Микки Дотри, Рейчел Липпинкотт

Всё это время

Mikki Daughtry, Rachael Lippincott

All this time

Text copyright © 2020 by Mikki Daughtry

Jacket illustration copyright © 2020 by Lisa Perrin

© Ефимова Е., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается всем, у кого когда-либо была своя Марли.

Никогда не отпускайте ее.

– М. Д.

Посвящается Микки.

– Р. Л.

Глава 1

Браслет с подвесками приятно оттягивает ладонь. Я уже смотрел на него миллион раз и вот снова достал и придирчиво оглядываю со всех сторон, потому что знаю: всё должно быть идеально, дабы исправить то, что нуждается в исправлении. В начале я присматривался к более изящным, тонким браслетам, вроде тех, что обычно носит Кимберли, но эта вещица затронула какие-то потаенные струны моей души; солидные, прочные серебряные звенья украшения напоминают мне наши с Ким отношения, такие же крепкие… по большей части.

Несколько месяцев назад, когда я заказал браслет, предполагалось, что это будет подарок, приуроченный к нашему выпускному, а вовсе не подношение в духе «прости, давай помиримся», но Кимберли в последнее время почти со мной не разговаривает. Отдалилась от меня. Она всегда так делает после ссоры.

Впрочем, я толком не понимаю, поругались мы или нет, так что не уверен, за что должен просить прощения.

Тяжко вздыхаю, несколько раз проверяю, нет ли кого в туалетных кабинках отеля, потом смотрю на свое отражение в зеркале.

Озабоченно хмурясь, провожу пятерней по своим непокорным каштановым волосам, чтобы они лежали аккуратно, как любит Кимберли. После нескольких неудачных попыток мы с волосами сдаемся, и мое внимание вновь возвращается к браслету.

Поблескивающие серебряные подвески позвякивают друг о друга. Я рассматриваю украшение, и этот звук смешивается с приглушенным шумом за дверью: вчерашние старшеклассники отмечают окончание школы. Возможно, когда Кимберли увидит эту вещицу, она, наконец, объяснит, что между нами не так.

Хотя кто знает. Может, она просто поцелует меня, скажет, что любит, и дело вовсе не во мне.

Наклоняюсь, пристально разглядываю шесть крошечных подвесок – по одной на каждый год, что мы с Ким провели вместе. Мне очень повезло найти на «Этси» мастера, который согласился разработать дизайн этого браслета, ведь у меня напрочь отсутствует художественный вкус. Теперь это не просто браслет, это символ наших жизней, слившихся в одну.

Большим пальцем я нежно поглаживаю детали нашей истории, несколько подвесок подмигивают мне, когда на них падает свет.

Пара помпончиков для чирлидинга, декорированные белой и бирюзовой эмалью – точно такие помпоны держала в руках Кимберли, капитан чирлидеров, в тот вечер, когда я официально предложил ей стать моей девушкой.

Маленький золотой стакан для шампанского, вдоль его края сверкают малюсенькие пузырьки-бриллианты – напоминание о моем тщательно продуманном предложении, сделанном несколько месяцев назад. В тот день я утащил из бара своей мамы бутылку шампанского, чтобы удивить Кимберли. В наказание мама посадила меня под домашний арест на целую вечность, но это стоило того, чтобы увидеть веселый блеск в глазах Кимберли, когда я с громким хлопком вытащил пробку.

Перекатываю в пальцах самую важную подвеску, размещенную в центре браслета: серебряный дневник, снабженный настоящим замочком.

Как-то раз – это было еще в средней школе – мы с Кимберли занимались у нее дома, и в какой-то момент она поднялась наверх и закрылась в ванной. Я вытащил из ее рюкзака розовый дневник и написал на трех первых чистых страницах: «Я ♥ тебя».

Обнаружив это, Кимберли ударилась в слезы, быстро сменившиеся потоком обвинений.

– Ты прочитал все мои секреты?! – кричала она, указывая на меня пальцем, а другой рукой крепко прижимала дневник к груди.

– Нет, – заверил я ее и придвинулся вместе с табуреткой ближе к Кимберли. – Просто я подумал, что это будет… Не знаю. Романтично.

И тогда она набросилась на меня. Я не сопротивлялся, позволил ей повалить себя на пол, потому что пришел в восторг оттого, что ее красивое лицо так близко от моего, и в конце концов наши взгляды встретились, и недовольство исчезло из ее глаз.

– Это очень романтично, – сказала она, а потом ее губы неуверенно коснулись моих.

Наш первый поцелуй. Мой первый поцелуй.

Осторожно, чтобы не сломать, я открываю малюсенькую подвеску-дневник и переворачиваю тонкие страницы – их всего три, и на каждой красуется надпись: «Я ♥ тебя».

Улыбаюсь: пустые звенья браслета ждут, что их тоже заполнят воспоминаниями, которые мы создадим вместе. По одному на каждый год, что мы проведем в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Потом я подарю Ким новый браслет, и мы начнем заполнять и его.

Дверь туалета распахивается и гулко ударяется о закрепленный на стене стопор. Я поспешно засовываю браслет в обтянутую бархатом коробочку, и подвески позвякивают, а в туалет вваливаются ребята из баскетбольной команды. Они наперебой вопят: «Кайл, что за дела, приятель?» и «Класс 2020, малыш!» Я широко улыбаюсь им всем и убираю коробочку обратно, в карман пиджака. При этом мои пальцы задевают заткнутую за пояс фляжку с «Джеком Дэниелсом», пункт первый моего плана, согласно которому мне предстоит убедить двух своих лучших друзей улизнуть с этой организованной школой вечеринки на наше место у пруда и отпраздновать по-настоящему.

Но сначала… нужно подарить Кимберли этот браслет. Выхожу из туалета, и короткий коридор выводит меня в битком набитый бальный зал супердорогущего отеля.

Я вливаюсь в людское море, прохожу под воздушными шарами белого цвета и цвета морской волны; некоторые шары уже оторвались от общей массы и теперь медленно перекатываются под сводчатым потолком. В центре зала натянут огромный баннер, надпись на нем гласит: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫПУСКНИКОВ!», с длинного полотнища свисают сотни разноцветных лент.

Шум накатывает на меня волнами, из каждого угла так и бьет взбудораженная энергия: «МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!» Наконец-то. Отучившись последний год, я более чем готов свалить отсюда.

Прокладываю себе путь в гомонящей толпе. Стоило лишь раз пройти по сцене во время церемонии вручения дипломов, и вся ерунда, еще утром казавшаяся такой важной, в один миг перестала иметь значение. Каким спортом ты занимался. Какие оценки получал. Кто из девушек просил тебя быть ее парой на выпускном балу, а кто не просил. Почему мистер Луис доставал тебя весь семестр.

Вдруг оказывается, что Люси Уильямс, президент класса, вовсю флиртует с Майком Диллоном, двоечником, отучившимся в десятом классе дважды, а очкарики из математического клуба мирно сидят за барной стойкой вместе с парой моих приятелей-футболистов, играющих на линии нападения, и соревнуются, кто ловчее метнет по столешнице кружку с пивом, так чтобы не пролить ни капли.

Сегодня вечером мы все одинаковые.

– Привет, Кайл.

Меня хлопают по больному плечу, чересчур сильно.

Стараясь не морщиться, поворачиваюсь и вижу Мэтта Паулсона, самого милого парня на планете, так что меня сразу охватывает чувство вины за то, что секунду назад я его ненавидел.

– Ой, извини, – говорит он, заметив, какого плеча касается его рука, и тут же ее отдергивает. – Ты слышал, осенью я еду в Бостонский колледж, буду играть в американский футбол.

– Ах да, – отвечаю я, отчаянно стараясь подавить привычную волну зависти, вскипающей в душе. Это не вина Мэтта, напоминаю я себе. – Поздравляю, старик.

– Слушай, если бы ты не руководил командой так, как руководил с самого начала сезона, меня бы даже не заметили. Ты был просто чумовым квотербеком. Если бы ты не научил меня всему, что знаешь, я бы не получил стипендию, – продолжает он и тем самым обильно, хоть и невольно, посыпает солью мою еще не зажившую рану. – Мне жаль, что так вышло…

– Всё нормально, – перебиваю я его и протягиваю ему руку, чтобы не выглядеть засранцем. – Удачи тебе в следующем году.

Выпустив ладонь Мэтта, я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и продолжаю поиски, ноги несут меня подальше от Мэтта. Сейчас есть лишь один человек, которого мне хочется видеть.

Возле бара я останавливаюсь и верчу головой, высматривая Ким, окидываю взглядом толпу, но безуспешно.

– Hors-d’oeuvre? [1] – раздается голос рядом со мной.

Оборачиваюсь и вижу официанта, протягивающего мне поднос с закусками – на кипенно-белой тарелке разложены какие-то комковатые бугорки. Человек озаряет меня дежурной улыбкой, которая буквально кричит: «Когда же, наконец, пройдет два часа, и я смогу уйти отсюда?!»

На его рубашке я замечаю логотип «Совиной бухты», единственного ресторана, расположенного относительно недалеко отсюда и знаменитого своей «классной современной кухней».

По всей видимости, даже Гордон Рамзи там обедал и не нашел ничего, к чему можно придраться.

– Почему бы и нет, – отвечаю я, одаряя официанта широкой улыбкой. Беру одну комковатую штуковину и забрасываю в рот, а официант уже идет дальше, дабы предлагать закуски другим гостям.

Мгновенное разочарование.

Это креветка? Или резина? Почему, черт возьми, оно такое нежующееся, и почему на вкус похоже на старую ветчину?

Очевидно, Гордон не распробовал это комковатое мясо, чем бы оно ни было.

Быстро поглядев по сторонам, я выплевываю отвратительное нечто в черную салфетку, которой снабдил меня официант, как вдруг меня ослепляет какая-то вспышка, и от неожиданности я подскакиваю на месте.

Автоматически заслоняю глаза рукой, в которой сжимаю фальшивую креветку, и постепенно черные точки, пляшущие у меня перед глазами, рассеиваются, вместо них появляются добрые карие глаза и высокие скулы, такие же, как у меня. Мама одета в свое любимое белое платье в цветочек, ее широкая улыбка видна даже из-за мобильного телефона.

– Мама, не надо… – начинаю было я, но она уже жмет на кнопку, и меня вновь ослепляет вспышка.

– Знаешь, если уж ты собралась делать фотки, за которые мне потом будет стыдно, то хотя бы выключи вспышку. Необязательно меня ослеплять.

– О, девочки в «Инстаграме» придут в восторг от этого снимка. – Мама зловеще хихикает и, кровожадно щурясь, тычет пальцем в экран.

– Мама. Не смей это постить, – предупреждаю я, быстро протягивая руку к ее телефону.

Одной рукой обнимаю маму за плечи, а другой пытаюсь отнять у нее телефон. Тут мой взгляд падает на экран, и я вижу сделанный мамой снимок: моя физиономия перекошена от ужаса, глаза полуприкрыты, резиновая креветка цепляется за мой язык, отправляясь в черную салфетку.

Черта с два я позволю «девочкам в „Инстаграме“» это увидеть – или кому бы то ни было еще, если уж на то пошло.

Ким ни за что не забудет мне такого позора.

Мама выпускает телефон, обнимает меня, я завладеваю мобильным и поскорее удаляю изображение.

– Забудьте об этом, леди.

– Ладно. – Мама корчит обиженную рожицу, уголки ее накрашенных розовой помадой губ опускаются. – Давай, разбивай сердце своей старой матери. Оказывается, мне уже вообще ничего нельзя.

Я смеюсь, целую ее в щеку и на этот раз обнимаю по-настоящему, осторожно выгибаясь, чтобы мама не почувствовала фляжку, спрятанную у меня за поясом.

– Зато у тебя есть я, верно?

Мама картинно вздыхает.

– Полагаю. – Ее щека прижимается к моему пиджаку, и голос звучит приглушенно. – Так, – говорит она, отстраняясь, и улыбается от уха до уха. – А почему ты один? Ты еще не подарил Ким браслет?

Мое сердце учащенно колотится, как после футбольного матча.

– Жду подходящего момента, – отвечаю я и быстро оглядываю зал. – Ты ее не видела?

– Несколько минут назад они с Сэмом стояли возле террасы. – Мама кивает в сторону огромных, от пола до потолка окон, за которыми раскинулась гигантская каменная терраса, выходящая на внутренний двор гостиницы.

Мама протягивает руки и осторожно поправляет узел моего галстука, ее губы трогает легкая улыбка. Это виндзорский узел, в конце концов, я не такой щеголь, чтобы знать еще какие-то способы завязывать галстук, кроме классического. Когда я закончил седьмой класс, мама потратила всё утро в день выпускного, изучая технику завязывания этого узла, с тем чтобы затем обучить меня этому искусству. Вечером того дня я впервые танцевал с Ким.

Мама всегда и во всём меня поддерживает.

– Ты правда думаешь, что ей понравится? – спрашиваю я. Заказывая браслет, я был в этом абсолютно уверен, но теперь…

– Несомненно. – Она нежно хлопает меня по щеке.

Приободрившись, я возвращаю ей телефон. Фатальная ошибка.

Мама хватает мобильный и быстро делает две фотографии; вспышку она так и не отключила, и у меня перед глазами опять мельтешат черные точки. Я пытаюсь сделать грозное лицо, но мама лишь невинно улыбается, морщинки вокруг ее глаз обозначаются немного сильнее, и мои насупленные брови сами собой приподнимаются, а уголки губ ползут вверх. Сегодня вечером ничто не выведет меня из равновесия, даже непрекращающиеся попытки моей матери документировать мою жизнь.

Так что я перестаю хмуриться, принимаю красивую позу для последнего фото, чтобы порадовать маму, а потом отправляюсь искать Ким. Салфетку с завернутой в нее недокреветкой я выкидываю в мусорное ведро и выхожу на террасу. Небо по ту сторону стекла темное и зловещее.

Обычно найти Кимберли не составляет труда.

В ней всегда был особый огонь, магнетизм, притягивающий людей. В школе мне обычно приходилось пробиваться через целую толпу, чтобы подойти к Ким, так что я ищу глазами самое большое скопление народа и золотистые волосы, неизменно вбирающие в себя весь свет в помещении.

Цвет ее волос не изменился с тех самых пор, как в третьем классе мы с ней не поделили последние свободные качели на детской площадке.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, и люди расступаются, давая мне дорогу, улыбаются, подставляют ладони, чтобы я по ним хлопнул.

– В следующем году я буду скучать по статьям в спортивной колонке, Лафферти, – говорит мистер Батлер, учитель, преподававший мне основы журналистики.

Он похлопывает меня по спине, когда я прохожу мимо. Еще одно напоминание о том, что я весь год сидел на скамье и строчил статьи о матчах, вместо того чтобы принимать в них участие.

Да где же Кимберли?

Висящий под потолком зеркальный шар отражает свет во всех направлениях, так что трудно что-либо разглядеть. Я уже готов вытащить из кармана мобильный и отправить сообщение с вопросом, как вдруг…

Нашел.

Золотистые локоны Кимберли слегка задевают плечо Сэма, когда она переступает с ноги на ногу, шелковое платье плотно обтягивает точеную фигурку. Сегодня она выглядит просто потрясающе, длинные волосы струятся по плечам, широко открытые голубые глаза сияют, накрашенные блеском губы искрятся.

Но когда я подхожу ближе, ее лицо становится серьезным, между бровей залегает знакомая складочка – так всегда происходит, когда Кимберли что-то не нравится. Такое же выражение лица было у нее неделю назад, на выпускном балу, и сегодня утром, когда нас фотографировали на церемонии вручения дипломов. Но стоило мне спросить, в чем дело, складочка исчезала, словно по мановению волшебной палочки.

Перевожу взгляд с Кимберли на Сэма – он нервно проводит пятерней по своим темным волосам.

Тут-то я и понимаю, что они наверняка говорят о Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Мои напряженные плечи расслабленно опускаются.

Нас с Ким уже зачислили, а вот Сэм всё еще ждет решения приемной комиссии. Мы с Сэмом всегда мечтали вместе играть за Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, но после выпускного бала этим мечтам пришел конец – всё из-за меня и моей травмы. Я подвел нас обоих. После того как я вышел из строя, Сэм выронил и пропустил столько мячей, что провел на скамейке запасных почти столько же времени, сколько и я. Когда его успехи в футболе сошли на нет, успеваемость тоже дала крен, а точнее, покатилась под откос. Ким долгое время помогала ему писать сочинения и в целом подтягивала по учебе, так что оставалось лишь надеяться, что ее усилия сдвинут чашу весов в его пользу.

Судя по нескольким последним неделям, Сэм определенно будет нам нужен в университете. Не только потому, что он как настоящий друг поддерживал меня весь последний год, но еще и потому, что он, словно клей, удерживает наше трио вместе. Сэм неизменно выступает в качестве голоса разума, особенно когда мы с Ким ссоримся. Именно он зачастую мирит нас, когда нам случается разругаться в пух и прах.

Если его зачислят, мы все вместе сможем учиться в университете, даже если мы с Сэмом и не будем играть в одной команде.

Однако, судя по выражению лица Ким, эти надежды, возможно, не сбудутся.

Подхожу к ним, обнимаю Ким за талию, наклоняюсь и целую ее. Она отвечает на мой поцелуй рассеянно, словно нехотя.

– Что такое? Что стряслось? – спрашиваю я, переводя взгляд с нее на Сэма и обратно.

Кимберли целует меня сама, на этот раз ее губы словно говорят: «Всё хорошо», и всё же на мои вопросы она не отвечает.

Я уже хочу задать вопрос снова, но потом отказываюсь от этой мысли. Сегодня все забывают о старых неурядицах, и мы тоже можем себе это позволить. Оставим все неприятности в прошлом. В конце концов, я пришел сюда праздновать вместе с друзьями. Оглядевшись по сторонам, я расстегиваю пиджак и демонстрирую заткнутую за пояс фляжку.

– Как вы смотрите на то, чтобы отправиться к пруду и…

Закончить фразу я не успеваю: огромная молния раскалывает небо за окнами пополам. Через несколько секунд раздается оглушительный удар грома, стекло слегка дрожит, и мое отражение в нем трясется, взирает на меня широко открытыми глазами, но Сэм и Кимберли смотрят друг на друга.

– Не-а, старик, – говорит Сэм, указывая на небо. – Не хочу поджариться заживо в такой вечер.

– Ой, да брось, – беспечно отмахиваюсь я. По стеклу начинают барабанить первые крупные капли дождя. – Что ты сделал с моим приятелем Сэмом? Раньше тебя никогда не смущал слабый дождик. – Тыкаю его кулаком в плечо. – Помнишь тот буран после нашей победы в матче за первенство штата? Если мне не изменяет память, именно ты тогда предложил поехать. Кажется, у меня до сих пор обморожение не прошло.

Они ничего не говорят. Из-за неловкого молчания мне становится не по себе, а кожу начинает покалывать.

– Что? – спрашиваю я, заглядывая Ким в глаза.

Она отводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на ленты, свисающие с баннера. Я начинаю думать, что дело не в поступлении Сэма в университет.

Моя рука соскальзывает с талии Ким, я делаю шаг назад.

– Ребята, что вы недоговариваете?

– Я… – начинает Кимберли и умолкает.

Сэм отводит глаза.

