Глаза зудели. Голова была туго набита мыслями и чувствами. Их оказалось много, и они не могли найти выход наружу. Я вышла из палисадника, ступила на тротуар, добралась до живой изгороди возле дома и обнаружила, что не могу сделать больше ни шагу. Опустилась на корточки, и из меня вырвались первые рыдания.

* * *

На самом деле это были слезы не горя, а, скорее, стыда. Я и не знала, что можно плакать от этого. С тех пор как встретила тебя, я узнала и попробовала множество видов слез: печали, бессилия, гнева, которые слишком страшно выпустить; несправедливости, и непонимания, что происходит; слезы стыда за себя, слезы разочарования, слезы безысходности, слезы беспокойства из-за обилия слез… Список можно продолжать бесконечно.

Узнала бы я все это многообразие рыданий и поводов для них, если бы просто прислушалась к своему чутью той ночью?

Потому что оно кричало, что это ненормально. Оно извивалось и корчилось внутри. Завывало сиреной. Тянуло за все эмоциональные рычаги, заставляя плакать…

Плач – это весьма очевидный признак того, что в вашей жизни что-то идет не так. Вы не должны игнорировать слезы. Сейчас я начинаю это понимать. Но тогда – стоя там и держась за живот, – игнорировала свое чутье. Не обращала внимания на слезы и делала так еще почти три месяца.

Теперь нет.

Стою здесь в темноте, а до этого сидела на кухне и спрашивала свое чутье, не нужно ли мне обратиться к психологу. Оно подсказывало, что нужно.

Я собираюсь кое с кем поговорить, Риз. Собираюсь начать рассказывать о тебе, и знаешь что? Подозреваю, это заставит тебя паниковать. Какая-то часть меня все еще жалеет тебя, несмотря на все, что ты сделал. Я не желаю тебя предавать. Не хочу никому рассказывать, как ужасно иногда все было между нами, потому что признать это – значит признаться самой себе, что ты не моя единственная настоящая любовь. Это больно, потому что я реально считала нас созданными друг для друга.

Чутье и сердце не всегда согласны друг с другом – я начинаю понимать это. Они тянут в разные стороны. Думаю, мне нужна помощь, чтобы разобраться со всем.

Потому что я больше не хочу плакать. Никогда.

7. Мост Золотого Юбилея, Лондон

Какие у тебя планы на выходные, Риз?

Идешь на вечеринку? Может, репетируешь? Как дела с твоими друзьями, твоей самооценкой и твоей жизнью без меня?.. Как же я тебе завидую. Как завидую всем, кто берет телефон и видит входящие сообщения от людей, которые любят их. На что это похоже? Я совсем забыла. Мой телефон теперь не делает ничего, кроме как раздражает своей полной бесполезностью.

Хочешь узнать мои планы на выходные? Наверное, нет. Тебе на это насрать. Но все равно расскажу.

Завтра еду в Лондон. Это могло бы прозвучать захватывающе и впечатляюще, если бы не цель: я собираюсь попытаться изгнать из своей жизни призрак моего бывшего парня. Да, это точка номер семь на карте памяти, и нет пути назад – я должна заново пережить то ужасное воспоминание.

Но не прямо сейчас.

Сегодня все еще пятница и, следовательно, пока не совсем выходные. Обычно у меня бывает свободное время по пятницам после обеда, и я сижу в столовой, натянув капюшон и пытаясь заглушить общий шум обсуждения планов на уикенд. Сегодня же я нахожусь в этом бежевом зале ожидания, в одном из лучших мест в городе. Мне предложил чашку чая администратор, который открыл для меня совершенно новый уровень мастерства носить кардиган. Я здесь и собираюсь сделать это: сама эта мысль кажется чертовски сюрреалистичной. Прошла неделя с тех пор, как я пообещала своему внутреннему голосу приехать сюда, и вот я здесь. От встречи с психологом колледжа пришлось отказаться, так как я боялась, что придется рассказывать о тебе. Не хотелось рисковать. Итак, я в Анонимусвилле. Натягиваю рукава джемпера до кончиков пальцев и жалею, что не приняла предложение мамы поехать со мной. Моя жизнь реально дошла до ручки.

– Амели? – Передо мной стоит очень худая женщина с короткими волосами.

Я киваю.

– Приятно познакомиться, я Джоан. Проходи сюда.

Я бегу за Джоан по коридору в комнату, где два стула стоят друг против друга. Зависаю и жду, пока она жестом укажет на один из них.

– Садись, пожалуйста, – говорит она, улыбаясь.

Так я и делаю.

И жду.

Она наклоняет голову и снова улыбается мне. Это так неловко. Боже! Что я здесь делаю? Мне не нужна ее помощь! Правда?

– Итак, – начинает она, все еще улыбаясь, – спасибо, что пришла.

– Не за что, – говорю я своим ботинкам.

– Думаю, лучше всего начать с основ. Как я уже сказала, меня зовут Джоан. Я хочу, чтобы ты знала: это безопасное место. Все сказанное здесь – абсолютно конфиденциально. Единственный случай, в котором я могу нарушить тайну, это если есть подозрение, что ты можешь навредить себе или другим. Но, если такая ситуация и возникнет, сначала я поговорю об этом с тобой. А сейчас важно, чтобы ты знала: можешь говорить здесь обо всем, о чем захочешь.

Я даже не осознавала, насколько была напряжена, пока не расслабилась после этих слов.

– Итак… – Она закинула ногу на ногу. – Что привело тебя сюда? Когда я разговаривала с твоими родителями по телефону, они сказали, что у тебя проблемы с обучением в колледже?

Я киваю. Это невозможно отрицать.

– Как думаешь, в чем причина, почему так получилось? В твоей жизни происходит что-то неприятное?

Делаю паузу, прежде чем снова кивнуть.

– Не хочешь поделиться?

Открываю рот, чтобы начать, но ничего не получается. Я ни с кем о тебе не говорила, ни разу. Но посмотри, куда это меня привело.

Джоан терпеливо ждет. Улыбка возвращается – добрая, терпеливая.

– Это может звучать глупо…

– Обещаю, что не приму ничего из сказанного за глупость.

Я сглатываю. Выкручиваю себе пальцы. Мне больно, все еще очень больно.

– Просто… вы бы посчитали меня жалкой, если бы узнали, что я расстроена из-за парня?

Ее улыбка на мгновение становится печальной и понимающей.

– Нет, Амели. Я не стану так думать, – говорит Джоан. – На самом деле, ты удивишься количеству моих посетителей, которые говорят именно об этом. А теперь, – она подается вперед в своем кресле, – почему бы тебе не начать свой рассказ?

* * *

Поезд до Лондона слишком забит даже для субботы. На одной из линий ведутся ремонтные работы, так что, когда двери открываются, вагон уже переполнен людьми с большими чемоданами и нет свободных сидений. Я сворачиваюсь рядом с вонючими туалетами, прикрывая нос рукавом. Смотрю в окно, как поезд отъезжает и пыхтит по направлению к столице. Все еще чувствую себя странно после вчерашней вводной консультации. Дождя нет, но небо мерзко-серое, и неудивительно, что столько людей отправились в Лондон, просто чтобы попытаться поднять себе настроение.

Погода была великолепной в тот день, когда мы приехали сюда…

* * *

Стоял жуткий мороз, и поезд был почти пуст. Мы прижались друг к другу, сцепив наши пальто вместе так, что получилось одно гигантское. Я положила голову на плечо Риза, и он поцеловал меня в макушку. Мне было так тепло и уютно. В течение нескольких недель все было шатко, но два дня назад ситуация улучшилась. Мое облегчение казалось настолько ощутимым, что я практически чувствовала его на языке.

Хотя мой язык был постоянно занят им.

– Риз, – засмеялась я, отстраняясь, – здесь же люди кругом!

Он засунул руку мне под юбку, скрытую нашим общим пальто.

– И что? Вагон наполовину пуст. Никто не заметит.

Я оттолкнула его и испугалась, что он разозлится, но, к счастью и моему облегчению, Риз рассмеялся. Он был странным и отстраненным после той ночи в гараже – не сразу отвечал на мои звонки, а когда наконец перезванивал, говорил очень мало.

– Что случилось?

– Ничего.

– Я чувствую, что-то не так.

– Нет, все окей.

– Ты не очень-то многословен.

– Ну я же разговариваю с тобой.

Облегчение, которое я испытывала всякий раз во время его звонков, быстро сменялось нарастающим беспокойством, когда вешала трубку. Еще Риз стал отворачиваться от меня всякий раз, когда я подходила к нему для поцелуя в колледже, а после притворялся будто ничего такого не было. Иногда становился тихим и замкнутым, а иногда – вел себя так, будто ненавидел меня.

– С чего бы мне тебя ненавидеть? Ты же моя девушка, – рассудил он, когда я набралась смелости заговорить об этом.

На самом деле, это было ужасно – как стоять на ковре, который кто-то все дергает и дергает у тебя из-под ног, никак не давая обрести равновесие. А еще хуже, что этим «кем-то» был именно Риз, который притворялся, что ничего не происходит.

Но теперь уже нет. Ну, не в то потрясающее утро, когда мы мчались в Лондон. Он снова был самим собой, и снова со мной. Ковер отпустили. Риз поймал мой взгляд и посмотрел на меня так, словно я была лучшим творением человечества. «Это был просто такой период, – сказала я себе. – Посмотрите, как сейчас все замечательно».

Риз откинул мои волосы назад, чтобы поцеловать меня в шею.

– Ты в порядке, малышка? – спросил он. – Ты ведь не расстроена из-за этого дурацкого выступления в пабе?

Я слегка поморщилась от этого напоминания. Прошлой ночью у меня было выступление в пабе «Красный олень», и Риз с группой пришли поддержать меня. Я определенно нуждалась в этом. Концерт был ужасен. Я просто сидела на табурете в углу, распевая от души, пока все присутствующие набивали рты едой, не обращая на меня внимания. Потом появились какие-то распаленные фанаты и начали требовать Бон Джови, после чего освистали меня, почти доведя до слез.

– Это было действительно ужасно, не так ли? – спросила я.

Снова утешительные поцелуи.

– Ты хорошо справилась, учитывая, какое дерьмо творилось. Не понимаю, зачем они позвали тебя, если знали, что публика будет такой.

– Я все еще не могу поверить, что мы не в колледже. Раньше никогда не прогуливала.

– Не волнуйся. Это мой ранний рождественский подарок для тебя. Кроме того, тебе нужно взбодриться после вчерашнего.

Я вздохнула.

– Ты когда-нибудь задумывался, стоит ли музыка всего этого?

– Нет. – Он снова напрягся. – Я ни секунды в этом не сомневался.

Я покачала головой.

– Просто спросила.

– Эта индустрия попытается сломить тебя, – продолжал он, как будто варился в ней миллион лет. – Но ты должна быть сильной, Амели. Только по-настоящему талантливые и по-настоящему сильные справляются.

– Конечно, – кивнула я, – конечно.

Риз сделал глоток кофе и надвинул шляпу пониже. Я искала на его лице признаки того, что он снова собирается уйти от меня. Мой живот напрягся, как будто кто-то провернул в нем винт…

Ложная тревога. Он повернулся, одарил меня ясной улыбкой и наклонился за нежным поцелуем. Я почувствовала вкус его горького кофе во рту. Солнце било ему в лицо через окно, и он как будто сиял золотом. Мы были золотыми. Мир снова стал совершенным.

* * *

А теперь я стою подавленная рядом с туалетами и думаю о том, что сказала вчера Джоан.

– Итак, твой парень?.. – начала она.

– Бывший парень, наверное.

– Да, конечно. Извини. Ты говоришь, что все еще очень его любишь?

Я кивнула и проглотила готовое сорваться рыдание.

– Не могла бы ты рассказать мне немного о том, почему ты его любишь?

– Что вы имеете в виду?

– Просто судя по тому, что ты сказала, между вами было много чего. Даже до того, как вы расстались, наверняка происходили вещи, которые делали тебя несчастной…

Я не могла с этим спорить, пусть даже и хотела.

– …и поэтому было бы интересно немного порассуждать о том, что ты так любила в нем. – Она замолчала в ожидании.

– Ну, – начала я, хватаясь за соломинку, – он такой харизматичный! Все, кажется, вьются вокруг него. В этом есть что-то особенное.

Джоан не прищурилась, но и не выглядела убежденной. Поэтому я продолжила:

– И он действительно талантливый музыкант. Он очень много работает над этим.

Еще одна пауза.

– Он все время носит эти шляпы… – Я с нежностью рассмеялась. – Он просто хорошо выглядит, понимаете? Очень уверен в себе и умеет разговаривать с людьми.

Джоан кивнула. Ее это совсем не убедило. Она не озвучила свои мысли – но это можно было легко понять по ее виду.

– Спасибо, что рассказала, Амели. Могу я спросить, что тебе нравилось в том, как он с тобой обращался? Когда вы были вместе, что твой парень сделал такого, что заставило тебя почувствовать себя влюбленной?

– Ну, – начала я, погружаясь в приятные воспоминания как в теплую, уютную пижаму, – сначала он был самым потрясающим парнем на свете… – И я рассказала ей о нашем сказочном первом свидании; о том, как ты всегда провожал меня домой; как я никогда не сомневалась, что это любовь, ведь ты твердил мне об этом без умолку.

– А что потом? – настаивала Джоан. – Что потом могло заставить тебя полюбить его?

И вот тогда, Риз, у меня не нашлось ответа.

– Мы правда должны об этом говорить? – спросила я, пытаясь оттянуть время.

– Мы здесь для того и сидим: чтобы обсудить все, о чем ты хочешь поговорить, и изучить те стороны жизни, с которыми у тебя возникают трудности. Амели, – она подалась вперед, – ты сейчас страдаешь?

Знакомый комок подкатил к горлу; знакомое пощипывание в глазах предупредило о подкрадывающихся слезах.

– Да.

– Из-за этого мальчика?

Я молча кивнула, шмыгнув носом и снова натянув рукава кардигана до кончиков пальцев.

– Нет никакой «правильной» или «неправильной» причины для боли, – сказала Джоан. – Ты не можешь отбросить свои чувства, даже если считаешь их глупыми. Страдание есть страдание. И сейчас ты выглядишь именно как человек страдающий. Согласна?

Я кивнула и, как по заказу, тут же разрыдалась. Сюрприз! Не ожидали?

Она позволила мне плакать, и от ее успокаивающих слов «плакать – это абсолютно нормально» я зарыдала еще сильнее.

– Это глупо, – повторяла я. – Простите.

– Почему ты думаешь, что плакать глупо?

Потому что ты мне так сказал, Риз.

– Не знаю.

Мне казалось, что я проплакала целую вечность, но у нас еще даже осталось время до конца встречи, чтобы она перешла к сути.

– А теперь, Амели, я спрошу тебя еще раз. Что тебе нравилось в этом мальчике после вашего знакомства?

Я открыла рот, но слов не нашлось.

– Он был добр к тебе?

Я открыла рот, но слов не нашлось.

– Ты чувствовала себя с ним в безопасности?

Я открыла рот, но… вы поняли.

– Иногда, – сказала Джоан, – люди, которых мы любим, могут вести себя очень странно. И если кто-то непоследователен в своем отношении к нам, то это может оказывать почти наркотический эффект.

Мои руки высунулись из рукавов, как черепахи, только что очнувшиеся от зимней спячки.

– Что вы имеете в виду?

– Ты когда-нибудь чувствовала… зависимость от этого мальчика? – спросила Джоан. – Тебе никогда не казалось, что ты за чем-то гонишься? Может быть, преследуешь те положительные эмоции, которые испытывала в самом начале?

Ты слышишь это, Риз?

Это звук молотков, достучавшихся до моей головы. Звук зажигающихся лампочек, все те звонкие «динь-динь-динь-динь» в викторинах. Это звук того, как все становится на свои места. Звук чего-то, что имеет смысл впервые за очень долгое время.

Я взглянула на Джоан сквозь мокрые ресницы.

– Да, – ответила я ей, – похоже на то.

Она снова улыбнулась, но на этот раз немного грустно.

– Амели, – произнесла она, – по-моему, это не было любовью.

Мы подъезжаем к Лондонскому мосту, и я жду, пока толпа схлынет, прежде чем выйти самой. Люди заполоняют все свободное пространство у дверей, останавливаясь, чтобы разобрать свои сумки, коляски и детей, в то время как новые пассажиры пытаются сесть в поезд, сталкиваясь с выходящими пассажирами. Слова Джоан эхом отзываются у меня в ушах, когда я выхожу и следую за нашими призраками через турникеты. Я почти могу представить нас, как будто смотрю воспоминание на пленке. Вижу, как ты протягиваешь руку и притягиваешь меня к себе. Следую за нами к выходу со станции, мимо газетного киоска, куда ты заскочил купить жвачку. Призраки той пары месяцев направляются к реке, и я грустно плетусь позади, вдыхая воспоминания как запах любимого блюда.

* * *

– Мы уже приехали? – На Лондонском мосту я начала доставать его вопросами. – Мы уже приехали? Мы уже приехали? – И потянула Риза за рукав, изображая нетерпеливого ребенка. В ответ он поцеловал меня в лоб, как будто я действительно была детсадовцем, за которым надо присматривать.

– Почти, почти, малышка, – он остановился и посмотрел на воду, – ты лучше зацени этот вид!

Я подняла глаза: это действительно было нечто. Все главные достопримечательности Лондона сияли в лучах зимнего солнца и выглядели идеально, будто нарисованные или из фильма. Я перегнулась через перила, разглядывая все с улыбкой. Я была в Лондоне только второй раз, и это того стоило.

– Давай сфотографируемся. – Риз вытащил свой телефон и дернул меня к себе, повернув его так, чтобы Тауэрский мост оказался на заднем плане. – Улыбнись!

Я наклонилась к нему и замерла. Раздался щелчок затвора, и мы оказались запечатлены на экране.

– Фу! Давай еще раз! Я выгляжу ужасно! – воскликнула я. Конечно же, моргнула в самый неподходящий момент: мои глаза оказались полуоткрыты и зрачков не было видно. Короче, выглядела как зомби, которого вот-вот стошнит.

– Да, но я-то получился хорошо.

Мне казалось, что Риз шутит. Но он положил телефон обратно в карман, так и не сделав второй снимок.

* * *

Я стою здесь, на этом же мосту, и роюсь в поисках своего телефона. Прислоняюсь к перилам и просматриваю фотографии, пока не добираюсь до той. Это не занимает много времени, потому что после тебя у меня было мало поводов делать новые снимки. Память моего телефона обычно ломилась от фоток, которые я делала с друзьями, – уродливые лица, которые Алфи отправлял мне, чтобы подбодрить, или мемы из интернета. Раньше у меня уходила целая вечность, чтобы пролистать все эти страницы и найти что-то. Телефон регулярно жаловался, что у него не хватает памяти, и мне приходилось посвящать добрых десять минут на удаление всякого мусора, чтобы освободить место для новых фотографий, которые мне присылали друзья.

Больше не присылают.

Прошло несколько месяцев, и всего за один свайп я могу найти ту самую фотографию. До сих пор морщусь от того, как некрасиво выгляжу. Ты прислал этот снимок через пару дней после нашей поездки в Лондон с подписью «Какая у меня сексуальная девушка». Послал его еще трижды, с каждым разом все больше увеличивая мое лицо в кадре. Пришлось притвориться, что нахожу это забавным, иначе ты бы обвинил меня в отсутствии чувства юмора.

* * *

– Ну что, мы уже приехали? – снова начала я.

Риз наклонился и поцеловал меня в макушку.

– Почти. Я же сказал: терпение.

Мы шли рука об руку по лондонским улицам, и мне было так хорошо, что он вернулся ко мне. Несмотря на солнечный свет, ветер пронизывал, и мы не могли долго оставаться на улице. Как раз в тот момент, когда я решиа сказать, что замерзла, мы подошли к пабу, спрятанному в небольшом переулке.

– Мы на месте! – объявил Риз, снимая шляпу, чтобы отметить наше прибытие.

– Паб?

– Не просто паб. Начало чего-то особенного.

Я насмешливо подняла брови.

– Но сначала выпьем! Подожди здесь, чтобы тебя не приняли за несовершеннолетнюю.

Я смотрела, как он исчез в маленькой двери. Это было одно из тех старых ветхих мест, где можно было представить себе выпивающего Чарльза Диккенса или что-то в этом роде. Я сидела снаружи на пустой скамейке за уличным столиком. Меня била дрожь, но я думала лишь о том, как сильно влюблена и как это все захватывающе.

Риз вернулся, держа в руках два больших бокала красного вина.

– Риз, еще только полдень.

– Это поможет нам согреться и почувствовать дух Рождества. Давай, выпей.

Он потягивал вино и смотрел на меня с обожанием.

– Я так тебя люблю! – Риз потянулся через стол, чтобы взять мои ладони в свои. Наши пальцы замерзли, но в тот момент, когда переплелись, они были теплыми.

– Я тоже тебя люблю. – Помню, что увидела на его лице облегчение от моих слов.

Вино действительно согревало. Я потягивала его и размышляла о дне, который мы провели вместе.

– Когда же ты собираешься преподнести мне свой сюрприз? – спросила я, осушая бокал. – И почему сказал надеть удобную обувь?

– Потому что, моя прекрасная леди, это не просто паб. Это старт.

– Старт?

– Да… – Риз сделал паузу для драматического эффекта, – …старт нашей охоты за сокровищами!

Он дал барабанную дробь по столу, затем вытащил свой телефон и указал на экран.

Там было написано: «Раскройте город: Речная тропа».

– Ты всегда говоришь, что совсем не знаешь Лондон, – объяснил он. – Ну, я и подумал, что это будет интересный способ увидеть больше. Познакомлю тебя с южной частью.

Я взяла у него телефон и прочитала инструкцию, как все это работает. Нам присылали подсказки в сообщениях, которые вели по всем берегам Темзы.

– О, Риз, это такая прекрасная идея! – восхитилась я.

Он слегка выпятил грудь от гордости.

– Я знаю.

– Итак, с чего мы начнем?

– Мы просто посылаем им слово «старт» и затем получаем нашу первую подсказку. Я добавил твой телефон в команду, так что мы оба получим сообщения. На случай, если у кого-то из нас сядет батарея.

Я незаметно взглянула на него.

– Итак, начнем? – Тот факт, что Риз распланировал этот день, вернул мне уверенность. Я уже целую вечность слишком нервничала, чтобы заигрывать с ним – боялась его реакции. Но мысль о том, что мой любимый сделал что-то настолько особенное, заставила меня усомниться: а были ли причины для беспокойства?

– Начнем. – Он смотрел на меня с любовью, наслаждаясь произведенным эффектом.

Мы ждали, когда телефоны завибрируют. После тридцатисекундной задержки сообщения пришли одновременно.

Готовы к приключениям? Летите на юг по этой королевской улице 1923114 121145. Какое существо вы раскрыли?

Мы прочли это вслух.

– Подожди, – сказала я. – Думаю, это код.

– Разумеется, это код.

Я вздрогнула от его презрительного тона. Внутренний голос говорил: пусть Риз разгадает задачку, это сделает его счастливым.

– Ох, это тяжело, – притворилась я, хотя уже поняла, что цифры связаны с алфавитом. – Я просто тупица в таких вещах.

Он поцеловал меня в макушку.

– Не волнуйся, детка, я справлюсь.

Я терпеливо ждала, пока он что-то бормотал себе под нос.

* * *

Никогда не притворялась слабой до этого дня. Никогда не прикидывалась менее талантливой, или менее умелой в пении, или… тем, кем не являюсь. Еще один красный флаг. Прямо там. Настолько красный, насколько это возможно. Такой же красный, как второй день месячных.

Но разве я обратила на это внимание?

М-м-м… до сих пор я же никак не реагировала на все флаги, так зачем изменять самой себе?

* * *

Это стоило того, потому что Риз выглядел таким очаровательным и гордым собой, когда до него наконец дошло.

– Я думаю, что цифры связаны с расположением букв в алфавите, – сказал он, широко раскрыв глаза от детского восторга.

– О боже мой! Ты прав! Подожди… значит, один – это а, два – это б?!

– Да!

– И если сложить их вместе… Подожди, дай мне записать это в телефоне.

Риз зачитывал цифры, пока я их печатала. Потом мы оба уставились на мой экран.

– Значит, нам надо на Суон-лейн. – Он поднял голову и указал на дорожный знак. – О боже, это там! Там!

– Оно там, оно там! – повторила я с детской радостью, нахлынувшей на меня.

Он поцеловал меня, и мы почувствовали остатки вина на губах.

– Пойдем искать сокровища, – сказала я.

– Я уже нашел свое.

Риз притянул меня для еще одного поцелуя с привкусом черной смородины и алкоголя. Затем отстранился и обнял так сильно, что я едва могла дышать. Мы так и стояли на холоде, и мне показалось, что Риз сейчас заплачет. Мы вцепились друг в друга, и от него так хорошо пахло, а объятия были такими сильными и настойчивыми… Именно этого мне не хватало после предыдущих недель странного поведения и недомолвок.

Риз отпустил меня.

– Ты готова? – весело спросил он.

– Да, – прошептала я.

Никогда не буду готова к тем чувствам, которые он во мне пробуждает.

* * *

Разумеется, начался мелкий дождь. Я возвращаюсь к поискам сокровищ, шагая по следам наших призраков. Сворачиваю к реке. Это занимает гораздо меньше времени, когда не тупишь над загадками.

Несмотря на дождь, уже не так холодно. Можно почувствовать намек на предстоящее тепло в воздухе, конец апреля спешит приветствовать нас, и я не тороплюсь. Пытаюсь впитать в себя воспоминания о том дне. Потому что, пока все не испортилось, они были светлыми.

* * *

Охота за сокровищами привела нас вверх по реке к собору Святого Павла и в этот невероятный бар на крыше, откуда можно было увидеть весь город. Мы сделали перерыв, и Риз сумел снова сойти за совершеннолетнего и заказать нам глинтвейн. Было достаточно тепло, чтобы сидеть снаружи у обогревателей и потягивать его вместе, глядя на Лондон и думая, как нам повезло. Никогда в жизни я не чувствовала себя более взрослой и утонченной, сидя и смакуя странный на вкус напиток, глядя на панораму одного из самых знаменитых городов мира, как будто это обычное дело в понедельник.

– За нас? – предложил Риз, и мы чокнулись бокалами.

– За нас.

Мы пересекли Мост Тысячелетия и наткнулись на Тейт Модерн, чтобы собрать еще две улики. Риз и я пьяно посмеивались над всем этим искусством, которого не понимали.

– Почему на полу лежит какашка, сделанная из серебра? – спросил он. – И почему за это кого-то наградили?

Я захихикала еще сильнее и поцеловала его испачканный вином рот.

– Может, просто оставить карандаш на полу и посмотреть, сочтут ли люди его за арт-объект?

Тропа сокровищ вывела нас обратно на берег реки, мимо старого величавого театра «Глобус», в соседний паб под названием «Лебедь». Вечер уже начинал опускаться, и праздничные огни мерцали, перемежая мрак города, делая все волшебным. Каким-то чудом Риза обслуживали везде, куда бы мы ни пошли. Он держался так, словно бармены оказались бы жалкими идиотами, осмелившись заподозрить его в малолетстве. Мы сделали очередной перерыв в охоте, выпили еще по бокалу красного вина, и я почувствовала себя очень пьяной. Это была та алкогольная эйфория, когда любишь всех и все и чувствуешь себя одурманенным счастьем.

Прижавшись друг к другу, мы смотрели, как за окном проплывает Лондон.

– Я люблю тебя, Риз, – пробормотала я. – Люблю так сильно, что иногда мне больно.

Он криво улыбнулся – подвыпивший, но не в стельку, как я.

– Если не больно, то это не любовь, – сказал Риз, снова целуя меня в макушку. – Именно так ты и понимаешь, что это по-настоящему.

Из-за выпитого вина слова прозвучали так романтично….

– Давай откажемся от поисков сокровищ и просто останемся здесь обниматься, – прошептала я.

– Прекрасный план.

Небо потемнело, когда солнце окончательно село. Он заказал еще выпить. Я с трудом воспринимала течение времени. Помню, что поход в туалет требовал сосредоточенности и немалых усилий, а слова из моего рта выходили тяжелыми и невнятными, заставляя его смеяться.

* * *

Сейчас я стою возле «Лебедя» и отмораживаю себе задницу. «Глобус» весь освещен, хоть и плохо различим сквозь морось. Небо потемнело от дождя, поэтому в окнах паба все отлично видно. Я почти вижу нас. Вот где мы сидели, прямо там, у окна. Персонал бара; вероятно, все те же люди. Мир не так уж сильно изменился для остальных. Я вижу, как мы наконец-то смотрим на часы в его телефоне, смеемся, когда понимаем, что уже поздно, и выходим, держась за руки. Вижу, как мы проходим сквозь меня, словно сквозь призрак. Вижу, как лицо той, прежней Амели светится счастьем. Поворачиваюсь и следую за нами вдоль южного берега.

Прохожу мимо Национального театра. Смотрю, как скейтбордисты нарезают круги вокруг рампы. Резко останавливаюсь у Саут Бэнк Центра.

Вот тот самый мост. За этим я и пришла.

Вздыхаю и поднимаюсь по ступенькам, уворачиваясь от людей, которые не очень удачно держат зонтики. Я готова погрузиться в предстоящее плохое воспоминание.

* * *

– Давай встанем прямо посередине, – предложил Риз. – Я хочу увидеть весь город.

Мы заковыляли через погруженную в темноту воду. Город искрился вокруг нас, освещенный, веселя и вдохновляя. Я помню, как мне было жаль всех этих офисных работников, которые проносились мимо нас с опущенными головами. Почему они не любовались таким прекрасным видом? Старый уличный музыкант сутулился в стороне, бренча на гитаре; перед ним стоял открытый футляр, где лежала горстка монет. Он играл The First Cut Is the Deepest[4], и его музыка плыла по ветру, проникая в самое сердце.

Риз снова достал телефон.

– Давай сфотографируемся.

Я наклонилась к его лицу, изо всех сил стараясь выглядеть красивой. Мы оба казались такими счастливыми, беззаботными и любящими на экране. Я чувствовала невероятный кайф от этого и от того, как хорошо прошел день, а еще от облегчения, что Риз снова вернулся ко мне, что я…

…Я совершила ошибку.

Уличный музыкант закончил свою песню и перешел прямо к Are you the one I’ve been waiting for? Ника Кейва, одного из моих кумиров. Я знала эту песню. Я любила эту песню, и Риза тоже, и была слепо пьяна, поэтому придумала гениальный, как мне казалось, план, как собрать это все в прекрасное единое целое. Подкрепившись бог знает в который раз вином, я отпустила его руку, пересекла мост, улыбнулась уличному музыканту, встала рядом с ним и начала подпевать. Получалось великолепно. Старик ухмыльнулся, словно с самого начала подозревал, что так и будет. Наши голоса идеально совпадали. У меня даже не было страха. Я пела моему парню и городской ночи. Думала, что Ризу это понравится – посвящение ему, точно такое же, как он подарил мне в The Cube. Мы были так влюблены всего мгновение назад…

Он смотрел на меня так странно. Мне и в голову не приходило, что за этим последует какая-то другая реакция, кроме благодарности.

Но Риз не выглядел довольным наперекор моим ожиданиям. Он даже поморщился. Я сразу же зафальшивила, когда выворачивающая наизнанку тревога и смятение налетели на меня как чайка, пикирующая на свою добычу.

Я ошиблась, ошиблась, ошиблась. Я все испортила, все испортила, все испортила.

И хотя мой мозг кричал: «КАТАСТРОФА, КАТАСТРОФА!», я не могла перестать петь, так как это сделало бы все еще более странным и неловким. Так что мне пришлось продолжать дуэт с уличным музыкантом, несмотря на то что это было огромной ошибкой. Несколько человек заметили нас и улыбнулись, проходя мимо, бросая монеты. Я подавила тошнотворное чувство в горле и закончила куплет. Но больше не могла петь Ризу. Теперь его руки были скрещены на груди, голова наклонена, на лице застыло отвращение. Так что я повернулась к уличному музыканту и запела ему, как будто мы были старым дуэтом. Ему было под шестьдесят, и на нем красовалась разноцветная куртка. К концу песни вокруг нас даже собралась небольшая толпа, и мы получили множество одобрительных аплодисментов, а в футляр музыканта бросали еще больше монет. Он кивнул мне, чувствуя, что все закончится на одной песне.

– Ты действительно умеешь петь, милая.

Пришлось улыбнуться, хотя я чувствовала тошноту и, казалось, вот-вот могу расплакаться.

– Спасибо.

Я повернулась к своему парню. Он достал телефон и погрузился в экран, игнорируя меня и мою песню.

Я почувствовала, что уличный музыкант наблюдает за нами.

– Будь осторожна с этим мистером Ворчуном, – предупредил он меня, прежде чем заиграть вступительный аккорд Wonderwall.

* * *

О, до чего дошла твоя жизнь, если ты жалеешь, что не воспользовался советом пожилого уличного музыканта, одетого в пеструю куртку…

* * *

Я смущенно подошла к Ризу, ощущая подкатывающий к горлу ком. Мне было так неловко. О чем я только думала? Для чего это сделала? Зачем было выпендриваться? Это казалось таким правильным в тот момент, но ведь я должна была догадаться, что затея глупая!

Он неохотно поднял глаза.

– Все окей? – спросил Риз.

– Да. – Я не знала, что еще сказать.

– Что это было? – Он кивнул головой в сторону поющего хиппи.

Я покачала головой.

– Даже не знаю. Думала… – Слова подбирались с трудом. Казалось, будто у меня вырвали горло. Буквально не могла говорить. Мой мозг затуманило вино, да, но это было нечто большее. Как будто Риз наступил на мои голосовые связки; словно они были убегающей мышью, которую он собирался поймать, наступив ей на хвост. – Ты сердишься? – удалось выдавить мне.

Он скривился.

– С чего бы?

– Даже не знаю. Ты будто… не в себе. Ведешь себя странно.

Он покачал головой.

– Я веду себя странно? Сказала та, что ни с того ни с сего спела со старым психом.

– Просто подумала, что тебе понравится… – Мой голос звучал жалко. Я вся была жалкой.

* * *

Даже сейчас, когда я стою на этом мосту месяцы спустя, меня передергивает.

Неудивительно, что он бросил тебя. Ты такая глупая, странная и неловкая. Неудивительно, что ты в полном одиночестве. Всегда будешь сама по себе, потому что зависимая, жалкая и чудаковатая.

* * *

Риз направился к северному берегу реки. Не взял меня за руку и не обнял. Все, что я могла сделать, это броситься за ним. Я знала, что не должна давить на него. Понимала, что каким-то образом все испортила, но чувствовала, что разговор об этом сделает все еще хуже и будет раздражать его еще сильнее. Оттолкнет его от меня еще больше.

«Ничего не говори, только ничего не говори, – повторяла я про себя. – Оставь это. Все будет хорошо, если просто оставить все как есть».

Ничего не получилось. От напряжения голова горела, как в лихорадке, потребность в его прощении была так сильна, что я не смогла оставить это просто так, несмотря на логичные доводы внутреннего голоса.

Кроме того, ситуацию усложняло изрядное опьянение.

Я остановилась на мосту и просто разрыдалась. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что за ним никто не идет. Риз обернулся, и, клянусь, что увидела, как он закатил глаза.

– В чем дело? – спросил он.

– Ты злишься на меня, – всхлипнула я.

– Нет.

– Прости, что пела с этим человеком. Не знаю, о чем вообще думала.

– Ничего страшного. Мне все равно. Пойдем найдем, где поесть лапши или чего-нибудь еще.

Я попыталась загнать слезы обратно, но они не прекращались. Слезы злости на себя за то, что испортила день. Слезы потрясения от того, что все так быстро развалилось. Слезы от того, что Риз смотрел на них как на дерьмо.

– Просто скажи мне, если ты расстроен. Пожалуйста.

– Черт возьми, я не расстроен! Почему ты такая шизанутая?

* * *

Это было в первый раз.

Тот самый момент, когда я потеряла свою девственность в вопросе «мой парень назвал меня сумасшедшей».

Похоже на секс, правда: как только вы займетесь этим один раз, будете продолжать, повторяя снова и снова.

* * *

Я шмыгнула носом и остановилась. Может, у меня и правда поехала крыша?

– Значит, ты не сердишься на меня?

Риз вздохнул.

– Нет! Просто замерз, напился и проголодался. – Он протянул мне руку. – Мы пойдем или как?

Я снова шмыгнула носом и кивнула, чувствуя себя такой глупой, такой шизанутой.

Мы взялись за руки и пошли по мосту, уворачиваясь от прохожих. Я должна была чувствовать себя лучше. Он сказал ведь, что не злится; сказал, что мне все просто показалось. Я должна была верить. Доверять ему. И все же… чувствовала, что он все еще сердится. Что я чем-то его разозлила. Риз слишком крепко держал мою руку и не смотрел на меня, а его губы были сжаты в тонкую линию.

Мы влились в толпу на набережной и нашли где перекусить. Сидели на высоких табуретах за украшенным мишурой столом, немного протрезвев и прихлебывая суп. Он снова достал телефон.

– У тебя рамен вкусный? – спросила я.

– Что? Да, все нормально.

Снова тишина.

– Мне все очень понравилось сегодня.

Риз слегка поднял голову.

– А? Да, все было неплохо.

Снова тишина.

– Большое спасибо, что пригласил меня на свидание. Это меня очень взбодрило.

– Не стоит благодарности.

Снова тишина.

– Риз?

Нет ответа.

– Риз?

Взгляд. Раздражение.

– Да? – легкое негодование в голосе.

– Я люблю тебя.

Прошло целых десять секунд, прежде чем он ответил. И я знала, что он не был откровенен. Только не в этот момент. Ни на йоту.

– Да, Амели. Я тоже тебя люблю, – сказал он своему телефону.

* * *

Я снова здесь и снова ем рамен. Суп согревает. Меня усадили за стойку, потому что пришла одна. Смотрю на тот стол, где мы сидели в тишине – где я медленно сходила с ума, а ты не замечал, или, может, не возражал.

Я прихлебываю бульон и думаю о том, что значит быть сумасшедшим.

Как узнать, нормальна твоя реакция на что-либо или нет, если ты уже сошел с ума? Кто это решает? В наших отношениях такие вещи решал ты, Риз.

После того дня в Лондоне ты стал часто называть меня шизанутой. И не очень веселым последствием этого было то, что я действительно начала немного сходить с ума.

Амели: Где ты? Я уже полчаса жду на углу.

Риз: Разве я не говорил? У меня сегодня репетиция.

Амели: Нет, ты не сказал! Поэтому и жду.

Риз: Нет, говорил! Не сходи с ума.

Или:

– Я чувствую, что мы больше никогда не увидимся.

– Мы видим друг друга постоянно. Даже сейчас вместе.

– Мы остались наедине впервые за всю неделю. И ты все равно собираешься на репетицию.

– Значит, ты хочешь, чтобы моя группа провалилась?

– Я этого не говорила.

– Никогда не думал, что ты будешь такой.

– Какой?

– Вот такой! Шизанутой, навязчивой и неуверенной в себе.

– …

– Почему ты плачешь? Боже! Я не могу сейчас разбираться с этим, Амели. Что с тобой происходит? Клянусь, ты иногда так психуешь!

Или:

– Что с нами происходит?

Вздох.

– Что ты имеешь в виду?

– Я чувствую, что-то не так.

– Тебе всегда кажется, будто что-то не так.

– Ты уже не тот, каким был раньше.

– То же самое могу сказать и о тебе.

– Что это вообще значит?

– Когда мы впервые встретились, ты была такой спокойной, а теперь вечно висишь на мне. Я не могу всегда быть рядом, ясно? Это нечестно! Почему бы тебе не пойти к своим друзьям или еще куда-нибудь? Ты сильно давишь на меня.

Рыдания.

– Я не давлю! Ты был занят всю неделю, и я ничего тебе не говорила.

– Сейчас говоришь. Отлично, ты опять плачешь. Начинается…

– Я не знаю, почему так происходит.

– Это выглядит не очень, ты же знаешь, да? Как я могу настроиться на музыку, когда кто-то рядом все время плачет?

Рыдания усиливаются.

* * *

– Этот мальчик когда-нибудь был добр к тебе? – спросила меня Джоан ближе к концу сеанса.

Я обдумываю этот вопрос, пока расплачиваюсь за свой рамен и жду, когда прекратится дождь, чтобы поехать домой.

– Конечно, – ответила я, все еще защищая тебя.

– Ладно, – сказала она. – Но был ли он добр всегда? Доброта – это не награда за хорошее поведение, Амели. Она должна быть постоянной.

Вот в чем дело. Я уверена, ты бы ответил Джоан, что был добр. Уверена, что не согласился бы с предположением, что не являешься кем-то еще, кроме как потрясающим парнем, который держался изо всех сил, учитывая, насколько сумасшедшей и трудной была его девушка.

Джоан задала мне еще один вопрос.

– Были ли у тебя другие отношения, в которых кто-то был неизменно добр к тебе?

Я кивнула, подтверждая свои мысли. С Алфи.

Дождь все еще не прекратился, но в ресторанчик зашла большая компания, стряхивая капли со своих зонтиков и глядя на мое место, словно говоря – двигайся, наша очередь. Касаюсь своего сердца, потирая его, как будто это остановит жжение. Оно все еще болит, когда думаю об Алфи. Я оплакиваю тебя, Риз, но оплакиваю также и Алфи. Раньше у меня не хватало на это времени. Я была так поглощена тобой, что не обращала внимания на чувство вины и раздумья о том, как больно человеку, которому ты разбиваешь сердце. Думаю, мы скоро доберемся и до Алфи. Это следующая остановка в волшебном и таинственном туре моего плача. Каждая из них становится все более и более болезненной, но это работает; появилось ощущение, что все фрагменты начинают складываться, хотя я все еще далека от того, чтобы увидеть законченную картинку.

Я снова промокаю насквозь, когда иду к Чаринг-Кросс, чтобы вернуться домой, где буду сидеть, уставившись в стену. С Алфи мне никогда не казалось, что я на американских горках, которые вот-вот рухнут. Я никогда не чувствовала тревожных бабочек в животе, пока ждала его сообщений. У меня не было этого болезненного чувства страха перед каждой встречей: а какого Алфи я увижу сегодня – любящего или угрюмого, я-ненавижу-тебя-но-отрицаю-это Алфи? Он просто всегда был… собой.

– Разве взлеты с этим мальчиком стоили падений? – спросила Джоан.

Я прикладываю билет к турникету и вытаскиваю его, когда створки распахиваются, чтобы пропустить меня. Алфи никогда не поднимал меня так высоко, как ты. Мне никогда не казалось, что мы с ним в кино или что мир вокруг нас перестал вращаться. С ним было хорошо и безопасно, но голова не кружилась.

…И я ни разу не чувствовала себя сумасшедшей.

На самом деле, Алфи проводил все свое время, заставляя меня чувствовать себя абсолютно нормальной.

– Конечно, ты плачешь, – сказал он, сжимая мою руку в Ботаническом саду. – Не кори себя за это, Амми. Родители увозят тебя в другой конец страны. Это суперотстой. Плакать из-за этого – совершенно нормально.

Он тоже плакал, потому что очень скучал по мне.

Алфи был стабильно надежным, и из-за этого я не сходила с ума. Была спокойной и адекватной – такой, какой ты хотел меня видеть, Риз. Но с тобой так не выходило. Чем больше ты хотел этого – тем больше безумия получалось. Потому что ты не был адекватным со мной. Вот ты рядом, заставляешь мое беспокойство исчезнуть, добрый и внимательный, удивительный, такой, как я всегда хотела. «Боже, я люблю тебя, люблю тебя так сильно!» – говорил ты за столом, и вся группа стонала, пока я сияла. Но потом, ближе к вечеру, мы проходили мимо девушки, и ты говорил: «Ух ты, она такая хорошенькая», – а потом бесился, если я осмеливалась расстроиться.

Начинаю кое-что понимать. Сумасшествие не всегда приходит изнутри. Минусы не стоят плюсов – только не в любви. Не там, где самое главное – чувствовать себя в безопасности.

Постоянство недооценено.

Поезд отъезжает от станции, и дождь начинает стучать в окна. Я снова начинаю плакать. Слегка шмыгая носом и повернувшись к окну, чтобы другие пассажиры не видели. Но эти слезы не для тебя. Это для Алфи. Потому что у меня был хороший парень, и знаешь, что я с ним сделала?

Я вырвала его сердце из его прекрасной, открытой для меня груди.

Вот с чем мне придется столкнуться в следующий раз. Вот куда я должна вернуться.

Алфи.

8. «Свинцовая мельница», Шеффилд

– Чем могу помочь, дорогуша?

Мне хочется плакать от радости только потому, что кто-то назвал меня дорогушей. Я уже чувствую себя в десять раз лучше.

Прижимаю трубку к уху.

– Алло, это «Стилл Отель»?

– Да, чем я могу помочь?

– Хотела бы проверить, действительна ли моя бронь. Я бронировала онлайн, но мне не пришло подтверждение на электронную почту. Буду у вас уже этим вечером.

– Минутку, как вас зовут?

Я отвечаю, нервничая, потому что ненавижу говорить с людьми по телефону, а женщина напевает себе под нос, пока щелкает по клавиатуре.

– Где же, где же… Подождите-ка, здесь! Вот вы где, дорогуша. О да, я вижу. Бронь застряла в нашей системе. Хорошо, что вы позвонили.

– Но у вас же все еще есть свободный номер, верно? – спросила я дрожащим голосом.

– О да. Я вас впишу. Ни о чем не волнуйтесь, все решено! Хорошей дороги.

Вешаю трубку и очень долго смотрю на стену. Я так делаю с тех пор, как начались сеансы Джоан. Смотрю… думаю… вспоминаю… встряхиваюсь, глядя на часы, и ругаюсь.

Родители сидят на кухне, пока я вкатываю свой маленький чемоданчик, и оба стараются сдержать улыбки.

– Ты все собрала? – спрашивает мама.

Киваю.

– Джесса наверняка с нетерпением ждет встречи с тобой?

Киваю снова. Разве кивок считается ложью? Они были бы обескуражены, если бы узнали, что я еду одна, останавливаюсь в отеле и не планирую ни с кем видеться. Потратила все свои деньги с выступления на билеты и отель.

– Подбросите меня до станции?

Папа с радостью соглашается. Он болтает, запихивая мой чемодан в багажник, садится на переднее сиденье и выезжает с парковки.

– Собираешься навестить все места былой славы? – спрашивает он, не дожидаясь моего ответа. – Держу пари, что это «Мельница» и Ботанический сад. Я всегда знал, где вы пропадали. Вам с Джессой нужно столько всего наверстать! У нее уже есть новая подружка? Покончила с этой Пиппой или как там ее? Не волнуйся о встрече с тетей. Я не говорил ей, что ты придешь. Думал, ты захочешь сосредоточиться на своих друзьях, понимаешь? В любом случае на Пасху мы вернемся всей семьей. Ох как я завидую тебе! Ты собираешься в «Брумхилл Фрайери»[5]? Пришли мне фотографии – так я буду чувствовать, что сам побывал там.

Я продолжаю притворяться, что еду весело провести время. Они оба стали счастливее с тех пор, как начались сеансы с Джоан. И в течение последнего месяца я заставляла себя ходить на все уроки, видеться с тобой в столовой колледжа и снова писать песни. Курсовая почти готова к сдаче в середине мая.

Настоящие мои мысли по поводу этих выходных продолжают крутиться в голове в виде слов к новой песне:

Если ты не можешь вспомнить что-то,

Становится ли оно менее реальным?

Но я не уверена, что это вписывается в мой стиль.

На вокзале обнимаю папу на прощание. Он сжимает меня слишком крепко в ответ и говорит, что любит, отчего мы оба чувствуем себя неловко. Я машу рукой, не оборачиваясь, пробираясь через барьеры и поднимаясь на платформу, прежде чем забраться в предсказуемо задержавшийся поезд.

Стараюсь не думать об этом всю дорогу до Лондона, и мне это почти удается.

Стараюсь не думать об этом всю дорогу через Лондон на метро, и мне это почти удается.

Стараюсь не думать об этом, пока жду свой поезд в Сент-Панкрас, и мне это почти удается.

Я стараюсь не думать об этом, когда нахожу свое место, а там уже кто-то сидит, и приходится заводить неловкий разговор, который заставляет меня краснеть от застенчивости.

Сижу, прислонившись головой к окну, и смотрю, как мы выезжаем из Лондона в пригород, как сады заходят на железнодорожные пути, как мы въезжаем в классическую британскую сельскую местность. Не читаю, не слушаю музыку, не пишу стихи в своем дневнике. Просто стараюсь ни о чем не думать. Через час или около того мы проезжаем мимо больших коптящих труб центральных областей Британии. Я смотрю, как они тянутся в весеннее небо, выдувая из себя пар. Эти трубы всегда извещают о начале Севера. Обычно мы смотрели на них из машины, когда возвращались от бабушки, до того как она умерла.

– Ты видишь трубы, Амели? – спросил бы папа. – Это значит, что мы возвращаемся домой.

Любой человек, который регулярно путешествует с севера на юг, знает эти трубы, что-то чувствует при их виде. Они проносятся мимо… или я уже говорила вам об этом? Они извещают о Севере, о том, где это произошло, и… О боже, о боже! Кусаю свой сжатый кулак.

Ставлю ноги на сиденье, обхватив колени руками.

Видите ли, вчера у меня был тяжелый сеанс с Джоан.

– Ты, кажется, все время вспоминаешь хорошие времена с этим мальчиком, – сказала она. Так Джоан тебя называет. Этот мальчик. Потому что я не назвала твоего имени. – Но, возможно, стоит вспомнить и не очень хорошие. Чтобы ты не слишком романтизировала отношения. Понимаешь?

Все верно, и это заставляет меня чувствовать гордость. Я горжусь, что додумалась составить эту карту памяти еще до того, как встретила Джоан. Горжусь, что мой внутренний голос оказался прав.

Она выспрашивала о сложных временах, направляя беседу таким образом, чтобы я достаточно расслабилась и открылась ей.

Две недели назад мы много говорили о твоем отношении к девушкам. Уважал ли ты их? Мне в голову пришло немало плохих мыслей. Которые я и озвучила.

– Он иногда говорил гадости о девушках, – поделилась я с ней. – Например, когда мы смотрели телешоу, он всегда комментировал их выступления. Типа «О-о-о-о, какая она некрасивая» или «М-м-м, хорошая задница». И если я обращала внимание на это, он говорил что-то вроде «Ну и что, я же парень».

– И ты веришь, что все парни так говорят о женщинах?

Я покачала головой, потому что не верила. Алфи никогда себе такого не позволял. И мой отец никогда так не делал.

Потом, на прошлой неделе, состоялся разговор о том, как часто мы виделись.

– Я не хочу слышать о первых двух неделях, – предупредила Джоан. – Что было потом? Ты говоришь, он начал плохо относиться к тому, что вы проводите время вместе?

И снова я обнаружила, что мне есть что сказать о тебе, Риз, и многое из этого было не слишком хорошим.

– Эм, он вел себя так, будто это странно, что я хочу провести с ним время. Всякий раз, когда спрашивала, свободен ли он, начинал раздражаться. Строил планы со всеми, кроме меня.

– Это было не очень любезно с его стороны, верно? – констатировала Джоан.

– Да, – ответила я. – Думаю, да.

– А ты считаешь странным, что девушка хочет провести время со своим парнем?

– Нет. Ну, то есть не все время. Мой бывший, Алфи, никогда не заставлял меня чувствовать себя не в своей тарелке из-за того, что я хочу провести с ним время.

– Наверное, потому, что он хотел этого сам.

А Риз не хотел…

Она помолчала.

– Хорошо, что у тебя были такие отношения с Алфи до этого мальчика, – произнесла Джоан наконец. – Здорово иметь что-то светлое в прошлом, с чем можно сравнить свой нынешний опыт.

Тогда она впервые намекнула, что наши с тобой отношения нездоровы, Риз.

И на нашем вчерашнем сеансе…

– Возможно, это трудно, Амели. Но я хочу напомнить, что это безопасное место, и мы не должны говорить ни о чем, что тебе не нравится.

– Ой-ой, – пошутила я, чтобы скрыть, как внутри все сжалось.

– Но сегодня я хотела бы узнать о твоих интимных отношениях с этим мальчиком.

Первая реакция – сверхзвуковая пульсация «НЕТ, НЕТ, НЕТ!» и дрожь ЗУМ-ЗУМ-ЗУМ по телу.

– Вы имеете в виду секс? – У меня перехватило горло, пальцы дрожали под натянутыми рукавами. Дыхание участилось, причиняя боль на каждом вдохе.

– Да, – ответила Джоан. – Если это не будет мучительно для тебя, было бы полезно, если бы мы поговорили о том, что происходило в ваших сексуальных отношениях.

Я еду в Шеффилд, где это случилось. Мы только что проехали мимо дымящих труб, и все возвращается. Я не знаю, могу ли вынести мысли об этом.

– Давай, – шептал ты каждый раз, когда я уже была без одежды и потому чувствовала себя уязвимой. – Давай попробуем. Только один раз. Разве тебе не интересно?

– Нет.

Я всегда говорила нет.

– Все этим занимаются. В этом нет ничего такого.

– Нет, Риз.

Потом ты дулся, скрещивал руки на груди и начинал раздражаться, а иногда отказывался заниматься обычным сексом, хотя я была полностью готова к нему.

– Ты в порядке? – спросила Джоан вчера в своем кабинете. – Амели?

Только тогда я поняла, что начала плакать и неудержимо трястись.

Не сейчас.

Нет.

Я не хочу думать об этом сейчас. Эта часть поездки касается не меня – Алфи. Слез, которые он, должно быть, пролил из-за меня. Слез, которых никогда не должно было случиться.

Звякнул колокольчик над дверью между вагонами и вернул меня в реальность. Я заставила тело расслабиться, к тому времени как мы въехали в Шеффилд.

Не просто в Шеффилд.

Домой.

Чувство чего-то родного окутывает приятным теплом. Желудок успокаивается, и я чувствую легкость. Этот город родной для меня. Я знаю его дороги и окрестности, все короткие пути и секреты. Повсюду воспоминания о прошлой жизни. Выхожу со станции на площадь, где из гигантских стальных фонтанов приветственно журчит вода. На этот раз дождя нет. Выглянуло солнце, освещая и окрашивая все вокруг в золотой цвет. У меня недостаточно денег на такси, поэтому я иду к отелю пешком. Воспоминания зажигаются и танцуют вокруг меня – и почти все они счастливые.