Дождь по ту сторону стекла усиливается.

– Выкладывайте, – требую я и беру Ким за руку, как делал уже сотни раз.

Смотрю на ее запястье и думаю о спрятанном в кармане пиджака браслете, о страницах маленького серебряного дневника, на каждой из которых написано «Я ♥ тебя».

А потом Ким вдруг начинает ежиться – она всегда так делает перед тем, как сказать что-то, что мне не понравится. Я собираюсь с духом, она наконец-то смотрит мне прямо в глаза. Шум ливня за окнами поглощает все голоса в зале – все, кроме ее голоса. Правда в конце концов выходит наружу.

– Кайл! – кричит мне вслед Кимберли.

Капли дождя с грохотом лупят по металлическому навесу над парадным крыльцом.

«Как она могла?»

Эта мысль снова и снова бьется у меня в голове, пока я шагаю вниз по ступенькам. Я уже протягиваю свой номерок парковщику, когда Кимберли бегом меня догоняет. Я не обращаю на нее внимания.

– Подожди, Кайл, прошу тебя! – восклицает она, касаясь моей руки.

В ту секунду, когда ее пальцы дотрагиваются до моей кожи, мне хочется прижаться к ней, но я отдергиваю руку, выхватываю у парковщика ключи и выхожу под дождь.

– Не трудись, я с первого раза понял.

Кимберли бежит за мной, пытается скормить мне объяснения, которые я, черт возьми, не желаю слушать. Если бы она действительно хотела всё объяснить, то должна была бы сделать это давным-давно, а не огорошивать меня признанием в день празднования окончания школы.

– Мне следовало поговорить с тобой раньше, но я не хотела тебя ранить…

Молния снова раскалывает небо пополам, и удар грома заглушает слова Ким. Я круто поворачиваюсь и смотрю на нее. Ее платье промокло до нитки, с волос стекает вода, мокрые пряди липнут к лицу.

– Ты не хотела меня ранить? – У меня вырывается злобный смешок. – И при этом неизвестно чем занималась у меня за спиной? Делилась секретами с моим лучшим другом…

– Сэм и мой лучший друг.

– Ты врала мне в лицо, Кимберли. Месяцами. – Я отпираю дверь своей машины и рывком ее открываю, едва не сорвав с петель. – Считай, что тебе удалось меня ранить.

Сажусь в машину и захлопываю дверь.

«Беркли». Это слово эхом отдается у меня в голове, и каждая буква – точно острый нож предательства.

«Беркли». «Беркли».

Она подала документы в другой университет и даже не сказала мне. Отправила анкету и все бумаги еще несколько месяцев назад, а сама всё это время притворялась. Делала вид, что всё хорошо, пока мы выбирали общежитие, курсы лекций, мечтали, как будем на каникулы ездить домой, хотя уже тогда она знала, что не собирается поступать в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

Кимберли рассказала Сэму.

Почему она не призналась мне?

Я уже готов уехать отсюда, но Ким садится на пассажирское сиденье. Мгновение я медлю, мне хочется ее выгнать, но я не могу себя заставить это сделать.

Нужно покончить с этим здесь и сейчас. «Браслет всё еще у меня в кармане».

Жму на газ, и мы выезжаем с парковки на дорогу; на повороте колеса скользят по мокрому асфальту.

– Кайл! – говорит Кимберли, пристегиваясь. – Сбавь скорость.

Включаю дворники на максимально быстрый режим, но они всё равно не успевают справляться с потоками дождя, которые изливаются на запотевшее стекло.

– Это полная бессмыслица. Мы же целый год строили планы. Ты, я и Сэм. Наши планы. – Протянув руку, я ладонью стираю с лобового стекла конденсат, чтобы хоть что-то видеть. Мои пальцы задевают маленький диско-шар, подвешенный к зеркалу заднего вида, и тот начинает бешено раскачиваться из стороны в сторону. Наверное, с точки зрения Кимберли, тут есть смысл. Мне на память приходят все те случаи, когда Ким меняла решение в последнюю минуту и бросала нас с Сэмом. Как в тот раз, когда она прогуляла собрание первокурсников и отправилась на встречу с университетскими чирлидерами, или бросила нас во время группового финала ради возможности пообщаться с выпускником, который произносил прощальную речь. Такие моменты с особой отчетливостью всплывают в памяти, когда мы ссоримся – прямо как сейчас. – Ты просто решила: «Гори оно всё огнем! Я буду делать что хочу». Ты всегда так поступаешь.

Грохочет гром, и свет вспыхнувшей в небе молнии отражается в серебристом диско-шаре, так что по всему салону машины разлетаются крошечные световые точки.

– «Что хочу»? Я никогда не делаю того, что хочу. Если бы ты просто послушал меня хоть пять секунд! – Она умолкает, когда мы проносимся мимо улицы, ведущей к моему дому. Ким оборачивается и смотрит назад. – Ты пропустил поворот!

– Я еду к пруду, – цежу я сквозь зубы.

Мне кажется, что, если мы туда доберемся, я еще смогу спасти этот вечер. Смогу спасти всё.

– Остановись. Мы туда не поедем. Пруд сейчас, наверное, как океан. Просто поворачивай обратно.

– Так, ты, значит, уже давно об этом думаешь? – спрашиваю я, игнорируя ее просьбу.

Мимо нас проносится тягач с прицепом, и нас окатывают потоки воды из-под его огромных колес. Я крепче сжимаю руль и чуть сбрасываю скорость, чтобы выровнять машину.

– Ты должна была во всём мне признаться. Ким, ты могла бы просто сказать, что хочешь поступать в Беркли, а не в Калифорнийский университет. Я же не получил стипендию за достижения в американском футболе. Мне всё равно, где мы будем учиться, главное, чтобы мы были вместе…

– Я больше не хочу быть вместе с тобой!

Мне как будто дали пощечину. Я резко поворачиваю голову, отводя взгляд от дороги, и смотрю на нее, на девушку, которую любил с третьего класса. Теперь я ее почти не узнаю.

В прошлом мы множество раз «расставались», но не так, как сейчас. Короткие, эмоциональные словесные перепалки, о которых забываешь уже на следующий день, как о легкой простуде. Ким еще никогда так со мной не разговаривала.

– Я хочу сказать… – Она осекается, ее глаза широко распахиваются, взгляд устремляется на дорогу. – Кайл!

Быстро повернув голову, я успеваю заметить пару мигающих желтых фар прямо перед нами. Ударяю по тормозам, и встречная машина, не снижая скорости, проносится мимо нас.

Я вдруг перестаю понимать, в каком направлении мы движемся.

Пытаюсь избежать столкновения с заглохшим автомобилем, стоящим точно посередине нашей полосы, колеса скользят по мокрой дороге, и я крепко сжимаю руль, стараясь выйти из заноса. В последнюю секунду мне это удается, и мы проносимся в каких-то дюймах от стоящего на шоссе автомобиля.

Поворачиваю к обочине и аккуратно торможу, с трудом перевожу дух.

Еще бы чуть-чуть…

– Извини. – Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, смотрю на Кимберли. Вся бледная, дрожит, четко очерченные ключицы поднимаются и опускаются – она ловит ртом воздух.

Она не пострадала.

Чего нельзя сказать о наших отношениях.

«Я больше не хочу быть вместе с тобой!»

– Мы с тобой?… – начинаю было я, с трудом выдавливая из себя слова.

В голубых глазах Ким блестят слезы. В обычной ситуации я бы вытер ее слезы и сказал, что всё будет хорошо.

Но на этот раз я жду этих заверений от нее.

– Выслушай меня, пожалуйста, – говорит Кимберли дрожащим голосом.

Я киваю; после того как мы чудом избежали аварии, мой гнев испаряется, сменившись другим, более сильным чувством.

Мне страшно.

– Я слушаю.

Крепко сжимаю зубы, глядя, как Ким собирается с мыслями; моя рука сама собой тянется к карману пиджака и нащупывает коробочку с браслетом, сердце оглушительно стучит в груди.

– Я всегда была «девушкой Кайла», – наконец говорит Кимберли.

Потрясенный, я таращусь на нее. И что это значит, скажите на милость?

Она вздыхает, смотрит на меня. Подыскивает правильные слова.

– Когда ты повредил плечо…

– Дело не в моем клятом плече! – восклицаю я и бью кулаком по рулю.

Дело в нас.

– Дело именно в нем, – говорит Кимберли. В ее голосе звенит такое же разочарование, какое испытываю я. – Всё из-за него, черт возьми. У тебя было столько ожиданий, надежд, и все они должны были осуществиться.

Ее слова застают меня врасплох, достигают цели. Я морщусь – фантомная боль внезапно вгрызается мне в плечо. Вижу, как на меня, подобно выпущенному из пушки ядру, несется здоровенный лайнмен [2]. На его футболке номер 9, он хватает меня за руку и валит на землю. Потом… он придавливает меня своим телом, и раздается тошнотворный хруст: мои кости ломаются, сухожилия рвутся. Победные броски, стипендия, синяя с белым футболка, на спине которой нашито мое имя, – всё это было совсем рядом, только руку протяни.

Я лишился всего этого из-за одной-единственной игры.

– Прости, – быстро говорит Кимберли, как будто видит всё то, что за долю секунды вспомнил я. – Мне трудно представить, каково это – потерять всё, лишиться внимания людей из национальной сборной, которые ищут подающих надежды спортсменов, не получить стипендию…

Стискиваю зубы и смотрю на потоки дождя, стекающие по ветровому стеклу. Она хочет больнее меня ранить?

– Почему мы об этом говорим? Это никак не связано с нашими отношениями…

– Кайл. Остановись. Послушай. – Ее голос звучит неожиданно сурово, и я умолкаю.

– Я тебя любила.

Мои внутренности превращаются в ледяной ком. «Любила». В прошедшем времени.

Проклятье.

– Но, потеряв возможность играть, ты изменился, стал… Не знаю, – говорит она, подыскивая подходящее слово. – Испуганным. Ты боялся рисковать, боялся пробовать что-то новое, а я стала твоей опорой, как костыль для хромого. Я всегда должна была находиться рядом с тобой.

Она, наверное, шутит.

Вот, значит, как она обо мне думает? Серьезно? Выходит, я – трусливый дурак, неспособный ничего сделать самостоятельно?

Неужели всё это время она оставалась со мной из жалости?

– Прости, что стал для тебя тяжкой ношей, – говорю я и заставляю себя посмотреть на Ким. Рука инстинктивно тянется к плечу. – Прости, что тебе пришлось пропустить несколько вечеринок. Мне жаль, что Жанна и Карли поехали на Багамы, а ты чувствовала себя обязанной сидеть возле моей постели и кормить меня супом, потому что я руки не мог поднять. Но я не заставлял тебя становиться моей сиделкой, ты могла уйти в любую минуту.

– Разве? И ты бы меня отпустил? – спрашивает Кимберли, качая головой. – Видеть друг друга каждый день в школе, сидеть на одних и тех же уроках, заниматься одними и теми же привычными делами и при этом не быть вместе? Каждый раз, когда мы расставались, мы уже к концу дня вновь оказывались вместе.

Я бы ее не отпустил? Что это значит? Мы всегда воссоединялись, потому что хотели этого. А теперь… она заявляет мне такое?

– И что? Ты просто… притворялась?

– Я не притворялась. Просто проводила время с тобой, потому что…

Она умолкает, но я и так догадываюсь, что она имела в виду.

– Потому что знала, что мы будем учиться в разных университетах, – заканчиваю я за нее. Мне становится тошно. – И ты наконец избавишься от меня.

– Нет. – Кимберли закрывает глаза. – Я не пытаюсь от тебя избавиться, но… Я хочу узнать, какой станет моя жизнь, если, обернувшись, я не увижу тебя. – Ее голос срывается, но спина выпрямляется. Она говорит серьезно, совершенно серьезно, смотрит мне в глаза твердо и уверенно. – Я хочу быть собой, самой собой, без тебя.

Слова выбивают меня из равновесия, но я выдерживаю ее взгляд. Мы смотрим друг на друга, а дождь всё молотит по крыше машины. Давно ли чувства Кимберли изменились? Как давно она меня разлюбила?

– Кайл, ну же, – продолжает Ким мягким голосом. – Подумай об этом. Неужели тебе не хочется узнать, кто ты есть, без меня?

Остановившимся взглядом я смотрю на мигающие в темноте фары. Без нее?

Мы же Кимберли и Кайл. Она часть меня, поэтому я не могу без нее. Она берет меня за руку, нежно сжимает пальцы, чтобы я посмотрел на нее.

Я не могу заставить себя это сделать. Смотрю на руль, двигающиеся за ветровым стеклом дворники, на зеркало заднего вида, затем взгляд мой фокусируется на маленьком диско-шаре.

Я нутром чувствую: это – мой последний шанс заставить Ким понять, показать ей, что мое будущее не связано с одним только американским футболом.

В моем будущем должна была присутствовать Кимберли.

– Я знаю, кто я такой без тебя, Ким, – говорю я и тянусь к карману пиджака. Нужно показать ей браслет с подвесками, ведь это воплощение нашей жизни. Пустые звенья будут напоминать ей о нашем общем будущем. – Прежде чем ты примешь окончательное решение, пожалуйста, просто подумай обо всём, что мы…

Диско-шар вспыхивает, крошечные зеркала отражают свет фар приближающейся машины.

Потом – удар.

Мое тело швыряет вперед, ремень безопасности врезается мне в грудь, совершенно лишив меня способности дышать.

Мой разум четко фиксирует всё происходящее, хотя всё случается в один миг.

Машина кружится.

Сигналит какой-то грузовик.

Нам в глаза бьет свет фар, прямо на нас несется грузовик, твердая стена металла.

Время словно замедляется, я смотрю на Кимберли – на ее щеках россыпь крохотных веснушек… нет, это пятнышки света, отразившегося от диско-шара; в ее глазах ужас. Она открывает рот, чтобы закричать, но я слышу лишь скрип и грохот корежащегося металла.

Потом темнота.

Глава 2

Дышать больно.

Вокруг меня яркий свет, всё расплывается, голоса и лица – просто сгустки цвета и звука. Хочется закрыть глаза, поспать, но я нахожусь в состоянии постоянного движения.

– Серьезная травма головы.

– Вдавленный перелом черепа.

Белая плитка на потолке. Писк аппаратов. Руки в перчатках касаются моей кожи.

– Кайл? Кайл. Посмотрите на меня.

Я концентрируюсь на этом голосе и вижу, что он исходит от какой-то женщины. Ее рыжие волосы собраны в растрепанный, кое-как завязанный конский хвост, отдельные пряди падают на виски. Ярко-синие глаза.

– Хорошо. Это хорошо. Я доктор Бенефилд, нейрохирург, – произносят ее губы. Я сосредоточиваю всё внимание на движении ее рта, пытаюсь понять, о чем она говорит. – Я о вас позабочусь, договорились?

Вокруг ее головы полыхает огненный нимб… нет, просто у нее рыжие волосы. Я смотрю на них, и тут рядом раздается другой голос.

– Перелом бедра и множественные разрывы…

– Он много говорит, да? – женщина подмигивает мне, как старому знакомому.

Ее синие глаза пристально изучают мой лоб, она спрашивает, какую музыку я люблю. Я начинаю рассказывать про гениального Чайлдиш Гамбино [3], и на меня наваливается страшная усталость, каждое следующее слово дается мне с колоссальным трудом.

Я пытаюсь абстрагироваться от окружающего хаоса, слушать только голос доктора. Почему-то ее невозмутимость успокаивает меня. Пронзительные голоса, писк аппаратов, оглушительный шорох одежды, которую с меня снимают, – всё меркнет. Остается только кольцо сияющего света вокруг ее головы и ее улыбка.

Я тоже начинаю улыбаться, но потом вижу…

О Господи.

В ее очках я вижу свое отражение.

Вокруг моего носа кровь. У меня дырка в черепе, кусок кожи и плоти на лбу откинут в сторону, как открытый конверт, обнажив белую кость. Треснутую белую кость. Мой череп проломлен.

Я начинаю паниковать, все звуки разом изливаются на меня, точно волна чистого страха.

– Это?… Это… мой?…

– С вами всё в порядке, – с улыбкой заверяет меня доктор.

У меня в голове не укладывается, как я могу быть в порядке, если у меня изо лба торчит кость, но лицо врача остается спокойным. Почему ее не пугает это зрелище? Она протягивает руку к моему лицу, и я не сразу осознаю, что она касается моего лба, моей челюсти, моих скул.

– Я не… Я ничего не чувствую. Это нормально?

На долю секунды ее улыбка меркнет, но потом я думаю, что мне просто показалось, потому что врач, всё так же уверенно улыбаясь, продолжает работу.

Я изо всех сил стараюсь не паниковать, как вдруг двойные двери позади доктора Бенефилд открываются, и в палату вкатывают еще одну каталку.

Совершенно обессиленный, я хочу закрыть глаза, но потом вижу это. С каталки свешивается прядь окровавленных светлых волос.

Нет.

Нет, нет, нет. Воспоминания обрушиваются на меня потоком. Проливной дождь. Наша с Кимберли ссора. Ремень безопасности, врезавшийся мне в грудь.

– Кимберли, – пытаюсь закричать я, но голос звучит еле слышно, веки наливаются тяжестью. Даже дышать тяжело.

– Смотри на меня, Кайл. – Это голос доктора. – В третью операционную, быстро! – обращается она к другим голосам в комнате.

Я изо всех сил борюсь с сонливостью, стараюсь не выпустить из поля зрения Кимберли, но меня вдруг куда-то перемещают, надо мной вспыхивает слепящий свет, один за другим загораются огни, всё быстрее и быстрее. Вспышка. Вспышка. Вспышка, вспышка, вспышка…

Хочется закричать: «Нет! Верните меня обратно!», но у меня нет сил оформить эту мысль в слова, а всё вокруг начинает вращаться.

Я вижу, как мимо проходит какой-то врач с ребенком на руках.

Вспышка.

Пожилая женщина катит кислородный баллон.

Вспышка.

Какая-то девушка читает книгу. Она поднимает глаза, но мы уже поворачиваем за угол.

Вспышка.

Я еще успеваю заметить идущую впереди доктора Бенефилд, полы ее белого халата развеваются, теряют очертания и превращаются в белое сияние, заполняющее весь коридор, так что в итоге не остается ничего – только ослепительный белый свет.

Глава 3

– Кайл.

На меня наплывают образы.

Расколотый диско-шар.

Пелена дождя.

Золотистые волосы Ким, спутанные и запятнанные кровью.

Потом боль. Она охватывает мой череп и распространяется по всему телу. Я впиваюсь пальцами в простыни, и постепенно волна боли немного отступает, так что мне удается вычленить из окружающего гула один голос, зовущий меня по имени.

– Кайл?

Мама.

С трудом открываю глаза и фокусируюсь на ее лице. Вижу ее нос, рот, но образ размытый. Искаженный, как слишком сильно увеличенная фотография.

– Мама, – каркаю я.

В горле сухо, словно вместо плоти у меня там наждачная бумага.

Мама берет мою руку и сжимает.

Чувствую усталость. Как же я устал.

В поле моего зрения появляется доктор. Она светит мне в глаза какой-то штуковиной, спрашивает, что я чувствую и чего не чувствую, затем просит следить за ее пальцем.