Я выросла в этом городе. Стала здесь собой. Научилась ходить, говорить, дружить и влюбляться. Здесь, у журчащих фонтанов неподалеку от ратуши, я провела так много дней из летних каникул и часов после школы – сосала леденцы на палочке, заставляя Джессу и Кимми бегать под струями воды. Вон в том магазине я купила себе платье для выпускного бала. В том маленьком пабе на углу пела по вторникам, когда у них был вечер открытого микрофона. Алфи приходилось уговаривать меня на это почти каждую неделю.

– Если ты будешь продолжать это делать, то страх уйдет, – настаивал он.

– Знаю, что правило работает, в теории, – всегда отвечала я. – Но по какой-то причине мой мозг не волнует, что это повторяется уже в миллионный раз.

– Все будет хорошо. Когда-нибудь до него дойдет.

Алфи…

Я нахожу отель. Дама за стойкой регистрации узнает меня по голосу.

– О, добралась, – говорит она, искренне радуясь, что я здесь.

Я на верхнем этаже. Мне дают ключ-карту.

– Хорошего дня! – кричит она мне вслед, когда я затаскиваю свои вещи в лифт.

– Спасибо.

Я на ощупь пробираюсь в свой номер, дважды роняя карту, прежде чем мне удается затащить туда себя и свои вещи. Дверь захлопывается за мной, оставляя в этой маленькой коробке моего одиночества. Никогда раньше я не останавливалась в отеле одна. Меня поражает мысль, что сейчас никто во вселенной не знает моего местонахождения. Кладу чемодан на маленький диванчик, задергиваю занавески, чтобы сидеть в темноте, и присаживаюсь на край кровати.

Я не в том отеле, где это произошло.

Во-первых, я не могла себе этого позволить.

Кроме того, я не могла, просто не могла…

Мне вдруг захотелось принять душ. Очень долго тереть кожу, пока она не покраснеет. Я снимаю одежду, не обращая внимания на свое отражение в зеркале. Это бюджетный отель, так что давление воды не очень и на плитке виднеется плесень. Но вода такая горячая, что обжигает, а я стою под ней, дрожу и рыдаю.

Всхлипываю, кричу и ударяю кулаком по заплесневелым плиткам…

…

…

…

…Вот что произошло в Шеффилде.

* * *

Я подняла глаза от книги, которую читала, и увидела на горизонте трубы. Улыбнулась, сделал снимок и отправил его Джессе.

Амели: Вижу трубы! ДОРОГАЯ, Я ВОЗВРАЩАЮСЬ ДОМОЙ!

Она ответила мгновенно.

Джесса: Добро пожаловать обратно на север! Я не могу дождаться, когда наконец увижу тебя!! Встретимся на вокзале. И только посмей говорить с акцентом! xxx

Я не могла сосредоточиться на своей книге – так сильно улыбалась. Уже и забыла, как хорошо иметь друзей. Чувствовать себя любимой и не одинокой, и чтобы телефон дрожал от сообщений тех, кому не все равно. Я поддерживала связь с Джессой, но не особо часто. Волновалась, что вела себя раздражающе, никто не захотел бы дружить со мной на расстоянии. Думала, что только разозлю их, если вдруг начну писать. Поэтому перестала отвечать на сообщения, считая, что они были отправлены только из вежливости. Но последние две недели я чувствовала себя такой одинокой, что сломалась и написала первой.

Амели: Что, если я вернусь в один из выходных?

Она ответила мгновенно:

Джесса: О боже, да! НЕМЕДЛЕННО xx

Я была как под кайфом от накатившей любви и сразу же забронировала билет, хотя он и обошелся мне в целое состояние. И улыбаясь, уже в поезде поняла, что правильно поступила, вернувшись. Это было именно то, что требовалось.

– Так что ты там делаешь? – спросила Риз накануне вечером, когда я собирала вещи.

– В «Свинцовой мельнице» дают концерт. Я дружу с той группой. Вообще, это просто поездка домой, правда.

Он снял шляпу, положил ее на мою кровать и вдруг крепко обнял меня. Затем отстранился, держа меня на расстоянии вытянутой руки.

– А он там будет?

– Да, может быть. – Хотя я точно знала, что увижу Алфи. – Но мы же просто друзья.

Риз закатил глаза.

– Ну да.

– Это правда! Мы расстались еще до тебя. И я не разговаривала с ним несколько месяцев.

– Ну давай я встречусь с одной из моих бывших в эти выходные, хорошо? Той, о которой написал песню. Как тебе это нравится?

Живот мгновенно скрутило судорогой. Мне бы этого не хотелось, ни капельки. Меня часто мучили мысли о бывших Риза. Я никогда не считала себя ревнивой, пока мы не встретились. Но в колледже учились по крайней мере две девушки, с которыми он когда-то спал, и от одной мысли об этом меня чуть не тошнило. В моей голове его бывшие казались намного лучше меня. Они были менее зависимыми, а еще крутыми, спокойными и вообще идеальными для любого парня.

– Риз, я вряд ли буду с ним разговаривать. Мне просто очень нужно увидеть своих друзей. Ты всегда говоришь мне, что я должна жить полной жизнью. Так вот это и есть моя жизнь.

– С твоим бывшим.

– Ты же знаешь, что я люблю только тебя.

– Тогда пиши мне постоянно.

Мы целовались, и все шло хорошо, я была так счастлива, что он беспокоится. Риз переживает, действительно переживает! Какое облегчение!

Когда поезд въехал в Шеффилд, мое настроение было выше тех самых труб. Я заметила Джессу, когда пробиралась через турникеты, и мое сердце заколотилось, когда увидела, кого она привела с собой.

Стоя там с растрепанными волосами, как всегда, застенчиво держа табличку с надписью «Амели», он как будто был водителем, забирающим меня из аэропорта.

Алфи.

Случилось что-то странное.

«Я люблю его», – сказала мне голова.

«Я люблю его», – сказало мне сердце.

«Я люблю его», – сказала мне душа.

«Я люблю его», – говорило мне все мое существо.

Наши взгляды встретились, и на миг пришла ясность. Я люблю Алфи. Мы должны быть вместе. Я идиотка. Риз идиот. Какого черта я с ним делаю? Почему позволила ему так со мной обращаться? О боже, что я наделала? Я люблю его, я люблю его, Я ЛЮБЛЮ ЕГО.

Ноги заплетались, но каким-то образом мне удалось доковылять на них.

И тогда, как и большинство людей, с которыми случаются моменты озарения, но которые застряли в неуместных размышлениях… я отмахнулась от него и сказала себе, что этого не было.

– О боже, – ляпнула я вместо приветствия и «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Уронила сумку, и мы все обнялись. Почувствовала запах. От него пахло безопасностью, комфортом, добротой, чем-то приятным. Мы начали смеяться, пока не вырвались из толпы на свободу.

– И она плачет, – заметила Джесса, с любовью наклонив голову. – Я же говорила тебе, что так и будет, Алфи.

Он тоже улыбнулся мне. Тепло, хотя и с опаской, потому что ни один из нас больше не знал, кем мы стали друг для друга.

Я рассмеялась и смахнула слезы.

– Ты просто удивила меня, вот и все. – Я снова взглянула на Алфи. – Хороший сюрприз.

Секунду мы смотрели друг на друга, и я почувствовала это, просто почувствовала. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, – говорил он в ответ. – Я люблю тебя, Амели. Я люблю тебя».

Джесса проигнорировала нас или сделала вид, что не заметила.

– Короче. Вот план, – объявила она. – Едем ко мне и готовим что-нибудь нормальное. Мама ужасно хочет тебя видеть, так что придется какое-то время терпеть ее бесконечные расспросы о юге – прости за это. Далее мы едим мои всемирно известные макароны с сыром, потом вы с Алфи чувствуете себя странно и неловко рядом друг с другом, а затем мы встречаемся со всеми остальными на трамвайной остановке перед концертом.

– Джесса! – раздраженно произнесли мы с Алфи одновременно.

Она снова хихикнула.

– Да ладно вам, просто примите это! Когда вы в последний раз разговаривали друг с другом?

Мы оба шли к автобусной остановке, склонив головы.

– Пару месяцев назад, – наконец ответила я.

– Дай угадаю? – Джесса покачала головой, все еще смеясь. – Вы оба были слишком горды и думали, что другой не скучает по вам, поэтому сделали вид, что тоже не скучаете, и теперь косплеите Холодную войну?

– Джесса! – резко и с упреком произнес Алфи, что было совсем на него не похоже.

Она подняла обе руки в знак капитуляции.

– Спокойно. Я просто пытаюсь помочь.

Мне удалось поймать взгляд Алфи и одарить его своей лучшей неловкой улыбкой. Он принял ее и кивнул, легкость нашего общения плавно вернулась – ни одного неверно прочитанного сигнала, ни одного недоразумения. Я почувствовала слишком много эмоций сразу. Они все стучали и стучали где-то в районе живота, требуя, чтобы их впустили на адреналиновую вечеринку, споря о том, у кого самая важная причина там быть.

«Тук-тук-тук» – ломилось чувство вины, говоря: «Стойте, какого черта Амели даже не рассказала Алфи о Ризе? Это ужасно! Пустите меня внутрь, я хочу по-настоящему заставить ее зациклиться на том, что она последняя лгунья. Можно мне билет в первый ряд?»

Затем к спору присоединилось замешательство. «М-м-м, милая, а как же Риз? Разве ты не должна быть влюблена в него? Что здесь происходит? Можно ли любить двух людей одновременно? Хм, может, проведем какое-то время в замешательстве из-за того, что мы запутались?»

Радость, однако, была полна решимости все преодолеть. «ЭТО ТАК ПРЕКРАСНО! – крикнула она мне в самое нутро. – Амели, разве это не приятно? Как будто ты снова стала самой собой. Не обращай внимания на смущение и вину и просто наслаждайся чувством собственного достоинства впервые за несколько месяцев».

Но ревность отодвинула ее в сторону. «Что Алфи делал последние месяцы без тебя? Почему не звонил? Был с другими девушками? Неужели он влюблен в кого-то? Хотя обещал, что больше ни в кого не влюбится? Ты же не выполнила свою часть сделки, не так ли? Тогда как можно этого ждать от него?»

И, наконец, ударила боль, как раз когда мы запрыгнули в автобус, который должен был отвезти нас обратно к дому Джессы. Она схватила меня за запястье и сказала: «Это больно, Амели. Все это действительно ужасно и больно, ой-ой-ой!»

Автобус с грохотом пронесся мимо всех наших тусовочных мест, мимо университетских зданий, мимо парков Крукc Мур. Он даже прошел мимо конца моей старой улицы, и боль действительно захватила меня, тыкая, как ребенок, исследующий лужу палкой. Я замолчала и прикусила губу.

– Ты в порядке? – спросил Алфи. – Это, должно быть, странно для тебя.

Я грустно улыбнулась.

– И для тебя.

Его рука крепче сжала поручень.

– Ты даже не представляешь.

Многое прошло между нами, пока автобус взбирался на очередной гигантский шеффилдский холм. У меня мелькнула мысль о том, какой была бы моя жизнь, если бы родители не переехали. Мы с Алфи все еще были бы вместе, я бы не знала о существовании Риза. Даже вообразить себе этого не могла…

Тогда я окончательно поняла, что поступаю несправедливо. Я должна была честно сказать все Алфи, как бы это ни разбивало наши сердца. Я в долгу перед Алфи и Ризом. Не знаю, что я была должна себе, но чувствовала такую растерянность, что даже не могла понять, чего хочу и заслуживаю ли этого. Я все еще не могу.

– Алф?

– Да?

– Я рада, что ты пришел встретить меня.

На его лице появилась улыбка.

– Да ладно?

Я молча кивнула.

– Нам, наверное, нужно поговорить сегодня.

Его улыбка стала еще шире. Он совершенно неверно истолковал мои слова.

– Классно. Да, ты права. Обязательно поболтаем.

Нам так и не удалось поговорить тогда. Мы вылезли из автобуса и вошли в дом Джессы, который казался таким уютным и праздничным с рождественской елкой и открытками, развешанными по всей лестнице. Подруга была права, ее мама засыпала меня вопросами, пока я пила бесчисленные чашки сладкого чая.

– Да, они неплохо устроились. Да, там гораздо теплее. Да, рыба и чипсы намного дороже. Да, это было тяжело, но у нас все хорошо. Да, думаю, это здорово – быть так близко к Лондону. Нет, еще не видела никаких шоу. Нет, мы останемся там на Рождество. Знаю, знаю. Наша тетя приедет к нам, так как папа не может отпроситься с работы. Да, жалко. Да, с музыкой у меня все хорошо. – Я рассказала им о концерте в The Cube, после чего Алфи встал и обнял меня, поздравляя.

– Амели, это безумие. Не могу себе представить, как тяжело тебе это далось. Я так горжусь тобой!

Я не хотела выпускать его из объятий. Каждое его слово было для меня как лекарство. Он понимал меня, просто понимал.

Потом подоспели макароны с сыром, и мы принялись за них вместе с родителями Джессы, смеясь и вспоминая о старых добрых временах. Но моя улыбка была кислой, так как казалась неуместной. Мы с Джессой ушли в ее комнату, чтобы подготовиться. Я бросила сумку на раскладушку, которую она поставила, и принялась рыться в поисках сменной одежды.

– Винтажное платье и бабушкин кардиган? – спросила она, когда я вытащила из рюкзака именно это. – Ох, как ты изменилась.

– Заткнись. – В Джессу полетел кардиган.

Я не торопилась, потому что хотела выглядеть хорошо перед Алфи. Ничего не могла с собой поделать. Я боролась с Джессой за зеркало и даже потрудилась нанести немного туши. Подруга стала задавать мне вопросы о жизни на юге, но я не стала отвечать. Не могла рассказать ей о Ризе. Не раньше, чем сообщу Алфи. Это было бы нечестно. В любом случае она была более чем счастлива просто поведать мне обо всех сплетнях, которые я пропустила. На этот раз Джесса определенно забыла Пиппу. Гарри и Шарлотта расстались, и я ахнула, потому что, казалось, они всегда были вместе. Ральф из группы, которую мы собирались послушать в тот вечер, был не в порядке, потому что ему изменила девушка.

– Мы надеемся, он сможет держать себя в руках.

Уроки шли хорошо, но они, конечно же, скучали по мне.

– И все же никто из нас не скучает так, как Алфи, – тихо добавила она.

– Он… он скучал по мне?

Джесса отвернулась от зеркала.

– Амели, он был немного не в себе, если честно.

– Правда?

– Да. Стал таким отстраненным и несчастным, с тех пор как ты уехала. Все время торчит в лаборатории. Надеюсь, ты не возражаешь, что я позвала его? Я сказала, что ты не будешь злиться.

– Нет, это была отличная идея. – Я почувствовала знакомое жжение от подступающих слез. – О, Джесса, я так устала…

У меня завибрировал телефон.

Риз: Итак, какие у тебя планы на вечер, маленькая мисс с севера? Я скучаю по тебе хххх

Это был первый раз за долгое время, когда он сам написал мне! И сказал, что скучает! И эти поцелуи в конце…

– Все в порядке? – спросила Джесса, когда я вздохнула, пялясь в экран.

Пришлось улыбнуться ей в ответ.

– Да, хорошо. Просто сообщение от кое-кого. Погоди секунду.

Я повернулась так, чтобы закрыть экран. Подумала, не стоит ли мне подождать перед ответом? Ведь Риз так редко писал первым! Я должна хотя бы попытаться удержать власть немного подольше. Заставить его нервничать.

Но я не смогла и тут же набрала ответ.

Амели: Я тоже скучаю по тебе. Собираюсь в «Мельницу» сегодня на концерт друзей, помнишь? Так приятно вернуться. А что ты делаешь сегодня вечером? хxx

В дверь постучали. Голос Алфи.

– Вы готовы? Твоя мама снова рассказывает об ужасах твоего рождения.

Джесса застонала и открыла дверь.

– Она никогда не простит мне этого.

Я прижала телефон к груди на случай, если он сможет увидеть экран с расстояния в два метра. Алфи переоделся в свой обычный наряд: черные джинсы и черную футболку. Меня поразило, как сильно он отличался от Риза – с его шляпой и тщательно подобранными нарядами, с тем, как тот держал себя: будто считал, что заполнял собой все пространство. В то время как Алфи всегда старался занять меньше места.

– Ты хорошо выглядишь, Амели.

Я покраснела, и чувство вины тут же выскочило из своего укрытия.

– Спасибо.

Джесса, почувствовав напряжение, встала и закинула свою косметику в сумку.

– Идемте, ребята. Нам нужно встретиться с остальными.

Я проверила телефон, когда мы выходили, и потом еще в автобусе. Все были так взволнованы и счастливы меня видеть, когда мы доехали.

– БАБУШКА КАРДИГАН ВЕРНУЛАСЬ ТУДА, ГДЕ ЕЙ САМОЕ МЕСТО! – крикнула Кимми. Меня заключили в групповые объятия, которые были просто замечательными, но уже затянулись, а мне хотелось еще раз проверить телефон.

Смятение вернулось. Я видела, что Риз прочитал сообщение, но ответа не последовало. Эйфория быстро улетучилась, сменившись беспокойством. Может быть, я поторопилась? Почему не стала ждать дольше, прежде чем ответить? Теперь, когда напомнила ему, как сильно к нему всегда липну, он не будет скучать по мне. Почему не могу быть круче?

Ах да, и как насчет Алфи?

– Отпустите Бабулю Кардиган! – крикнула Кимми. – Нам нужно попасть туда до семи, если мы не хотим платить за вход.

Я тряхнула головой, выбираясь из своих мыслей, и попыталась сосредоточиться на настоящем. Вернулась к своим друзьям, людям, которые действительно любили меня. Мы шли мимо кампуса Халлам, подшучивая друг над другом, в основном над Алфи, как это было у нас заведено. Я держалась от него на расстоянии, чувствуя себя странно и беспокойно в преддверии нашего разговора, пытаясь придумать, как сообщить ему о Ризе. Я перебирала фразы, которые могут смягчить эмоциональный удар.

– Я этого не ожидала, просто так получилось.

– Я все еще люблю тебя и всегда буду любить…

Нет, это будет несправедливо.

– Пожалуйста, прости меня.

– Мне очень, очень жаль.

– Я думаю, если бы ты встретил его, он бы тебе понравился.

Ложь.

Когда мы приехали, перед «Мельницей» была небольшая очередь, но мы знали парня на входе – Джонси.

– Амели! – воскликнул он, заметив меня. – Я не видел тебя целую вечность.

В животе радостно бурлило от того, что меня узнали и пропустили.

– Переехала на юг, – объяснила я. – Вернулась только на одну ночь, чтобы посмотреть на ребят.

– Да ну! Это отстой. В следующем месяце у нас будет ночь фолк-музыки, и я уже собирался записать тебя.

Я протянула ему руку для печати.

– Может быть, приеду, – предложила я.

– Да, отличная идея!

Я повернулась к Джессе.

– Я могу снова остановиться у тебя, да?

Она скорчила милую рожицу.

– Конечно же. Думаю, тебе нужно чаще бывать здесь. Ты пропала надолго, вот все и стало странным.

Я подумала о том, как она права, когда мы вошли в клуб. Здесь я чувствовала себя лучше, самой собой. Надо чаще вырываться сюда. Это было бы полезно. Я стала представлять свою жизнь. Как это было бы – приезжать хотя бы раз в месяц. Передо мной начало простираться счастливое существование, наполненное хорошими воспоминаниями, ожидающее своего звездного часа.

Но, конечно, после той ночи я больше не была желанным гостем у Джессы.

* * *

Ночные клубы при дневном свете – забавная штука. Их словно не должно существовать. Как будто они появляются только с наступлением ночи, словно какой-то волшебный цирк. В этом весеннем солнечном свете трудно представить, как выглядит «Свинцовая мельница» после дневных сумерек. Сложно вообразить колышущуюся толпу, стоящую в очереди, музыку, пульсирующую в подошвах ваших ботинок, головокружительное ощущение в зоне курения. Повсюду видны следы вчерашнего вечера – лужи высохшей на тротуаре рвоты, окурки, которые еще не убраны, подозрительная, наполовину выпитая бутылка пива. Но даже со всем этим, стоя здесь, глядя на него прямо сейчас, я не могу сравнить это тихое здание с пульсирующим клубом, которым оно становится каждый вечер.

Сесть негде, поэтому я стою, обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть и не выдать своих эмоций.

Не уверена, что смогу это сделать.

Не уверена, что смогу вспомнить именно эту ночь.

Но что-то подсказывает: мне это нужно.

* * *

«Мельница» была именно такой, какой я ее помнила. Даже с украшенной к Рождеству искусственной елкой, свисающей с потолка вниз головой, она казалась знакомой. Здесь даже пахло так же. Этот затхлый, почти вонючий запах, когда клуб еще не разогрелся от жара танцующих тел.

Джесса хлопнула меня по спине.

– Все тот же? – спросила она, читая мои мысли.

Я повернулась, чтобы улыбнуться ей.

– Да, слава богу.

Мы направились к бару, чтобы заказать лимонады, а Кимми и остальные пошли поболтать со знакомыми. Самое плохое в нашей популярности в этом клубе было то, что все знали о нашем несовершеннолетии. Поэтому нас никогда не обслуживали и всегда выгоняли в 22.30. Каждые две минуты меня заключал в объятия какой-нибудь старый знакомый, крича: «КАК ТАМ НА ЮГЕ?» и говоря, что все дико скучали по мне. Было приятно видеть всех, но это отвлекало меня от очень важного дела – набраться храбрости и поговорить с Алфи.

Танцпол медленно забивался желающими посмотреть на выступающих с хороших мест. Группа Ральфа была довольно популярна в Шеффилде, хотя они еще не смогли вырваться в другие города.

Я почувствовала руку Алфи на своем плече.

– Пойдем на наше обычное место? – предложил он.

– Зачем нарушать традицию?

Он повел нас к правой стороне сцены, почти за нее. Однажды Алфи применил физику, чтобы объяснить мне, как распространяется звук и почему это было лучшее место. С тех пор на каждом концерте мы пробирались туда и чувствовали себя самодовольно из-за превосходного знания акустики. Люди начали тесниться позади нас, пытаясь выдавить весом своих тел, но мы стояли твердо, иногда пропуская кого-то вперед. Кто-то пихнул меня, толкая обратно к Алфи, и он схватил меня за плечо, чтобы поддержать.

– Осторожно! – заорал он на толкача, который его проигнорировал. Алфи повернулся ко мне, его рука все еще лежала на моем плече. Он покраснел. – Извини.

– Все нормально. Спасибо.

Мы смотрели друг на друга, его рука не покидала моего плеча, а мне не хотелось, чтобы он ее убирал.

– Нам нужно поговорить, – выпалила я. – Сегодня вечером было бы неплохо.

Алфи улыбнулся.

– Да, конечно. Я собирался сказать то же самое. – Его улыбка стала шире, глаза светились радостью, подтверждая мое подозрение, что он подумал, будто это будет хороший разговор.

И снова мое тело не знало, как реагировать. Одна только мысль о том, что для него все еще не кончено, поколебала мою любовь к Ризу. Или, может быть, это просто возродило мою любовь к Алфи. Я думаю, одно из самых больших заблуждений – что вы можете любить только одного человека в одно время. Подозреваю, что сердце может разделяться. Что оно может вырастить в себе стены камер, специально зарезервированных для каждого, в кого мы влюбляемся, – это позволяет испытывать чувства к разным людям. И эти чувства не влияют друг на друга.

Я не знала, что делать. Ощущала, что время замедлилось, давая мне шанс хорошенько подумать. Я понимала, что разобью сердце Алфи тогда, когда расскажу ему о том, как нарушила нашу сделку. И все же мне очень, очень не хотелось этого делать. Не хотелось разрушать то, что он построил для меня в своем сердце. Мысль о том, что Алфи будет знать… Каждая клеточка моего тела кричала, что это неправильно.

Зал погрузился в темноту, и все начали аплодировать, прежде чем я успела что-то понять. Джесса, стоявшая рядом со мной, обернулась и крикнула:

– Начинается!

Я захлопала в ладоши и закричала. Ральф, по словам других, убитый горем солист, сказал: «Раз, два, раз, два, три, поехали!», – и сцена взорвалась светом, когда они начали со своей самой известной песни Оn a Lazy Afternoon. Все сошли с ума. Ну как «сошли с ума»… Так, как толпа, полная поклонников фолк-музыки, может это сделать.

Я поймала себя на том, что киваю в такт, наслаждаясь глубиной их звучания, хриплым голосом Ральфа. Композиция плавно перетекла в следующую песню. Сет-лист был прекрасен, парни действительно отточили его, с тех пор как я слышала их в последний раз. Я знала несколько слов и подпевала, лицо растянулось в улыбке, музыка на мгновение отвлекла от проблем. Если Ральф и был расстроен, то не позволил этому испортить выступление. Алфи встал позади меня, а потом его руки осторожно обвились вокруг моей талии. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим ощущением. И не стала останавливать его, хотя знала, что это неправильно. Он положил подбородок мне на плечо – так мы всегда стояли на концертах. По телу побежали мурашки, когда Алфи тоже стал подпевать. Я стояла там и позволяла этому случиться, потому что была действительно плохим человеком, который реально заслуживает всего, что произошло дальше.

После шести песен подряд Ральф снял микрофон с подставки и дал сигнал включить свет.

– Теперь мы собираемся сыграть одну из наших любимых песен, – объявил он. – Hounds of Love.

Мы ликовали, потому что их исполнение было действительно прекрасным. Я пела эту песню с ними очень много раз, возвращаясь домой после ночной прогулки.

– Но мы хотим сделать что-то немного другое. Сегодня вечером к нам вернулся очень дорогой друг… – Я сразу поняла, что они имеют в виду меня. Да, Ральф оглядел толпу, нашел меня и подмигнул. – Мы можем пригласить на сцену блистательную Амели?

Я покачала головой.

– Она застенчива, но великолепна. Давайте, народ, похлопайте ей!

Начались аплодисменты. Джесса снова обернулась, маниакально улыбаясь.

– ХА-ХА, СЮРПРИЗ! – завизжала она.

– Ах ты свинья!

– Если бы я сказала, ты бы просто испугалась и все испортила. Иди-иди, поднимайся.

Аплодисменты стали громче. Мне немного поплохело, но вот что я вам скажу: мои нервы были не так напряжены, как обычно. Думаю, из-за сложных отношений с Ризом к тому времени они уже набрали прочности.

Я повернулась в объятиях Алфи.

– Ты знал об этом?

Тот покачал головой.

– Нет. Я бы сказал. – Он поднял брови. – Иди на сцену.

Ноги двигались без моего осознанного участия. Я прошептала Ральфу: «Ты труп», когда он помог мне подняться на сцену и обнял меня.

– Давай, это будет весело, – шепнул он мне на ухо. – Во всяком случае, ты поешь лучше меня. Всегда так было.

Люди зааплодировали еще громче, когда мне вручили микрофон и дали табурет. И знаешь что? В тот момент я совсем не нервничала. Смотрела на толпу. Видела так много знакомых, которые заботились обо мне, которые понимали меня. Вспоминала все свои выступления здесь… Мои шеффилдские друзья знали меня только как Амели, девочку, с которой они росли. Все, что я говорила или делала, фильтровалось через тысячи общих прошлых переживаний, в отличие от юга, где меня никто не знал и моя жизнь была похожа на провальное прослушивание.

Я улыбнулась, услышав вступление, и запела.

Как я любила эту песню, особенно в аранжировке Ральфа! Она о страхе любить кого-то, боязни, что это переживание разорвет тебя на части, как стая собак. Я чувствовала себя такой свободной, когда пела своим старым друзьям в моем старом пристанище – как будто последних четырех месяцев не было и я все еще была простой Амели, живущей своей тихой маленькой жизнью в Шеффилде, мечтающей о том, что однажды сможет петь каждый день. На последнем куплете Ральф присоединился, гармонизируя, а затем, без необходимости обсуждать это, мы посмотрели друг другу в глаза, кивнули и оба протянули свои микрофоны, чтобы дать толпе закончить финальную фразу. Все плавно присоединились, крича, заставляя меня чувствовать единение с этими прекрасными людьми.

Я оглядела толпу и увидела, что Джесса показывает мне большой палец. Нашла Алфи. Его глаза увлажнились, когда мы встретились взглядами, и моя улыбка стала шире. Я снова поднесла микрофон ко рту, чтобы закончить последние две строчки фальцетом, все еще глядя на всех, и…

И…

И…

Там…

* * *

А вот и ты, Риз.

Стоишь позади толпы. Не там, где должен был находиться, – в моей новой жизни, не отвечая на мое сообщение, – а здесь, в «Мельнице», и твоя шляпа наклонена под углом. Самодовольная улыбка расползается на твоем лице, когда ты видишь, что замечен, а я вздрагиваю от шока.

Ты был здесь.

Здесь.

Ты пришел.

* * *

Песня закончилась. Аплодисменты были сногсшибательными. Ральф поднял мою руку и заставил меня сжать ее в кулак, пока я ошеломленно смотрела мимо него.

Риз.

Риз был здесь.

В Шеффилде.

Мой мозг просто продолжал нажимать кнопку «отклонить», не в состоянии понять полную неправдоподобность происходящего. Ральф заиграл их последнюю песню. Спустившись на танцпол, я подошла к Ризу, и мне показалось, что море расступается. Я прошла мимо Джессы и Алфи, которые понятия не имели, что он приехал, и даже не знали о его существовании. Они оба улыбнулись мне. Алфи поднял руку, готовясь дать пять. Я подняла палец вверх, сигнализируя «один момент» – хотя, честно говоря, у меня не было никакого плана в голове, как справиться с этой ситуацией. Алфи в замешательстве наклонил голову, и я осторожно протиснулась мимо него.

Риз просто стоял там – в ожидании, улыбаясь, но не приближаясь ко мне. Подойдя к нему, я недоверчиво покачала головой.

– Что ты здесь делаешь?

Он прервал меня, притянув к себе для поцелуя, – такого поцелуя, из которого невозможно выбраться. Закончилось время на размышления, как лучше рассказать об этом Алфи и остальным или попытаться сделать так, чтобы все было лучше… а не как сейчас. Все, что я могла, это отдаться его губам и попытаться чувствовать себя счастливой от того, что он проделал весь этот путь. Риз обхватил мое лицо ладонями и оскалился, улыбаясь во все зубы.

– Боже, я люблю тебя, – сказал он, прежде чем вернуть свои губы к моим.

И меня снова засосало в наш водоворот. Он проделал весь этот путь, чтобы увидеть меня! Он любит меня. Как я могла сомневаться?

– Амели? Что, черт возьми, происходит?!

Алфи был рядом с нами – само воплощение боли и страданий. Ни секунды не сомневаясь, Риз протянул руку, как будто мы находились на деловой встрече.

– Привет, – прокричал он сквозь музыку, – ты, наверное, Алфи! Я Риз, парень Амели.

* * *

Если я закрою глаза сейчас, на этом тротуаре, украшенном вчерашней блевотиной, то все еще смогу увидеть в точности тот момент, когда разбилось сердце Алфи.

* * *

Его брови приподнялись за секунду до того, как реальность обрушилась на него. Потом его лицо исказилось от горя.

Я сжала руку Риза, пытаясь остановить его, хотя было уже слишком поздно и я не знала, что сказать.

– Амели? – голос Алфи едва слышался из-за музыки. – Что происходит?

У меня отвисла челюсть. Все слова полностью улетучились из головы.

Наконец мне удалось выдавить:

– Я собиралась тебе рассказать.

Риз крепче сжал мою талию.

– Подожди, – начал он, – ты была здесь весь день и не сказала бывшему, что у тебя кто-то есть?

Теперь пострадали оба. Теперь на меня злились оба. Желудок скрутило. Хотелось плакать – хоть и не я была здесь злодейкой, но именно от меня исходила вся эта боль.

– Ждала подходящего момента, – попыталась я объяснить им обоим. Потом повернулась к нему. – Риз, я не знала, что ты придешь.

Он даже зарычал в ответ. Я никогда не думала, что люди рычат в реальной жизни.

– Так же, как и я. – Его голос был холоднее жидкого азота. – Одному богу известно, как бы ты «хорошо провела время», если бы я не застал врасплох свою типа девушку.

Слово «типа» поразило меня как пуля. Это было предупреждение. Я почувствовала себя очень плохо. И испытала потребность, отчаянную потребность, чтобы все снова стало хорошо. Но как?

Как?

И Алфи, Алфи, Алфи, который, казалось, прирос к полу.

– Я не… – начала я говорить, не уверена, с кем из них, – не собиралась….

– Я ухожу, – сообщил Алфи. Задержался на мгновение, а затем пропал.

Я смотрела, как он уходит, и не могла даже пошевелиться, потому что чувствовала себя виноватой. Потребовалось много сил, чтобы снова повернуться к Ризу. Его лицо тоже выглядело застывшим.

– Какого черта, Амели? Не могу поверить, что ты ему не сказала.

Я медленно покачал головой.

– Собиралась. Мы все равно расстались.

– Все выглядело совсем не так.

Его глаза стали холодными. Боже, я ненавидела, когда они становились такими – остекленевшими, как рисовый пудинг, который покрывается пленкой, если оставить его слишком надолго.

– Как раз собиралась ему сообщить. – Я дернула Риза за рубашку, пытаясь приблизиться к нему, но он резко оттолкнул меня. – Так и было! Я уже собиралась, но тут меня позвали на сцену.

– Ты же никогда не упускаешь возможности похвастаться, не так ли?

Мой рот снова открылся.

– Что?

– Я просто говорю, что для человека, который якобы боится сцены, ты тратишь много времени на то, чтобы быть на ней, привлекая внимание.

– Ты действительно так обо мне думаешь?

Он выпятил нижнюю губу, отказываясь взять свое оскорбление обратно.

– Прости, – начала умолять я. – Риз, мне очень, очень жаль. Я так рада, что ты здесь! Даже не могу передать словами, что почувствовала, когда увидела тебя в толпе.

Он моргнул; все тот же холодный взгляд. Меня охватила паника. Группа закончила выступление. Все начали хлопать и требовать еще.

– Риз! – Я бросилась ему на грудь; от него слегка пахло доро́гой и слишком долгим пребыванием в поезде. Чувствовалось, что он жаждет похвалы, поэтому я подчинилась, бормоча сладкие комплименты ему в шею. – Меня еще никто так не удивлял. Это так романтично. Алфи – это ничто, ничто, клянусь! Я просто беспокоилась о его чувствах. В смысле, у меня есть сердце. Ты бы не любил меня, если бы у меня не было сердца. Но он в прошлом. Ты – мое будущее. Моя вечность. И ты здесь, это удивительно, и я не могу вынести, когда ты злишься на меня. Пожалуйста, Риз. Пожалуйста!

Выступление на бис закончилось к тому времени, когда ему удалось чопорно похлопать меня по спине.

– Ты действительно рада, что я приехал? – спросил он. – Твое лицо, когда ты увидела меня, больше походило на шокированное.

– Я и была в шоке, – призналась я, чувствуя облегчение от того, что достучалась до него. – Это было последнее, чего я ожидала. Но это оказался приятный шок.

Риз держал меня на расстоянии вытянутой руки, но лед в его глазах растаял. Он вернулся. Слава богу. Мне все еще нужно было разобраться с Алфи и всем остальным, и я знала, что все это вышло очень неправильно, но, по крайней мере, Риз вернулся.

Ну, я так думала, пока не вмешалась Джесса.

– Амели, что, черт возьми, происходит? – Подруга появилась рядом со мной, сжимая пластиковый стаканчик с водой. – Алфи снаружи в хреновом состоянии. – Потом она заметила Риза и то, как я вцепилась в его руку. – Кто ты вообще такой, чувак?

– Это мой парень, Риз, – выпалила я. – Он приехал, чтобы сделать мне сюрприз.

– Твой парень? – пробормотала Джесса почти про себя, переваривая услышанное. Потом покачала головой, и лицо ее посуровело. – Что ж, поздравляю тебя, Амми, с тем, что ты разбила сердце Алфи. Еще раз, – добавила она.

– Я могу объяснить…

– Объясни ему, а не мне. Это он плачет на улице, на тротуаре.

Алфи плакал? Это придавило меня, как несколько тонн кирпичей. Мой и без того жидкий желудок скрутило в водоворот.

* * *

Может, со временем я смогу понять, как мои следующие действия повлияли на ход событий. Может, если бы я была холоднее – больше похожа на тебя, – просто пожала плечами и подумала бы: «Что ж, Алфи переживет», то смогла бы остановить это. И не закончила бы безудержными рыданиями на полу в душе. Следующую неделю я могла бы сидеть, не морщась от боли. Мое белье не было бы запачкано кровью в течение нескольких дней и мне не нужно было бы носить гигиеническую прокладку, но не на ее обычном месте.

Но я не холодна. Я не такая, как ты, и не могла смириться с тем, что довела Алфи до слез. Поэтому повернулась к тебе спиной и привела механизм в действие.

* * *

– Мне нужно пойти за ним.

– Ты что, шутишь?

– Пять минут.

И, прежде чем Риз успел меня испугать, я протиснулась сквозь аплодирующую толпу и выбежала на холодный ночной воздух.

Алфи сидел примерно в десяти метрах от клуба, у стены, на этом самом месте. Его длинные ноги были вытянуты, голова опущена. Тело сотрясалось от рыданий. Я заставила его плакать на людях. Парня. Какую боль нужно ему причинить, чтобы он отбросил все социальные правила и заплакал при всех? Вот как сильно я обидела Алфи. Увидев его таким, тоже начала плакать – слезами, которые тихо текут из глаз, подобно реке.

– Алфи?

Он вздрогнул, но не поднял глаз. Громко шмыгнул носом и потер лицо рукой.

– Алфи, мне очень, очень жаль.

Я была серьезной – никогда еще не произносила ничего более искренне. А потом начала плакать сильнее, чем он, что казалось вообще неуместным и неправильным, учитывая, что это была моя чертова вина. Я села рядом с ним, но он по-прежнему не поднимал глаз. Мы оба плакали минуту или две в почти дружеском, сопящем молчании.

* * *

Интересно, соль от наших слез все еще на асфальте под моими ногами?

* * *

Мой плач достиг нового пика, когда рыдания обретают полную власть над тобой. Боль в животе была такой невыносимой, а реальность всего происходящего – такой душераздирающей, что я издала странный вой и рухнула на мостовую. И Алфи, с таким большим сердцем, всегда думающий о других прежде себя, увидел мои страдания и отложил свою боль в сторону, чтобы утешить меня.

– Ну-ну, – прошептал он, обнимая меня одной рукой, пока я вздрагивала, визжала, выла и вообще ревела самым отвратительным образом. – Все будет хорошо.

– Прости, – хныкала я снова и снова, извиняясь за все сразу. – Мне очень жаль. Честно, извини. Извини. Мне очень, очень жаль. Алфи, я ненавижу себя. Извини. Я должна была сказать тебе. Мне так жаль. Прости, прости, прости! – Нахлынула еще одна волна боли, и он обнял меня так крепко и сильно, что я подумала: «Это последний раз, когда Алфи так близко, и все из-за меня». Это заставило меня расплакаться еще сильнее.

Его грудь затряслась, и моя голова покачнулась на ней. Я почувствовала, как мои волосы намокли от его слез. Затем он мягко оттолкнул меня.

– Кто этот парень, Амми? – спросил Алфи, вытирая нос. – Что происходит?

– Он… он… Я не хотела, чтобы это случилось.

– Ты… ты любишь его?

Я бы хотела, чтобы он задал другой вопрос, который не требовал бы точного, однозначного ответа «да» или «нет». Тот, который нарисовал бы более полную картину всех моих противоречивых эмоций. Но Алфи только что прямо спросил, заманивая меня в ловушку более простой, более болезненной правды.

Новые потоки слез хлынули из моих глаз, когда я кивнула, разрушая все, что было между нами, навсегда.

– Ради всего святого, Амми! Тебя не было всего несколько месяцев.

– Я знаю, я… все было так запутанно…

Алфи оборвал меня, перебив в первый раз.

– Неужели я так мало для тебя значу, что ты так быстро забыла меня?

– Я… я…

– А как же наш договор? А как же Манчестер? – Его гнев остановил слезы, в то время как мои только усилились. Он покачал головой. – Я такой идиот! Рассказать тебе о планах на сегодняшний вечер? Я собирался признаться, что не могу перестать думать о тебе, с тех пор как ты уехала, что слишком боялся писать тебе. Но самое главное – какой глупой идеей был весь этот разрыв. – Алфи запустил руки в волосы, поднимая их дыбом. – Я собирался спросить, не хочешь ли ты снова сойтись. Думал, мы сможем ездить друг к другу на выходные… Боже, и все это время… ты с кем-то еще? Какой-то парень, который носит чертову ШЛЯПУ ТРИЛБИ?

Я покачала головой и заплакала еще сильнее.

– Я так запуталась, не знаю, что чувствую… прости, Алфи. Правда, прости.

Он поднял руку, останавливая меня от подробного описания моих чувств.

– Нет, это мне очень жаль. Ты совсем не та, за кого я тебя принимал. У нас ничего не осталось. Как это возможно? Когда ты просто… просто…

Алфи вскочил на ноги, и я встала вместе с ним, отчаянно пытаясь дотянуться и схватить его за руку, чтобы хоть как-то унять боль. Иногда я думаю, что все слезы, которые мы проливаем, возникают из-за этого огромного разрыва между тем, как, мы думаем, все должно идти, и тем, что жизнь на самом деле тебе дает. Алфи вытер нос о футболку.

– Надеюсь, вы очень счастливы вместе, – глухо произнес он. – Извини за эту сцену.

Он повернулся и ушел в ночь, а я протянула руку, так сильно желая позвать его обратно. Но для чего? Я была с Ризом. Выбрала его. Предпочла быть сбитой с ног, а не твердо стоять на них. Не хотела морочить голову Алфи своими эгоистичными заявлениями о разделенных сердцах. Он заслуживал того, чье полностью принадлежало бы ему.

– Прости, – прошептала я в ночь. Это слово кристаллизовалось облачком пара и растворилось среди рождественских огней.

Наверное, в тот вечер я ни за что не разбила бы сердце Алфи. Ведь теперь я никак не могла избавить его от боли из-за того, что выбрала Риза, нарушила наш договор, разрушила будущее, которое мы планировали вместе. Я действительно чувствовала, что мое сердце разрывается, хотя это не имело смысла, потому что парень, который якобы был мои любимым, ждал меня в ночном клубе. Я вытерла глаза, сделала несколько успокаивающих вдохов и повернулась, чтобы зайти обратно.

Показала печать на руке Джонси, который с улыбкой кивнул. Темнота скрывала мое зареванное лицо. Теперь, когда группа закончила выступление, в клубе стало спокойнее. Я встала на цыпочки, но Риза нигде не было.

Паника накатила снова, и я вновь сосредоточилась на нем. Куда же он делся? Почему ушел? Неужели Риз не понимает, что я должна была пойти за Алфи?

Я заметила в баре макушку Джессы и похлопала ее по плечу. Лицо подруги помрачнело, когда она увидела, кто это.

– Как там Алфи? – Она не спрашивала обо мне, хотя наверняка заметила, что я тоже расстроена.

– Плохо. Пыталась помочь, но…

Она покачала головой.

– Ты разбила ему сердце.

– Знаю.

– Что с тобой случилось, Амми? Кто этот парень?

– Ты его видела? – в отчаянии спросила я. – Куда он делся?

Она сморщила нос.

– Да, я его видела. Он вел себя как скотина, а потом ушел.

Риз ушел? Паника расползлась по телу как рой насекомых.

– Куда же он мог пойти? – Я поймала себя на том, что схватила Джессу за руку, и та посмотрела на меня как на спятившую.

– Он сказал, что его это не касается и он едет домой.

– Он собирается домой?! – О боже, это ужасно. Это может закончиться очень плохо. Я все испортила. Была такой глупой и неблагодарной, ведь Риз проделал весь этот путь, а я просто побежала за каким-то другим парнем…

Теперь меня тошнило от мысли, что я могу потерять его, особенно сейчас, когда полностью пожертвовала своей любовью к Алфи ради него. Это не могло быть так просто. Он не мог, не мог так поступить…

Джесса понизила голос.

– Амми, он назвал тебя сукой.

– Что?

– Сука. Он обозвал тебя так.

– Да быть этого не может! – Мой мозг мгновенно отверг такую возможность. Даже мысль об этом. Нет, нет, нет. Он бы этого не сделал. В этом не было никакого смысла. Риз любил меня. Он проделал весь этот путь.

Джесса откинулась назад.

– Ты хочешь сказать, что я вру?

– У меня нет на это времени. Мне надо идти!

– Какого черта, Амели? Что происходит? Он назвал тебя сукой, глядя прямо мне в лицо. И что? Ты собираешься бежать за ним? Да, я только что познакомилась с этим парнем, но зачем мне лгать тебе?

– Он бы меня так не назвал.

– Амели, ОН НАЗВАЛ ТЕБЯ ГРЕБАНОЙ СУКОЙ!

Я продолжала качать головой.

– Ну, так и есть, не правда ли?

– Ты с ума сошла?! Ты не сука. Сегодня ты ведешь себя очень странно, но это не повод позволять ему так говорить о тебе. Амели? Амели! Куда ты идешь?

– Я должна найти его.

– Нет! – закричала Джесса.

Я бежала сквозь толпу, прокладывая себе путь наружу. Мне было плохо, и я знала: единственный способ почувствовать себя лучше – добраться до Риза, все исправить, извиниться, сгладить ситуацию. Я не могу объяснить, почему это казалось таким важным. Это было похоже на вопрос жизни и смерти. Словно бы Риз – единственная цель моего существования. Я была одержима им, зависима от него и от того, что он чувствовал, когда любил меня, даже если так было не всегда.

Я снова вырвалась на холодный воздух, топая по лужам слез Алфи.

– Амми! – крикнула мне вслед Джесса, бросаясь вдогонку.

Я рванулась вперед, спеша добраться до станции. Я должна была остановить его. Не знаю почему, но это было абсолютно необходимо.

– Вернись! – взмолилась она. – Мы обо всем поговорим. Алфи, этот парень Риз, переезд на юг… Пожалуйста!

– Я не хочу говорить, мне нужно найти его.

– НО ОН ЖЕ ПРОСТО КОЗЕЛ! – крикнула подруга, хватая меня в попытке остановить.

С этим я не могла смириться. По какой-то причине, которую до сих пор не понимаю, неприязнь к Ризу была самым страшным грехом. Из-за этого я потеряла Ханну, потеряла Джека и теперь собиралась потерять Джессу, потому что… не знаю, почему, пожалуйста, объясните мне, почему я не могла быть рядом с кем-то, кто не любил моего парня?!

– Отвали! – крикнула я, хотя никогда в жизни никому не говорила подобного. Я стряхнула ее и побежала искать Риза, где бы он ни находился.

У меня не было времени беспокоиться о том, что Джесса возненавидит меня, больше не было сил, чтобы чувствовать себя виноватой перед Алфи. Все, о чем я думала, – это как найти Риза и сделать так, чтобы все снова стало хорошо. Я помчалась к шеффилдскому вокзалу, высматривая его шляпу. Ненависть к себе усиливалась с каждым шагом.

Я ужасный человек. Я все испортила. Неудивительно, что он иногда ведет себя так, будто безразличен ко мне. Я причиняю людям боль. Я эгоистка, ужасная и сумасшедшая, и не могу поверить, что он проделал весь этот путь, а в благодарность получил такое обращение.

Я заметила его у фонтана рядом с вокзалом и чуть не врезалась в фонарный столб.

– Риз!

Мой парень сидел на скамейке, глядя в телефон, и вел себя так, словно ему наплевать на всю вселенную. Он не ответил и даже не поднял глаз.

– Риз!

По-прежнему никакой реакции. Я подошла, запыхавшись; живот болел от напряжения, сердце колотилось.

– Риз.

Я стояла перед ним, но он все еще не поднимал глаз, просматривая какой-то музыкальный блог. Села рядом на скамейку, а Риз даже не пошевельнулся. Словно я призрак.

– Риз! – Я снова заплакала, придвигаясь ближе, так сильно желая, чтобы на меня обратили внимание… Но он продолжал игнор. Риз прокручивал и прокручивал тексты на экране, отмахиваясь от моих прикосновений и продолжая пялиться в телефон.

Это такое простое наказание – молчание. Как поставить подножку или вытащить из-под кого-нибудь стул за секунду до того, как он сядет. И все же это очень эффективно. Когда у кого-то есть сила воли, чтобы притвориться, что вы не существуете, это превращает вас в ничто. Как можно такое побороть?

– Риз! – закричала я, и стайка голубей в испуге улетела прочь. Мой голос эхом отразился от стального фонтана; простые слезы снова перешли в рыдания.

Наконец он поднял голову.

– Что? – Отвращение на его лице могло заставить все молоко в округе немедленно прокиснуть.

– Риз, мне очень жаль. Куда ты ушел? Что происходит?

Он пожал плечами и вернулся к телефону.

Нет.

Невозможно было это вынести. Я протянула руку и выхватила телефон у него из рук, как настоящая сумасшедшая.

– Какого хрена, Амели?

– ПОГОВОРИ СО МНОЙ! – закричала я. – ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ ГОВОРИТЬ СО МНОЙ?

– Ты закончила истерику? – спросил Риз совершенно равнодушно. Во всяком случае, он выглядел… скучающим.

Я почувствовала, как здравомыслие покинуло меня. Все мои способности рассуждать, действовать трезво, вести себя как нормальный человек исчезли. Мне нужно было лишь достучаться до него. Я могла бы принять его ненависть, потому что, вероятно, заслужила ее. Могла бы смириться с тем, что он кричит на меня. Возможно, даже могла бы смириться с тем, что Риз порвал бы со мной – пока чувствовала, что он рядом. Что я его вообще волную. Его полная безэмоциальность сводила меня с ума. Я понимала, что, чем сильнее плачу, тем отвратительнее становлюсь, но ничего не могла с собой поделать. Я должна была пробиться к нему. Должна, должна.

– РИЗ. ПОЖАЛУЙСТА, РИЗ. ТЫ УБИВАЕШЬ МЕНЯ! ПОГОВОРИ СО МНОЙ!

Он встал и направился к станции. Я побежала за ним, завывая, как кошка, на чей хвост наступили.

– Я ПОШЛА ЗА АЛФИ ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ОН ПЛАКАЛ. ЭТО ТЕБЯ Я ЛЮБЛЮ. ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Риз вошел в полосу огней вокзала, где табло сообщало нам о том, что очень немногие поезда уходят из Шеффилда поздно вечером. Несколько пьянчуг, сжимающих в руках бутылки, подняли на меня свои затуманенные глаза.

– Значит, ты просто уйдешь? – заорала я ему в спину. – Поедешь домой посреди ночи? И что? Никогда больше со мной не заговоришь?

Он шел, а я продолжала бежать за ним. Взглянула на табло, и – ага! – поезда до Лондона не ходили. Было уже поздно. Он должен был остаться.

Риз тоже взглянул на расписание. Я увидела, что он понял то же самое, но остановилась позади него, потому что вдруг почувствовала легкий страх. Его поза излучала опасность.

Я шмыгнула носом и попыталась вытереть слезы руками, уставившись на его спину. От меня исходило отчаяние.

Жду… жду…

Риз повернулся и заставил себя посмотреть на меня.

– Сегодня поездов больше не будет, – сказала я.

– Похоже на то.

– Риз, я люблю тебя.

Он склонил голову набок.

– Ты действительно так думаешь, Амели?

– Да! Конечно! Я же здесь, не так ли?

Вот оно – облегчение от того, что он заговорил со мной, что посмотрел на меня. Я видела, как стены его обороны начали рушиться, и смела надеяться, что мы сможем преодолеть это.

– Ты просто побежала за ним, – прошептал он. – Я проделал весь этот путь, а потом ты побежала за другим парнем.

Мое сердце наполнилось любовью. В его голосе звучала неподдельная грусть. Я не могла смириться с мыслью, что причинила ему боль, и готова была сделать все, чтобы исправить это.

– Я люблю тебя, – повторила я, желая успокоить его. – Увидеть тебя там, в толпе, было одним из лучших моментов в жизни. – И моя память уже перестраивалась, убеждая меня, что это правда.

Едва заметный намек на улыбку.

– Неужели? – спросил Риз, оттаивая.

Мне хотелось броситься к нему и обнять, но я сдержалась, чувствуя, что нужно убедить его еще немного.

– Я как будто оказалась в сказке.

– Это было внезапным порывом. Я забронировал отель только сегодня утром.

Я застенчиво улыбнулась.

– Ты забронировал номер в отеле?

Он кивнул.

– Ага. В шикарном. Ну, настолько шикарном, насколько это возможно в Шеффилде.

Шутка подсказала мне, что мы туда доберемся. К тому же он потратил все деньги и проделал длинный путь. Он точно любит меня.

Я протянула ему свою дрожащую руку.

– Тогда мы можем поехать в этот отель? Выяснить все до конца?

Он позволил мне еще немного поерзать, как червяку на крючке.

Потом улыбнулся.

– Или, может, вместо того чтобы говорить, ты можешь загладить свою вину передо мной.

Он переплел свои пальцы с моими и притянул меня к себе. Пьяницы одобрительно заулюлюкали нам, когда мы целовались под табло с расписанием. Потом Риз потянул меня за руку и повел в отель, который забронировал. Туда, где это произошло.

– Если ты действительно любишь меня, то сделаешь это.

– Но, Риз…

– Все так делают.

– Но…

– Это из-за него? Потому что ты все еще любишь его?

– Что? Это тут ни при чем. Я здесь, потому что люблю тебя!

– Я проделал весь этот путь. Разве это ничего не значит?

– Да, но…

– Тут ничего такого нет. Другие девушки делают это постоянно. Почему ты такая фригидная?

– Нет, просто…

– Я начну медленно. Мы сделаем это очень медленно. Пожалуйста.

…

– Пожалуйста, Амели.

Я не хотела этого делать. Действительно не хотела. Столько раз говорила «нет». И еще чаще – «никогда». Ни одна часть меня не хотела этого.

…

– Я люблю тебя, Амели.

– Не уверена.

– Просто попробуй. Для меня попробуй. Я думал, ты любишь меня.

…

– Слушай, я не буду торопиться. Очень медленно. Обещаю, что сразу остановлюсь, если станет больно, хотя этого не должно произойти.

– Я действительно не хочу, Риз. Разве мы не можем просто…

…

Он ТАК смотрел на меня. Я чувствовала, что потеряю его, если отвечу «нет». Мне очень хотелось отказать. Мои руки были скрещены на груди, голова опущена. Он поцеловал меня в шею. Начал снимать с меня футболку, в то время как я прижималась к нему, не желая быть голой.

– Мы любим друг друга. Вот что важно. Перестань придавать этому такое большое значение. Разве ты не любишь меня?

– Конечно, я люблю тебя.

– Тогда покажи мне. Попробуй.

…

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет…

– Думаю, можно попробовать.