«Я не… Я ничего не чувствую. Так и должно быть?»

Тут-то я и начинаю паниковать. Окровавленные, спутанные волосы. Каталка. Кимберли.

– Что случилось… Ким… она?…

Врач ничего не говорит, только смотрит на какой-то предмет, который держит в руках. Планшет для бумаги. Щелкает шариковая ручка. Пометка в карте.

– Кайл, вы меня помните? Я доктор Бенефилд. У вас серьезная черепно-мозго…

Ее голос тонет в каком-то трубном звуке, таком громком, что я зажмуриваюсь, отчаянно надеясь, что этот вой прекратится.

Пытаюсь вновь открыть глаза, но чувствую одну только боль. Обжигающая боль пытается поглотить меня, и я сдаюсь.

Когда я снова просыпаюсь, то понятия не имею, как долго проспал, хотя чувствую себя немного лучше. Белая плитка на потолке, зеленовато-голубые стены больничной палаты, в углу чернеет плоский экран телевизора.

Голова болит, и я вспоминаю слова доктора Бенефилд. Поднимаю руку, касаюсь повязки, закрывающей мой лоб, и от этого движения натягивается тонкая трубка, соединяющая мое запястье с капельницей. Скосив глаза, я вижу рядом с кроватью несколько аппаратов, а потом – человека, сидящего в изножье кровати.

– Сэм, – выдыхаю я.

Друг вскидывает голову и смотрит на меня. Глаза у него красные и опухшие, щеки мокрые.

Меня пронизывает ужас.

За всю свою жизнь я видел Сэма плачущим дважды. Первый раз, когда нам было по десять лет – и он сломал руку, упав с велосипеда; второй раз три года назад, когда умер любимец их семьи, золотистый ретривер Отто. Однако на этот раз мне кажется, что всё гораздо страшнее.

– Сэм?

Я не могу задать вопрос, а Сэм молчит, только смотрит своими покрасневшими глазами в окно, и по его щекам скатываются слезы.

– Сэм, – наконец говорю я. Изо всех сил пытаюсь сесть, но тело слишком слабое, и в конце концов дрожащие руки не выдерживают моего веса, я падаю на кровать. – Сэм?

Он упорно не отвечает.

У меня перед глазами танцует улыбающееся лицо Ким, и я начинаю задыхаться, страх и чувство вины сдавливают мне легкие, а в голову рикошетом ударяет новый приступ боли.

Неужели она…

Перебираю в памяти последние воспоминания, начиная с Беркли, нашей ссоры и заканчивая широко открытыми глазами Кимберли и светом фар в темноте. Когда я вспоминаю столкновение с грузовиком, то чувствую, как весь мир разбивается вдребезги, боль у меня в голове всё нарастает и усиливается, пока всё тело не взрывается миллионом частиц, частиц, которые уже никогда не соберутся в прежнее единое целое.

Глава 4

Мама ведет машину, а я прижимаюсь забинтованной головой к стеклу и смотрю, как в дождевых каплях отражается свет красных сигнальных огней едущего впереди автомобиля. Прошло уже две недели, но я до сих пор не могу поверить в случившееся.

Еще недавно мне казалось, что я не переживу расставания с Кимберли, если она меня бросит, но это… Уже ничего не исправишь. Нельзя достать из кармана браслет с подвесками и скрепить наше примирение этим подарком.

Кимберли ушла навсегда. Похоронена на местном кладбище пять дней назад, а я был настолько убит горем, что не смог посетить похороны.

Когда мы приезжаем домой, я стою под дождем, прижимая к груди картонную коробку, привезенную из больницы. Внутри лежат мои ботинки, рваные лохмотья, в которые превратился костюм, и браслет с подвесками, спрятанный где-то в куче тряпья, его пустые звенья уже никогда не будут заполнены.

Дождь вдруг прекращается. Я поднимаю голову и вижу над собой открытый зонтик. Мама касается моей забинтованной головы – повязка потяжелела, промокнув под дождем – но я мягко отвожу ее руку. Не желаю ни утешения, ни заботы – всё равно мне уже ничто не поможет.

– Мне просто хочется, чтобы тебе стало лучше, – шепчет мама, ее губы почти не двигаются.

«Лучше».

Можно подумать, есть способ снова сделать меня прежним, довольным жизнью парнем. Мама озабоченно смотрит на меня, вглядывается в мое лицо, потом забирает у меня коробку и сует себе под мышку.

Мне нужно побыть одному.

Опираясь на костыли, ковыляю к дому, взбираюсь на крыльцо; в голове туман, я стараюсь не переносить вес своего тела на больную ногу – врачи собрали сломанное бедро по кусочкам и закрепили металлическим штырем. Мама помогает мне преодолеть порог, и я по-черепашьи медленно ползу в подвал, отчаянно желая, чтобы лекарство, которым меня накачали в больнице, поскорее подействовало и помогло мне провалиться в беспамятство.

Костыли стукают по полу громко и мерно, словно удары сердца.

– Я подумала, может, ты останешься здесь, – окликает меня мама. – Я передвинула для тебя диван, так что тебе не придется подниматься и спускаться по лестнице…

– Хочу быть в своей комнате, – решительно заявляю я.

Открываю дверь в подвал – я живу там с тех пор, как перешел во второй класс старшей школы – и начинаю с грохотом преодолевать одну ступеньку за другой.

У меня за спиной раздаются торопливые шаги, мама крепко сжимает мое предплечье, но в следующую секунду моя нога уже касается нижней ступеньки.

– Подожди, золотце… – начинает было мама, но уже поздно.

Я включаю свет и сразу вижу крошечные дыры в тех местах, где прежде была Кимберли. С полки пропали книги, ее любимое одеяло больше не лежит на диване, даже фотографии со стены исчезли.

– Где…

Хромая, вваливаюсь в свою спальню, дрожащей рукой трогаю торчащий из стены гвоздь, на котором еще недавно висела фотография Кимберли.

– Ее родители приезжали за вещами, которые она здесь оставила. Я не ожидала их прихода…

– Они всё забрали, – говорю я, чувствуя себя так, будто меня того и гляди вырвет.

Я пропустил похороны, а теперь еще и это?

Верчу головой, осматриваюсь, надеясь, что родители Кимберли что-то пропустили, но исчезло даже розовое зарядное устройство, которое она всегда оставляла здесь, – его выдернули из стены, словно человека отсоединили от аппарата жизнеобеспечения.

Во мне вскипает злость, клокочет всё яростнее, а потом разом испаряется, из меня как будто выкачали весь воздух. Это не родители Ким всё у меня забрали.

Это я всё отнял у Кимберли.

Именно я сидел за рулем. Я заставил Ким чувствовать себя виноватой и скрывать от меня свои настоящие желания, а теперь они уже никогда не осуществятся.

– Прости, золотце, – говорит мама, протягивая ко мне руку.

Я отшатываюсь. Выдавливаю хрипло:

– Можно мне побыть одному, мам?

Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, колеблется и в конце концов уходит. Поднимается по лестнице, звук ее шагов постепенно стихает, дверь за ней закрывается с тихим щелчком.

Ковыляю через всю комнату, подхожу к полке, где стоят золотые кубки и висят блестящие медали, но главное – там стоит фотография в рамке, единственная, которую родители Ким не забрали. На этом снимке я вместе с Кимберли, нас сфотографировали перед тем самым матчем: Ким вскидывает в воздух помпоны чирлидера, у нее на щеке нарисован мой номер, я обнимаю ее за талию.

Через двадцать минут моей спортивной карьере придет конец. Еще через две недели я официально стану просто Кайлом Лафферти, парнем, пишущим обзоры матчей для школьной стенгазеты, про игрока, который меня заменил.

Спустя несколько минут после того, как был сделан этот снимок, все мои мечты пойдут прахом. И всё же сейчас я готов еще сто раз сломать плечо и снова пережить крушение всех надежд – если бы это вернуло мне Кимберли.

БИП, БИП, БИП.

Я подпрыгиваю, и один костыль громко стучит об пол. Нахмурившись, оборачиваюсь на звук и вижу на прикроватной тумбочке будильник: он громко звонит.

Хромаю к столику и вижу, как красные цифры начинают мигать в такт сигналу.

Нажимаю кнопку, и на меня обрушиваются воспоминания. Мама уехала из города, а Ким просыпается рядом со мной и сонно морщится.

– Неужели кто-то еще пользуется обычным будильником? – ворчит она, натягивает простыню на золотистую макушку и прижимается ко мне. Я выключаю будильник и мгновенно забываю, что должен вместе с Сэмом идти на утреннюю пробежку – ведь Ким в моих объятиях.

Я случайно нажал не на ту кнопку, и спустя пятнадцать минут будильник зазвонил снова, громко и настойчиво. Кимберли опять проснулась, подскочила, схватила злосчастный будильник и швырнула через всю комнату. Помню, как мы хохотали и как утреннее солнце медленно поднималось за окном, золотя лицо и волосы Ким.

За всю свою жизнь я не видел ничего прекраснее. Даже сейчас я почти вижу ее…

БИП, БИП, БИП.

Наклоняюсь и выдираю вилку из розетки. Звук резко обрывается, и лицо Кимберли исчезает, как сон, рассеивающийся после пробуждения. Грудь сдавливает, я пытаюсь снять с себя толстовку и запутываюсь в ней. Тяну, дергаю, и вот наконец ткань поддается, с моих губ срывается вздох облегчения: я стаскиваю толстовку и швыряю на спинку стула, стоящего перед письменным столом.

Осматриваю комнату, оглядываю все места, которые раньше заполняла Ким, и понимаю, что не готов к такому. До сих пор я отчаянно стремился поскорее попасть домой, снова и снова сожалел, что пропустил похороны, старался найти в себе силы покинуть больницу, в которой умерла моя девушка.

Я ни разу не подумал о том, как буду жить дальше.

Неделю спустя я открываю входную дверь, в свете утра деревянные ступеньки крыльца кажутся очень яркими и четко очерченными. С тех пор как я вернулся домой, ничего не изменилось. Дорожка, ведущая от крыльца к улице, всё такая же прямая, по обеим сторонам от нее по-прежнему растут посаженные мамой цветы, подъездная дорожка до сих пор вся в трещинах, а белый забор из штакетника отчаянно нуждается в покраске.

Всё как раньше, только я изменился.

Поудобнее пристраиваю под мышками костыли и, хромая, ковыляю по улице, дабы, по совету доктора, совершить пешую прогулку длиной в квартал. Врач сказала, движение поможет мне упорядочить мысли, поможет вернуться обратно в мир. Поможет мозгу исцелиться. К сожалению, в этом мире мне больше нет места.

Оглянуться не успеваю, как прохожу один квартал, потом второй, а затем и третий.

Вскоре я оказываюсь в городе; улицы на удивление пустынны, несмотря на теплый и солнечный летний день. Я обессилен. Сую руку в карман и понимаю, что забыл дома мобильный, но, пожалуй, это к лучшему. Всё равно на экране отобразится множество неотвеченных звонков от Сэма и извещения о полученных от него голосовых сообщениях, в которых он умоляет меня с ним поговорить, сказать, всё ли со мной хорошо.

Вообще-то мне очень плохо, так что сказать мне Сэму нечего.

Рассматриваю витрины магазинов на Мейн-стрит. Полосатые футболки, расставленные на стойках книги и букеты цветов. Каждый раз, когда я, вытягивая шею, заглядываю внутрь, я чувствую, будто что-то ищу. Вот только мне никогда не найти желаемое на пыльной полке или в темном уголке. Не представляю, зачем я вообще сюда притащился.

Утираю пот со лба, поднимаю глаза и вижу, что стою перед кафе «Мороженое у Эда»: старомодная вывеска, белая, в красной рамке, со скрипом покачивается на металлических петлях, колеблемая легким летним ветерком. Медленно, тяжело опускаюсь на один из стоящих перед кафе черных металлических стульев; даже такая короткая прогулка совершенно лишила меня сил, а один костыль, кажется, натер мне мозоль под мышкой.

Тоскливо смотрю на стеклянную дверь кафешки: по ту сторону витает охлажденный кондиционером воздух, кажется, что дверь очень близко, но для моего покалеченного тела она слишком далеко. Не думаю, что смогу сделать еще хоть шаг, даже если попытаюсь.

Газетный заголовок: «БЫВШИЙ ЛУЧШИЙ ИГРОК ФУТБОЛЬНОЙ КОМАНДЫ, А НЫНЕ ВЫШЕДШАЯ В ТИРАЖ РАЗВАЛИНА, С ТРУДОМ МОЖЕТ ПРОЙТИ ПЕШКОМ ОДНУ МИЛЮ».

Кожа у меня под мышкой болезненно горит и ноет из-за набухающей мозоли.

Просто отлично. Можно подумать, мало мне сломанной ноги.

Несколько минут я сижу на черном металлическом стуле и распекаю себя на все лады, потом наконец нахожу в себе силы встать и дойти до двери. Колокольчик над дверью противно звякает, а мне в лицо ударяет волна холодного воздуха – определенно я приложил колоссальные усилия и пришел сюда не зря.

Заказываю два шарика шоколадного мороженого в рожке и по привычке сажусь возле окна. Мороженое тает у меня во рту, пока я смотрю на пустое место напротив. Сэм, Ким и я обычно везде ходили вместе, но в кафе «У Эда» мы с Кимберли неизменно сидели вдвоем. В теплые осенние дни после тренировки или в середине учебного дня я выдумывал предлог, приходил в город и преподносил Кимберли мятное мороженое с шоколадной крошкой. Она всегда изумленно ахала и, прежде чем начать есть, фотографировала лакомство и выкладывала фото в «Инстаграм».

Теперь я понимаю, что прошло уже очень много времени с тех пор, как мы с Ким были здесь в последний раз. Интересно, что я увижу, открыв ее «Инстаграм»? Когда она в последний раз размещала там фотографию мятного мороженого?

Не помню, чтобы мы приходили сюда после того, как я повредил плечо. Ни разу. И у меня нет ни единого приемлемого объяснения такому своему поведению.

Я таращусь на пустой стул напротив, чувствуя боль и вину, вспоминаю слова Кимберли, сказанные тем злополучным вечером, и морщусь.

Поднимаю глаза, и у меня прерывается дыхание, когда я вижу девушку, работающую за прилавком. Она наклоняется над огромным холодильником, специальной лопаточкой зачерпывает сливочное мороженое, ее светлые волосы собраны в растрепанный пучок. Мои виски пронзает боль, как будто к мозгу приложили кусок льда.

Кимберли.

Затаив дыхание, я жду, когда девушка выпрямится, надеюсь увидеть высокие скулы, ослепительную улыбку, один вид которой неизменно убеждал меня в том, что жизнь прекрасна; вот, сейчас она возведет к потолку голубые глаза и спросит, на что это я уставился.

Она поднимает голову, улыбается посетителю и… это не Кимберли. Разумеется, это не Ким. У этой девушки карие глаза и очки в роговой оправе.

Я поспешно встаю со стула, пристраиваю костыли под мышками. Девушка смотрит, как я со всей возможной в моем положении скоростью тороплюсь к двери.

– Хорошего дня! – напутствует она меня, улыбаясь по-доброму и дружелюбно.

Заставляю себя улыбнуться в ответ, но уголки моего рта ноют от усилий. Даже простейшее человеческое общение дается мне тяжелее, чем наматывание кругов на футбольных тренировках. Уход из моей жизни Ким – это ежедневная, ни на секунду не прекращающаяся боль в сердце. От меня как будто откалывают по кусочку, так что в итоге я рассыплюсь в прах и исчезну.

Нужно отвлечься.

Выхожу из кафе и снова пускаюсь в нескончаемое путешествие по улицам.

Вернуться домой сейчас никак не возможно. Не могу находиться в комнате, где еще недавно висели на стенах фотографии Кимберли, не могу сидеть на диване, на котором мы с Ким устраивались в пятницу вечером и смотрели ужастики до самого рассвета. Не могу пройти мимо шкафа, в котором до сих пор лежат две пачки ее любимых чипсов «Лейс» со вкусом барбекю.

Золотистые двери стоящего на углу кинотеатра распахиваются, и внутрь входит пожилой мужчина. Объемные черные буквы, размещенные на козырьке над входом, призывно манят, приглашают зайти.

Я ковыляю к билетной кассе и покупаю билет на ближайший сеанс, даже не потрудившись узнать, что именно будут показывать. Какая разница.

В зале сидят человек десять или около того – решили поискать здесь спасения от полуденной летней жары, каждый зритель устроился на большом расстоянии от соседей, но я никого не узнаю. Взгляд мой падает на юную парочку: парень с девушкой, хихикая, устраиваются в самом дальнем ряду, держатся за руки. Выбираю место так, чтобы оказаться как можно дальше от них.

Уже через минуту гаснет свет, и я равнодушно гляжу на экран, наблюдаю, как персонажи отыгрывают одну сцену за другой, но совершенно не слежу за перипетиями сюжета. Разум упорно цепляется за боль в ноге, саднящую мозоль под мышкой, тот факт, что Кимберли не сидит рядом со мной, не высказывает мне шепотом на ухо свои догадки касательно концовки фильма. Она почти всегда предугадывала, какой будет развязка, и лишала меня половины удовольствия от просмотра.

Какой-то парень, сидящий в центре моего ряда, издает утробный смешок, выдергивая меня из мрачной задумчивости; я осознаю, что безуспешно пытаюсь выпрямить ногу, а мое пребывание здесь – просто пустая трата времени.

Всё на свете – одна большая трата времени.

Схватив костыли, я переношу на них вес своего тела, поднимаюсь со скрипучего красного кресла и ухожу, по дороге выбросив почти полный стакан попкорна в мусорку.

Когда я наконец возвращаюсь домой, всё мое тело горит огнем, а футболка насквозь промокла от пота.

Стою на крыльце, моя рука сжимает дверную ручку, а грудь судорожно поднимается и опускается. Захожу внутрь.

Останавливаюсь в прихожей, заглядываю в гостиную: мама вскакивает с дивана, уголки ее губ опущены, между бровями залегла глубокая складка.

– Я так за тебя волновалась…

– Со мной всё прекрасно, – перебиваю я.

Вместо того чтобы прозвучать спокойно и уверенно, мой голос дрожит и хрипит. Это почти плач.

Деревянный пол скрипит: мама подходит ко мне и отдает мой мобильный. На экране отображается серия пропущенных звонков и непрочитанных сообщений.

– Ты ушел, не взяв свой телефон. Я не могла тебе позвонить, узнать, не случилось ли чего.

Выхватываю телефон у нее из рук, прохожу мимо, направляясь к двери в подвал, но затем взгляд мой упирается в висящую на стене фотографию. Снимок был сделан летом, вскоре после смерти папы, на фото мы с мамой: она обнимает меня, а я беззубо улыбаюсь в камеру. Вот только на этот раз я вижу, что скрывается за ее улыбкой. Теперь это чувство мне знакомо. Потеря.

Поворачиваюсь и обнимаю маму, вдыхаю знакомый аромат ее духов.

Когда ее руки меня обнимают – те самые руки, которыми она прижимала меня к груди тем летом – я отчаянно моргаю, чтобы не разрыдаться.