* * *

<пустая страница>

* * *

Я возвращаюсь обратно в отель и кричу. Снова под душем и все еще кричу. Мне кажется, что кричу с тех пор, как это случилось, но никто меня не слышит. Должно быть, это тихий вой. Или просто в моей жизни никого не осталось, чтобы слышать его и волноваться.

Ты сказал, что будешь делать все медленно.

Ты сказал, что остановишься.

Ты солгал, Риз.

На самом деле, когда я сказала, что мне больно, ты стал еще грубее.

До сих пор я не позволяла себе думать об этом. Теперь боюсь, что никогда не смогу перестать. Всякий раз, как закрываю глаза, воспоминания обрушиваются на меня.

И не только то, как ты вел себя во время процесса, не дает мне покоя, Риз….

А еще… каким ты был потом.

Как ты целовал слезинки на моем лице, потирая мой нос своим носом, как будто мы были милыми эскимосами.

Как ты сказал:

– Это было потрясающе! – Как будто все прошло супер.

Как ты заснул, не спросив меня, все ли со мной хорошо, хотя это явно было не так. Ты перевернулся на другой бок, не обращая внимания на беспорядок, который мы устроили на простынях, не обращая внимания на свою возлюбленную, уставившуюся в потолок и испытывавшую боль. Ты начал храпеть, а я прислушивалась к этому звуку и шуму города снаружи, собираясь с силами, чтобы сделать пятисекундный рывок до душа и там рухнуть на пол. Это не имеет смысла. Ничего из этого не имеет смысла. И все же это случилось, это случилось, это случилось, и ничего уже не изменить.

* * *

На следующее утро Риз разбудил меня с завтраком. Он даже заставил прислугу положить гвоздику мне на поднос. Между поеданием круассанов он наклонился, чтобы поцеловать меня, заправляя мои волосы за ухо и глядя на меня с такой нежностью и любовью… Я даже начала думать, что его вчерашнее поведение было плодом моего воображения.

– Я так тебя люблю, – сказал он, сжав мою руку, когда мы выезжали.

– Я тоже тебя люблю, – бездумно повторила я.

Менеджер отеля услышала нас, вздохнула и сказала:

– Вы такие милые.

Я поймала себя на мысли, что, может быть, так оно и есть.

Пришлось оставить свою сумку у Джессы, ведь я не могла встретиться с ней и все объяснить. Не тогда, когда все тело болело. Так что я просто ушла во вчерашнем наряде. В поезде мне было мучительно больно сидеть так долго. Риз подмигнул мне, а затем поднес мои пальцы к своим губам и поцеловал их. Он положил голову мне на плечо и прошептал, как сильно любит меня, как прекрасна была прошлая ночь и как это замечательно, что мы нашли друг друга. И я начала таять. Потому что… что еще я могла сделать? Зациклиться на прошлой ночи и произошедшем? Это казалось таким странным, таким нереальным, что Риз мог быть таким – просто взять то, что хотел, хотя было ясно, что я против, а потом стать… нормальным. Эти двое были разными людьми. Так, может, я преувеличила его жестокость? Или, может, любимый просто увлекся и не хотел этого, или не понимал, что мне больно? Что, конечно, неправда, потому что я плакала. Не знаю, как он мог этого не заметить.

Риз был прекрасен всю дорогу домой, когда я оставила Север и разбросанные останки моей прежней жизни позади. Мы пронеслись мимо труб, и он заснул у меня на плече, а я почувствовала себя в безопасности и такой счастливой… От того, что мне удалось его спасти. Нас спасти. Я могу просто отодвинуть вчерашний вечер в сторону. Это был кусочек головоломки, который не подходил.

Риз был великолепен, когда провожал меня домой, целовал и говорил, что не может дождаться встречи со мной в колледже на следующий день. Был прекрасен весь тот вечер, посылая мне забавные сообщения, полные поцелуев.

– Как прошла твоя поездка? – спросила мама, когда я вошла, не заметив, что у меня нет с собой сумки.

– Классно. Все было здорово.

Я добралась до своей комнаты и легла в кровать на живот. В голове стали всплывать воспоминания, и возникло отчаянное желание снова принять душ.

Зазвонил телефон.

Он!

Руки дрожали, когда я читала сообщение.

Риз: Мы идеально подходим друг другу. Я так тебя люблю ХХХ

Это было именно то, что нужно. Это почти привело все в порядок.

* * *

Я провела большую часть ночи голой на полу своего гостиничного номера. Один раз встала, чтобы завернуться в полотенце. Мне совершенно не спалось. Я просто плакала, съежившись, дрожала и причитала.

Отель молчит в этот ранний час. Я отрываюсь от пола, включаю дерьмовый бесплатный фен и направляю горячий воздух на тело, чтобы согреться. Мне удается натянуть на себя кое-какую одежду, а затем встретить новый день, уставившись в стену и сильно дрожа.

Мама Алфи с трудом сдерживает удивление, когда встречает меня у своей двери – в восемь часов утра в воскресенье.

– Амели! Боже мой. Привет.

– Алфи уже проснулся? – У меня нет сил на элементарную вежливость.

– Я так не думаю. Но могу разбудить его, если ты не против подождать на кухне.

Она приглашает меня войти, не спрашивая, какого черта я здесь делаю в такую рань, почему не на юге и почему считаю уместным просто появиться, хотя разбила сердце ее сына.

– Подожди здесь. Не стесняйся, завари себе чаю.

Я всегда любила Джен. Знаю ее с пяти лет – она забирала меня с уроков музыки, ездила на машине вместе с мамой и всегда позволяла мне выбирать радио.

Сижу на кухне, которую так хорошо знаю. Позволяю теплым воспоминаниям проникнуть в мой уничтоженный мозг. О том, как мы с Алфи пытались испечь пироги со свеклой и как они превратились в кашу, или о том, как хорошо прошел мой последний концерт. Бесчисленные чашки чая, посиделки, болтовня с семьей о науке или футбольном клубе «Шеффилд Уэнсдей»… Тайные поцелуи пока никто не видит; один раз его брат зашел прямо в разгар одного из них и громко закричал: «Фу-у-у!» Я купаюсь в тепле этих воспоминаний, и они зажигают во мне крохотный огонек. Пока не осознаю, что все это в прошлом и ничего не осталось, а Алфи ненавидит меня. Я вообще понятия не имею, что здесь делаю. Знаю только, что не могла не прийти.

Слышится приглушенный голос его мамы. Скрип половиц из комнаты Алфи.

– Амели здесь? – Он спрашивает это так громко, что я чувствую на языке вкус его замешательства.

Мое сердце колотится, пока жду, что он выругается или откажется спуститься. У него есть для этого все основания. Он мне ничего не должен. Но я знаю наверняка, что Алфи спустится. Потому что могу ему довериться.

И вот он спускается по лестнице, появляется в дверном проеме.

Его рот распахивается, когда он видит мое состояние.

– Привет, – выдавливаю я, старясь не расплакаться, глядя на него.

Он в мешковатых джинсах и футболке, которую так любит, с периодической таблицей. Его волосы растрепаны. Джен не спустилась с ним.

– Амели, что, черт возьми, случилось?

Я не могу плакать. Еще нет. Это было бы несправедливо по отношению к нему. То, что я сейчас здесь, тоже несправедливо, так что держу себя в руках. Хотя разрываюсь по швам.

– Может, пойдем выпьем кофе? – спрашиваю я.

В полном молчании заказываем кофе в нашей кофейне. Любой важный разговор, который у нас когда-либо был, мы вели в Ботаническом саду. Поэтому нас инстинктивно тянет именно туда.

Мы хватаемся за чашки и потягиваем кофе, хотя он все еще слишком горячий. Сады прекрасны и полны цветов. Магнолии подчеркивают синеву неба, а ухоженные клумбы пестрят разноцветьем. Но сейчас холодно, а я уже отвыкла от северного климата. Мы вытираем росу со скамейки, потом заправляем пальто под задницы и все равно садимся.

Только присутствие Алфи приносит мне временное спокойствие. Я забыла, каково это – быть рядом с ним. Еще до того, как мы начали встречаться, общение с ним вызывало чувство, будто ты надеваешь любимые домашние тапочки. Мы пялимся на клумбы.

– Я знаю, что говорила это раньше, но мне очень жаль.

Алфи вздыхает и не смотрит на меня. Не как Риз – будто наказывая, – скорее, что-то вроде «прошу, дай мне минуту, и тогда, обещаю, я поговорю с тобой». Я молчу, чтобы успокоиться, и даю ему время, чтобы он мог сам нарушить тишину.

– Почему ты здесь, Амми?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

Тут он поворачивается ко мне. Алфи не просто смотрит, а действительно пытается осознать все изменения во мне. Вижу, как его глаза скользят по мне; как они сканируют мое красное лицо и дрожащее, худое тело.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Алфи с такой неподдельной заботой, что я чуть не вспыхиваю.

– Даже не знаю. – Я наконец начинаю плакать. Не для того, чтобы заставить его пожалеть меня, не для того, чтобы обмануть, а только потому, что не могу больше терпеть. Наконец слова начинают литься сами. – Я пришла сюда, потому что все ужасно и я пытаюсь понять, что случилось… Алфи, я так сожалею о том, что сделала с тобой… Даже не могу… Никогда не прощу себя. Я не хочу брать всю вину на себя – думаю, возможно, это не моя вина. Я думаю… я думаю… Он… он…

Алфи качает головой.

– Амми, если ты хочешь поплакаться кому-то из-за того, что у тебя не получилось с твоим новым парнем, я последний человек, которого нужно было выбирать.

– Знаю. Понимаю. Но это не о том, что с нами произошло. Прости, я поступаю несправедливо, но не знаю, с кем еще поделиться… – Его гнев, хотя и полностью оправданный, усиливает боль и чувство вины, но я отчаянно скачу вперед – слова все рвутся наружу. – Алфи, дело не в том, чтобы порвать с ним, а во всем, что случилось до этого. Кое-что… действительно плохое произошло, и я только сейчас позволяю себе вспомнить об этом…

Я дрожу в своем пальто, воспоминания обрушиваются на меня снова и снова, как волны прибоя.

– Он сделал что-то плохое… много плохих вещей…

Алфи смягчается. Он протягивает руку и кладет ее мне на плечо. Эта незаслуженная доброта едва не убивает меня.

– Амели, не торопись, по порядку. Что случилось?

Я начинаю хрипло всхлипывать. Роняю стаканчик с кофе. Крышка отскакивает, и он разливается по всему асфальту, забрызгав мою обувь.

– Я чувствую, что схожу с ума, – говорю я, не обращая внимания на кофейные пятна на ботинках.

– Поговори со мной, Амели.

– Я не заслуживаю тебя. Не заслуживаю твоей доброты. Не заслуживаю ничего хорошего.

– Что? Амми, о чем ты вообще говоришь? Ты меня пугаешь.

Я чувствую себя такой виноватой за то, что доверилась ему – этому мальчику, чье сердце разбила, – и все же, приехав сюда, осознаю, что хочу быть рядом с ним. Алфи дает мне немного времени, делая вид, что все в порядке. Хотя, когда он наклоняется поднять мой стакан, становится заметно, как дрожат его руки.

В конце концов мне удается выдавить:

– Прости. Это так эгоистично с моей стороны говорить об этом с тобой. После того, как я поступила…

Алфи перебивает меня:

– Давай побеспокоимся о нас с тобой в другой раз. Слушай, до всего этого мы были лучшими друзьями. Ты все еще мой лучший друг… О боже, я не хотел заставлять тебя плакать сильнее!

Я шмыгаю носом, но от этого не становится легче дышать. «Ты все еще мой лучший друг». Эти слова. Как они щедры… Я чувствую себя в безопасности. Хоть и плачу, но чувствую себя хорошо. Отчаянно хочется рассказать своему лучшему другу о том, что произошло.

– Парень, который приехал в Шеффилд несколько месяцев назад… Риз. Его зовут Риз. Ну, мы больше не вместе. Но я не поэтому так расстроена. Точнее, не только поэтому. Алфи, мне просто вспомнилось… Я пришла сюда, потому что кое-что случилось в ту ночь, когда мы пошли в «Мельницу». И я старалась не думать об этом, но теперь не могу думать ни о чем другом и не знаю, понимаю ли до конца, что произошло.

Рука Алфи на моем плече слегка напрягается, и я чувствую, как он заставляет себя снова ослабить ее.

– Он сделал тебе больно, Амми?

Молчу. И киваю.

Алфи глубоко вздыхает.

Затем я добавляю:

– Он сделал что-то очень плохое.

Алфи запрокидывает голову к небу. Он убирает руку с моего плеча, и я уже начинаю паниковать, что он не тот человек, которому стоит об этом говорить, что все будет только хуже, что это самая глупая идея на свете…

– Амми? – тихо спрашивает он небо. – Он заставил тебя сделать что-то, чего ты не хотела делать?

Молчу. И снова соглашаюсь.

Это согласие высвобождает что-то. Часть моей души, которая была заперта с тех пор, как я побывала здесь в последний раз. Удивительное распутывание клубка чувств происходит за считаные мгновения, и мучительная, разрывающая боль заполняет меня. Я снова плачу.

Алфи встает и на мгновение уходит. Запускает руки в волосы, снова обращает лицо к небу. Потом снова подходит ко мне и тоже плачет.

– О, Амми… – это все, что ему удается сказать, прежде чем он притягивает меня к себе и позволяет зарыться лицом в его пальто. Мы сидим там, оба всхлипывая, поскольку ужас того, в чем я только что призналась, затапливает нас обоих изнутри. Несколько прохожих с собаками замечают нас, но проходят мимо.

Я закрываю глаза и чувствую горе Алфи и его доброту. Впервые за долгое время ощущаю, что нахожусь в нужном месте и в нужное время. Что же он за человек, раз может отодвинуть в сторону всю боль, которую я ему причинила, и все еще быть здесь, баюкая меня в своих худых руках, гладя мои влажные от слез волосы?

– Ты хочешь поговорить об этом? – спрашивает Алфи. – Я готов, если ты решила рассказать мне, что случилось. Не уверен, что смогу дать правильный совет, но попробую.

Шмыгаю носом.

– Не думаю, что сумею. Просто… Алфи, я знаю, что причинила тебе чудовищную боль. Знаю, что наплевала на наш план, и это было неправильно, и…

– Пожалуйста, не надо. Нам не нужно сейчас об этом говорить. Это неважно.

Мотаю головой.

– Нет, знаешь, это важно! Потому что я пытаюсь понять, почему сошлась с ним, почему причинила тебе боль, почему так запуталась и как пришла ко всему этому… В то время я думала, что просто влюбилась, но… Но… я вижусь иногда с психологом, – шумно сглатываю, – и понемногу рассказываю ей о том, что случилось. Она говорит, что любовь не должна быть такой, как была с ним. Она заставляет меня думать, что на самом деле это были вовсе не отношения. Возможно, что-то хуже…

Алфи все еще пытается контролировать свои эмоции. Я вижу, как его кулаки сжимаются и разжимаются, колени бешено подпрыгивают вверх-вниз, ноги дрожат.

– Хорошо, что тебе есть с кем поговорить об этом, Амми. Честно говоря, я даже не могу выразить, какое облегчение испытываю, услышав это.

Перевожу дыхание.

– Думаю, это помогает. Правда, я чувствую себя все хуже, а не лучше. Но хуже в лучшем смысле, если понимаешь. Я наконец-то начинаю осознавать, что произошло. И, Алфи, – протягиваю руку и беру его холодную ладонь в свою; сжимаю кожу между его пальцами, – …не хочу уклоняться от ответственности за то, какую сильную боль тебе причинила, но начинаю думать, что Риз отчасти виноват, что он почти полностью подчинил меня. Это не были здоровые отношения. Мне казалось, что я попала в водоворот… что ничего не могу сделать, не могу остановить то, что произошло… Я, наверное, все неясно объясняю.

Запоздалая слеза стекает по щеке Алфи.

– Я просто очутилась возле твоего дома, потому что внезапно поняла: это затронуло не только меня, но и тебя тоже. И подумала, что тебе тоже нужно об этом знать, чтобы понять меня…

Алфи смотрит на меня впервые с начала этого разговора. Прямо в глаза.

– Расскажи мне все, Амми, – шепчет он. – Я хочу понять.

* * *

Мы сидим неподвижно, и только слезы продолжают течь. Я начинаю с самого начала. С того дня, когда не отправила ему сообщение о том, что люблю его. Пропускаю те моменты, которые, знаю, причинят ему боль, и останавливаюсь, когда добираюсь до той ночи. Потому что еще не готова говорить о ней, а предположения Алфи достаточно близки к истине. Чувствую, как его тело расслабляется, когда заполняю пробелы или заменяю его собственные мрачные домыслы правдой.

– Я просто предположил, что ты никогда и не думала обо мне, – говорит он сквозь слезы. – Что разрыв ничего для тебя не значит.

– Алфи, я думала о тебе каждый чертов день.

В ответ на это из его горла непроизвольно вырывается громкий всхлип.

Иногда мы придумываем себе истории о том, как все хорошо должно быть в жизни, а потом сердимся и расстраиваемся, когда все идет не по плану. А иногда мы намеренно строим пессимистичные прогнозы: давайте представим худшее и притворимся, что это правда, не проверяя. И блуждания во всех этих «ах, если» и «да точно все будет плохо» причиняют огромную боль. И вот я начинаю процесс демонтажа худшего варианта, который навоображал Алфи.

Впервые с тех пор, как встретила Риза, я действительно начала рассказывать кому-то о нем. Кому-то, кого знаю. И мы с Алфи вместе начинаем понимать. Иногда это все, что можно сделать, когда речь заходит о боли, – попытаться понять ее. Мы все носим на себе шрамы и ожоги. Обнимаемся каждую ночь с призраками разрушительных воспоминаний, позволяем им кружиться вокруг, не в состоянии успокоиться или исцелиться. Нельзя заставить боль уйти, пока она не будет готова. Как самый раздражающий гость на вечеринке, она уходит только когда ей самой захочется, когда все веселье уже закончено. Но понимание боли – откуда она – делает эту ношу намного легче.

Через некоторое время мы молча встаем и идем обратно к дому Алфи, прихватив по дороге еще кофе. Мы сидим у него и пьем, снова и снова перебираем все это, пока кофе не кончается и все слова, которые я могла сказать, не выходят наружу. Наше время на исходе.

– Думаю, мне пора идти. – Алфи смотрит на часы в телефоне. – У меня на завтра куча заданий по химии.

– Да, и мой поезд через час. Надо успеть на автобус.

Алфи смотрит на меня – по-настоящему, с любовью и добротой. Он грустно улыбается. Часть меня думает, что я этого не заслуживаю. Но пребывание рядом с ним, пусть даже всего на два часа, вселило надежду, что все мы заслуживаем добра, независимо от того, как и сколько раз облажались в прошлом.

– Мне так жаль, Алфи, – говорю я. Всех предыдущих извинений недостаточно.

– Я тоже очень сожалею о том, что тебе пришлось пережить.

– До сих пор переживаю. – Мое горло снова сжимается, но теперь удается сдержать слезы.

– Оставайся на связи, ладно? Дай мне знать, как у тебя дела.

Я все киваю и киваю.

– И продолжай разговаривать с этой дамой-психологом.

Я снова киваю. Голова Алфи дергается в сторону дома. Чувствую, что это прощание.

– Я всегда рядом с тобой, Амми, – добавляет он наконец. – Ты можешь позвонить мне в любое время.

Слезы скапливаются в уголках моих глаз. Голос больше похож на писк мыши.

– Я тоже всегда рядом с тобой.

Мы обнимаемся на прощание. Так тяжело. Ни один из нас не хочет отпускать, и все же понятно, что это единственный путь. Мне снова хочется плакать, потому что это конец. Я никогда не узнаю, смогли бы мы остаться вместе, если бы ты не появился на сцене, Риз. Если бы мы поехали в Манчестер и сделали все, что обещали. Часть того, что мне нужно пережить, – это то, что происходит между мной и Алфи.

– Извинись за меня перед Джессой, ладно?

– Сама извинись. Мы все скучаем по тебе, Амми. Приезжай в гости поскорее, ладно?

Направляюсь к автобусной остановке. В последний раз, когда я находилась здесь, у меня было меньше шрамов. Призрак прошлой Амели пронесся мимо – о, как она была беззаботна! Я никогда уже не буду такой, какой была до тебя.

Но я могу это понять.

Это то, что твержу себе, когда поезд отъезжает от станции, когда оставляю свой дом позади и возвращаюсь в незнакомый наполненный плохими воспоминаниями город, который теперь должна называть домом. Прислонившись головой к окну, шепчу это снова и снова.

Я вижу трубы, выбрасывающие дым в воздух.

– Я хочу понять, – говорю вслух.

Я хочу понять.

9. Кабинет музыки

Случилось что-то странное.

Ты прислал мне сообщение вчера в два часа ночи, через две недели после моего возвращения из Шеффилда. Я читаю его, пока чищу зубы, и мысленно готовлюсь к еще одному одинокому дню в колледже и еще одному напряженному часу консультаций.

Риз: Кажется, я все еще влюблен в тебя.

– Ты в порядке? – спрашивает мама за завтраком, пока я сижу, уставившись в экран. – Сегодня утром ты слишком долго пялишься в телефон.

Мне удается поднять глаза и улыбнуться ей, не глядя на телефон целых тридцать секунд.

– Я в порядке. Извини. Я, м-м-м, просто… получила странное сообщение от кое-кого.

Мама морщит нос.

– Кто-то прислал тебе фотку члена, да?

С грохотом роняю телефон.

– Мам! – потрясенно смеюсь я. – Откуда ты о таком вообще знаешь?

– Я читала об этом в газете. Сама не вижу в этом никакого смысла. Может, если бы члены были более привлекательными на вид, тогда я бы поняла, но…

– Мам!

Она начинает хихикать, и я ловлю себя на том, что тоже смеюсь.

– Значит, это не фотография пениса?

– МАМ!

– Если это так, можешь сказать. Я все понимаю и справлюсь с этим.

– Это не так. Боже мой! – Я поднимаю свой телефон с ковра на полу и перечитываю сообщение. Мой смех прекращается.

– Вообще-то это сообщение от Риза.

Мама перестает смеяться. Она закрывает глаза и трет переносицу, прежде чем принять нейтральное выражение лица.

– Oх…

– Ага.

– Не знала, что ты поддерживаешь с ним контакт.

– Я сама не знала.

Мы с родителями старались теперь больше разговаривать обо всем. Это посоветовала Джоан.

– Ты не должна все переживать в одиночку, – сказала она на сеансе на прошлой неделе. – Может, стоит открыться немного?

– Но что, если они не поймут? – ответила я. – Что, если во всем будут винить меня? – Я взяла салфетку из знакомой коробки.

Перечитываю сообщение снова и снова. Перечитываю столько, что проношу ложку мимо рта и роняю кашу на платье.

– Черт! – Встаю, чтобы смахнуть ее.

Мама смачивает бумажное полотенце и протягивает мне.

– Ты была не очень счастлива с ним, – бормочет она, пока я атакую пятно. – И не очень счастлива с тех пор, как все закончилось. – Она делает паузу, и я вижу, как тщательно мама взвешивает каждое слово, выбирая те, которые причинят меньше вреда. – Мы беспокоились о тебе, Амели.

– Я знаю.

– Мы никогда не будем указывать, что тебе делать, дочка, но… но… подумай хорошо, прежде чем ответить.

– Я и не собиралась…

Она подняла руки вверх.

– Просто мысли вслух, ничего не заставляю тебя делать.

Я решила отложить свои чувства по поводу этого сообщения на потом, пока не поговорю с Джоан. Видишь ли, мне теперь сложно доверять своей интуиции. Психолог заставляла меня возвращаться к воспоминаниям о Ризе, доставала суперлупу и подносила ее к каждому из них, показывая под другими углами.

Она говорила такие вещи, как:

– Ты действительно думаешь, что ваше первое свидание было романтичным? Не думала, что он тобой манипулировал? Я имею в виду, он сказал, что хочет добраться до тебя прежде, чем это сделает кто-то другой. Это не кажется мне нормальным.

И:

– Ничего из того, чего ты хотела в этих отношениях, не кажется мне таким уж «шизанутым». На самом деле, это вполне нормально. Не думала ли ты, что проблема не в тебе, а в этом мальчике?

После каждого сеанса я чувствую себя немного лучше и немного чище, как будто могу нравиться себе и не думать, что облажалась. Ожидание каждого следующего сеанса требует прямо-таки физических усилий. Встречи с Джоан – будто огромный глоток воздуха перед очередным погружением в школьную жизнь, где у меня нет друзей, с которыми можно было бы поговорить, и где я вижу тебя с ней. В груди постоянная боль, и каждый понедельник я беспокоюсь, что не протяну до пятницы. Всю неделю впитываю этот негатив, а потом бегу к Джоан и вываливаю на нее все, чтобы она нашла в этом смысл. И делаю еще один вдох.

Я так рада, что до следующего сеанса нужно переждать только это утро – особенно после твоего сообщения.

Прощаюсь с мамой, отказываясь от ее предложения подвезти меня. Мы бы приехали слишком рано, а на улице так хорошо! И мне нужно время, чтобы перечитать твое сообщение и разобраться, что же, черт возьми, происходит.

«Ты как будто знаешь», – понимаю я, уставившись на свое отражение, расчесывая волосы. Ты чувствуешь, как связь между нами ослабевает. У тебя всегда было чутье: отталкивая меня и отдаляясь слишком надолго, ты всегда ловил тот момент, когда я была в шаге от того, чтобы покончить со всем этим. Когда задумывалась, что заслуживаю чего-то лучшего. А затем – БАЦ! – возвращается Риз, парень, которого я люблю, а не холодная, бесчувственная черная дыра. Теперь я наконец-то начинаю видеть твое истинное лицо, и ты, конечно, это чувствуешь. БАЦ! – вот и желанное сообщение. Причина, по которой я проверяла свой телефон каждый день и каждую минуту с момента, как мы расстались.

Я собираю сумку, запихиваю туда блокнот с текстами новых песен и законченное сочинение по английскому. Джоан сказала, что ты уже и так занял слишком много места в моей жизни и я не должна позволить тебе занять еще больше.

– Ты даешь ему победить, Амели, – недавно заметила она. – Разве не видишь? Если от него зависит твое творчество и учеба, значит, ты все еще позволяешь этому мальчику контролировать себя.

Так что я посещаю занятия и снова пытаюсь писать песни, как-то справляясь с тем, что должна видеть тебя здесь. У меня есть экзамены, к которым нужно готовиться, и курсовая работа, которую нужно сдать на этой неделе. В целом, у меня все в порядке… Немного лучше. Кроме тех моментов, когда ты проходишь мимо и я снова оказываюсь в том гостиничном номере. Меня начинает трясти, и приходится запереться в кабинке туалета, зажать голову руками и пережить всю эту чертовщину, как будто все снова происходит прямо сейчас. И я начинаю плакать и трястись еще сильнее, мне требуется не меньше десяти минут, чтобы взять себя в руки…

…За исключением этого, со мной все в порядке.

Снова смотрю в телефон. Ты увидишь, что я прочла твое сообщение. Интересно, как часто ты проверяешь, не пришел ли ответ. Выходя за дверь, я чувствую покалывание в пальцах.

Власть.

Сообщение в моем телефоне и то, что ты знаешь: я прочла его… Теперь моя очередь отвечать, и это дает мне власть. Я контролирую ситуацию. Мяч теперь у меня. Вот как ты себя обычно чувствовал? Искрился от самодовольства, мог расслабиться, ведь не тебе нужно ждать ответа? Я улыбаюсь, наслаждаясь этим чувством, думая, насколько оно редкое. Или было редким…

Вдруг…

– Амели?

Я подпрыгиваю от удивления.

– Какого хрена, Риз?

Ты здесь, у порога моей квартиры, на тебе моя любимая шляпа с желтой окантовкой.

– Могу я проводить тебя до колледжа? – спрашиваешь ты как ни в чем не бывало, будто ничего не произошло за последние несколько месяцев.

Я не могу… Я не знаю… Что происходит? Почему ты здесь? Тебя здесь никогда не бывает! Я говорю с тобой в своей голове.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты не ответила на мое сообщение.

Я иду, не дожидаясь, пока ты последуешь за мной. Мои ноги хотят уйти, они жаждут бежать, хотя сердце говорит замедлиться и позволить тебе догнать меня. Или это просто привычка?

Ты успеваешь за мной, твои длинные ноги легко позволяют тебе не отставать.

– Так что? – спрашиваешь ты.

Я стараюсь не смотреть на тебя, но украдкой все же бросаю взгляд. И это ошибка. Ты выглядишь измученным. Похоже, это на самом деле. Глаза красные от недосыпа и широко раскрыты от отчаяния. Снова чувствую власть, покалывающую электричеством в кончиках пальцев, несмотря на шок от нашей встречи.

– Не знала, что ответить, – говорю я. Хотя даже этого тебе не должна.

– Так ты не знаешь, любишь ли меня?

Я запрокидываю голову к солнечному небу.

– Риз! Какого черта ты вообще говоришь об этом?

Мы на углу у перехода. Я выхожу на дорогу, но ты хватаешь меня за руку и тянешь обратно на тротуар.

– Я скучаю по тебе, – говоришь ты. – Думаю, что совершил ошибку.

Вот что я должна делать:

Ничего не чувствовать

Послать тебя

Продолжить идти

Вот что я на самом деле чувствую:

ТАКОЕ облегчение

Счастье

Надежду

Я знала! Знала. Знала, если буду терпелива, ты вернешься ко мне. Знала, ты никогда не любил ее по-настоящему, ты всегда любил меня! Может, в этот раз у нас получится? Даже после всего, что произошло.

Вот что я делаю в итоге:

Молчу

Позволяю тебе держать меня за руку

– Молчишь… – Ты заполняешь паузы вместо меня. – Послушай, Амели, мне очень жаль. Мне так жаль, что я ушел к ней. Не подумал. Это была попытка отвернуться от настоящего счастья с тобой. Это неправильно. Совсем неправильно. Это ничего не значило. Я просто растерялся. Она тебе не ровня.

Я отпускаю твою руку и перехожу дорогу, притворяясь сильной и недоступной, но готовой слушать дальше. Знаю, что забавляю тебя. Чувствую нависшую опасность возвращения Нас. И это ты тоже знаешь. Мы идем своей обычной дорогой в колледж, как в старые добрые (и недобрые) времена, когда твое молчание на этом пути было сродни пытке.

Ты обещаешь мне весь мир. Извиняешься за все, что, как тебе кажется, ты когда-либо сделал неправильно. Однако упускаешь из виду настоящие извинения, например, за то, что случилось в Шеффилде. За то, как ты убивал меня. Вместо этого ты извиняешься за то, на что, по-твоему, я злюсь.

– Я испугался своих чувств. Когда мы встретились впервые, был в стельку. Это все она. Я был слишком пьян. То есть, грубо говоря, она воспользовалась ситуацией…

Я так долго ждала, чтобы услышать все это. Каждое слово расплавляет мое ледяное сердце. Облегчение пульсирует, освобождая каждую мышцу. Так всегда было между нами – я задерживала дыхание, а потом, когда думала, что потеряю сознание, ты возвращался ко мне. Твоя любовь возвращалась.

Я еще никогда не ждала тебя так долго.

Столько раз теряла сознание и приходила в себя. Прошло уже несколько месяцев, Риз. Месяцев. Но ты вернулся, все-таки вернулся, и это заставляет меня светиться от счастья. Но… но…

Прошло достаточно времени, и я обратилась за помощью, чтобы разобраться во всем этом. Иду дальше. Переставляю ноги. Держусь. Ничего не отвечаю. Иду к Джоан – она поможет мне. Я больше не верю в то, что смогу осмыслить что-либо сама.

Как ни странно, ты не можешь справиться с моим молчанием.

– Амели, пожалуйста, поговори со мной. Это пытка. Ты вообще слушаешь? Я люблю тебя. Ты что, не слышала меня? Я! Люблю! Тебя!

Я срываюсь на секунду и теряю бдительность. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть в твое красивое, полное отчаяния лицо.

– Ты очень странно это показываешь, – бросаю я.

Твои глаза расширяются, видно, что ты готовишься к спору, который, без сомнения, выиграешь. И все же тебе удается сбить меня с толку.

– Я знаю, – признаешь ты. – Мне очень жаль, Амели. Мне очень жаль. Я так облажался, все испортил. – Ты останавливаешься и прислоняешься к чьей-то изгороди. Я не могу не остановиться вместе с тобой. Никогда не видела тебя таким, никогда. Ты снимаешь шляпу и выглядишь таким уязвимым без нее, сжимаешь ее в руках, сминая поля. – Я не знаю, что со мной не так, Амели, – выдыхаешь ты. – Чувствую себя разбитым. Знаю, что всегда винил тебя и причинил тебе боль, и мне жаль… Потому что это все я. Проблема во мне. Что со мной не так, Амели?

Трясешься.

– ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, СО МНОЙ НЕ ТАК?

Ты плачешь. Падаешь и растворяешься в себе, пока я стою здесь в полном шоке.

– Амели, ты мне нужна!

Смотришь на меня сквозь слезы.

– Мне было так хорошо с тобой. Так хорошо…

Мое сердце начинает рваться к тебе, как собака, которая тащит своего хозяина на поводке. Я люблю тебя, Риз, и мне невыносимо видеть тебя таким. В моей голове возникают разные мысли. Опасные, типа «Это прорыв, который нам нужен, и он любит меня. Посмотрите, как сильно он страдает. Видимо, это и правда так».

Ты плачешь. Ты, а не я. Здесь, на людях. Где любой может пройти мимо. Мы квиты. Ты наконец-то заставил плакать себя, а не меня. Возможно, все между нами будет хорошо.

Я протягиваю руку, чтобы утешить тебя, зная, что физический контакт погубит меня.

– Это такой хаос. Амели, помоги мне. Я люблю тебя. Ты единственная, кто может…

И как раз перед тем, как я коснусь твоего плеча, раздается голос.

Бежать.

«Беги, – шепчет он. – Сейчас же! Иди! Беги! Оставаться здесь небезопасно».

Моя рука застывает в воздухе. Откуда доносится этот голос?

Я скажу тебе.

Это моя интуиция.

Я пообещала себе, что буду слушать ее. Торжественно поклялась и должна, должна, должна это сделать. Потому что, слушая свое сердце, как и голову, я ничего не добьюсь. Теперь моя очередь взять руль в свои руки. Я же обещала.

Не касаюсь твоего плеча. Не говорю: «Тише, тише». Не позволяю сказке сбыться не сейчас. Единственный способ уйти – это сказать себе, что если ты действительно любишь меня, как утверждаешь, то можешь подождать.

Я делаю шаг назад, и ты поднимаешь на меня взгляд. Слезы все еще текут по щекам.

– Амели, пожалуйста! Хотя бы сядь рядом со мной. Ты нужна мне. Пожалуйста…

Я отрицательно качаю головой.

– Мне надо идти на урок музыки. – Делаю еще один шаг назад.

– Музыка может подождать! Амели! – Ты так отчаянно ударяешь стену рядом с собой, что это больше похоже на приказ, чем на мольбу.

Ты так часто произносишь мое имя. Раньше никогда не называл меня по имени.

– Мне жаль, что ты расстроен, – говорю я. Когда произношу это, мой голос звучит по-другому. Спокойнее, глубже, увереннее. – Но я действительно опаздываю. Давай поговорим позже.

Поворачиваюсь и ухожу так быстро, как только могу.

– Амели? Не могла бы ты задержаться на минутку? – спрашивает миссис Кларк. – Просто хочу пройтись по твоей курсовой работе.

Беспокойно переминаюсь с ноги на ногу, пока ее палец проводит по нотам и она бормочет что-то под нос. Я смотрю на ее обручальное кольцо и думаю, счастлива ли эта женщина с человеком, за которого вышла замуж. Чувствует ли себя в безопасности и есть ли у нее уверенность, что все в порядке и всегда будет так? Надеюсь, что да. Знаю, что миссис Кларк просто учительница и только делает свою работу, но чувствую, что она действительно заботится. И на самом деле хочет, чтобы я тоже чувствовала себя в безопасности. Она пробегает текст еще раз, прежде чем поднять глаза с улыбкой.

– Это здорово, Амели. Просто замечательно.

Я выдыхаю.

– Правда?!

– Да. Ну, второй куплет нуждается в доработке, но с ними всегда так. У тебя есть день или два, чтобы все подправить. – Она протягивает мне блокнот. – Хорошо, что ты вернулась.

Несмотря на все происходящее, мое лицо расплывается в улыбке.

– Что вы имеете в виду?

– Ты же знаешь. Снова занимаешься музыкой, даже на уроки ходишь. Честно говоря, я рада, хотя мне, наверное, не позволено так говорить.

– Спасибо. И насчет второго куплета вы правы. Я его подправлю.

Миссис Кларк пододвигает блокнот, чтобы еще раз взглянуть на него, и читает вслух название песни:

– «Все места, где я плакала»? Это хорошая идея для песни.

Я смеюсь.

– А что бы вы почувствовали, если бы я сказала, что на самом деле мистер Дженкинс подал мне эту идею?

– О боже! Для этого проекта с музеем, о котором он говорил на собрании?

– Да. Я делала карту памяти и оттуда взяла идею для песни.

– Ух ты, – улыбается миссис Кларк. – Не говори ему. Он будет невыносим на совещаниях. Упс! Это мне, наверное, тоже нельзя говорить. – Она встает и берет свою кружку. – Так, меня ждет проверка работ. А ты что будешь делать?

Я снова переминаюсь с ноги на ногу.

– На самом деле, собиралась спросить, могу ли посидеть здесь некоторое время? У меня окно, трудно работать в библиотеке… – Потому что я прячусь от тебя. – Вы не возражаете?

Она протягивает руку.

– Конечно. Мой кабинет – твой кабинет. Хорошая работа, Амели. Не могу дождаться, когда ты запишешь песню.

– Я тоже.

Смотрю, как миссис Кларк выходит. Шум из коридора становится немного громче, когда она распахивает дверь. Если сяду в том углу, то ты не сможешь увидеть меня через стекло. Никто не сможет меня увидеть. И это как раз то, что мне нужно следующие сорок минут до встречи с Джоан.

Я позволяю себе пять минут пофантазировать обо всем, что произошло сегодня утром. Рисую сердца, проигрывая все по-диснеевски прекрасные концовки в голове. Вот фантазия о том, как ты просишь прощения в течение нескольких недель. С радостью делаешь все, что я когда-либо хотела, чтобы доказать свою любовь, и тогда мы воссоединяемся навеки. Представляю себе наш поцелуй у той садовой изгороди.

– Прекрати, – говорю вслух.

Память хранит все мелочи. Я здесь, потому что кабинет музыки – одно из мест, где я плакала. Это не поддается описанию. Он выглядит почти как любой кабинет в любом учебном заведении. Здесь есть выцветший настенный дисплей, который не меняли годами. Столы расставлены в виде подковы и под ними прилеплены кучи жевательных резинок. Это кабинет, в котором всегда слишком холодно зимой и слишком жарко летом. Просто самый обычный класс, в котором меня заставили плакать.

Закрываю глаза.

– Шизанутая, – бормочу себе под нос, повторяя твои слова. – Ты совсем спятила.

Снова открываю глаза и обнаруживаю, что улыбаюсь. Как странно, что именно сегодня – в тот день, когда я решила вспомнить этот конкретный плач, который был из-за нее, ты сказал, что все еще любишь меня. Что она ничего для тебя не значит.

Жизнь действительно идет по кругу, не так ли? Возможно, вам придется ждать намного дольше, чем хотелось бы, но, в конце концов, вы действительно вернетесь к своей исходной точке.

Она…

Не очень солидарно постоянно называть ее так.

Ее зовут Иден.

* * *

– Я не могу прийти к тебе сегодня вечером, – буднично сообщил Риз, не глядя на меня, в столовой. – Пишу песни вместе с Иден.

Это было первое упоминание о ней, которое не осталось незамеченным. Покажите мне бывшую девушку, чьи маленькие уши не навостряются, когда ее парень случайно упоминает имя новой в разговоре.

Я очень старалась не выдавать своих эмоций. И это хорошо получалось. Если вы можете держать свои брови неподвижными, это как бы останавливает эмоциональные реакции в остальной части вашего лица.

– Кто такая Иден? – спросила я настолько нейтрально, насколько это вообще возможно.

– Ты знаешь Иден! Все ее знают.

– Я нет.

Здесь была пара нюансов. Во-первых, он только что отменил планы встретиться со мной. Снова. Хотя мы уже несколько недель не проводили вместе ни минуты. Даже во время рождественских каникул почти не виделись.

– Я не виноват, что должен повидаться со своим отцом, – сказал Риз тогда, заставляя меня устыдиться. Хотя он навещал своего отца всего два дня.

Во-вторых, из-за отмены встречи мне предстояла еще одна ночь в одиночестве в попытках придумать, как объяснить родителям, почему у меня буквально нет личной жизни. Я едва могла вынести эту мысль. Одна, просто смотрю в свой телефон и думаю, когда же он мне напишет. Испытываю эйфорию всякий раз, когда загорается экран, а затем отчаяние, когда приходит осознание, что это не сообщение от Риза – это вообще не сообщение от кого-либо, а сигнал о севшей батарее.

В-третьих, я была уверена, что отказ Риза означал, что он больше не любит меня. Это вызывало мучительное беспокойство, и стало ясно: я не смогу есть до конца дня.

Он даже не купил мне подарок на Рождество, утверждая, что поездка в Шеффилд и была подарком:

– Зачем тебе вообще нужны подарки, чтобы знать, как я тебя люблю? Это похоже на неуверенность в себе, не находишь?

И теперь в довершение всего мне приходится иметь дело с какой-то случайной девушкой, которую зовут Иден?

– О боже, ты опять начинаешь, да? – сказал он, уже злясь.

– Что? Почему?

– Послушай, Амели. Я не могу проводить с тобой каждую минуту своего гребаного времени – это было бы странно.

Группа, как всегда, делила между собой тарелку чипсов и изо всех сил притворялась, что не слушает наш разговор.

– Я рада, что ты пишешь песни, – запротестовала я, чувствуя, что краснею. – Никогда не говорила, что не рада.

– Но я вижу это по твоему лицу. Ты иногда такая жалкая.

Ай.

Ай-ай-ай-ай-ай.

Парни ели чипсы и не смотрели на меня. Они все достали телефоны и сделали вид, что погружены в происходящее на экранах.

Риз продолжал:

– Извини, я не это имел в виду. Ну же! Это была шутка. Ты что, не понимаешь шуток? Слушай, я сказал только потому, что это немного странно, тебе не кажется? Почему у тебя нет друзей? Это так давит на меня – видеть тебя все время.

«Но ты же не видишь меня постоянно», – подумала я. На самом деле, ты не проводил со мной время вне колледжа уже больше недели.

Я сохраняла нейтральное выражение лица, потому что не хотела плакать. Только не здесь, на глазах у всех. Только не снова. Он находил меня такой отвратительной во время плача.

– Я же сказала, все в порядке. – А затем наклонилась и попыталась непринужденно поцеловать его.

– Фу, Ам, у тебя изо рта воняет! – Риз отстранился и засмеялся, протягивая руку, чтобы схватить чипсы, в то время как я осталась в том же положении и позволила унижению пропитать меня.

У меня нет друзей и личной жизни, изо рта воняет, и даже мой парень не хочет видеть меня, потому что я такая жалкая.

Ненависть к себе подобна змее, которая ест собственный хвост. Она подпитывается сама собой – бактерии порождают больше бактерий, пока инфекция не выходит из-под контроля. Я действительно начала ненавидеть себя в те недели после Шеффилда. Потеряла всех друзей. Потеряла всю свою уверенность. А почему бы и нет? Риз твердил мне, что я жалкая. Он заставил меня чувствовать, что общается со мной только из сострадания. Начал говорить гадости в тех редких случаях, когда я оставалась с ним наедине. Похлопывал меня по животу и спрашивал: «Сколько булочек ты съела тогда в Шеффилде?», а потом называл меня тряпкой, когда я расстраивалась. И, наконец, становился все более грубым, когда мы занимались сексом – даже называл меня шлюхой.

– Риз, – сказала я, накрывая свое отвратительное тело его одеялом, – мне не нравится, когда ты называешь меня шлюхой во время секса. Никогда не нравилось, правда.

– Я не называл тебя шлюхой!

– Ты это сделал. Прямо сейчас.

– Нет.

Он встал и натянул джинсы.

– Тебе опять что-то послышалось? – Когда Риз повернулся, на его лице была улыбка. Он наклонился и нежно поцеловал меня в губы. – Слышать голоса – это первый признак безумия, моя маленькая сумасшедшая кукушка. – Еще один поцелуй, очень сладкий. Затем он достал телефон. – Черт, группа вот-вот приедет на репетицию. Тебе лучше уйти.

Поэтому я собрала свои вещи и сделала вид, что не возражаю против того, что меня больше не приглашают на репетиции. Притворилась, что мы чудесно провели время.

– Люблю тебя, – пискнула я, когда он вытолкал меня за дверь.

– Ага, шлюха, мне все равно.

Я ахнула, а Риз засмеялся и погрозил мне пальцем.

– Вот теперь я действительно сказал это.

Он шутил так убедительно, что я начала задаваться вопросом, действительно ли он произнес это в первый раз? Боже. Может, я действительно схожу с ума? Бедный Риз, тянет на себе такую жалкую сумасшедшую.

Я действительно чувствовала себя обузой. Перестала пытаться с кем-то разговаривать, потому что просто решила, что это никому не нужно. Перестала быть приветливой со своими родителями, которые постоянно спрашивали меня, что случилось, почему я так себя веду и куда делась их милая дочь.

Риз был единственным, кто общался со мной, но даже он не хотел, чтобы я была рядом слишком подолгу. Сумасшедшая, жалкая я.

Змея моей ненависти к себе продолжала пожирать саму себя. Я была такой дерганой, нервной и переполненной отвращением к себе, что почти не винила его за желание проводить так много времени с Иден.

* * *

Здесь, в кабинете, я качаю головой, потому что впервые за сегодняшний день думаю об Иден. Она знает о твоем сообщении? Или о том, что ты провожал меня в школу? Ты с ней хотя бы расстался?

Бьюсь об заклад, если у нее есть какие-то подозрения, ты называешь ее сумасшедшей. Как меня.

* * *

– Это Иден, – сообщил он на следующий день, подводя ее к столу и представляя группе. Она обошла вокруг, обнимая и похлопывая всех по плечам.

– Приветствую вас, земляне, – сказала Иден, смеясь над собственной шуткой.

Я сразу же возненавидела ее. В ней было все, чего не было во мне – классная, остроумная. Пирсинг в носу, рваные джинсы и эта красная футболка с широкими рукавами. Кто может носить красное, не теряясь на его фоне? Я знаю, кто. Иден.

Меня, конечно, представили последней.

– Это моя девушка, Амели, – практически пробормотал Риз, указывая на меня, прежде чем плюхнуться на стул по другую сторону стола.

Она без особого энтузиазма помахала мне.

– Привет, – сказала я, изо всех сил стараясь выглядеть милой. – Приятно познакомиться.

– Мне тоже. Я видела, как ты выиграла шоу талантов. Ты действительно хороша. – Мне не показалось, что это был комплимент. Иначе бы Риз так не усмехнулся в ответ на ее слова.

Я продолжала, решив быть примером хорошей девушки.

– Значит, ты тоже пишешь песни? Я не видела тебя в музыкальных классах.

Она закатила глаза.

– Боже, нет. Я думаю, что изучение музыки разрушает ее. Понимаешь? Я занимаюсь философией, экономикой и фотографией. – Иден легко села, и парни отодвинули свои стулья, чтобы освободить место.

– Никто не может анализировать музыку. Я имею в виду, это искусство. Кто стал настоящим художником, написав эссе об искусстве?

– Именно это я и пытаюсь сказать. – Риз наклонился вперед. Между тем, моя ревность была настолько ядовитой, что если бы я плюнула, то прожгла бы дыру в столе. – Знаю, что я хороший композитор, – продолжил Риз, – но эта шлюха миссис Кларк продолжает ставить мне тройки, объясняя это тем, что я не соответствую критериям оценки. Писал ли Джон Леннон песни, которые следовали списку долбаных критериев?

Роб взял последнюю чипсину.

– Ты сейчас сравниваешь себя с Джоном Ленноном, Риз? – перебил он. – Это адекватно. Абсолютно адекватно.

– Да пошел ты!

– Успокойся, приятель, – сказал Роб. – Я просто пошутил.

Мой желудок снова начал ворочаться из стороны в сторону. Так или иначе, это была моя вина. Хотя ляпнул это Роб, я все равно знала, что Риз каким-то образом сделает виноватой меня.

Как я и предполагала, он кивнул головой в мою сторону.

– Конечно, Амели – идеальная ученица, отличница по музыке. Не так ли, детка? Твои песни соответствуют всем критериям.

Я вздрогнула и натянуто улыбнулась. Это была одна из его особых атак. Такая, которую потом нельзя было использовать как доказательство того, что он был зол на меня. Потому что технически он не сказал ничего плохого.

– Песни по критериям? Как замечательно! – прощебетала Иден, давая понять, что думает совсем не так. Она повернула свое, конечно же, совершенное лицо к группе. – Итак, ваше название, чуваки! Это отличное название для группы. Кто его придумал?

– Риз будет утверждать, что он, – усмехнулся Джонни.

– Это был я! Сколько раз мне нужно повторить?

– Нет, я, – возразил Роб. – Я прекрасно все помню. Мы были в гараже, и на меня снизошло озарение. Это был самый удивительный момент в моей жизни – несмотря на то, что впоследствии я получил пищевое отравление.

– Чувак, ты продолжаешь рассказывать эту историю, как будто это правда, – сказал Риз, смеясь.

Иден хихикнула, Иден тут же влилась, и вот Иден уже была частью группы. Отлично для долбаной Иден!

– Значит, это ты придумал?

Она спросила его, и, клянусь богом, младенцем Иисусом и всем, что между ними, что она определенно флиртовала с ним, не стесняясь меня. Девчонка наклонилась вперед и посмотрела ему прямо в глаза.

– Да, я. Мы действительно были в гараже вместе, но придумал все я.

Она задавала вопрос за вопросом, и Риз отвечал на большинство из них, хотя вся группа, казалось, была одинаково рада оказаться в центре внимания этой привлекательной девушки. Я все время открывала рот, чтобы попытаться присоединиться, но обнаружила, что не могу сказать ничего полезного. У меня не было личности, чтобы внести свой вклад. Все, что приходило мне в голову, я заранее взвешивала в уме, и потому тормозила. А это могло разозлить Риза, чего мне совсем не хотелось. Так что я просто сидела, как аквариумная рыбка, разинув рот, пока она смеялась над его шутками, а он включал свое обаяние. И это было похоже на начало романтического фильма и выглядело бы здорово, если бы я не была его девушкой и не сидела прямо там. Пытаясь не заплакать.

Всегда, всегда пытаясь не плакать.

Прозвенел звонок, извещая о начале моего урока музыки. Но у Риза был один прощальный выстрел для меня, когда мы все собрали сумки.

– Иден, ты обязательно должна прийти на репетицию сегодня вечером, – предложил он ей. – У меня есть звуконепроницаемый гараж в задней части сада. Можем показать ребятам песни, над которыми работали?

Она пожала плечами.

– Звучит здорово.

ОНА ПОЖАЛА ПЛЕЧАМИ? Мне захотелось встряхнуть ее. Неужели она не понимает, как трудно попасть на репетицию? Легче было бы попасть в лондонский ночной клуб, куда ходят все члены королевской семьи. Она не представляет себе, насколько это серьезно? И просто пожала плечами? Я хотела пойти в гараж! Я должна был пойти в гараж. Это я была его девушкой.

– Супер. Начинаем в восемь. Жди адрес в сообщении.

– Хорошо. Увидимся позже. Было здорово познакомиться с вами, ребята.

У Иден даже сумки не было. Она просто взяла с собой блокнот в кожаном переплете и сунула телефон в задний карман джинсов на своей костлявой заднице.

– И с тобой, Амели, – добавила она.

* * *

В тот день я не плакала. Держала себя в руках. Да, знаю, кто бы мог подумать, что я на это способна? Клянусь богом, Риз, если бы ты знал, сколько раз мне хотелось плакать, но я сумела сдержать себя… Ибо, если бы выплакала все слезы, которые хотела, какой-нибудь парень по имени Ной начал бы строить большую лодку.

Я действительно не хочу снова утомлять тебя разговорами об Иден, поскольку ты находил их такими скучными.

Но все они происходили примерно так:

– Иден такая классная! Я никогда не встречал такой классной девушки.

– Ты хочешь сказать, что я не классная?

– Эм… Послушай, что ты сейчас сказала. Это вообще не классно.

Или:

– Иден полностью открывает мой разум для того, чтобы написать песню.

– Неужели? Как?

– Это трудно объяснить. Но у нас была такая хорошая репетиция вчера вечером. Я многому научился.

– О…

…

– И еще Иден сказала…

Или:

– У Иден так много друзей, знаешь? С тех пор как познакомился с ней, встретил кучу новых людей.

…

– Очень здорово, правда? Когда в твоей жизни происходят и другие вещи.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Боже, успокойся!

– У меня есть друзья…

– Я не говорил, что у тебя нет друзей, просто сказал, что Иден… В общем, не обижайся, но у тебя ведь нет друзей, правда, малышка? Не расстраивайся. Я не хочу тебя обидеть, правда. Но ведь это так? О боже, я не могу поверить, что ты снова плачешь! Ты всегда, черт возьми, плачешь! Что на этот раз? Что я теперь сделал? Невозможно находиться рядом, когда ты такая! Это вредно для здоровья. Я беспокоюсь за тебя. Тебе нужно быть спокойнее…

– О, как Иден?

– Ты сумасшедшая. Ты реально шизанутая.

Или:

– Так что ты делаешь сегодня вечером?

Вздох.

– Ты знаешь, что я делаю. Репетирую с группой.

…

– А… она придет?

– Я так и знал! Знал, что ты об этом спросишь.

– Ну так придет?

– Да, придет. Я же говорил тебе. Она помогает нам писать действительно крутые песни.

…

– Ты позволишь своей ревности помешать успеху моей группы? Это то, чего ты хочешь? Чтобы я всегда оставался с тобой и ничего не делал, не жил своей жизнью и не писал песен, потому что ты слишком ревнивая?

– Я не ревную. Просто… ты видишься с ней слишком часто, Риз.

– И что?

– Не знаю.

– Мне теперь нельзя иметь друзей? Так? Просто потому, что у тебя их нет, это не значит… О, надо же! Опять плачешь. Ты не думала, что, может быть, у тебя нет друзей, потому что ноешь буквально все время?

– Мне очень жаль! Я не знаю, почему ты терпишь меня.