Поспешно высвобождаюсь и тороплюсь к себе в комнату; дыхание вырывается из груди прерывистыми всхлипами, перед глазами стоят картинки-воспоминания о кафе-мороженом, кинотеатре, о потоках дождя, хлеставших по лобовому стеклу за секунды до аварии – всё это перемешивается, комната начинает вращаться вокруг меня. Я забираюсь в постель, сжимаюсь в позу зародыша и с головой накрываюсь одеялом. Всё осталось прежним, за исключением одного, самого важного.

Мир может жить дальше, если хочет.

Глава 5

– Кайл, проснись.

Это голос Кимберли. Пронзительная боль простреливает мне лоб, а ладони, спина и ноги покрываются испариной. Быстро протягиваю руку к лампе, щелкаю выключателем, оглядываю комнату и вижу, как на лестнице исчезает какая-то тень.

Судорожно отбрасываю одеяло и так быстро, как только могу, хромаю вверх по лестнице, распахиваю дверь. Зову:

– Кимберли! Ким!

Смотрю по сторонам, но ответом мне становится тишина, в ушах громким эхом отдается темнота.

Я ее слышу, чувствую вес ее руки на моем предплечье. Кимберли была здесь, в этом нет сомнений.

Еще я твердо уверен в том, что верить в такое – чистой воды безумие.

Хромаю по коридору, цепляясь за стену, чтобы не упасть, вхожу в гостиную, включаю свет и вижу…

Ничего.

На диване никого нет. Здесь никого нет.

Как дурак проверяю входную дверь, поворачиваю ручку вправо-влево, но замок прочно стоит на месте. Только теперь я вспоминаю, что у Ким никогда не было своего ключа.

Обессиленно перевожу дух и прижимаюсь лбом к деревянной поверхности двери; в висках стучит, из-за того что я резко вскочил с кровати, в крови бушует адреналин. Пытаюсь дышать медленно, чтобы успокоиться, но из груди вырывается хриплый вздох.

Кимберли.

Она сидит на диване, завернувшись в пушистое белое одеяло. Вот она подтягивает одеяло повыше, укутывается по самые уши, рисунок на одеяле перемещается, и кажется, что синие бабочки машут крылышками, как живые. Кимберли. Совсем рядом, передо мной.

Этого не может быть, я знаю, это иллюзия. Если я ее вижу, это означает лишь одно: моя голова повреждена сильнее, чем думают врачи.

И всё же мне нужно, чтобы это видение было реальностью.

Я бросаюсь к Кимберли так стремительно, что спотыкаюсь о лежащий в коридоре коврик. Судорожно хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

К тому времени как я наконец вновь обретаю равновесие и выпрямляюсь, Кимберли уже исчезла, на диване остались только диванные подушки.

Не спуская глаз с дивана, подхожу к креслу, сажусь и, как зачарованный, до утра смотрю на пустой диван, жду, что Ким вернется, машинально поглаживаю подлокотники.

Каждый раз, начиная задремывать, я вспоминаю, что видел Кимберли, и это знание выдергивает меня из объятий сна не хуже целой банки энергетика.

Я даже не замечаю восхода солнца, пока совсем рядом не раздается звук маминых шагов.

– Ну, с добрым утром, – говорит она, спускаясь по лестнице.

Хлопаю глазами, смотрю вверх и вижу черные мамины брюки и блузку, ее волосы аккуратно причесаны.

Заставляю себя встать; больная нога потеряла чувствительность после целой ночи, проведенной в кресле.

Мама прислоняется к перилам и глядит на меня, приподняв бровь.

– Не хочешь объяснить?

– Я… м-м-м… – Потягиваюсь, чтобы выиграть время и придумать сносное оправдание. – Не мог уснуть.

Мама определенно на это не купилась, так что я проскальзываю мимо нее, хромая, ковыляю в подвал и скрываюсь за дверью, пока мне не задали новых вопросов.

Длинно выдыхаю, прижавшись спиной к закрытой двери. Впервые со смерти Кимберли мне есть на чем сосредоточить всё свое внимание.

Я должен снова увидеть Ким.

Следующие три ночи я дожидаюсь, когда мама уйдет наверх и ляжет спать, пробираюсь в гостиную, сажусь в кресло и смотрю на диван, вздрагивая, если мне мерещится вспышка света или малейший скрип в доме. Однако ни Кимберли, ни белое пушистое одеяло, ни синие бабочки так и не появляются.

Когда утром звонит мамин будильник, я уже практически держу глаза открытыми, оттягивая веки, не давая им опуститься, а услышав звонок, крадусь обратно в подвал, дабы избежать допроса с пристрастием.

На четвертую ночь моя голова раскалывается от боли, и с каждой секундой мне всё труднее бодрствовать. Щурясь, я смотрю на диванную подушку и пытаюсь бороться с усталостью. Ким всегда опаздывала, ей нравилось, что я покорно жду. Цепляюсь за эту единственную надежду, лишь она заставляет меня жить дальше.

Часы в прихожей тикают, только-только миновала полночь, и я кладу больную ногу на журнальный столик, чтобы устроиться немного поудобнее.

Задремываю, как мне кажется, на долю секунды, а когда открываю глаза, на диване сидит…

Моя мама, облаченная в синюю пижаму.

– А теперь не хочешь объяснить, что происходит? – спрашивает она, скрещивая руки на груди.

Ее вопрос вполне закономерен, и мне не положено сердиться, но я мгновенно выхожу из себя.

Хочу ли я объяснить, что вижу призрак своей мертвой девушки? Не особо. Чувствую себя идиотом от одной только мысли об этом, а вслух произнести такое и подавно не могу. Безумие.

Тяжело сглатываю и качаю головой. Не дожидаясь дальнейших расспросов, встаю и хромаю по коридору к двери, ведущей в подвал.

– Кайл.

За спиной слышны тихие мамины шаги, но я закрываю дверь у нее перед носом. Я совершенно не готов объяснять другому человеку то, что не могу толком объяснить самому себе. И всё же я знаю, что видел – по крайней мере, мне так кажется.

Держась за стену, ступаю на первую ступеньку и жду, что мама уйдет. Упираюсь лбом в деревянную дверь, глаза начинают закрываться сами собой, но тихий шепот выдергивает меня из сонливости: голос доносится из-за двери.

Мама.

– Я точно так же потеряла твоего отца, – тихо говорит она. Внимательно слушаю. – Наблюдала, как он погружался в себя и угасал.

Стою очень тихо, прижав ладонь к двери, а мама продолжает говорить. В щель под дверью просачивается приглушенный свет.

– Ох, Кайл.

У мамы такой грустный голос.

Вздохнув, я поворачиваю дверную ручку. Мама сидит на полу, прижавшись спиной к стене, и выглядит очень печальной. Чувствую себя неблагодарным чудовищем.

– Как твои старые кости? – спрашиваю, улыбаясь уголком рта. – Не болят, когда ты вот так сидишь на полу?

Мама поднимает на меня глаза, моя подначка ее совершенно не позабавила.

– Ха-ха.

Наклоняюсь и помогаю ей подняться с пола, она мягко сжимает мое предплечье.

– Ладно, твоя взяла. Сейчас лягу спать… – говорю я, подталкивая маму к лестнице. – Если и ты ляжешь.

– Я тебя люблю. Ты поправишься, – говорит она, пристально вглядывается в мое лицо, потом, очевидно, приняв решение, в последний раз сжимает мою руку и идет к лестнице.

Закрываю за собой дверь и тихо сажусь на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей в подвал, затаив дыхание, жду, наверное, около часа. Пожалуй, мама уже заснула, и я не потревожу ее скрипом открывающейся двери или скрипом половиц под моими ногами. Проверяю свой мобильный – экран загорается и показывает 3:30 ночи. До восхода еще есть несколько часов.

Тихонько крадусь в гостиную, собираясь снова устроиться в кресле, но на диване кто-то есть, и я застываю как вкопанный.

Это моя мама: спит, сжавшись в комок, и тихо посапывает. Я беру лежащий на краю дивана плед и укрываю маму; отчего-то чувствую себя еще хуже прежнего.

На память приходят слова мамы «Ты поправишься», и мое сердце срывается в бешеный галоп. Делать нечего, я поворачиваюсь и плетусь обратно к двери в подвал, на ходу касаясь забинтованной головы – возможно, мой мозг оказался поражен сильнее, чем изначально думали врачи. Боюсь, что уже никогда не поправлюсь.

Боюсь, что проведу сотню ночей без сна, а место на диване так и останется пустым.

Потому что Кимберли никогда там не было.

Глава 6

Дни начинают сливаться в одну серую полосу. Сообщения остаются непрочитанными; пол устлан упаковками от фастфуда. Неделя превращается в другую, потом в месяц, а вскоре и лето проходит; с каждым днем солнце за моим маленьким подвальным окошком заходит всё раньше.

По утрам я не встаю с кровати. Ничего не делаю.

Просто лежу, игнорируя все попытки мамы выгнать меня из комнаты. Не хочу мучить сам себя: я знаю, что ждет меня там, снаружи.

В моей спальне два входа: дверь, ведущая наверх, и застекленные створчатые двери в противоположной стороне комнаты, выходящие на задний двор; этими двойными дверями пользовалась Кимберли, чтобы проскользнуть ко мне, после того как мама засыпала. Я мог бы пойти наверх, но тогда я увижу газон перед домом, на котором Ким делала «колесо», когда мы учились в средней школе, или кухню, где мы пекли жутковатый с виду, но очень вкусный шоколадный торт на день рождения Сэма.

А главное, не хочу давать своему мозгу пищу для фантазии, возможность обмануть меня, сыграть со мной злую шутку. Не хочу думать, что вижу Кимберли.

Мама стучит в дверь моей комнаты всё чаще, я то и дело слышу цоканье ее каблуков и умоляющий голос:

– Ты же там. Я знаю, что ты там.

Сегодня она даже дергает дверную ручку: раз, другой. Хорошо, что я запер дверь.

Чувствую, как мама стоит по ту сторону двери, хочет, чтобы я ее впустил. Ну уж нет. Еще один день перетекает в вечер. Стараюсь держать глаза открытыми как можно дольше, потому что когда я сплю, мои сны наполнены вспыхивающими диско-шарами, флуоресцентными больничными лампами, стремительно приближающимися фарами грузовика.

По крайней мере, когда я бодрствую, то могу отключиться от реальности.

Не знаю, сколько проходит времени, да это и не важно.

– Вставай. Сейчас же.

С трудом разлепляю глаза, щурюсь и вижу маму – она трясет меня за плечо. Дверь моей комнаты стоит, прислоненная к стене, – ее сняли с петель, и теперь у меня в стене зияет дыра, через которую видно остальную часть подвала. Как это я умудрился проспать такое?

– Ты немедленно встанешь с кровати и возьмешь себя в руки, – говорит мама, сбрасывая с меня одеяла. – Нам нужно поговорить.

Со стоном хватаю одеяла, снова подтягиваю к себе и зарываюсь в них.

– О чем? – ворчу я.

Мама садится в изножье кровати, ее насупленные брови образуют букву V.

Ой-ой-ой.

Серьезная мама.

С опаской смотрю на нее поверх груды одеял, опасаясь того, что она может сказать.

– Кайл, уже сентябрь на носу. Все твои друзья уезжают учиться. Сэм поступил в двухгодичный муниципальный колледж. – Она делает глубокий вдох. – Итак, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

Сажусь, убираю со лба растрепанные волосы, и пальцы цепляются за выпуклый шрам на лбу. Неужели мама думает, что я куда-то поеду?

– А что наcчет него?

– Знаю, вы с Кимберли хотели поехать учиться в Калифорнийский университет вместе, – говорит мама и берет меня за руку. – Но ты должен смириться с тем, что будущее будет не таким, как тебе хотелось бы.

Мой взгляд обращается к вымпелу с гербом Калифорнийского университета – Кимберли купила его и повесила на стену, и теперь голубой и желтый цвета издеваются надо мной. Будущее, которое я себе планировал, всё равно не наступило бы. Кимберли собрала бы свои вещи и начала новую жизнь в университете в Беркли.

Без меня.

Ощущаю легкий укол злости, а потом уже привычное чувство вины. Ким отдала бы что угодно, лишь бы поехать куда-то учиться. Лишь бы остаться на этой земле.

– Но это не значит, что у тебя нет будущего, – продолжает мама. – Через полторы недели ты должен уехать, и, возможно, это было бы…

– Я собираюсь взять отсрочку, – говорю я, мгновенно приняв решение. Только так можно избавиться от маминых понуканий – хотя бы на несколько месяцев. – Пропущу первые две четверти. Слишком рано.

Ей необязательно знать, что ноги моей не будет в этом университете.

Мама хлопает глазами. Такого поворота она явно не ожидала. Судя по положению ее плеч, она настроилась на скандал, но с приведенным мною аргументом не поспоришь, а я на это и рассчитывал. Так что мама кивает – наверное, довольна, что я принял хоть какое-то решение.

– Ладно. Но если ты так поступишь, тебе нужен новый план. Даже если ты пока не поедешь учиться в Калифорнийский университет, то всё равно не можешь продолжать… – Она умолкает и указывает на кучу грязной одежды, грязную посуду, переполненное мусорное ведро. – Это. Нужно чем-то заняться.

Обвожу взглядом комнату. Я не покидал ее всё лето, и это заметно, вот только у меня нет сил переживать или стыдиться из-за бардака.

– Ты всё еще жив, – говорит мама, пожимая мою руку. – И не можешь перестать жить, из-за того что Кимберли мертва. Тебе нужно жить дальше.

Длинно выдыхаю, приглаживаю пятерней сальные волосы. Уже один этот разговор меня утомляет. Я вообще не представляю, что значит «жить дальше» теперь, когда рядом нет Кимберли, поэтому заявляю начистоту:

– Даже не знаю, откуда начать.

Может, если мама скажет, чего хочет от меня, этого будет достаточно.

– Сэм хочет тебя видеть. – Она протягивает мне мобильный. Интересно, как она его достала? – Ты не разговаривал с ним несколько месяцев, и я знаю наверняка, что он тоже страдает. Почему бы не начать с этого?

Она пихает мне в руки телефон, и он сильно ударяет меня в грудь, потому что я не успел его схватить. Без тренировок мои рефлексы совсем атрофировались. На экране отображается множество пропущенных звонков и непрочитанных сообщений, преимущественно от Сэма, и еще несколько от ребят, с которыми я играл в футбол на протяжении нескольких лет, хотя они написали всего пару раз, сразу после аварии, но, не получив ответа, бросили это дело.

Один Сэм всё еще не оставил попыток выйти со мной на связь.

Я медленно пролистываю его сообщения, смотрю, как послания типа: «Привет, старик, как дела?» сменяются вопросами вроде: «Чувак, уже почти два месяца от тебя ни слуху ни духу. Позвони мне. Я за тебя волнуюсь».

Не знаю, как буду смотреть Сэму в глаза после того, что произошло. Неужели он хочет меня видеть? Даже если мы увидимся, наша встреча станет лишь еще одним болезненным воспоминанием о том, что наше трио – больше не трио.

– Ты не сможешь отмахиваться от него вечно, – говорит мама, словно прочитав мои мысли.

Она дважды хлопает меня по ноге и встает.

– А теперь позвони Сэму и поднимайся. Отправляйся в магазин – я больше не стану покупать тебе еду, – добавляет она, направляясь к двери. – Может, если ты как следует проголодаешься, то выйдешь наконец из своей берлоги и присоединишься к миру живых.

У меня громко урчит в животе.

Предательский желудок.

К тому времени как я доползаю до «Забегай и покупай», пот уже льет с меня градом. Джинсы раздражают кожу, успевшую привыкнуть к мягким фланелевым штанам. Я добирался сюда почти час, прихрамывая, ковылял по тротуару вдоль улицы, идущей мимо моей старшей школы и библиотеки; от усталости нога трясется и подгибается – сказывается отсутствие физических нагрузок, назначенных мне врачом, ведь я благополучно о них позабыл.

Мама словно невзначай оставила запасной ключ на кухонном столе, но я ни за что и никогда больше не сяду за руль.

Стараюсь не смотреть на витрины магазинов: все они напоминают мне о Ким. Китайский ресторанчик, где мы всегда отмечали окончание учебного года (Сэм неизменно сжирал всю лапшу ло-мейн). Кофейня, в которой Ким покупала латте за семь долларов с овсяным молоком, утверждая, что «оно вкуснее настоящего». Парикмахерская на углу: там Ким делала мелирование, пока мы с Сэмом сидели в зале ожидания и смотрели футбол в своих мобильных телефонах.

Итак, я старательно смотрю себе под ноги, пока передо мной не открываются двери «Забегай и покупай», а в лицо мне не ударяет волна охлажденного воздуха. Хватаю тележку, с облегчением переношу на нее часть своего веса, брожу по рядам, время от времени кидаю в тележку продукты и жую луковые колечки, благо прихватил пачку со стенда у входа.

Молоко, яйца, хлеб. Беру пару упаковок мини-пицц, потому что мама не уточняла, чем именно я должен питаться, а микроволновка в моей комнате стоит не просто так.

Специально, чтобы разогревать пиццу.

Когда я иду домой с двумя пакетами, солнце уже почти опустилось к горизонту; небо окрашивается в оранжевый и розовый цвета, медленно переходящие в фиолетовый. Похоже, я пробыл в магазине дольше, чем думал.

Вдруг грохочет гром – раскатистый, громкий, ритмичный.

В первую секунду я вздрагиваю, на память снова приходят события того вечера, но потом поворачиваю голову и вижу, что футбольный стадион старшей школы Эмброуз ярко освещен, а парковка перед ним забита машинами.

Это не гром, а барабаны.

С трибун доносятся радостные крики, которые почти заглушают барабанный бой музыкальной группы. Сегодня вечер пятницы, один из первых в этом году футбольных матчей в самом разгаре. Я машинально сую сумки с продуктами под мышку и схожу с тротуара: огни и веселые крики толпы притягивают меня магнитом, и вскоре я уже сижу на одной из холодных металлических скамей.

Делаю глубокий вдох. Всё вокруг кажется странным и… правильным впервые за долгое время. Толпа вокруг. Сине-зеленая с белым форма игроков на поле. Тренер свистит в свисток, висящий у него на шее.

Несколько игроков-старшеклассников из школы Эмброуз сидят на скамье, смеются, перешучиваются и подталкивают друг друга локтями. Вот один вскакивает и начинает пританцовывать – прямо как Сэм перед игрой – в то время как другой футболист украдкой вытаскивает несколько чипсов из стоящей у его ног сумки, пока все остальные отвлеклись. До чего же похоже на Сэма.

Когда мы только перешли в старшую школу и постоянно были на вторых ролях, то прятали закуски в шлемах, а потом незаметно жевали, пока тренер инструктировал игроков. Как-то раз я убедил Сэма, что пора нам переходить на более здоровую пищу, и вместо печенья мы запаслись арахисом. Разумеется, именно в тот раз Лукас Макдауэлл, запасной игрок-старшеклассник, решил заложить нас в конце третьего периода.

Тренер заставил нас пробежать столько кругов по стадиону, сколько орешков осталось в пакете.

В тот день у меня чуть не отказало легкое. Вдобавок потом еще пришлось выслушивать нытье Сэма, дескать, не пришлось бы наматывать двенадцать кругов, придерживайся мы, как раньше, печенья, потому что к концу третьего периода никакого печенья в пакете не осталось бы.

Улыбаюсь и продолжаю наблюдать за игрой. Незаметно для самого себя я смешиваюсь с толпой в лучшем смысле этого слова: радостно кричу, когда наша команда, применив обманный маневр, ловко забивает первый гол, и когда наши соперники по-глупому упускают возможность вырваться вперед.

Взгляд мой цепляется за яркую форму чирлидеров: они выстроились на беговых дорожках перед трибунами, их сине-зеленые с белым помпоны движутся синхронно. Когда одна из девушек, блондинка, высоко подпрыгивает, я поспешно отвожу глаза, пока разум не сыграл со мной злую шутку.

Чтобы отвлечься, начинаю следить за квотербеком: тот выкрикивает команды другим игрокам. Я смотрю, как спортсмены рассредотачиваются по полю, и замечаю, что защитник стоит не на том месте, где надо, так что остается достаточно широкий разрыв, в котором оборону нашей команды легко можно прорвать. О нет. Хочу закричать квотербеку: «Осторожно!», но не могу издать ни звука.

Центровой бросает мяч. Я хватаюсь за скамью: нападающие команды противника бросаются вперед. Квотербек вскидывает руку, чтобы метнуть мяч, и в эту самую секунду защитники его атакуют. Мелькают красные футболки, и здоровенный футболист под номером 9 прорывается в брешь.

Всё словно замедляется. Ужас сдавливает мне грудь, но я не могу отвести глаза. Как знакомо. Слишком знакомо.

Защитник на поле замирает, осознав свою ошибку, потом прыгает, пытаясь защитить своего квотербека, но уже слишком поздно. Номер 9 уже там, от цели его отделяет только воздух.

Я неловко поднимаюсь на ноги, а мяч выпадает из руки квотербека, он падает, намертво придавленный к земле весом номера 9.

Стадион сотрясается от его пронзительного крика.

От сочувствия мое плечо простреливает болью, я смотрю, как защитник зовет на помощь, квотербек корчится на земле, его рука согнута под неестественным углом. На поле выбегает тренер и срывает с квотербека шлем, так что становятся видны растрепанные каштановые волосы этого парня и… О Боже.

Вытаращив глаза, я смотрю на самого себя. Это же я лежу там, согнувшись пополам от боли.

Чувствую рвотный позыв, с трудом сглатываю горькую слюну. Это всё происходит не по-настоящему.

Защитник падает на траву, срывает с головы шлем. Это Сэм. Нашу оборону прорвали из-за Сэма.

Даже с трибуны я вижу панику на лице своего лучшего друга.

Больная нога дрожит и подгибается, не в силах удерживать мой вес. Я падаю на скамью, а прямо у меня перед глазами повторяется один из худших моментов моей жизни. Как такое возможно? Мозг снова меня дурит, не иначе. От одной только этой мысли я начинаю успокаиваться.

«Это не по-настоящему. Это просто галлюцинация, только и всего».

– Ты сильнее, чем думаешь, Кайл, ты справишься. – Раздается голос рядом со мной.

Я замираю, потом медленно поворачиваю голову.

Боже мой, она здесь. На скамье позади меня сидит Кимберли: взгляд устремлен вперед, прикован к полю, кожа у нее гладкая, как фарфор, вся светится под яркими огнями стадиона. Крепко зажмуриваюсь, ожидая, что морок рассеется, стоит мне открыть глаза, но Кимберли не исчезает.

– Тебя здесь нет, – шепчу я.

– Я и не уходила, – говорит она, поворачивается и смотрит на меня. Огни прожекторов освещают ее лицо целиком. Вся вторая половина ее лица покрыта кровью и порезами, кровь запеклась в волосах. Кимберли тянется ко мне, накрывает мою руку своей, и ничто ее не останавливает. Я чувствую ее прикосновение. Однако окружающие, похоже, ничего не замечают.

– Тебя здесь нет. – Вырываю руку и вскакиваю, пячусь, чтобы оказаться как можно дальше от нее. – Тебя здесь нет! Тебя здесь нет, черт возьми!

– Какого черта? – говорит кто-то, выталкивая меня в реальность.

В мгновение ока Ким превращается в кудрявого парня на пару лет моложе меня, с физиономией, разрисованной сине-зелёным и белым.

– Я-то здесь, чувак, – говорит он, отодвигается и меряет меня неприязненным взглядом. – А вот тебе, возможно, нужно быть в другом месте.

Проклятие.

Что только что произошло? Что со мной не так?

Хватаю свои уже начавшие размораживаться покупки и сматываюсь со стадиона так быстро, как только позволяет моя сломанная нога.

Когда я открываю входную дверь, моя голова уже горит огнем. Бросаю сумки с продуктами в прихожей и бегу прямиком в ванную.

Хватаюсь за край раковины, делаю глубокий вдох, чувствуя под пальцами твердый, гладкий мрамор.

– Она вовсе тебя не преследует. Это всё у тебя в голове, идиот, – говорю я своему отражению.

Подаюсь вперед и рассматриваю свой шрам, длинную красную полосу с неровными краями: рубец до сих пор воспален. Дотрагиваюсь до шрама – заживающая кожа очень нежная – и гадаю, что же сломалось у меня в черепушке.

Это может быть что угодно.

Опускаю руку и снова хватаюсь за край раковины, крепко сжимаю пальцы. Перевожу взгляд с отражающегося в зеркале шрама на свои глаза, всматриваюсь в расширенные зрачки.

– Кайл? – Раздается голос у меня за спиной.

Подскакиваю как ошпаренный.

Сдвигаюсь чуть вбок и смотрю на отражение моей мамы: она всё еще в одежде, в которой ездила на работу, глаза усталые, встревоженные.

– С тобой всё в порядке?

Я не отвечаю, и тогда мама хватает меня за руку, тащит за собой в коридор, а оттуда – в гостиную. Она усаживает меня на диван, и я наконец выкладываю всю правду.

– Мне постоянно мерещится Кимберли, – признаюсь я, морально готовясь увидеть на лице мамы жалость. – Она сидела на этом диване, я видел ее в кафе-мороженом и сегодня на стадионе. Знаю, она ненастоящая… можешь мне это не объяснять, но, мама… Она прямо как живая. И я чувствую, что Ким является мне, потому что это из-за меня она…

Мама сжимает мою руку, заставляя меня умолкнуть, однако произнесенные мною слова тяжело повисают в воздухе.

– Кайл, в случившемся нет твоей вины, – заверяет она меня спокойным, уверенным голосом. – Ты ни в чем не виноват. Скоро тебе станет лучше.

Я ей не верю, но, по крайней мере, она не смотрит на меня как на безумца или полного идиота – какое облегчение. После того как я признался, мне сразу становится легче дышать.

– А разве я заслуживаю того, чтобы мне стало лучше? – На последнем слове мой голос срывается, я тяжело сглатываю, отчаянно пытаюсь взять себя в руки.

Мама сжимает мое лицо в ладонях, большими пальцами мягко поглаживает щеки.

– Тебе станет лучше. Требуется время, чтобы поправиться и найти в себе силы жить дальше. Речь не только о телесном здоровье. – Она глубоко вздыхает. – Когда твой отец умер, мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы быть для тебя лучшей матерью.

Мои воспоминания о том времени обрывочны и размыты, потому что я тогда только-только пошел в детский сад. Сейчас я стремительно превращаюсь в развалину, а мама в прошлом преодолевала всё в одиночку, да к тому же заботилась о ребенке.

– Как тебе это удалось, мама? – спрашиваю я. – Тем вечером Ким сказала, что без нее я не умею быть собой, и теперь я начинаю думать, что она была права.

– Я всё еще в середине пути, делаю шаг за шагом, – отвечает она. – Всегда вперед, ни в коем случае не оглядываться назад. И ты сможешь. – Взгляд ее становится серьезным, я еще никогда не видел у нее такого выражения лица. Она протягивает руки, обнимает меня и утыкается лицом мне в шею, так что следующие ее слова звучат приглушенно: – Ты будешь бороться и вернешься.

«Всегда вперед, ни в коем случае не оглядываться назад».

Я думаю об этом, пока разбираю продукты, тайком проношу к себе в комнату упаковки мини-пицц и прячу их в мини-холодильник. Мама сказала, что я буду бороться и вернусь, но до сих пор мне никогда не приходилось бороться в одиночку. Травма плеча, нервотрепка из-за матчей, трудности с учебой – через всё это я прошел благодаря поддержке Ким.

Тем вечером Ким сказала мне, что я смогу жить и без нее.

Вот только она не сказала, как именно мне это сделать.

Беру фотографию, на которой мы вместе стоим перед матчем, сажусь на кровать. Кимберли на фото ослепительно мне улыбается.

Я всегда двигался вперед с помощью Ким. Мы вместе записались на курсы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, у нас всегда было одинаковое расписание, хотя из нас двоих только она успела выбрать себе специализацию. Раньше я думал, что еще успею определиться, понять, чего мне хочется, а Ким всегда будет рядом и поможет.

Если подумать, у меня самого не было никакого плана, скорее, я составлял план, рассчитанный на нас двоих.

Даже если мне удалось бы придумать такой план для себя, я не смогу двигаться вперед, если меня будет преследовать призрак моей девушки.

Бывшей девушки, напоминаю я себе, и мне тут же становится хуже. Как будто я не имею права скорбеть, могу только винить себя. Даже при мысли о том, что призрак Ким будет меня преследовать, я чувствую себя скотиной. Она не захотела быть со мной при жизни и поэтому теперь является мне повсюду? Я запихиваю фотографию под кровать, понимая, что есть лишь одно возможное объяснение случившегося сегодня вечером.

Только оно имеет смысл.

Возможно, я просто схожу с ума.

Возможно, именно этого я и заслуживаю.

Глава 7

В понедельник утром я первым делом спрашиваю доктора Бенефилд:

– Итак? Я свихнулся?

На прием меня записала мама, чтобы доказать, что я не сумасшедший.

Врач выключает фонарик в форме ручки, убирает в карман и качает головой, глядя на меня с веселой улыбкой.

– Нет. Вы пережили тяжелую утрату, и последствия для вашего организма могут проявляться весьма неожиданным образом.

– Например, я буду видеть призрак Кимберли?

– Например… вы можете видеть то, что вам хочется увидеть, – уточняет доктор Бенефилд и протягивает мне свой айпад. На экране устройства отображаются снимки МРТ моего мозга. – Смотрите.

Она пролистывает несколько изображений, демонстрируя сначала здоровый мозг, а потом – сканы моего мозга, попутно объясняя, как именно я «почти в норме». Мама вытягивает шею, чтобы лучше рассмотреть снимки, но я почти не смотрю.

– Человеческий мозг – великолепная машина, – добавляет доктор Бенефилд, закрывая айпад. – Он делает всё возможное, чтобы защититься от боли, вне зависимости от того, физическая она или душевная. Пока вы нездоровы, всё происходящее с вами вполне нормально. Понимаете?

«Защититься от боли». Каким образом я буду защищен от боли, изо дня в день видя свою мертвую девушку?

Врач выжидательно смотрит на меня, так что приходится послушно кивнуть, потом достает бланк для назначений, ручку, записывает какие-то рекомендации, отрывает листок и протягивает мне.

Я забираю у нее бумагу и вглядываюсь в нечитаемый почерк. Ожидаю увидеть какой-то диагноз, названия выписанных мне лекарств, но вместо этого читаю следующую фразу: «Успокойтесь. Это всё не по-настоящему».

Отлично.

– Кайл, – говорит доктор Бенефилд. Я поднимаю глаза и встречаю ее деловой взгляд. – Видения, которые вас посещают, ненастоящие. Помните об этом, хорошо? Когда вы будете готовы, они пройдут сами собой, обещаю. Но пока вы их видите, следуйте моим предписаниям. Прочитайте назначение, запомните и поверьте мне.

Я киваю, однако слова врача меня не убедили. Видения пройдут сами собой? Что со мной будет, если даже этот, слабый образ Ким исчезнет? Когда я ее вижу, то чувствую себя сумасшедшим, и это очень неприятно, но всё же я ее вижу. И я не готов ее потерять.

После того как мы возвращаемся домой, мама отправляется на работу, а я насыпаю себе полную миску хлопьев «Лаки Чармс» и устраиваюсь за столом в кухне. Сначала тишину нарушает только хруст пережевываемых хлопьев, но потом я вдруг готов поклясться, что слышу приглушенный голос, только не могу разобрать слова. Перестаю жевать, не донеся ложку до рта, усиленно прислушиваюсь.

– Мама?

Мой голос эхом раздается в пустом доме.

Может, она что-то забыла? Я напрягаю слух и понимаю, что звук идет откуда-то снизу. Из моего кармана.

Вытаскиваю телефон из кармана, и из динамиков раздается треск и приглушенный голос. Ой, похоже, я своей задницей нажал на кнопку. Подношу телефон к уху.

«…Сэм, – говорит голос, слова наконец-то становятся четкими. Я открываю рот, намереваясь ответить, но Сэм продолжает говорить. Это сообщение голосовой почты. – Не знаю, услышишь ли ты это, но я должен тебе сказать. Мне страшно. И не вздумай смеяться, осел, я серьезно. Ты нас пугаешь».

Голосовое сообщение прерывается, экран загорается, показывая вереницу непрочитанных эсэмэсок и пропущенных звонков.

Я смотрю на зажатый в руке телефон, мой большой палец зависает над зеленой кнопкой вызова, но секунды идут, и экран гаснет. Тяжело сглатываю, потом засовываю мобильный обратно в карман.

Доедаю хлопья, убираю беспорядок в подвале, набиваю целый пакет пустыми упаковками и обертками от еды, перемываю все грязные тарелки и чашки, расставленные вокруг моей постели, и наконец, переделав все мыслимые и немыслимые дела, набираюсь смелости позвонить Сэму.

Гудки в трубке тянутся так долго, что я уже начинаю сомневаться, ответит ли Сэм, после того как я несколько месяцев его игнорировал.

Но это же Сэм, поэтому он всё-таки отвечает на звонок, хоть я этого и не заслуживаю.

Сэм делает глоток виски, потом с удивленным видом рассматривает фляжку. Я наблюдаю за ним, отмечая темные круги под глазами и легкую щетину – прежде я никогда не видел Сэма таким.

В другое время я бы поддразнил его, обвинив в неряшливости, но с тех пор, как он приехал сюда пятнадцать минут назад, я услышал от него всего пару односложных ответов, что бы я ни говорил.

После целого лета, проведенного в одиночестве, мое умение поддерживать беседу почти свелось к нулю.

– Что… м-м-м… подтолкнуло тебя приехать сюда? – спрашиваю, кивая на сине-зеленую с белым футболку, в которую одет Сэм. Футболка муниципального колледжа. Я знаю, что Сэм подавал документы в несколько государственных колледжей, но понятия не имею, на каком он в итоге остановился.

Сэм смотрит на меня, выгнув бровь, и я замечаю нечто такое, с чем сталкивался всего несколько раз за всё время нашей дружбы.

Сэм рассержен.

– В последнее время моя жизнь мало походила на сказку, старик. Один мой лучший друг умер, а другой скрывается от мира, – говорит он. Уже через секунду выражение его лица смягчается. – Я понятия не имел, что с тобой происходит, так что приходилось постоянно звонить твоей маме.

Я делаю большой глоток виски, алкоголь обжигает горло, но благодаря ему мне проще произнести следующие слова.

– Прости меня, Сэм.

Мне действительно жаль, но я боюсь, что он мне не поверит.

– Знаю, я был отвратительным другом, но я просто… не мог. Не мог находиться рядом с тобой. Иногда я думаю, что до сих пор не могу.

Я чувствую на себе оценивающий взгляд Сэма.

– Выглядишь паршиво, – говорит он наконец, указывая на мою мятую рубашку, отросшие волосы и кудрявую бородку.

Пожимаю плечами: по правде говоря, мне плевать на свой внешний вид. Кимберли нет рядом, она не увидит меня таким. Она постоянно твердила, что я выгляжу как животное, если я надевал толстовки, напоминала, что помимо спортивного костюма существует и другая одежда. Какое теперь имеет значение, стану ли я бриться, стричься и надевать чистую одежду? Какое это имело значение в прошлом, если в итоге я всё равно оказался в нынешнем положении?

– Итак. – Сэм вздыхает, и, кажется, с этим вздохом исчезают остатки его злости. – Я рад, что не потерял еще и тебя, хоть сейчас ты и выглядишь как бездомный бродяга.

Он откручивает крышку фляжки, наливает себе в стакан еще виски, широко улыбается и кивает на фляжку.

– Как тебе удалось протащить эту штуку через «таможню»?

– Нашел ее в сумке с вещами, привезенными из больницы, – отвечаю я, кивая на дверь кладовки, в которую мама сложила мои окровавленные и порванные вещи. – Должно быть, мама ее не заметила.

Я знаю, что можно улизнуть от серьезного разговора, свести всю беседу к болтовне о виски и прочей чепухе, но в ушах всё еще звучат слова Сэма, и что-то в них меня тревожит.

– Ты рад, что не потерял еще и меня, – повторяю я, качая головой. Смотрю на серые диванные подушки. – Порой я жалею, что не погиб вместо Кимберли. Иногда мне кажется, что она вот-вот войдет в эту дверь. Жду, что всё снова станет, как раньше.

Взгляд Сэма становится серьезным: примерно с таким выражением лица он выслушивал указания тренера перед серьезными матчами.

– Я тоже, – твердо говорит он. – Именно поэтому мы не можем ее забыть. Нам нужно держаться вместе, потому что только так нам удастся сохранить память о ней. Кимберли хотела бы этого.

Чего хотела Кимберли? Раньше я думал, что знаю все ее желания и мечты, но я ошибался. А вот Сэм действительно знал.

Я думаю обо всех разговорах, которые эти двое вели за моей спиной, о том, что Сэм знал об истинных чувствах Кимберли, о ее подлинных стремлениях.

– Давно ты узнал? – спрашиваю я. – Про Беркли?

Сэм отвечает не сразу, качает головой.

– Прости. Мне следовало тебе рассказать.

– Ага, – просто говорю я, но думаю о словах Ким, сказанных за несколько минут до аварии. О том, что она поступает в Беркли. «И ты бы меня отпустил?»

Неужели Сэм думал так же?

Друг наблюдает за мной, потом, поняв, что я не буду скандалить, продолжает:

– Знаю, тот вечер был просто ужасным, но Ким тебя любила, и ты должен об этом помнить.

Я взвешиваю эти слова, и они кружат мне голову сильнее алкоголя. Прошедшее время в слове «любила» ранит так же сильно, как в тот вечер, и сейчас я не готов с этим смириться.

Сэм сидит у меня недолго. Мы переходим на более безопасные темы, говорим о его планах на этот семестр, о приближающемся футбольном сезоне в Калифорнийском университете, несмотря на то, что я не буду участвовать в матчах.

Потом Сэм уходит, и я обещаю, что больше не буду таким засранцем и буду отвечать на его сообщения.

Но через несколько минут после того, как за Сэмом закрывается дверь, я снова ее открываю и выхожу наружу, вдыхаю прохладный августовский воздух. Я не сразу осознаю, что иду к пруду, зажав в руке наполовину пустую фляжку с виски, хромая, шагаю по парковой дорожке. Сажусь у воды, в тени одной из огромных ив, и смотрю, как солнечные лучи искрятся на поверхности воды.