– Иногда и сам не знаю.

Однажды, вскоре после того, как я встретила Иден, произошло чудо. Риз согласился провести со мной время. Со мной, по-настоящему. Он даже сам это предложил.

Все ужасы предыдущих недель исчезли в тот момент, когда он сказал:

– Как насчет того, чтобы прогулять занятия и поехать в «Бо Джанглс»?

– Неужели? – пискнул мой голос с надеждой. Боже, какой жалкой я была.

Он рассмеялся и взъерошил мне волосы.

– Да, действительно, ты же… как тебя там? Ах да, моя девушка! Почему бы мне не хотеть тусоваться с тобой? – Он обнял меня за плечи, закутал в пальто и увел с урока английского. Риз снова был такой милый, как в старые времена.

Я заставила себя не писать и не звонить ему первой и вообще ни в коем случае не заговаривать об Иден целую неделю. Это был огромный вызов, и мое сердце болело каждое утро, когда я просыпалась, проверяла телефон и видела, что он не писал. Но это наконец окупилось! Может, я была слишком зависимой? Ему явно требовалось больше свободы, как он и сказал. А любовь – это дарить людям то, что им нужно. Я взломала код, код того, как заставить его полюбить меня снова, и это было потрясающе!

– Я скучал по тебе. – Риз поцеловал меня в макушку, заставляя любовь сочиться из каждой клеточки моего тела. – Нам нужно больше времени проводить вместе.

Я кивнула – воплощение хладнокровия и спокойствия.

– Может, возьмем трюфельные оладьи? – предложила я.

– О, это же одна из лучших идей во всем этом проклятом мире!

Мы шли в город рука об руку. Если бы кто-то одинокий прошел мимо нас в тот момент, то обзавидовался бы. Мы были той самой парой. Шли по обледенелым участкам, и Риз скользил по ним как ребенок.

– Это самое приятное чувство на свете! – воскликнул он, а я засмеялась и крепко обняла его.

Мы пришли в кафе, и Риз выбрал столик с мягким диваном, притянув меня к себе, после того как заказал оладьи с растопленным трюфельным шоколадом. Риз много говорил о своей группе, но я не возражала, потому что он гладил мои волосы и был снова в меня влюблен. Он мог бы говорить о том, как сохнет краска, как пересчитывают вагоны или о выставках антиквариата, и все равно мне казалось бы, что из его рта льется жидкое золото.

– Мне очень нравится это новое направление, в котором мы движемся, – сказал он. – Остальные настроены скептически, но они просто не могут видеть того, что вижу я. Это не риск…

Я кивнула и согласилась, потому что ему нравилось, когда я так делала.

Принесли оладьи с большим чайником, и он взял их, не поблагодарив официанта.

Мы объедались и восхищались тем, как же все вкусно, обмениваясь оладьями, потому что выбрали разные начинки.

– Я определенно выбрал самый лучший вкус, – подтвердил он, откусив мой.

Я кивнула в знак согласия. И решила заказать его начинку в следующий раз.

Все шло очень хорошо; я была счастлива и действительно думала, что это будет длиться вечно. И если не навсегда, то по крайней мере больше, чем на час. Но потом я снова все испортила, как обычно.

– Так что да, – Риз отложил недоеденный кусок, – у нас концерт в субботу. В отеле «Дживс и Вустер». Это будет прекрасная возможность попробовать новый звук.

Я захлопала в ладоши, искренне радуясь за него.

– Риз, это отличная новость!

«Дживс и Вустер» – милое местечко, где я играла примерно месяц назад. В зале помещается около пятидесяти человек, но публика потрясающая, по-настоящему вовлеченная. Было полно взрослых любителей музыки, которые не попали на поезд в Лондон. Я чувствовала себя ужасно на протяжении всего выступления, даже не могла сосредоточиться на аплодисментах, потому что Риз отправил сообщение накануне, сказав, что не сможет прийти. Даже не объяснив причину.

– Я знаю. По правде говоря, самое время, чтобы мы у них выступили. Я ходил к ним с Иден, она знает менеджера. Мы спели там две наши новые песни, которые ему очень понравились.

Подожди.

Только что взорвалась новая бомба Иден.

Он встречался с ней? Опять? Ходил на прослушивание с ней вдвоем? Ядовито-зеленая ревность пронзила меня вместе с раскаленной добела яростью. Я знала, что не должна ничего комментировать. Знала, что от этого будет только хуже.

– Ты не говорил мне, что вы с Иден теперь играете вместе, – тихо процедила я в свою кружку с холодным чаем, и все тело Риза напряглось от раздражения.

– Не делай этого, – его голос был тверд, – не сейчас, когда мы так хорошо проводим время.

Я не могла с этим смириться. Моя неуверенность забилась внутри, как корчащийся ребенок на грани истерики. Я отхлебнула еще чая, чтобы успокоиться, но внутри стоял крик: «ЧТО ВООБЩЕ ТВОРИТСЯ? У НИХ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. ТЫ БЫЛА ПРАВА. ТЫ НЕ СУМАСШЕДШАЯ, ТЫ ПРАВА».

– Она тебе нравится, Риз? – спросила я еще тише.

Но он вспылил так, словно я плеснула ему в лицо пинтой пива и потребовала пройти тест на отцовство.

– Ты что, прикалываешься? – Риз покачал головой. – Мы действительно возвращаемся к этому? Опять? Когда мы отлично проводим время?

Я знала, что должна извиниться. Знала, что не имела этого в виду и нужно раскаяться. Но зуд был таким настойчивым, а потребность почесаться такой отчаянной… Я лучше умоюсь кровью, чем проглочу все эти чувства.

– Не думаю, что поступаю неразумно, – начала я. – Ты считаешь, что всегда поступаешь правильно. Но мы снова возвращаемся к этому.

Я вздохнула и закрыла глаза ладонями.

– Риз, ты серьезно считаешь, что не расстроишься, если я вдруг начну проводить все свое время с другим парнем и соберу с ним группу, не сказав об этом ни слова? И не буду звонить тебе? И даже не напишу сообщение? А все мои разговоры будут сводиться только к тому, насколько удивителен этот другой парень?

– Нет, я бы не возражал, – отрезал Риз. Его лицо покраснело еще сильнее, но голос звучал холодно и сдержанно. – Потому что я ни хрена не сумасшедший! – Он скрестил руки на груди и уставился на меня как на грязь. – Это ты ездила к своему бывшему и даже не рассказала ему обо мне. И я здесь неправ?

Опять этот аргумент. Он всегда вспоминал об этом, когда мне становилось грустно, и каждый раз это выводило меня из себя, потому что именно в ту ночь все случилось. Слезы. Они приближались. Ну вот опять… Но я сдержала их, потому что они только ухудшали ситуацию.

– А ты не задумывалась, почему я провожу так много времени с Иден?

Я покачала головой, ожидая оскорбления. Руки дрожали.

– Потому что она не давит на меня, как ты! Потому что я могу РАССЛАБИТЬСЯ рядом с ней. Ты хоть представляешь, как с тобой тяжело?

Не плакать. Не плакать. Не плакать.

– Когда мы впервые встретились, ты была такой расслабленной, счастливой и… привлекательной. Теперь ты просто… – Он позволил мне заполнить пробелы.

Я так старалась не плакать, что почти забывала дышать.

Крошечная часть меня подумала: «Я была расслаблена, счастлива и привлекательна, потому что ты хорошо ко мне относился. Мне было спокойно, потому что я доверяла тебе. Я была счастлива, потому что чувствовала: ты любишь меня такой, какая я есть, и не нужно скрывать какую-то часть себя, чтобы завоевать любовь. Я была привлекательна, потому что ощущала себя таковой, потому что меня не игнорировали, не оскорбляли, не унижали. И не заставляли чувствовать, что я делаю все неправильно, не так, как нужно. Если бы только ты вернулся к тому, кем был, тогда я бы тоже смогла вернуться. Клянусь, это не из-за меня. Клянусь. Клянусь».

Но я сдержала слезы и позволила ему продолжить морально уничтожать меня, потому что верила, что на самом деле являлась тем убожеством, которое он видел во мне.

– Ты просто параноик. Клянусь, я беспокоюсь о твоем психическом здоровье. Ничего не происходит. Ничего! – Он раздраженно снял шляпу. – Хотя, если бы происходило – при том, что ты вот такая, как сейчас, разве можно было бы винить меня?

Я покачала головой. Нет, никогда не смогу винить его.

– Я хотел хорошо провести время вдвоем, а теперь ты все испортила.

– Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль, Риз. – Мой голос буквально скрипел от сдерживаемых слез.

Он закатил глаза. Действительно закатил глаза.

– Может, будет лучше, если ты не придешь на наше выступление. – Риз смотрел в окно, когда говорил это, так что не видел, как разбивал мне сердце.

У меня отвисла челюсть.

– Что?

– Я не смогу сосредоточиться на музыке, если буду беспокоиться о том, что ты можешь съехать с катушек.

– Но… – не плакать, не плакать, не плакать, – …но мы всегда ходим на концерты друг к другу!

– Да, но в этот раз, пожалуй, не стоит, – сказал он окну.

Я почувствовала, что достигла совершенно нового уровня отвращения. Так злилась на себя, так ненавидела. Почему бы просто не держать рот на замке? Почему бы просто не съесть эти чертовы оладьи и не насладиться тем, что у нас снова все по-прежнему? Должно быть, я сошла с ума, раз ревную, при том что он терпит меня. Разве, если бы у него была другая, он стал бы так делать?

– Мне действительно нужно провести немного времени одному, Амели. Тебя слишком много, понимаешь? Это несправедливо по отношению ко мне.

– Ты хочешь расстаться?

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

– Я этого не говорю. Господи! Перестань драматизировать. Мне просто нужна дистанция…

Дистанция? Какая дистанция?! Мы почти не виделись. Я подумала о том, как ужасно, наверное, себя веду, раз ему нужно от меня отдохнуть. Я самый надоедливый человек во вселенной.

– Если это то, что тебе нужно… – пролепетала я срывающимся голосом.

– Только не начинай снова плакать, ладно? Ты мной манипулируешь.

Я сглотнула. Сжала губы. Моргнула и посмотрела вверх. Сделала именно то, что от меня требовалось.

– Окей.

– Перестань плакать!

– Я не плачу.

– Послушай, все в порядке. Я позвоню тебе, хорошо?

– Окей.

– Ты сейчас ведешь себя нагло.

Крепче сжала губы. Покачала головой.

– Нет, – машинально ответила я. – Тебе нужна дистанция. В этом есть смысл.

Риз протянул руку и погладил меня по голове, как собаку.

– Я знаю. Всего хорошего, малышка. Люблю тебя. Ты такая милашка.

Он сказал это, уже вставая и уходя, уже разговаривая по телефону, проверяя сообщения от Иден.

– Надо бежать, пока.

Я смотрела, как он уходит, и продолжала глубоко дышать, пока не достала телефон дрожащими руками. Десять минут до моего урока музыки.

«Встань с дивана», – сказала я себе. И мне это удалось. «Уходи из кафе». И мне это удалось. Я не плакала. Просто разбила путешествие от «Бо Джанглс» до колледжа на крошечные отрезки, чтобы пройти его. «Ты можешь добраться до этого уличного фонаря без слез? Да, можешь, молодец. Ты можешь дойти до почты, не крича во всю глотку? Ну вот, поздравляю. Смотри, ворота колледжа. Я хочу, чтобы ты добралась до них без того, чтобы колени подогнулись и ты рухнула на землю. Вызов принят, говоришь? Отлично сработано. Ты сделала это. Дай пять. Теперь еще один вызов: просиди свой урок музыки, не умерев».

* * *

Я рухнула в этот самый угол, только класс тогда не пустовал. В комнату ворвалась миссис Кларк и начала объяснять нам курсовую работу, а я попыталась забыться на уроке. Всегда можно было уйти в музыку, но ты затуманил мой разум и отобрал эту способность. На самом деле, я начала понимать, что ты затмил каждую частичку меня, которая делала меня собой. В этой истории нет ничего, что не касалось бы тебя. Я была разрушена. Мои друзья, мои хобби, мои причуды – все, что делало меня интересной, или счастливой, или просто кем-то, кого вы хотели бы знать, ушло. Меня разгладили до плоского камня, на котором было высечено твое имя.

* * *

Я шмыгнула носом. Моргнула, глядя в потолок. Пробормотала себе под нос, что должна взять себя в руки. Задержала дыхание. Сделала все возможное, чтобы не заплакать, но шлюз был готов открыться, а плотина – прорваться.

– Самая трудная часть композиции будет… – говорила миссис Кларк, пока одинокая слеза скатывалась по моей щеке. Я вытерла ее, надеясь, что никто не заметит. Но еще одна покатилась из другого глаза. Я не могла перестать шмыгать носом. Люди начали оглядываться. Я вытерла нос о свитер и продолжала стирать слезы, когда они появлялись.

«Пожалуйста, перестань плакать», – умоляла я себя. Не здесь, не перед всеми. Только не снова.

Но кап, кап, кап… Вскоре я уже не могла себя сдерживать. Слезы капали на мою тетрадь, заставляя чернила расплываться и размазываться, а бумагу – пузыриться.

– Вы будете оценены не только за качество вашей композиции, но и…

Разговор все время крутился у меня в голове.

«Знаешь, ты немного перебарщиваешь».

«Мне просто нужно пространство».

«Ты такой манипулятор».

Я проливала слезы обо всем, в чем меня обвинял Риз. Верила всему, что он говорил обо мне. И в тот момент не чувствовала ничего, кроме сочувствия за то, что парню приходится терпеть меня. Бедный, бедный Риз, ведь он имеет дело с сумасшедшей, ненормальной, неуверенной в себе, скучной мной – когда может быть с такими девушками, как Иден. Девушками, которые заставляли его сиять.

Кап, кап, кап, кап. В моей тетради уже появился целый бассейн. В нем можно было научить детей плавать, и им обязательно понадобились бы нарукавники. Парень рядом со мной, Майкл, постоянно оглядывался, когда я шмыгала носом. Он заметил, как слезы падают на мой стол. Я больше не могла это выносить, собрала вещи и запихнула их в сумку.

– Миссис Кларк, мне нужно выйти. Я не очень хорошо себя чувствую.

– Ты в порядке, Амели? – спросила она, заметив потоки слез, но ничего не смогла с этим поделать посреди урока.

Я вышла из комнаты прежде, чем успела ответить. Бросилась в туалет и – да, вы уже догадались – заплакала.

* * *

Я читаю твое сообщение. И впервые в жизни происходит невообразимое. Мне немного жаль Иден. Скорее сочувствие, чем ревность.

Так долго я считала ее своим заклятым врагом, своей идеей фикс. Я была одержима ею почти так же, как тобой. Спрашивала себя, почему я не похожа на нее? Почему так ужасно похожа на себя? Почему не могла стать спокойной, хладнокровной и веселой, такой, какой была она, а я явно не могла? Я ненавидела Иден, считая, что она намного лучше меня во всех мыслимых отношениях.

Я была такой сумасшедшей. Как ты и сказал…

– В этом нет ничего такого, – сказал ты.

– Прекрати свою паранойю, – сказал ты.

– Почему ты так не уверена в себе? – сказал ты.

– Я могу просто дружить с другой девушкой, – сказал ты.

И мне интересно, Риз. Я часто задумываюсь.

Она видит во мне угрозу? Задает тебе те же вопросы? Стала ли я ее идеей фикс?

Мое чутье подсказывает: возможно.

Возможно, теперь, когда у тебя есть она, ты скучаешь по мне. Возможно, спрашиваешь ее, почему она не может быть более спокойной, и – абракадабра! – внезапно она чувствует себя неуверенно и как будто сходит с ума. Потому что, знаю, ты шепчешь ей, что не о чем беспокоиться, когда речь заходит о твоей сумасшедшей бывшей девушке. В то время как, судя по сообщению в моем телефоне, ей есть о чем беспокоиться.

Я все это знаю. Знаю, что ты – плохие новости. Моя интуиция права. Подозреваю, у Джоан будет довольно серьезное мнение об этом сообщении. И ненавижу себя за то, что думаю об этом, и за то, что была такой слабой, но, Риз, боже… как сильно я хочу встретиться с тобой после школы и раствориться в том, чем мы были!

Я не знаю, как остановиться.

Пожалуйста, кто-нибудь, остановите меня.

– Он сказал, что любит меня, – говорю я Джоан. – Он говорит, что все это с ней было ошибкой. Говорит, что хочет меня вернуть.

Я улыбаюсь, потому что произнесение этих слов вслух делает меня очень счастливой. Жду, что она придет в ужас. Скажет мне, что это ужасная идея. Запретит мне видеться с ним снова. Схватит меня за руки и закричит: «Не-е-ет!» Я готовлюсь к обороне. Однако лицо Джоан остается абсолютно бесстрастным.

– Понятно, – отвечает она. – И как ты себя при этом чувствуешь?

Наклоняю голову, слегка раздраженная отсутствием реакции.

– Я запуталась, – честно отвечаю я. – Знаю, что он делал плохие вещи… – Я рассказывала ей о Шеффилде. Рассказывала, как кричала, и плакала. Она давала мне советы, что делать, когда резко всплывают такие воспоминания. – Он, конечно, не идеален, – бормочу я. – Но, может, ему просто нужно было это время, это расстояние, чтобы понять, что между нами? И теперь все будет хорошо? Как было в самом начале?

Джоан снова молчит, и все же я могу догадаться, о чем она думает. Потому что в моей голове тоже есть маленький голос, который кричит: «Это смешно! Любовь так не работает! Ты была несчастна с ним! Ты сломалась с тех пор, как встретила его! Это не любовь, это не любовь, это не любовь!» Но я не хочу слушать его, потому что он не даст поцеловать тебя снова. Не позволит вновь ощутить трепет от того, как ты смотришь мне в глаза: как будто я единственное, что имеет значение в этом мире. Я буду скучать по сильному приливу любви, который испытываю, когда ты, наконец, возвращаешься ко мне, особенно после столь долгой работы над этим.

– Ты действительно думаешь, что все будет по-другому? – спрашивает Джоан. – Будь честна с собой, Амели. Уверена, что этот мальчик не причинит тебе боль снова?

Я чувствую, как тщательно она подбирает каждое слово.

Собираюсь открыть рот, чтобы бросить ей вызов, чтобы защитить тебя – и тут мой желудок скручивает.

Ему есть что сказать.

И моя интуиция…

Мое чутье говорит, что ответ на ее вопрос – «нет».

Я закрываю рот, не желая признаваться в этом. Потому что признание означает конец для нас. Конец всего хорошего, острых ощущений и беспорядка. Я не уверена, что готова отпустить это. Не уверена, что вообще когда-нибудь буду готова расстаться с этим.

Джоан снова заговорила. Она не смотрит прямо на меня, скорее, в сторону моего лица, ее глаза скользят по коробке салфеток, стоящей на столе между нами.

– Иногда, – начинает она, – когда кто-то плохо относится к нам и нападает на сущность того, что мы есть, это вызывает травму. Это естественно – хотеть, чтобы тебя любили. Самая естественная вещь на свете. Поэтому, когда мы любим кого-то и он причиняет нам боль, нашему мозгу это не нравится. Наш мозг не любит травм, он не любит чувствовать себя в опасности и иногда придумывает нездоровые короткие пути, чтобы обмануть нас, будто мы в безопасности.

Джоан говорит совершенно спокойно, так обыденно, что я невольно прислушиваюсь.

– Чтобы чувствовать себя в безопасности, мозг создает сильную связь с человеком, который причиняет нам боль. Таков способ эго защитить себя. Возможно, ты слышала о стокгольмском синдроме?

Я киваю. Помню это из какого-то старого фильма о Джеймсе Бонде, где девушка влюбляется в своего похитителя.

– Это пример психологической связи. Влюбленность в своего похитителя помогает намного легче справиться с тем фактом, что тебя похитили. – Она делает паузу, по-прежнему не глядя на меня и не настаивая, просто молча убеждая прислушаться. – Еще одна вещь, которую нужно учитывать, Амели, это зависимость от нервного состояния. Мы ждем, когда все наладится, чувствуем себя больными, подавленными и никому не нужными, когда этого не происходит, но затем получаем поток гормонов счастья, когда этот человек наконец снова хорошо к нам относится. Немного похоже на наркотики: ты никогда не знаешь, когда удастся получить следующую дозу любезности.

– Теперь, если ты соединишь травматическую связь с постоянным состоянием эмоционального и тревожного возбуждения, то… окажется, что твое состояние очень мощное. Твоя тяга к этому человеку окажется невероятно сильной. Твои чувства к нему будут невероятно сильными…

Вот. Она смотрит на меня. Джоан смотрит мне прямо в глаза.

– Но это не любовь, Амели, – медленно говорит она. – Эти чувства – не любовь.

Она не говорит мне никогда больше с тобой не видеться. Не говорит, что делать дальше. Просто тихо спрашивает, не хочу ли я когда-нибудь рассказать обо всем родителям. Как всегда, качаю головой.

Это не любовь, Амели.

Когда я выхожу с сеанса, получаю еще одно сообщение.

Риз: Мне нужно тебя увидеть. Пожалуйста. «Бо Джанглс». ххххх

– Это не любовь, Амели.

Что такое любовь? Задумываюсь об этом, выходя на улицу в теплый день и глядя на листья на ветвях деревьев. Я, как всегда, одна. Неужели любовь – это никогда не извиняться? Это романтические жесты? Фейерверк или все эти не-могу-выкинуть-тебя-из-головы и я-никогда-не-чувствовала-такого-раньше? Постоянно проверять свой телефон и чувствовать себя больной от того, что от него нет никаких сообщений, а затем испытывать чистую эйфорию, когда они наконец появляются на экране? Скрывать черты, которые ему не нравятся, потому что «это нормально, ведь он действительно красавчик»?

А может, бабочки? Но не всегда приятные, а нервные, каждый раз, когда ты его видишь – не только потому, что волнуешься, а потому, что боишься ошибиться? Это осознание, что ты не можешь жить без него? Что он очень сильно нужен тебе и ты готова отказаться от всего остального только в обмен на то, что чувствуешь в эти редкие хорошие дни?

Любовь причиняет боль. Так они всегда говорят, верно? Реальна ли она вообще, если не больно? Можно ли верить, что это любовь, если она не бьет тебя по лицу?

Я иду в сторону города, перечитываю и перечитываю твое сообщение. Представляю себе наше воссоединение, как чудесно будет снова упасть в твои объятия…

Вижу, как передо мной расстилается вечер. Ты расскажешь мне все, что было не так с Иден, и я смогу отпустить всю свою неуверенность и ревность. Ты пообещаешь мне загладить свою вину, и хочется верить, что поначалу действительно это сделаешь. Я буду любима, мое общество больше не станет тебя тяготить. Могу представить себе подарки, свидания и униженные извинения. Ты, наверное, даже напишешь мне песню. Сегодня вечером мы можем пойти к тебе и заняться сексом, и я знаю, что это будет не так, как в Шеффилде. Он будет нежным и удивительным, как это было в начале. Если ты вычеркнешь все плохое, все, что почти уничтожило меня, и сосредоточишься на том, какими счастливыми мы можем стать в ближайшие недели, – да мы заставим мир ревновать! Представляю, как мы горим, как парим над всем, заставляем друг друга чувствовать себя живыми, тогда как столько жалких людей никогда и не узнает, какой может быть любовь!..

Это не любовь, Амели.

Какая-то мамаша врезается в меня своей двойной коляской и не извиняется. Я качаю головой, пытаясь стряхнуть оцепенение. Знаю, где ты будешь меня ждать: на диване. Тебе всегда удавалось получить лучший столик в любом месте. Знаю, как только войду, ты подхватишь меня и поцелуешь на глазах у всех. Будешь шептать, что знал: я приду, что сожалеешь… Все будут смотреть с завистью. Слух об этом разнесется по колледжу. Ты всегда любил быть в центре внимания.

Это не любовь, Амели.

Как я могу уйти от всего этого? Разве это не безумие – уйти? Кто пожертвует такой любовью? Хотя мое чутье что-то подсказывает. Да, оно говорит: это будет скоротечно. Знаю: ты не продержишься долго. Я опять все испорчу. Появится кто-то новый и блестящий, кто снова затмит меня.

И все же, несмотря на это, я иду в сторону «Бо Джанглс». Иду к тебе.

Что такое любовь?

Может быть, это что-то другое. Не то, о чем нам говорили. Может, на самом деле это скучные слова, такие как безопасность и спокойствие, тепло и рост. Может, любовь – это просто знать друг друга очень хорошо? Или это поцелуи, где вы иногда сталкиваетесь носами, а потом вместе смеетесь? Может быть, любить – значит никогда не чувствовать бабочек, потому что вы всегда уверены в том, что между вами?

Может, это не страсть, а осторожность? Разве вы не должны быть осторожны? Если собираетесь открыться эмоционально, стоит ли отдавать свое сердце другому? Чтобы этот другой держал его бьющимся в ладонях, зная, что в любой момент может сомкнуть пальцы и раздавить в кашу?

Разве вы не должны чувствовать себя в безопасности с этим человеком, а не бредить от страсти, или неуверенности, или… травмы? Может быть, любовь, настоящая любовь, мягче? Тушеное мясо готовится очень медленно, пока вы сгораете от нетерпения, но если оставить его достаточно надолго, то вкус будет становиться все нежнее и нежнее.

А может, любовь подобна вашей любимой песне на очень низкой громкости, но это не имеет значения, потому что вы знаете слова и мелодию так хорошо, что можете петь ее в своей голове?

У меня была и та, и та любовь. Я испытала и то и другое; одно было теплым и безопасным, а другое привело меня к терапии и изоляции…

И все же, Риз… мне все равно. Я иду за тобой! Уже иду. Мне так жаль, что я сомневалась в нас, малыш.

Бегу. Но что, если тебя там не будет? Что, если ты передумал? Нервы шалят, бабочки машут крыльями и поднимают шторм. Я не могу уйти от нас. Эта мысль заставляет меня разрыдаться. Не могу уйти от тебя. Мне жаль, что позволила себе даже подумать об этом.

Я люблю тебя, Риз. Я люблю, люблю, люблю тебя! Я иду за тобой. Для нас. Я уже еду. Бегу. Я люблю тебя, лю…

– Амели?

Кто-то хватает меня за руку и резко останавливает. Я отскакиваю назад и смотрю исподлобья, чтобы увидеть, кто посмел прервать мой бег к тебе.

– Ханна?

Она держит меня за руку, на ее лице написано беспокойство.

– Амели? Что случилось?

Почему она меня задерживает? Мне надо идти! Я должна найти тебя! И быть с тобой, и, возможно, уничтожить себя, но, уверена, все это будет стоить того…

– Мне надо идти, – я отстраняюсь от нее, – кое-куда опаздываю.

Но она меня не отпускает. Встает передо мной, преграждая путь, и в ужасе смотрит на мое заплаканное лицо.

– Амели, это может подождать. Что случилось? Почему ты плачешь?

– Пожалуйста, отпусти меня. Пожалуйста, я опаздываю на…

Ханна качает головой.

– На что бы ты ни опоздала, Амели, оно того не стоит. – Она очень нежно кладет руку мне на плечо. – Я знаю, что мы давно не разговаривали, но почему бы нам не прогуляться и… поговорить?

Во мне идет настоящая война, каждая часть моего тела охвачена двумя противоречивыми побуждениями. Я ощущаю отчаянное желание увидеть тебя и почувствовать освобождение – но цена… и желание остаться, бороться, знать, что Джоан права – то, что между нами, это не любовь. И никогда не было любовью. Это была иллюзия – та, что разъела меня изнутри, лишила самой себя и всего, что я когда-либо любила, оставив только оболочку. Желание самоуничтожиться в руках парня против желания восстановить себя в руках друга, которому важно, все ли у меня в порядке.