Легкий ветерок взъерошивает мои волосы, и в нем слышится какой-то голос. Шепот. Слова слишком тихие, я не могу их разобрать.

Оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти источник звука, но на этот раз меня совершенно не удивляет, что поблизости никого нет – только зеленая трава вокруг пруда да растущие вдоль берега деревья – а еще ощущение, от которого я никак не могу избавиться. У меня не выходят из головы слова Сэма, они звучат снова и снова, как будто я бегаю по кругу, получив наказание за пакет контрабандных орешков.

Я не боюсь забыть Кимберли. Я никогда ее не забуду, но как, скажите на милость, понять, чего она от меня хотела? Разве можно существовать без нее?

Загадочный голос смолкает вместе с ветром, я провожу пятерней по волосам, гадая, как мне жить самостоятельно, если я не чувствую твердой почвы под ногами.

Глава 8

Я смотрю на свое отражение в зеркале в ванной, заправляю новую белую рубашку в брюки и в последний раз оглядываю себя.

Волосы по-прежнему длинные и растрепанные, но с отросшей за три месяца бородкой покончено, а новый лосьон после бритья, который я купил перед выпускным, наконец-то был пущен в дело. Шрам на лбу немного побледнел, стал не таким заметным – просто розовая полоса.

Не сказал бы, что хорошо выгляжу, но, во всяком случае, я старался улучшить свой внешний вид.

Вдобавок не хочу идти к Кимберли как человек, «никогда не слышавший о существовании душа».

Улыбаюсь, вспомнив торжественный банкет в честь спортсменов, устроенный в конце первого года в старшей школе. Я заявился на него прямо с футбольной тренировки, на которой мы с Сэмом изрядно пропотели. Прежде чем я успел зайти в зал, Ким хорошенько меня пропесочила, потом достала из сумочки расческу и причесала мои волосы так, как умела делать только она одна.

Вот так всегда: одно воспоминание мгновенно заставляет меня остановиться и замереть.

И всё же на прошлой неделе Сэм был прав. Нужно пойти и увидеться с Кимберли, нельзя позволить ей думать, будто я ее забыл.

Вздохнув, выхожу из ванной обратно в комнату, моя решимость перерастает в неуверенность, рука замирает над букетом ирисов: фиолетовые лепестки кажутся слишком яркими для такого тяжелого дня.

Готов ли я к этому?

Размышляю о том дне несколько недель назад, когда мама сняла с петель дверь моей комнаты. Думаю, с тех пор я стал в каком-то смысле сильнее: начал ходить на лечебную физкультуру, отвечаю на сообщения Сэма, вместо того чтобы их игнорировать. Не схожу с ума всякий раз, когда вижу Ким, сидящую на стуле или стоящую в противоположном конце комнаты и во всех остальных местах, в которых ее не должно быть.

Но сегодня я на самом деле собираюсь ее увидеть. Пойду на кладбище, встану перед надгробием, на котором начертано ее имя, и изо всех сил попытаюсь понять, что она хотела бы, чтобы я сделал.

И вот момент настал, а я готов обделаться от страха. Желудок проваливается куда-то вниз – примерно так я чувствовал себя, когда Ким решила явиться мне на стадионе во время матча по американскому футболу пару недель назад. Что случится, когда я на самом деле ее увижу?

В смысле… можно ведь и завтра сходить. Или на следующей неделе. После того как мама вернется домой, можно позвонить Сэму и… всё отложить. Я просто отложу эту поездку.

– Не будь таким трусом, Кайл, – бормочу я себе под нос, иду к лестнице и выхожу за дверь, надеясь, что долгая дорога до кладбища поможет мне взять себя в руки.

Разумеется, именно сегодня я никак не могу успокоиться.

Не успеваю опомниться, как передо мной уже вырастают кованые ворота, высокие деревья отбрасывают тень на море надгробий. Медленно иду по дорожке, рассматриваю каждый могильный камень, всячески оттягивая момент, когда нужно будет остановиться перед могилой Кимберли. Матери, отцы, сыновья, дедушки и бабушки. Даже дети.

Проклятье, я не хочу здесь быть.

Некоторые могилы ухожены, на них лежат свежие цветы, безделушки, принесенные друзьями и любимыми тех, кто спит в холодной земле.

Другие могилы заросли травой: не осталось никого, кто мог бы за ними присматривать.

Как выглядит могила Ким? Уверен, она очень ухоженная. Пусть сам я наплевал на свой внешний вид, мне было бы больно видеть, что место последнего упокоения Кимберли находится в беспорядке.

Мне бы не хотелось, чтобы оно выглядело как… как эта могила.

Я останавливаюсь и смотрю на маленькое надгробие, обвитое засохшим плющом; на камне выбито всего одно слово: «ПРОЩАЙ». Ни имени, ни даты – ничего.

Черт, как грустно. Голова раскалывается от боли, я пошатываюсь, щурясь, вглядываюсь в буквы, пока жжение в голове не начинает проходить.

Интересно, что за человек лежит под этим могильным камнем. Помнит ли о нем кто-нибудь?

Наконец боль проходит, и тогда я вытягиваю из букета фиолетовый цветок и осторожно кладу на одинокое надгробие.

Не знаю, зачем я это делаю, но мне кажется, что кто-то должен, особенно учитывая, что соседняя могила окружена морем розовых цветов – они покрывают весь участок. Большие треугольные лепестки очень яркие, сразу бросаются в глаза. Не знаю, почему не обратил на них внимания в первую очередь.

Легко касаюсь одного цветка. Думаю, у мамы в саду были такие же цветы. Несколько лет назад она пыталась их выращивать, летом они так сильно пахли, что по утрам аромат проникал в окно кухни.

Как же они назывались?

Перебираю все известные мне названия цветов в алфавитном порядке, а дойдя до середины алфавита, понимаю, что страшно опаздываю.

Заставляю себя встряхнуться. Давай, Кайл, шевелись.

Прохожу еще несколько шагов по дорожке, думая то о розовых цветах, то о слове «ПРОЩАЙ», выбитом на надгробии. Что-то тут не так, но что именно? Я так глубоко погружаюсь в размышления, что чуть не прохожу мимо нужного участка.

КИМБЕРЛИ НИКОЛЬ БРУКС. ПОКОЙСЯ С МИРОМ.

У меня перехватывает дыхание.

Участок, на котором помещается ее могила, не зарос травой и не находится в небрежении. Вообще-то, возле надгробия лежит огромный букет тюльпанов насыщенного синего цвета, только у самого основания ровных лепестков проглядывает сиреневый оттенок.

Синие тюльпаны.

Смотрю на букет ирисов, который держу в руках. Черт. Определенно, Ким больше всего любила синие тюльпаны. Я прямо-таки слышу, как она говорит, что любит эти цветы, потому что они подходят к ее глазам.

Эти ирисы – единственные цветы, что я когда-либо ей дарил. Будь Ким здесь, она бы не разговаривала со мной до вечера, а может, дулась бы целую неделю, если бы почувствовала себя очень сильно оскорбленной.

Боже, я любил ее, но терпеть не мог, когда она так себя вела.

Я люблю ее, поправляю я сам себя. И всегда буду ее любить. Какого черта я думаю об этом сейчас?

Кладу свой грустный букет ирисов рядом с тюльпанами, и моя ладонь касается грубого серого камня. Кончиками пальцев обвожу ее имя. Спустя несколько месяцев я всё-таки оказался здесь.

– Ким…

Умолкаю, кладу ладонь на могильный камень; все чувства, которые я долго копил в себе, разом всколыхнулись в моей душе. Я не могу этого сделать. Не могу здесь находиться. Еще рано.

И всё же я делаю глубокий вдох и пытаюсь начать снова.

– Я… Не могу поверить. – Качаю головой. В горле саднит. – Не верю. Но я каждый день сталкиваюсь с реальностью. Каждый день просыпаюсь – а тебя нет.

Висок пронизывает острая боль, распространяется из одной точки по всей голове горячей, жгучей волной. Тру висок пальцами и борюсь с собой, силясь подобрать слова.

– Если бы можно было повернуть время вспять, я не стал бы так злиться на вечеринке, – говорю наконец. – Я бы не стал давить на тебя во время того разговора в машине. Я бы выслушал тебя, когда ты сказала, что хочешь…

«Я хочу узнать, какой станет моя жизнь, если, обернувшись, я не увижу тебя». Сглатываю. Слова Кимберли снова и снова звучат у меня в голове. Они причиняют боль, но эта боль слабее той, к которой я привык.

Дело не в моей боли.

– Я дал бы тебе возможность побыть наедине с собой, личное пространство. Я бы… позволил тебе водить машину. – Я издаю хриплый смешок. – Ты бы определенно над этим посмеялась.

Я почти слышу ее смех. Почти.

Снова открываю рот, так много хочу сказать, но все мысли перепутываются, от горя я не могу облечь их в слова. Крепче сжимаю край надгробия, скорбь внутри меня всё растет, грозя захлестнуть меня с головой, и мой поврежденный мозг взрывается.

Острая, колющая боль пронизывает мой висок, крохотные искорки света пляшут справа и слева от меня.

Проклятье.

– Давным-давно жил-был один юноша… – Раздается у меня за спиной чей-то голос, мягкий и спокойный, но от него у меня мурашки бегут по коже.

Сначала сквозь пелену боли мне кажется, что это Ким. Еще одна галлюцинация.

Но голос принадлежит не ей.

Я быстро поворачиваюсь, ожидая увидеть кого-то, но вокруг только шелестят кроны деревьев. Мое зрение затуманено, но постепенно проясняется. Пульсирующая боль давит изнутри на мои глазные яблоки, поэтому я крепко зажмуриваюсь и тру виски, пока боль немного не стихает, так что у меня хватает сил достать из кармана пузырек с обезболивающим.

Борюсь с крышкой, специально сконструированной так, чтобы ребенок не смог ее открыть, наконец вытряхиваю на ладонь две таблетки и глотаю, не запивая.

Но голос не умолкает.

– Ему было грустно и одиноко. – Эхом раздается у меня за спиной.

На этот раз, когда я оборачиваюсь, в голове у меня проясняется, и я вижу девушку в солнечно-желтом свитере, стоящую в нескольких шагах от меня, среди моря розовых цветов. У нее длинные, вьющиеся каштановые волосы, кажется, они слегка колышутся, синхронно с ветвями деревьев.

Она смотрит на меня так неуверенно, что я поневоле задаюсь вопросом, не принадлежал ли тот мягкий голос кому-то другому. Но кроме нас двоих тут никого нет.

Тру глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд. Есть в этой девушке что-то… знакомое. Она учится в старшей школе Эмброуз? Не думаю. Я знал почти всех учившихся там ребят и непременно ее запомнил бы.

– Привет, – говорю я, протягивая руку.

Определенно, такого неловкого жеста мир еще не видел.

Девушка оглядывается через плечо, словно ожидает увидеть там того, к кому я обращаюсь.

– Я тебя знаю? – спрашиваю я, когда она снова поворачивается ко мне.

Я всё пытаюсь вспомнить, где видел ее лицо, мой мозг мечется между спортивными лагерями, футбольными матчами и школьными коридорами. Она отрицательно качает головой, и, хотя я мог бы поклясться, что уже видел ее раньше, решаю не настаивать. – Ты что-то сказала? Только что?

Девушка молчит, словно колеблясь, в ее больших глазах читается любопытство – а может, удивление или смущение от того, что я примерно полторы минуты не мог открыть крышку пузырька.

– Не думала… что ты меня услышишь, – говорит она.

Делаю шаг вперед и замечаю россыпь веснушек у нее на носу.

– Я услышал, как кто-то разговаривает. Это была ты?

Незнакомка глядит на меня настороженно, словно не уверена, отвечать или нет.

Пристально смотрит мне в глаза.

Мне следовало бы повернуться обратно к могиле Ким, ведь я здесь только ради нее, но вместо этого с моих губ слетает вопрос:

– «Давным-давно», верно?

Девушка, не отрываясь, смотрит мне в глаза, эти слова повисают между нами.

Она заправляет прядь волос за ухо, ее щеки розовеют.

– Я… рассказываю истории, – произносит она и слегка касается одного розового цветка.

– Истории? Вроде… сказок?

– Да, – отвечает она и едва заметно улыбается. – Именно так. Что-то вроде сказок.

– Это круто, – говорю я, останавливаясь перед ней.

Нас разделяют розовые цветы. Девушка обута в желтые кеды и мыском ноги вычерчивает на земле перед собой полукруг. Больше она ничего не говорит, поэтому снова заговариваю я.

– Как тебя зовут?

Однако она спрашивает одновременно со мной:

– У тебя болит голова?

Моя голова? Я касаюсь шрама на лбу. А мне казалось, что под отросшей челкой его не видно.

Провожу по шраму кончиком пальца. Боль еще пульсирует в висках, но уже не такая сильная, как раньше.

– Как ты?…

– Марли, – говорит она, и снова наши фразы звучат одновременно. – Меня зовут Марли.

Марли. Это имя мне не знакомо, но ее лицо я определенно видел прежде.

– А я Кайл, – говорю я, радуясь, что наши реплики перестали накладываться друг на друга. – Кайл Лафферти.

Марли кивает и несколько секунд изучающе рассматривает мое лицо, потом говорит:

– Еда помогает. В борьбе с головными болями. – Я неосознанно смотрю на ее губы. Розовые, красиво очерченные, уголки чуть приподняты – они похожи на два лепестка. – Может, тебе поесть? Уже время обеда, – продолжает она.

Резкая боль пронзает мой висок, но проходит прежде, чем я успеваю его коснуться.

– Хочешь… пообедать? – спрашивает Марли.

– О, – тяну я, наконец уловив суть ее вопроса. У меня внутри всё холодеет. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей, я пришел ради Ким. Качаю головой и делаю движение, чтобы отвернуться от Марли. – Нет. М-м-м, я лучше пойду.

– Но ведь ты голоден, – замечает она.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но тут, как по заказу, мой желудок громко, протяжно урчит. Марли прячет улыбку. С трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ, хотя ситуация действительно забавная. Для меня сейчас засмеяться – всё равно что свободно заговорить по-китайски. Но ощущения… приятные.

Марли права. Я действительно голоден, но… если я отправлюсь обедать с ней, то уйду, так и не поговорив с Ким.

Пусть я понятия не имею, что говорить, но будет неправильно вот так взять и переключиться на другие занятия.

Раз уж я сейчас не могу поговорить с Кимберли, вероятно, мне следует пойти домой.

– Спасибо, но я правда не могу, – говорю я. Прихрамывая, прохожу по дорожке мимо девушки и направляюсь к воротам.

– Ой. Ты уходишь, – бормочет она.

Что-то в ее голосе заставляет меня остановиться и обернуться.

Я вполне готов пуститься в дальний обратный путь к дому, но Марли заправляет прядь волос за ухо, в ее карих глазах мелькает надежда.

«Шагай дальше».

Хочу уйти, но не могу сдвинуться с места, ноги отказываются подчиняться голосу разума.

Марли делает шаг ко мне, но потом, видя, что я ничего не говорю, сует руки в карманы и отводит взгляд.

Может, ей одиноко? Кладбище – не то место, где люди обычно проводят время в середине дня.

Полагаю, можно немного задержаться. Последние три месяца я общался только с мамой. Иногда еще с Сэмом, но в основном с мамой. Пожалуй, это не вполне нормальное поведение для восемнадцатилетнего парня, но я больше не знаю, что значит быть нормальным.

Я снова смотрю на девушку. Ну в самом деле, это же просто обед. Всё равно я собирался пойти домой и съесть миску овсяных хлопьев или что-то в этом роде.

Марли едва заметно мне улыбается, как будто читает мои мысли.

– Итак… – произносит она.

– Давай пойдем, пообедаем? – предлагаю я.

Она улыбается так ослепительно, что меркнет солнце, глаза сияют ярче, карие радужки начинают отливать зеленью.

Очень заразительная улыбка. Я вдруг ловлю себя на том, что тоже улыбаюсь: моя первая искренняя улыбка за несколько месяцев. Приятно для разнообразия порадовать кого-то.

– С большим удовольствием, – отвечает Марли.

Мы вдвоем идем к кованым воротам. Я колеблюсь, обернувшись, смотрю на могилу Кимберли. Не знаю, чего я ждал, но определенно не этого. Мысленно обещаю Ким, что вернусь, что в следующий раз подберу нужные слова, но ее голоса в ответ не слышу.

Глава 9

Несколько минут спустя я останавливаюсь как вкопанный, поняв, где мы оказались.

Здесь? Это шутка? Из всех мест, в которые я мог бы нас привести, ноги сами собой принесли меня именно сюда, и вот уже извилистая дорожка парка выводит нас к…

– О, я так люблю этот пруд, – говорит Марли.

Я искоса смотрю на нее.

– Ты уже здесь бывала?

Она кивает, и у меня в голове встает на место последний кусочек пазла. Может, она поэтому кажется мне знакомой? Наверное, я видел ее, когда приезжал сюда с Сэмом и Кимберли.

Пруд был нашим самым любимым местом, потому что по вечерам на его берегах было мало народу, а по ночам и вовсе безлюдно.

Вокруг пруда нет никаких огней, и темная водная гладь, окруженная деревьями, принадлежала лишь нам одним. Когда Ким получила место капитана чирлидеров, мы пили здесь шампанское из красных бумажных стаканчиков, а в конце первого года старшей школы, после удачного завершения футбольного сезона Сэм стоял на большом камне и вскидывал вверх кулак, в день, когда зашла речь о том, чтобы отправить его в национальную сборную.

Иногда мы с Сэмом приезжали сюда одни после футбольной тренировки и валяли дурака, или мы с Ким выясняли тут отношения после очередной размолвки.

Теперь я задаюсь вопросом, не приезжали ли Сэм и Ким сюда без меня. Может быть, именно здесь они говорили о Беркли.

– Только я хожу на ту сторону, – говорит Марли, возвращая меня к реальности. Она указывает на другой берег пруда: там пасется целая стая уток, топая оранжевыми лапами по зеленому травяному ковру. – Там мои утки.

Не знаю, обманывают ли меня глаза, но готов поклясться здоровой ногой, что там трава выглядит зеленее. Глупая метафора, но мне нужен предлог, чтобы убраться подальше от этой скамьи и избавиться от ноющего чувства в груди.

– Тогда пойдем туда.

Я делаю несколько шагов в ту сторону, встречаюсь взглядом с Марли и киваю на противоположный берег.

Поудобнее пристраиваю под мышкой костыль, а когда снова поднимаю глаза, обнаруживаю, что Марли уже на полпути к противоположному берегу, а я безнадежно отстал.

– Эй! – кричу я ей вслед. – К чему такая спешка?

Она оглядывается на бегу, ее длинные волосы развеваются на ветру, солнце обрисовывает контур ее лица. Как будто фотография из «Инстаграма» вдруг ожила. Идеальная картинка, ради получения которой обычно приходится делать сотню снимков.

Отвожу глаза и указываю на небольшую закусочную, стоящую в нескольких футах от дорожки: на стене домика висит красно-желтый рекламный щит.

– Пойдем, пообедаем, – предлагаю я, повторяя свои недавние слова.