Я моргаю, задыхаюсь и начинаю плакать еще сильнее. Должно быть, выгляжу сумасшедшей. Люди пытаются пройти мимо по тротуару, бормочут и ворчат, но Ханне все равно. Она не убирает руку с моего плеча. Ее не отталкивает мой плач. Во всяком случае, она выглядит очень расстроенной. Даже учитывая, какой стервой я с ней была.

– Амели, ты меня пугаешь. Пожалуйста, давай выпьем кофе в парке! Я угощаю.

Я не хочу потерять тебя, Риз, не хочу уходить от нас. Но не могу притворяться, что ничего не было. Что ничего ужасного, по-настоящему ужасного не произошло.

Это не любовь, Амели.

И я…

Я…

Я отпускаю тебя.

Вздыхаю и выпускаю ядовитую мысль о нас в ярко-голубое небо.

Горе ударило сильнее, чем я думала. Я впадаю в такую истерику, что Ханна подводит меня к скамейке, усаживает и велит дышать, но я не могу, не могу, не могу! Все кончено. Все должно быть кончено. И хотя ты причинил мне такую боль, что я не знаю, оправлюсь ли когда-нибудь от нее, мне ужасно больно отпускать тебя.

Рука Ханны не перестает гладить мою спину, пока она шепчет слова поддержки. И остается со мной до тех пор, пока слезы не заканчиваются.

– Амели? – спрашивает Ханна, пока река моих слез временно иссякает. – Что происходит?

Я смотрю на нее своими красными глазами. Шмыгаю носом. Стираю горе с лица. И, наконец, осознаю.

Это первый раз, когда я плакала на людях, а кто-то заметил и действительно позаботился обо мне.

Первый человек, который увидел меня и подумал остановиться и спросить, в порядке ли я – потому что, когда кто-то плачет на виду у всех, он явно не в порядке.

Я открываю рот.

И начинаю рассказывать ей все.

10. Тринадцатая платформа, железнодорожная станция Клэпхем

Люди вокруг меня изнемогают от зноя.

Солнечные лучи рикошетом отражаются от рельсов, и пассажиры бьются за каждый пятачок тени в ожидании поездов с долгожданными кондиционерами. Я отхлебываю холодный кофе из пластикового стаканчика, сидя в своем новом платье с подсолнухами. Даже мне приходится признать, что для кардигана сегодня чересчур жарко.

Это конец пути, Риз. Последняя точка на моей карте памяти перед тем, как я сдам ее в музей. Ты, скорее всего, заметил довольно-таки большой промежуток между этой конечной станцией и моими прошлыми остановками. Зима сняла теплую куртку и стала весной, а весна сбросила свой цвет, уступив дорогу лету, и вот мы здесь. Жаримся как в духовке, и ни у кого нет нормального дезодоранта. Я собираюсь распрощаться с тобой под тонкий аромат чьих-то потных подмышек.

Лучше и не придумаешь.

Я не хочу вдаваться в подробности того, по какой причине оказалась здесь в прошлый раз и плакала и каким все виделось ужасным. На тот момент это была одна из худших ночей в моей жизни. Тебе и Иден предложили выступить – только вам двоим – в арт-галерее Underdog, и вы с ней были еще невыносимее обычного, ведь концерт был Лондоне. Да, в самом Лондоне!

«Я разве не говорил, что концерт будет в Лондоне? В Клэпхеме, если уж вам так интересно». Никто особо не интересовался, но это не мешало вам с Иден постоянно об этом говорить. И, естественно, меня никто не приглашал, хоть я и была «типа твоей девушкой».

– Ты будешь только отвлекать, – сказал ты, глядя в сторону, не извинившись и даже не прикоснувшись ко мне в тот день. – Последний концерт прошел действительно неплохо, и, думаю, это из-за того, что я был более спокоен. Знаю, ты психуешь по поводу меня с Иден, но это нечестно по отношению к нам обоим – отвлекаться на твои проблемы в такой важный для меня день.

Потому что ты был настоящим мудаком, не так ли, Риз? Гребаным человекообразным недоразумением. Ну и дурой же я была, когда боялась, что ты бросишь меня ради нее, ведь ты всего-навсего БРОСИЛ МЕНЯ РАДИ НЕЕ! НУ РАЗВЕ У МЕНЯ НЕ ПОЕХАЛА КРЫША? ВЕДЬ Я С САМОГО НАЧАЛА ОБО ВСЕМ ДОГАДЫВАЛАСЬ! АБСОЛЮТНО ПОЕХАВШАЯ АМЕЛИ С ЕЕ АБСОЛЮТНО НОРМАЛЬНЫМ ВЗГЛЯДОМ НА ВЕЩИ!

Ой. Простите.

Джоан говорит, что боль от утраты проходит все пресловутые стадии – отрицание, гнев, торг и так далее. Думаю, что все согласятся – я сейчас где-то рядом с гневом.

От какой утраты, спросишь ты. Оттого что мы расстались? Нет, Риз, наше расставание было лучшим событием в моей жизни. Правда, радость немного омрачает тот факт, что встреча с тобой оказалось худшим. Но грущу ли я о тебе? Нет. Не особо.

Возможно, какое-то время я грустила о твоем образе. Мне пришлось признать, что все хорошее в тебе было ложью. Приманкой. Паучьей сетью, в которой я запуталась, и ты высосал меня досуха, а затем уполз к следующей жертве. Итак, ты вновь спрашиваешь: «О ком же ты грустишь, Амели?»

И я отвечу тебе, Риз.

Я грущу о себе.

Грущу о той, кем я была до встречи с тобой. Той, кто верил людям, верил в любовь. Той, у кого были друзья и собственная жизнь. Той, которая была честна сама с собой. Ее больше нет. Ты убил ее. Она понемногу возвращается к жизни, но уже никогда не будет прежней.

– Эту истину будет тяжелее всего принять, – сказала Джоан. – Время не вернуть назад. То, что случилось с этим мальчиком, уже произошло. Теперь это часть тебя. Я понимаю, все выглядит несправедливым, но теперь ты знаешь свои ошибки и больше никогда их не повторишь.

Я грущу о девушке, которой была, пока ты не заворожил меня, не вскружил мне голову и не заставил поверить, что наша любовь может свернуть горы. Я оплакиваю девушку, которой была, пока ты не вывернул меня наизнанку и не заставил измениться. Я оплакиваю друзей, от которых ты намеренно и постепенно заставил меня избавиться, – и сделал это так тонко, будто сам совсем ни при чем.

Я грущу о девушке, которой ты манипулировал, а затем грубо изнасиловал, не обращая внимания на ее слезы. О девушке, которой до сих пор снятся кошмары и которой пришлось пройти курс терапии после того, что ты сделал с ее телом. Я грущу о родителях, которые так старались оградить свою девочку от парней вроде тебя. Я грущу об утерянной чистоте и невинности. Никто из нас уже не будет прежним – ни я, ни мама с папой, ни Алфи.

Так давай же поставим точку в нашей истории?

* * *

Меня не позвали на концерт, но, как и полагается истеричке, которой меня сделал Риз, я решила последовать за ним. Хотя знала, что, если он или его друзья застукают меня – то уже не смогу оправдаться. Выслеживать своего парня после того, как он дал слово, что ему можно доверять? Да она точно сумасшедшая!

Я оделась в черное, ведь если ты собралась шпионить за кем-то, то положение обязывает. Собрала волосы в пучок. Узнала время концерта и вычислила, на какой поезд нужно сесть, чтобы случайно не пересечься с ними.

– Куда-то собираешься? – с надеждой в голосе спросила мама, увидев, как я застегиваю ремень на плаще.

– Да, на концерт, – ответила я, запихивая волосы под шарф.

Мама с облегчением вздохнула.

– Это здорово! Ты так давно не выступала. Конечно, папа рад, что ты по вечерам сидишь дома, но концерт – это очень хорошо.

Я покачала головой.

– Это не мой концерт, а Риза. В Лондоне.

Я сделала вид, что не заметила, как мамино лицо изменилось при упоминании его имени.

– О… Концерт Риза. Что ж, повеселись там хорошенько.

В электричке меня трясло. Телефон едва не выпадал из рук. Мне казалось, что все вокруг знают, чем я занимаюсь, и смотрят на меня с подозрением.

«Ты сошла с ума, – говорила я себе. – Совсем съехала с катушек. Погляди на себя, Амели. Неудивительно, что Риз тебя не пригласил. Ты совершенно чокнутая».

И все же мое чутье довело меня до нужной станции, а затем помогло найти путь до Сейнт-Джон-роуд сквозь скопления курильщиков на бульварах возле пабов. Я приехала слишком рано. Концерт должен был начаться через сорок минут, поэтому мне нельзя было попадаться на глаза.

Я нашла какой-то переулок и просто стояла там, каждые полминуты вытаскивая телефон и глядя на часы, повторяя себе под нос: «Ты сошла с ума, совсем крышей поехала, сейчас зайдешь туда и увидишь, что все в порядке, а потом, скорее всего, покончишь с собой, убедившись в собственном безумии».

В какой-то момент, когда мои губы уже окончательно посинели от холода, настало время идти внутрь. Он наверняка уже за сценой, готовится к выступлению вместе с ней, так что можно занимать лучшую позицию для наблюдения с задних рядов (на случай, если пришла его старая группа).

Я тихонько протиснулась сквозь толпу курильщиков у входа, заказала содовую с лаймом, чтобы хоть чем-то занять трясущиеся руки, и очутилась в задних рядах. Толпа вокруг меня проявляла больше интереса к болтовне, чем к происходящему на сцене.

Это было не похоже на то, как ее расписывал Риз, когда хвастался своим концертом и заодно объяснял мне, почему меня не пригласили и почему мне нельзя проявлять эмоции на этот счет.

– Это особенное место. Публика очень сконцентрирована на музыке, понимаешь?

Но с моей точки обзора так не казалось. Группа парней по соседству употребляла «Егермейстер» и убеждала своего приятеля Микки не быть таким неженкой.

С другой стороны от меня стайка девчонок шумно обсуждала эмоциональные особенности какого-то из их бойфрендов.

– Я просто ЗНАЮ, что ему это нравится, хотя он, ну, ведет себя так, будто ему это не нравится! Ясно излагаю? – вопила одна из них в ухо соседке, пока все остальные кивали, не отрываясь от коктейлей и наблюдения за «неженкой» Микки.

Я начала беспокоиться о Ризе. По первым десяти секундам концерта всегда понятно, на чьей стороне публика. С задних рядов ситуация казалась довольно напряженной. Не быть приглашенной – это больно и унизительно, но все же я любила Риза и желала ему только лучшего.

Свет погас. Публика не стала приветствовать Риза и Иден, когда они появились на сцене. Кто-то из девушек даже выразил недовольство тем, что стало темно. Под жидкие аплодисменты Риз прошел вперед и встал у микрофона. Я увидела Иден в темноте сцены, и почувствовала прилив жгучей ненависти. Риз взял в руки микрофон.

– Всем привет, спасибо, что пришли. Мы – Dimmer Switch.

Они сыграли свою первую песню в идеальной гармонии. Я чувствовала нарастающий магнетизм между ними, даже стоя в задних рядах. Казалось, стоит им протянуть руки и коснуться друг друга, как полетят настоящие искры.

Он смотрел на нее не отрываясь – точно так же, как раньше на меня. Казалось, я вижу повтор нашей ночи в The Cube. Иден тоже не отрывала взгляда от него. Было понятно, что эти двое сейчас существуют в собственном маленьком мире – и им не нужны зрители.

Оно и к лучшему, потому что публика, прямо скажем, была в не восторге. Микки все еще обзывали неженкой, а кто-то из его приятелей уже обсуждал эту тему с одной из девушек. Всем было глубоко наплевать на маленький вокальный дуэт Риза и Иден с их песнями и очевидной влюбленностью.

Всем, кроме меня.

К этому времени я уже держалась за стену как за поручень. Пыталась вздохнуть поглубже и убедить себя в том, что я просто психованный параноик, как и говорил Риз. Но с каждой песней напряжение между ними все возрастало (в отличие от качества музыки).

Я не плакала. Еще нет. Просто была в шоке. Слишком большом, чтобы плакать. Мне было физически плохо. Жгучая ревность словно бы вливалась сквозь вены прямо в сердце. «ОТОЙДИ ОТ НЕГО! – хотела закричать я. – ОТОЙДИ, ОТОЙДИ, ОТОЙДИ!» Но вместо этого я лишь молча стояла, смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме беззащитности, ужаса и обиды.

«Тебе кажется, тебе кажется, тебе кажется», – бормотала я себе под нос, молясь, чтобы это было правдой. Хотела поверить в его ложь обо мне. Было гораздо легче принять, что я психованная истеричка, чем то, что Риз любит другую.

Концерт заканчивался, и мне пора было уходить. Я ставила на кон остатки собственной гордости, оставаясь там и рискуя быть увиденной, но мои ноги будто приклеились к полу. Я не могла уйти, пока все не кончилось. Риз выдал последний аккорд, и ему вежливо похлопали.

– Спасибо, спасибо, вы были великолепны, спасибо! – Как будто он выступал на «Уэмбли»…

И потом это случилось.

Время замерло, как это обычно бывает в моменты, когда разбиваются сердца. Он посмотрел на Иден и улыбнулся; она улыбнулась в ответ, они потянулись навстречу друг другу и…

…и они…

…

…

…поцеловались.

* * *

Честно говоря, больше я ничего не помню. Если вы спросите, что произошло между этим поцелуем – было видно, что он далеко не первый, – и тем, как я оказалась на платформе Клэпхем, не смогу ответить. Пробел в памяти. Как минимум полчаса моей жизни куда-то пропали. Я не помню, как уходила, как шла на станцию, как проходила через турникеты. Помню только, как оказалась на тринадцатой платформе – когда объявили, что следующий поезд отменен.

* * *

– Компания «Сазерн Рейл» приносит свои извинения за задержку.

До следующей электрички было еще сорок минут, так что мне ничего другого не оставалось, кроме как свернуться калачиком на неудобных стульях в грязном зале ожидания и полностью расклеиться. Никогда еще я так не рыдала – от моих всхлипов дрожали даже стулья. Я провалилась в настоящий водоворот тоски.

Все мое тело рвалось от боли, как будто каждый мускул все туже и туже сжимали в комок. Я не могла дышать. Икала и всхлипывала, но, конечно же, никто не подошел ко мне, чтобы спросить, все ли в порядке. Еще бы, ведь гораздо проще игнорировать плачущую в углу истеричку.

* * *

Я закрываю глаза, сидя на той же самой платформе, и чувствую солнце на ресницах. В мой последний визит сюда я была разбитой. Думала, что это конец всего, что мой мир рухнул. Когда пришла электричка, я еле смогла встать, чтобы зайти внутрь. Естественно, тут же написала тебе, наплевав на гордость. Я сообщила, что знаю обо всем. Что видела тебя с ней. Ругала тебя последними словами, а Иден – еще сильнее.

Ведь мы всегда делаем виноватыми девушек, а не парней. Ты ответил, что я сумасшедшая. Сказал, что никогда не любил меня по-настоящему.

Ты рассказал всему колледжу о том, какая я психованная истеричка. Честно говоря, я действительно немного психанула в тот момент. Заявилась к тебе домой, кричала, плакала, рыдала, спрашивала, что же сделала не так, и почему ты так поступил со мной, и «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, забери меня обратно и прости за то, что просто была собой и любила тебя без памяти».

Ты смотрел на меня с холодным презрением и говорил, что я выгляжу жалко и неудивительно, что он влюбился в Иден.

Это не любовь.

У нас была не любовь, Риз.

Вот что я поняла. Вновь сделав те же шаги, прислушавшись к себе, пройдя по своей дороге скорби, признав, что мне нужна помощь.

Это совсем не любовь.

Это насилие.

Насилие.

– Но он никогда не бил меня, – сказала я Джоан, когда она впервые вытащила это ужасное слово из коробки и повесила мне на шею. – Он ни разу не ударил меня, не пытался задушить или как-то угрожать…

Я долго не могла привыкнуть к этому слову, ощутить его своим. Насилие – это когда тебя бьют и держат за горло. Насилие – это когда ты прячешься в углу, боясь нового удара. Насилие – это сломанные ребра, синяк под глазом и попытки притвориться, что ты сама упала с лестницы. У нас с тобой такого не было, правда, Риз?

Джоан лишь улыбнулась и достала пачку салфеток, а затем объяснила мне пару непростых вещей.

Насилие бывает не только физическим, но и психологическим. Насилие – это когда ты вынуждена ходить на цыпочках вокруг человека, которого должна любить. Насилие – это лишить тебя друзей, даже если это кажется твоей собственной идеей. Насилие – это чувствовать, что сходишь с ума.

Насилие – это громкие слова и обещания любви, которые ничем не подкреплены. Насилие – это секс, во время которого тебе некомфортно. Еще это называется изнасилованием – вот новое слово, к которому мне тоже потребовалось привыкнуть. Насилие – это намеренное унижение. Когда во всем виновата ты, а не он.

– Это то же самое, как если бы он тебя ударил, – объяснила Джоан, доставая еще одну салфетку. – Травма есть травма. Твои тело и мозг не различают психологическое и физическое насилие. Они реагируют на атаку. Атаку, которой ты не заслужила, Амели. Никто этого не заслуживает.

Спустя месяцы визитов к психологу я поняла и приняла, что ты причинил мне вред. Для этого понадобились долгие часы терапии, сотни миль и море слез.

Ты причинил мне вред.

Это с тобой что-то не так, а не со мной.

Мне просто не повезло, как и любой другой девушке, попавшей в твои сети.

Но я смогла вырваться, сбежать, начать жизнь заново.

День и правда очень жаркий. Асфальт почти плавится, лед мгновенно тает в моем приторно сладком кофе, все вокруг обмахиваются самодельными веерами. На моей залитой солнцем скамейке нет никого. Я чувствую, как обгорел и стал чесаться кончик носа. Надо бы переместиться в тень, но прежде – еще две вещи, которые нужно сделать.

Психолог по имени Сэнди, к которой меня направили, научила меня одному приему. Дистанцироваться от тебя и моих чувств к тебе, от всего, что с тобой связано. Мы делали практику в ее кабинете. Она просила меня расслабиться и повторяла этот прием до тех пор, пока я не переставала трястись и всхлипывать от мыслей о том, что ты со мной сделал.

– Представь, что ты в кинотеатре, – говорила Сэнди. – В зале никого. Здесь темно, тепло и безопасно.

Я закрываю глаза, сидя на скамейке, на той самой платформе, где когда-то плакала. Душный зной отступает, солнце меркнет. Я вижу перед собой пустой экран кинотеатра. В зале темно, и фильм скоро начнется. Лондон где-то очень далеко.

– Теперь представь то время, когда ты чувствовала себя в безопасности, по-настоящему в безопасности, – продолжала Сэнди. – Это и будет началом фильма.

Риз, я закрываю глаза и чувствую, что до встречи с тобой мне было гораздо спокойнее. Так что мой фильм начинается с Шеффилда. Я обнимаю Алфи, вокруг меня – любящие друзья, и я вижу, как облака дыма поднимаются к небу из печных труб. Я чувствую, как меня обволакивает чувство покоя.

– Теперь ты увидишь черно-белое кино – это будет твой негативный опыт. Но прежде чем оно начнется, я хочу, чтобы ты покинула свое тело и переместилась в маленькую комнатку с проектором под самым сводом кинозала, – сказала Сэнди.

Риз, я взлетаю. И вижу две версии себя. Одна Амели улыбается мне с экрана, другая сидит в зале и ждет, когда начнется следующий фильм.

– Теперь самое сложное. Фильм начинается. Следи за собой…

Это очень тяжело, Риз. Легче, чем раньше, но все равно тяжело. Я все еще чувствую желание протянуть руку и вытащить себя из этого фильма, но не могу. Я вижу свой первый день в колледже, как плачу на крыльце от тоски по Алфи…

Вижу себя плачущей на сцене в столовой колледжа, а затем – встречу с тобой, таким очаровательным парнем в шляпе. Я смотрю, как ты провожаешь меня домой и зовешь на чудесные свидания, которые казались мне сказкой. Потом опять плачу на автобусной остановке, когда понимаю, что любовь к тебе разобьет сердце Алфи.

Вижу, как попала под твое обаяние, несмотря на все предупреждающие знаки. Вижу, как ты украл мой первый большой концерт, стал героем дня, и как я воображала, что это очень романтично.

Вижу, как ты стал отдаляться от меня, когда я не смогла соответствовать твоим завышенным ожиданиям. Вижу, как ты унижаешь и игнорируешь меня. Как плачу возле твоего дома. Как теряю друзей, теряю себя и кладу свою жизнь на попытки сделать тебя счастливым за мой счет.

Смотрю, как мы гуляем по Лондону, как я нервничаю и постоянно пытаюсь все исправить. Как ты заставляешь меня стыдиться той истории на мосту и как мои слезы падают в грязную воду Темзы. Вижу, как сажусь на поезд до Шеффилда, и вот тут меня снова накрывает.

На мгновение я теряюсь. Очень хочется вновь вернуться в тот жаркий день, где мне было спокойно. Но я до боли сжимаю кулаки и вижу, как ты появляешься на концерте, как разрывается сердце у Алфи и как я бегу за тобой до станции, моля о прощении.

Потом вижу, что происходит в отеле. Ничего уже нельзя изменить, и этого я никогда тебе не прощу. Вижу, как пыталась забыть об этом, как постоянно проверяла телефон, как старалась соответствовать твоим ожиданиям, но все без толку. Вижу, как ты знакомишь меня с Иден и используешь ее, чтобы еще больше унизить меня. Я снова плачу в кабинете музыки.

Наконец фильм переносит меня в Клэпхем. Я вижу, как страхи становятся реальностью и как я рыдаю в зале ожидания, лишившись всего, что у меня было. Кроме слез – их всегда было в избытке, когда дело касалось тебя.

Потом фильм заканчивается.

Делаю глубокий вдох. Глаза все еще закрыты, но я смахиваю слезы с ресниц.

– Теперь поздравь себя с тем, что ты оказалась достаточно храброй и досмотрела до конца, – говорит Сэнди.

– Я молодец, – шепотом говорю себе.

И я правда молодец. Очень храбрая. Как и любая другая девушка, которая смогла сбежать от тебя. Я пролила немало слез, лишилась доверия, гордости, друзей и надежд, но не потеряла себя. Во всяком случае, не полностью. Мне хватило смелости сохранить хоть что-то и начать все заново. Многим этого не удалось. Но нужно всегда, всегда стараться.

– Теперь покинь проекторную комнату и сделай шаг внутрь фильма на экране. Он станет цветным. Ты вновь почувствуешь все, что произошло. Но на этот раз фильм будет перематываться назад очень-очень быстро, договорились?

Я сижу на скамейке железнодорожной станции. Но в своей голове плыву по киноэкрану и вновь оказываюсь на той же самой платформе, но несколько месяцев назад, когда мне было холодно и плохо. Я вижу все в цвете, чувствую, как мне больно, и…

– Поехали! Фильм перематывается назад – очень, очень быстро – до самого начала, где ты чувствовала себя в безопасности.

И я переношусь назад во времени. Назад-назад-назад сквозь скользкие полы той лондонской вечеринки, сквозь музыкальную комнату, сквозь Шеффилд, сквозь мосты Лондона, сквозь твою улицу, сквозь сцену клуба, сквозь все хорошие места, которые были не такими уж и хорошими, сквозь остановку автобуса № 37, сквозь конкурс юных талантов, сквозь первый день в колледже, когда я не сказала Алфи, что люблю его, назад-назад-назад прямо к шоссе.

Разбираю вещи и привожу свою шеффилдскую комнату в порядок. Алфи здесь, а я не подозреваю о твоем существовании, и мне хорошо. Я в безопасности.

Наконец-то в безопасности.

Открываю глаза.

Вокруг меня – лето. Сейчас лето, и на моих коленях – гитара. Сейчас лето, и я собираюсь петь на улице, хоть это и запрещено. Пусть даже никому из этих потных, спешащих людей нет до меня дела. Ко мне вернулся голос, и я собираюсь спеть.

Бью по струнам и открываю рот. Раньше я боялась выступать на публике, но оказалось, что в жизни есть вещи и пострашнее.

Я улыбаюсь и начинаю.

Снова сейчас все вспоминаю

И о тебе, и о себе,

Выхожу за прошлые рамки, меняюсь,

Нет места лжи на новой тропе.

Вот все места, где я плакала,

Вот постель из твоей лжи,

Срываю гордость с себя наголо.

Все для тебя, бери, бери.

На тихой скамье это все начиналось,

Здесь и закончилось, да, прямо здесь.

Мои следы – вот все, что осталось,

Но этого хватит, чтоб расти ввысь.

Вот все места, где я плакала,

Вот постель из твоей лжи,

Срываю гордость с себя наголо.

Все для тебя, бери, бери.

Теперь я расту, наступила весна,

Время расцвета и новых побед.

Ты где-то там, и я научилась

Петь слово «нет», петь слово «нет».

Вот все места, где я плакала,

Вот постель из твоей лжи,

Срываю гордость с себя наголо.

Все для тебя, бери, бери.

Вот все места, где я плакала,

Вот слезы, что по щекам текли,

Вот все попытки, они не прошли,

Все для тебя, бери, бери!

Кто-то останавливается, чтобы послушать мою песню, мою историю. Люди кивают в такт музыке. Какой-то мужчина пытается дать мне денег, но я с улыбкой качаю головой. Остальные игнорируют меня, у них свои дела и свои проблемы. Это нормально. Я здесь не ради них, а ради себя.

Мои вещи собраны.

Я прощаюсь с тобой, Риз. Мы больше не увидимся.

Конечно, ты не заслуживаешь прощания. Но это нужно мне, а не тебе.

Я снимаю комнату у Джессы, где могу готовиться к выпускным экзаменам. Мои родители согласились, что так будет лучше. У меня есть подруга Ханна, с которой мы вместе проводим время, когда я приезжаю.

Я собираюсь поступать в университет, и у меня полно концертов в любимых клубах. Впереди целая жизнь, которую будет чертовски хорошо прожить без тебя. Мне уже не стать прежней, да и прошлого не изменить. Но можно извлечь из него урок и в будущем обойтись меньшим количеством слез.

След от моих слез тянется через всю страну, отмечая печальный путь на карте, но здесь он обрывается.

Знаешь, почему?

Я больше не плачу.

Примечания

1

Образное выражение, состоящее в преуменьшении величины, силы, значения изображаемого явления (прим. ред.).

2

Англо-ирландская фолк-панк-группа, образованная в 1982 году в Лондоне (прим. ред.).

3

Японская авангардная художница, певица и деятель искусства, не сразу получившая признание (прим. ред.).

4

Песня известной американской исполнительницы Шерил Кроу (прим. ред.).

5

Ресторан быстрого питания в Шеффилде (прим. ред.).

Content

Холли Борн
Все места, где я плакала

1. Скамейка рядом с путепроводом

2. Столовая колледжа

3. Остановка автобуса № 37

4. Хорошие места

5. The Cube

6. Рядом с твоим домом

7. Мост Золотого Юбилея, Лондон

8. «Свинцовая мельница», Шеффилд

9. Кабинет музыки

10. Тринадцатая платформа, железнодорожная станция Клэпхем

Примечания