Марли широко улыбается. Мы направляемся – на сей раз помедленнее – к маленькой закусочной, где каждый из нас покупает хот-дог и картошку фри. Я беру кока-колу, но Марли останавливает свой выбор на чае с мятой, благо ее выращивают на небольшом общественном огороде, разбитом прямо тут же, в парке.

– Чай со льдом и мятой – мой любимый, особенно летом, – говорит девушка и смотрит мимо меня, на растущие вдоль дорожки деревья. Листья в их кронах уже начинают желтеть, повсюду проявляются первые признаки подступающей осени. – Осталось всего несколько недель, а потом я уже не смогу им наслаждаться.

Удерживаю свою тарелку одной рукой, наблюдая, как Марли берет дополнительную картонную тарелочку для приправ. Она аккуратно распределяет по ней кетчуп, горчицу, майонез, положив между ними ломтики картошки фри, ее брови сосредоточенно нахмурены.

– Зачем ты их разделяешь? Думаешь, горчица и кетчуп не перемешаются? – спрашиваю я, когда мы усаживаемся на искрящуюся зеленую траву возле пруда.

– Мне нравится думать, что… каждый заслуживает собственное пространство, – говорит Марли, поджимая под себя одну ногу, и берет ломтик картошки.

Итак, будучи бесчувственным типом, я беру со своей тарелки ломтик картошки, макаю в кетчуп, а потом – в майонез. Марли морщится, глядя, как я забрасываю ломтик в рот.

– Ладно, ты хоть ощутил вкус картошки фри?

Я жую, хмурюсь и проглатываю. На языке вкус майонеза, но картошка не ощущается. Вообще-то, я даже не уверен, что съеденный мною кусок был сделан из картофеля.

Наблюдаю, как Марли осторожно обмакивает кончик ломтика в кетчуп и медленно откусывает кусочек.

– Иногда… лучше меньше, чем больше.

Пожимаю плечами, заставляю себя отвести взгляд и смотрю в сторону кладбища. Напоминаю себе, что всего лишь проявляю вежливость, делаю доброе дело. Всё равно больше я эту девушку не увижу.

Но с каждой секундой в душе всё сильнее вскипает чувство вины, с каждым новым куском еда становится всё безвкуснее.

Я здесь не за этим. Я пришел попрощаться с Ким, а не обучаться правильному употреблению соусов у случайной знакомой, которую повстречал в нескольких дюймах от могилы моей девушки.

Бывшей девушки, поправляю я себя уже в миллионный раз и сержусь на себя еще больше.

Что я творю?

Поспешно доедаю хот-дог, резко встаю и протягиваю Марли свою картошку фри.

– Э-э-э, можешь доесть, – говорю, не глядя ей в глаза, потому что знаю, что если встречусь с ней взглядом, то наверняка останусь. – Мне пора. Нужно помочь моей маме с…

– Может, еще увидимся, – говорит Марли, не давая мне возможности закончить свою ложь, которую я даже толком не придумал. Словно она видит меня насквозь, но ничуть не обижена. Она робко, застенчиво мне улыбается.

– Возможно, – отвечаю я, хотя уверен, что мы больше не увидимся.

Поворачиваюсь и хромаю по дорожке.

Когда спустя полчаса я захожу домой, то всё еще думаю о разделенных соусах, россыпи веснушек на носу Марли и зеленой траве у пруда. Едва за мной закрывается дверь, из кухни выглядывает мама и окидывает пристальным взглядом мои отутюженные рубашку и брюки.

– Ты наконец сходил на кладбище? – спрашивает она, взмахивая кулинарной лопаточкой. Меня так и подмывает заметить, что после нашей с Сэмом встречи я постоянно думал о том, чтобы сходить на кладбище, а мама каждый день спрашивала, когда же я туда пойду.

– Ага, – отрывисто отвечаю я, не вдаваясь в детали. Мой сегодняшний поход на кладбище никак нельзя назвать выдающимся успехом.

– А я как раз начала готовить ужин. Можем поговорить.

– Я уже поел.

Целенаправленно хромаю к своей комнате. Сейчас я готов повторно сломать себе бедро – только бы не говорить о том, как прошел мой день.

Скособочившись, спускаюсь по лестнице в подвал, возле шкафа останавливаюсь, чтобы убрать куртку. Открываю шкаф, и взгляд мой падает на коробку, задвинутую в дальний угол.

В эту коробку сложили вещи, которые удалось спасти из моей машины после аварии.

Достаю коробку из шкафа и выдвигаю на середину комнаты. Сажусь перед ней и замираю, кажется, на несколько часов, пытаясь набраться смелости и открыть коробку. Раз уж сегодня на кладбище я не смог нормально попрощаться с Ким, то могу попытаться сделать хотя бы это.

Таращусь на край грязной белой ткани, выглядывающий из коробки. Не знаю, что это, но прикоснуться к ткани и развернуть ее я боюсь. Мне страшно заглядывать внутрь. В конце концов я собираюсь с духом и открываю коробку. Медленно перебираю складки ткани и натыкаюсь на шарф. Потом нахожу сумочку. Одну-единственную туфлю.

Крошечные кусочки Ким, вещи, которые она уже никогда не будет носить. Никогда не повяжет на шее этот шарфик, небрежным жестом не повесит на плечо сумочку, никогда не сбросит эту туфлю, зайдя в мою комнату, чтобы остаться тут на ночь.

Закапываюсь всё глубже и достаю маленький диско-шар, совершенно неповрежденный.

Поднимаю его повыше, рассматриваю в свете лампы, стоящей на ночном столике, и по стенам комнаты бегут крошечные капельки света, отраженного от гладкой поверхности. Шрам пронизывает острая боль, я вижу, как диско-шар вспыхивает, озаренный светом фар стремительно приближающегося к нам грузовика, отчетливо вижу каждую веснушку на испуганном лице Кимберли. Сердце срывается в галоп, перед глазами всё расплывается.

Роняю безделушку и закрываю глаза; воспоминание меркнет, и боль постепенно отступает.

Когда я снова открываю глаза, мой взгляд натыкается на обтянутую бархатом коробочку, лежащую в самом низу. Осторожно, медленно достаю ее, открываю и вынимаю браслет с подвесками. Перебираю пальцами крошечные подвески, взвешиваю холодное металлическое украшение на ладони.

Кончик моего пальца скользит по подвескам, находит пустые звенья, специально оставленные для будущих воспоминаний. Воспоминаний, которые Кимберли создала бы одна, в Беркли.

Теперь мне придется создавать воспоминания самому, без нее.

Размышляю о словах Сэма, которые он произнес, навещая меня. О том, чего хотела бы Ким. О словах моей мамы: «Всегда вперед, ни в коем случае не оглядываться назад». О Марли, стоящей на берегу пруда. Нашего пруда.

Аккуратно убираю браслет обратно в коробочку и откладываю в сторону. Слишком скоро. Сегодня я пошел на кладбище лишь по одной причине: думал, что Кимберли хотела бы этого.

Так почему же я ежеминутно чувствую себя так, словно предаю память о ней?

Глава 10

Несколько дней спустя я снова стою на кладбище, перед могилой Ким и жду, что на меня нахлынет чувство единения с моей любимой. Не хочу видеть ее призрак – просто не знаю, как еще мне поступить.

Кладу букет свежих тюльпанов рядом с увядшими ирисами, но возле надгробия уже стоит другой букет, гораздо больше моего. Интересно, сколько букетов тюльпанов оставили здесь родители Ким, до того как я сподобился сюда прийти?

По крайней мере, на этот раз я принес правильные цветы.

Достаю из кармана шелковый шарф и перекидываю через надгробный камень, возвращая владелице.

– Вот, Ким, – говорю, отступая на шаг. – Как всегда, мне трудно понять, чего именно ты хочешь. Теперь я постоянно об этом думаю, но…

Умолкаю, отчасти надеясь, что Кимберли мне ответит, но слышу только шелест листьев в кронах деревьев у меня над головой.

Сажусь, прислоняюсь спиной к надгробию и жду, что на меня снизойдет озарение. Проходит пять минут, потом пятнадцать, но в моей душе ничего не происходит. В голове крутится один и тот же вопрос.

Оглядываюсь по сторонам и замечаю море розовых цветов через два участка от могилы Ким. Мною овладевает любопытство.

Подхожу и касаюсь одного цветка – лепестки на ощупь очень мягкие.

– Лилии «старгейзер», – раздается голос у меня за спиной.

Господи Иисусе. Подпрыгиваю от неожиданности. Вот так и случаются инфаркты. Оборачиваюсь и вижу, что передо мной стоит Марли, ее длинные волосы перевязаны желтой лентой. Она срывает лилию, до которой я дотронулся, и пристально ее разглядывает.

Рассматриваю утопающее в розовых цветах надгробие.

– Моя сестра. Лора, – тихо говорит Марли прежде, чем я успеваю спросить.

– Лора была моей героиней. Любила меня так же сильно, как я ее, – добавляет девушка так, будто мы продолжаем недавно прерванный разговор. Потом кладет цветок на могильный камень. – Ей было неважно, что я тихая, замкнутая и необщительная.

Она смотрит на меня, и я наконец понимаю, откуда у нее такой пронзительный взгляд. В глубине ее карих глаз живет потеря, боль обернулась вокруг зрачков. Мне знакома эта боль, я словно гляжусь в зеркало.

– Я хотела походить на нее, – говорит Марли, отводит взгляд и снова смотрит на цветы.

– Сколько лет было твоей сестре, когда она?…

– Нам как раз исполнилось четырнадцать.

«Нам»?

Марли вновь предупреждает мой вопрос:

– Близнецы.

Черт.

– Что случилось?

– Ой, грустных историй я не рассказываю, – говорит она. Потом печально улыбается, и ее взгляд словно закрывается плотным занавесом.

Так, ладно. Это определенно очень щекотливая тема. Несколько мгновений мы стоим в молчании.

– Ой! – Марли снимает с плеча желтую сумку и, к моему удивлению, достает из бокового кармана один-единственный цветок. Смотрит на меня ясными глазами и протягивает цветок мне, как будто это я просил его принести.

Осторожно берусь за тонкий стебель, рассматриваю круглую желтую сердцевину, обрамленную ровными белыми лепестками. Вообще-то, этот цветок мне знаком.

– Маргаритка?

– Цветы имеют разное значение, – говорит Марли, уловив мое смущение. Она кивает на цветок в моей руке. – Этот напоминает мне тебя.

– Почему? Что он означает? – спрашиваю я, слегка удивленный тем, что цветы, оказывается, могут что-то означать. Мне всегда казалось, что они просто красивые, и на них приятно смотреть.

– Надежду, – просто отвечает Марли.

Надежда. Неужели Марли считает, что я на что-то надеюсь? Я больше не надеюсь ни на что.

– Я рада снова тебя видеть, – внезапно добавляет Марли, не глядя на меня. – Не думала, что так обрадуюсь.

Наверное, не стоит ей говорить, что сегодняшняя наша встреча вообще не входила в мои планы, поэтому я просто улыбаюсь, а потом мы идем по дорожке к пруду, как будто заранее договорились так поступить. Покупаем попкорн у торгового автомата, затем идем на любимый Марли берег пруда, туда, где обитают утки. Птицы собираются вокруг Марли, почтительно взирают на нее снизу вверх и так громко крякают, что я готов поклясться: у них в клювы вмонтированы крохотные мегафоны.

Наблюдаю, как Марли запускает руку в полосатый, красно-белый стакан и бросает уткам попкорн, а ее волосы развеваются на ветру. Подражая ей, я тоже зачерпываю горсть попкорна и разбрасываю по земле. Утки так жадно набрасываются на угощение, словно за всю жизнь ни разу не ели.

– Ты часто сюда приходишь? Покормить уток?

Марли медлит с ответом, смотрит на зажатый в горсти попкорн.

– Не так часто, как раньше.

Киваю, но не спрашиваю, почему так вышло. Я знаю, каково это: отказываться от любимых занятий.

Одна утка выхватывает попкорн прямо из пальцев Марли, и девушка вскрикивает от неожиданности, а потом смеется, разряжая напряженную атмосферу. Она отпрыгивает от птиц и высыпает на землю остатки попкорна, пока утки не откусили ей пальцы. При этом ее плечо случайно касается моей руки, и я чувствую, как по коже ползут мурашки.

Кашляю и отступаю на шаг.

Мы следом за утками идем к воде, наевшиеся пернатые громко крякают. В нескольких футах от края воды Марли останавливается и смотрит вверх.

– Дождь собирается, – задумчиво говорит она, запрокидывая голову, и рассматривает тяжелые, темные облака.

Проследив за ее взглядом, я киваю. Хмурое небо напоминает мне вечеринку в честь окончания школы: та же мрачная атмосфера, такие же набрякшие дождем тучи.

Меня снова охватывает ощущение неправильности происходящего. Мне не следует здесь быть.

– Ким всегда любила дождь, – говорю я, качая головой от такой горькой иронии.

Отвожу глаза и замечаю синюю бабочку, порхающую над темной поверхностью пруда: она отчаянно бьет крылышками.

Что-то определенно не так с этой бабочкой. Вроде бы и летит, но почти не двигается с места, приближается к нам дюйм за дюймом, с каждым взмахом крылышек оказывается всё ближе и ближе к воде.

– Могила, на которую ты всё время ходишь, – говорит Марли. Стоит мне услышать это имя из ее уст, мой шрам начинает болеть. – Кимберли. Она была тебе больше чем другом, да?

– Ага, – отвечаю я. Воспоминания захлестывают меня с головой. Чувствую, как мои пальцы сжимают ладошку Кимберли, когда она тянет меня за собой по пустому школьному коридору. Вижу, как она выбегает на футбольное поле, после того как я забил решающий гол. Чувствую, как ее губы впервые прижимаются к моим, в день, когда она нашла мою запись у себя в дневнике. – Гораздо больше.

Вспоминаю, как сегодня глаза Марли затуманились от боли. Что-то подсказывает мне: с Марли можно об этом поговорить, она могла бы меня понять, в то время как мама и Сэм не могут. Увы, я не представляю, как начать.

Поэтому просто поворачиваюсь и смотрю, как бабочка всё ближе и ближе подлетает к берегу. Почти долетела… почти…

– Кимберли не выжила, – говорю через силу, не отрывая глаз от синих крылышек бабочки.

Крылышки отказывают маленькой летунье, и она падает на воду, так близко от берега и в то же время недостаточно близко. Она подергивается, борется с течением. Я поспешно подхожу к воде и осторожно вылавливаю насекомое.

Смотрю вниз, на воду. Что-то не так. Вглядываюсь и понимаю… что не вижу себя. Вижу только ветви деревьев у себя над головой, рваную линию древесных крон. Мимо них проплывают по небу серые, дождевые облака.

Хмурюсь, наклоняюсь ближе к воде.

Есть даже бабочка, но меня… нет.

Словно у меня нет отражения.

С трудом сглатываю и пытаюсь взять себя в руки, а уже привычная боль сдавливает мне виски. Борюсь с приступом паники, чтобы не дать поврежденному мозгу меня обмануть, вспоминаю слова доктора Бенефилд: «Успокойтесь. Это всё не по-настоящему».

Сосредотачиваюсь на биении своего сердца, чувствую, как при дыхании поднимается и опускается моя грудная клетка, а бабочка у меня на ладони взмахивает крылышками.

На водной глади появляется еще одно отражение. Это Марли, она озабоченно хмурится. Быстро смотрю на нее, а бабочка взлетает, отчаянно работая крылышками.

– Бедняжка, – говорит Марли, наблюдая за улетающей бабочкой.

Затаив дыхание, я опять гляжу в воду, и на этот раз оттуда на меня смотрит моя мрачная, испуганная физиономия. В конечном счете я чувствую себя дураком. Вероятно, со стороны всё выглядело так, будто я распсиховался из-за какой-то бабочки.

Голову сдавливает спазм, боль нарастает. Поднимаю руку и прикасаюсь к шраму, но чтобы замаскировать этот жест, тут же провожу пятерней по волосам. Доктор Бенефилд сказала, что всё происходящее со мной – не что иное, как защитная реакция организма. Может быть, на меня накатило потому, что я заговорил об аварии.

Марли наклоняется, поверх моего плеча смотрит на мое отражение в воде. И, разумеется, оно теперь на месте, таращится на нас, как и положено.

Волосы девушки падают мне на руку и щекочут кожу.

– С этим шрамом ты прямо как Гарри Поттер, а без него – вылитый прекрасный принц или что-то вроде этого.

Все мысли о черепно-мозговой травме вылетают у меня из головы, потому что… «Прекрасный принц»?

– О нет, – смеюсь я. – Это что, сказка, которую ты сейчас пишешь? Забиваешь детям головы такой чепухой?

Если я что и уяснил после случившегося с Ким, так это то, что я определенно не принц. И любовь – это не сказка, как бы красиво ни звучала история. Больше я в любовь не верю.

Наши отражения расплываются: начинается дождь, на поверхность пруда падают тяжелые капли.

– Надеюсь, это не чепуха, – тихо говорит Марли. – Надеюсь, впереди еще много хорошего, и в это хорошее можно верить.

Она поднимает лицо к небу, а я обращаю внимание на ее розовые губы, на то, как она подставляет лицо дождю. В это мгновение мне хочется всё ей рассказать, потому что, насколько бы невероятным это ни казалось, сейчас мне тоже хочется верить в лучшее, которое ждет нас в будущем.

Но дождь усиливается, и, прежде чем я успеваю решиться, нам нужно уходить.

* * *

Тем же вечером я сижу за кухонным столом, наматываю на вилку спагетти, потом разматываю и снова наматываю; волосы у меня всё еще мокрые – домой я возвращался под дождем.

– Итак, – говорит мама, сканируя меня всевидящим взглядом, которым обладают все матери, – похоже, эта Марли хорошая девушка.

Она с громким хрустом откусывает кусок чесночной гренки.

По глупости я рассказал маме про Марли, едва зашел в прихожую, промокший насквозь, зато с маргариткой в руке. Мама спросила, откуда у меня цветок, и мой поврежденный мозг не смог выдумать ни одного мало-мальски вразумительного объяснения.

Теперь-то я понимаю, что следовало придумать любое, хотя бы и глупое оправдание, вместо того чтобы выбалтывать правду.

Крепко сжимаю в кулаке вилку, а мама всё наседает, желая узнать подробности.

– Я ее почти не знаю, – бормочу я, ожесточенно тыкая вилкой спагетти. – Не раздувай из мухи слона, ладно? Она просто… с ней легко. Она… прошла через то же, что и я. – Качаю головой. Я ведь встретил Марли не в парке и не в торговом центре, а на кладбище, и не просто на кладбище, а рядом с могилой Ким. – Но… я хочу сказать… черт.

Мы смотрим друг на друга, и мама читает всё недосказанное по моему лицу – еще одна загадочная способность всех мам.

– Ким хотела бы, чтобы ты был счастлив.

– Мама, я сказал ей, что буду любить ее вечно. Мне кажется, что сейчас неправильно даже заводить новые знакомства.

– Это не слишком-то честно по отношению к тебе, разве нет? – спрашивает она.

Я резким движением кладу на стол вилку, и она звякает о тарелку.

– Как ты можешь говорить такое?

«Нечестно»? Нечестно, что Кимберли умерла из-за глупой ссоры и проклятой грозы. Меньшее, что я могу сделать – это сдержать данное ей обещание.

– Кайл, – просто говорит мама, не обращая внимания на мою вспышку. В последнее время она постоянно так делает. – Я лишь хочу сказать, что у тебя впереди целая жизнь. Никогда не знаешь…

– Нет, – перебиваю я ее, отталкиваюсь от стола и встаю. Ножки стула громко скрипят по полу. – Я всё знаю. Ким была для меня единственной, и это я был к ней несправедлив.

С этими словами я стремительно ухожу вниз, в подвал, а в голове у меня выкристаллизовывается решение.

Если я не могу ходить на кладбище только ради Ким, мне вообще больше не нужно туда ходить.

Следует перестать видеться с Марли.

Глава 11

Неделю спустя я направляюсь на кладбище – сказать Марли, что больше не могу с ней видеться; теплый осенний денек ведет меня по извилистым дорожкам парка, а я высматриваю Марли среди деревьев, за каждым поворотом.

Вероятно, она подумает, что я очень странный тип, раз явился к ней лишь затем, чтобы сказать, что отныне буду ее игнорировать. В смысле, что я вообще ей скажу?

«Эй, если в следующий раз столкнешься со мной возле могилы моей мертвой девушки, не жди, что я стану с тобой здороваться».

Возвожу глаза к небу. Хотя чего уж там: примерно это я и собираюсь сказать Марли, ибо считаю, что обязан поступить так ради памяти Кимберли.

Мои мысли плавно переходят на ссору с мамой, случившуюся на прошлой неделе, и на сердце ложится тяжелый ком из разочарования и чувства вины.

В последнее время мама твердила одно и то же, как заезженная пластинка. «Ты должен двигаться вперед. Перестань жить прошлым».

Я пытался поговорить об этом с Сэмом во время утренних пробежек-прогулок, на которые мы теперь выходим каждую пятницу, но всё бесполезно. Сэм говорит, что я не живу прошлым, а просто храню память о Кимберли. И мама, и Сэм постоянно говорят, что мне надо делать и что мне следует исцелиться, но не дают никаких конкретных советов, как этого достичь.

Делаю глубокий вдох, стараясь избавиться от ощущения, что загнан в ловушку, застрял где-то между Ким, Сэмом и мамой, не в силах пересечь стартовую черту.

Краем глаза замечаю рубашку в желтую и белую полоску: полосы настолько тонкие, что сливаются, и на первый взгляд рубашка кажется просто светло-желтой.

Марли.

Она стоит возле большого вишневого дерева, ее длинные волосы слегка колышутся на ветру, танцуют вокруг плеч и узкой спины.

Я смотрю, как она осторожно тянется и срывает с дерева веточку; что-то в ее движениях кажется мне знакомым, хотя я едва ее знаю. Марли нюхает россыпь маленьких розовых цветов, распустившихся на конце веточки, на ее лице отражается глубокая задумчивость.

Гадаю, что она делает, потом напоминаю себе, зачем я здесь. Возможно, стоит оставить всё на волю случая. Марли еще не заметила меня. Поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Ты решил больше со мной не видеться, – раздается голос у меня за спиной. Оборачиваюсь и вижу, что Марли пристально на меня смотрит, выражение глубокой задумчивости исчезло с ее лица.

Молчу. Как она?… А впрочем, неважно.

Опускаю глаза, смотрю на веточку вишневого дерева в руках девушки, предпочитая не отвечать на ее вопрос.

– Что означают эти цветы?

– А чего хотелось бы тебе? Какое значение ты ждешь? – спрашивает она, вертя веточку в руках.

Такой поворот беседы застает меня врасплох. Марли первый человек за долгое время, который спрашивает меня о чем-то подобном.

«Новое начало». Я едва успеваю удержать в себе эти слова, не дать им сорваться с языка, но ответ внезапно возникает прямо передо мной. Мне хочется найти путь вперед, двигаясь по которому я буду знать, что поступаю правильно. Вслух я говорю:

– Не… не знаю.

На этом следовало бы свернуть разговор и попрощаться.

Вот только я не могу. По глазам видно, что Марли не купилась на мою жалкую отговорку. Ее взгляд приковывает меня к месту, зелень в ее глазах того же цвета, что трава, растущая на берегу пруда. На любимом берегу Марли.

– Я хочу… – начинаю я, глядя, как цветы вишни начинают мелко дрожать. Несколько лепестков падают на землю.

Скажи это.

Нет, не могу. Потому что в лице Марли есть нечто такое, что я искал всё это время. Нечто, не имеющее названия, но понятное нам обоим.

– Я хочу… иметь друга, – говорю я, и собственные слова меня удивляют. – Кого-то, кто не знал меня до всего этого. Кого-то, с кем я могу быть самим собой, таким, каким становлюсь сейчас, а не тем, кем был раньше. Таким, каким я хочу стать.

– Мы все этого хотим, разве нет? – говорит Марли и кивает. Так обычно кивает человек, услышав именно то, что ожидал услышать.

И всё же я должен провести черту. Ради себя. Ради Кимберли.

– Но это всё, что я могу. Только дружба.

Марли прикусывает губу и кивает. Ее плечи слегка опускаются, будто от облегчения. Словно для нее это тоже желанный компромисс.

– Определенно. Только дружба, ничего более.

Она светлеет лицом и протягивает мне веточку вишни, а я принимаю ее с легким смешком. Спрашиваю:

– Итак… Что они означают на самом деле?

– Цветы вишни? Они означают возрождение, новое начало, – отвечает Марли.

От ее слов у меня по рукам ползут мурашки. Очередное дуновение ветра срывает с дерева над нами лепестки вишни, потом обрывает несколько лепестков с веточки, которую я держу в руке. Глаза Марли сияют, она улыбается мне сквозь дождь розовых и белых лепестков, а солнечный свет искрится в кронах деревьев.

Позже, вернувшись домой, я снимаю куртку и нахожу приставший к рукаву лепесток вишни. Отлепляю его от ткани и кладу на ладонь. Этот цвет неизменно напоминает мне о Кимберли: на студенческом балу она была в платье такого же розового цвета. Ранее, когда мы с Марли сидели под вишневым деревом, я сказал ей об этом, а она задумчиво кивнула.

Ее сестра тоже любила этот оттенок розового, вот почему Марли остановилась под той вишней.

До сего момента я хранил все воспоминания о Ким в себе, но после разговора с Марли вспоминать о Ким стало не так больно. Впервые за несколько месяцев я немного успокоился.

Совсем не так я представлял себе свою сегодняшнюю встречу с Марли.

Сбрасываю ботинки и со стоном заползаю в кровать, натягиваю одеяло на голову. Чувствую слабость, как будто я предал Кимберли ради возможности почувствовать себя лучше, но теперь вина не захлестывает меня целиком, как случалось раньше.

Огорченно вздыхаю, перекатываюсь на другой бок. Я уже не понимаю, что правильно, а что – нет.

Я больше ничего не знаю.

Смотрю в темноту под одеялом, плотнее в него закутываюсь. Не знаю, сколько проходит времени, но в конце концов я просыпаюсь от телефонного звонка; сумерки за окошком моей спальни сменились ночной мглой.

С трудом подняв руку, хлопаю ладонью по прикроватной тумбочке, пока мои пальцы не нащупывают телефон – наверняка звонит Сэм.

Смотрю на экран, но он, к моему удивлению, темен. Нет сообщений о входящих звонках, однако звон не прекращается. Если это не мой мобильный, то откуда же идет сигнал?

Сажусь, пытаясь определить источник звука.

В моей комнате нет стационарного телефона, он есть только наверху, а в мобильном моей мамы установлена другая мелодия звонка. И всё же где-то, совсем рядом, звонит телефон.

Меня окатывает волна ужаса: взгляд мой падает на сумочку Кимберли, лежащую на письменном столе. Не может быть. Подхожу к столу, сердце оглушительно колотится в груди. Звук определенно исходит из сумочки. Резким движением открываю ее. На дне лежит мобильный Кимберли, заключенный в блестящий синий чехол, на экране мигают слова «НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР». Телефон звонит. Это невозможно. Мобильный Ким постоянно был разряжен, так каким же образом он не разрядился за несколько месяцев?

Телефон звонит.

Опасливо протягиваю руку, нажимаю зеленую кнопку и прикладываю телефон к уху.

– Алло?

В трубке раздаются шипение и треск, какое-то жужжание и приглушенные голоса.

– Слы… иш… меня?… Не должен…

– Кто это? – спрашиваю, крепче прижимая телефон к уху, изо всех сил напрягаю слух. Но в трубке воцаряется тишина. Отнимаю телефон от уха: экран погас. Жму кнопку включения, но мобильный отказывается включаться, потому что батарея давно разряжена.

Быстро запрыгиваю обратно на кровать, вырываю шнур зарядки из своего телефона и подключаю мобильный Кимберли к сети.

Подтаскивая к кровати стул, плюхаюсь на него и с замиранием сердца наблюдаю, как на экране мобильного возникает изображение батарейки, в нижней ее части мигает красная полоса. Наклоняюсь над прикроватной тумбочкой, не сводя глаз с телефона. Кто же, черт возьми, звонил?

Я жду, жду, но телефон отказывается заряжаться. Мои веки тяжелеют. Помню, как надоедал Кимберли, требуя, чтобы она купила новый телефон, такой, чтобы можно было нормально заряжать, но она так и не сподобилась. Итак, я сижу и жду.

Просыпаюсь как от толчка и понимаю, что опять лежу в кровати, с головой укрытый одеялом.

Я даже не помню, как снова лег.

Ругая себя на чем свет стоит, перекатываюсь на бок и протягиваю руку к телефону Кимберли, ощупываю тумбочку, осматриваю ее со всех сторон. Телефона нигде нет.

Неужели я отключил его от сети, будучи в полубессознательном состоянии?

Перегибаюсь через край кровати, оглядываю пол, и тут кровь приливает к моей голове, так что шрам отдается болью. Пометка на будущее: мой мозг еще не готов к таким резким движениям.

На полу ничего нет.

В смысле, там валяется пачка печенья «Поп-тартс», а телефона нет.

Выбираюсь из постели, осматриваю письменный стол в поисках сумочки Кимберли, но… ее там нет. Место, где она лежала вечером, пусто.

Бессмыслица какая-то.

Медленно поворачиваюсь к шкафу. Вообще-то, если подумать хорошенько, бессмыслица – это если бы сумочка действительно лежала на столе. Я не клал ее на стол, сумочка по-прежнему…

Открываю шкаф и сразу натыкаюсь взглядом на коробку, задвинутую в самый угол, туда, где она всегда и стояла.

Поднимаю крышку и вижу туфлю, диско-шар и…

Сумочку, в которой лежит телефон, его экран выключен, батарея разряжена.

Глава 12

– Ничего этого на самом деле не было! Всё у тебя в голове! – пыхтит Сэм на следующее утро, пытаясь угнаться за мной.

Перепуганный до смерти, я развил скорость, достойную спортсмена-марафонца, и это с моей-то недавно сломанной ногой.

Пока мы преодолевали первую милю, я рассказал Сэму про случай с телефоном, с трудом подбирая слова, чтобы описать произошедшую прошлой ночью чертовщину.

Сэм всегда мыслил логически, возможно, он сможет мне помочь всё прояснить.

– Сэм, я видел, как телефон звонит. Я слышал чей-то голос на том конце линии. Могу описать всё в деталях. Всё это совершенно не походило на сон.

Нога подгибается, и я резко останавливаюсь. Упираюсь ладонями в колени, силясь выровнять дыхание, перед глазами пляшут черные точки.

– Я не говорил, что тебе это приснилось, – замечает Сэм, останавливаясь рядом со мной. – Но у тебя ведь была черепно-мозговая травма.

– Почему эти видения до сих пор продолжаются? Я соблюдаю все рекомендации врача. Принимаю таблетки, делаю упражнения для улучшения памяти, веду активный образ жизни. Но стоит мне только обернуться, как я вижу Кимберли, – расстроенно говорю я. – Она ведь собиралась со мной порвать, а теперь не может оставить меня в покое?

Не знаю, кто из нас двоих больше потрясен этими словами. И как это я такое ляпнул?

Сэм просто смотрит на меня с нечитаемым выражением лица.

Во мне вновь вскипает чувство вины, но в глубине души я чувствую, что в моих словах есть доля истины. Кимберли сказала, что больше не хочет оставаться со мной, и всё же, стоило мне хоть отчасти вздохнуть спокойно, как она появляется, мучает меня мигренями и приступами боли, воспоминаниями о той аварии. Возникает у меня перед глазами всякий раз, стоит мне подумать о будущем.

Я изо всех сил пытаюсь жить сам по себе, делаю то, чего хотела от меня Ким. Так почему же она не дает мне спокойно жить?

– Вдруг это не пройдет? – спрашиваю я, сердито потирая шрам. – Вдруг меня будут посещать видения и звуковые галлюцинации, пока я не сойду с ума? Мне так больно видеть ее, думать, что она всё еще здесь.

– Тебе больно? – фыркает Сэм и смотрит на меня. – А тебе не приходило в голову, что ты не единственный скорбишь по ней, Кайл? – Теперь я замечаю, как напряжены его плечи. – Я убить готов, лишь бы снова ее увидеть.

– Сэм, я…

– Тебе хоть раз приходило в голову поинтересоваться, как дела у меня? Всё ли хорошо со мной? – спрашивает он. – Ты звонишь мне, только если у тебя проблемы, хочешь поговорить, только когда дело касается тебя.

Выслушивая его обвинения, я чувствую себя полным ничтожеством, и всё же для Сэма всё несколько иначе. Это ведь я находился в машине тем роковым вечером. Именно я сидел за рулем, из-за меня моя девушка погибла в аварии.

Несколько секунд мы гневно смотрим друг на друга; из-за последних нескольких месяцев пошатнулась наша многолетняя дружба.

– Она была и моим другом, – тихо говорит Сэм. – Для меня она тоже была особенной.

– Прости, Сэм. Я знаю, что так и было. – Делаю глубокий вдох и смотрю на беговые дорожки. – Я оказался паршивым другом. Я… не знаю, что делаю.

Сэм пожимает плечами и длинно выдыхает.

– И я тоже, старина. Именно поэтому нам нужно держаться друг за друга. – Он хлопает меня по здоровому плечу. – Если кто и сводит тебя с ума, то это ты сам. Тебе приснился кошмар. Забудь.

Мне хочется ему сказать, что это не так-то просто, но вместо этого я говорю:

– Ладно. – Я не могу потерять еще и Сэма. – Идем. – Цепляю на лицо улыбку и киваю на беговые дорожки. – За нас никто эти круги не пробежит.

Позже, когда я принимаю душ, это происходит снова. Вот я стою под струями теплой воды, а в следующую секунду вдруг оказываюсь под проливным ледяным дождем. Вокруг темно. Я вижу прямо перед собой лицо Кимберли, ее волосы насквозь промокли. Кажется, мы стоим на парковке перед отелем.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, а когда снова открываю, Ким рядом нет. Остается только память о том вечере.

Когда я выхожу из душа и вытираю запотевшее зеркало в ванной, меня снова переносит в машину, мне кажется, что я протираю запотевшее лобовое стекло.

«Успокойся. Это всё не по-настоящему».

Повторяю эти слова снова и снова, как и советовала доктор Бенефилд, пока головная боль не утихает.

Откидываю со лба длинные волосы, рассматриваю свое отражение в зеркале: рубец хорошо заживает, осталась только бледно-розовая полоса. Провожу по ней пальцем, убеждая себя, что мозг и сердце – это не кожа, им нужно больше времени, чтобы прийти в норму.

Только они никогда не заживут, если я буду считать свои галлюцинации реальностью. Думаю о своем разговоре с Марли: впервые за несколько месяцев я смог поговорить о Кимберли. О настоящей Кимберли, а не о том фантоме, который раз за разом воспроизводит мой больной мозг. Так как же мне уговорить свой разум запомнить настоящую Ким и выбросить из памяти ее призрак? Мое отражение не дает мне ответа на этот вопрос.

Впрочем, кое-что я всё же могу исправить.

Дергаю себя за волосы. Пора подстричься, а то у меня такой вид, будто я собираюсь пробоваться на роль в фильме про войну за независимость США, прямо вылитый кузен Джорджа Вашингтона.

Вот это был бы настоящий кошмар.

Глава 13

Марли наклоняется ближе, рассматривает мой шрам. Прошло три дня с моего последнего видения и три месяца с тех пор, как я в последний раз стригся. Пытаюсь отвлечься, смотрю на траву, деревья, на прогуливающихся по дорожкам парка людей. Потом… Марли протягивает руку и кончиками пальцев легко проводит по моей коже. Она делает это так нежно, что я ощущаю легкое электрическое покалывание.

Странное чувство, словно мое тело просыпается.

– Что произошло?

Марли убирает руку, и я понимаю, что до сего момента задерживал дыхание.

– Я не рассказываю грустных историй, – отвечаю, поддразнивая ее.

Марли выгибает бровь, бросая мне вызов.

– Ах вот как?

Молчу, потому что понимаю: разговор пошел куда-то не туда. На самом деле я хочу всё ей рассказать. Про аварию, про Кимберли. Марли – первый человек, которому я хочу излить душу.

– Наверное… – говорю я, прислоняясь спиной к вишневому дереву. – Я просто не умею рассказывать истории.

– Еще как умеешь. Мы все умеем, – заявляет Марли, поджимая под себя ноги. – Мы рассказываем историю прямо сейчас. Решаем, как поступить, что сказать, как жить. – Она заправляет за ухо прядь волос. – Это… и значит – рассказывать истории.

– Это просто жизнь.

– Ладно, но разве история чьей-то жизни не есть самая настоящая история?

Тут она меня поймала, и она это знает.

– Тебе обязательно всегда и во всём оказываться правой? – жалобно спрашиваю я. Черт возьми, эта девушка всегда права. – Может, дашь мне передышку?

Марли возводит глаза к небу и толкает меня локтем в бок, на ее щеках проступает легкий румянец.

– Знаешь, что самое приятное в рассказывании историй? – спрашивает она.

Я качаю головой, не сводя глаз с ее порозовевших щек.

– Слушатели, – говорит она. – Без слушателей рассказчик просто сотрясает воздух, но если его кто-то слушает…

– Ах, так ты утверждаешь, что ты – хорошая слушательница?

Марли вскидывает голову и пожимает плечами, словно это нечто само собой разумеющееся.

– Конечно. И мне бы очень хотелось послушать твою историю. Если ты хочешь ее рассказать.

Впервые мне кажется, что я действительно могу рассказать.

– Боже. – Вздыхаю, пытаюсь найти отправную точку. – С чего же начать?

– Начни с начала, – предлагает она и тоже прислоняется спиной к стволу дерева, так что ее плечо касается моего.

Кошусь на нее. С начала? Она что, готова просидеть тут до Рождества? Хотя, полагаю, у меня всё равно нет срочных дел и планов.

– Ладно, – говорит Марли, приподнимая бровь. – Как насчет середины? Двух третей?

Смеюсь, пытаюсь выбрать подходящее место. Правильное место.

– Как насчет?… – Вспоминаю, как Ким выпячивала нижнюю губу, если что-то от меня хотела. – Что, если я начну с Ким?

Итак, я рассказываю Марли всё. Про то, как мы с Кимберли поругались из-за качелей, а Сэм уступил нам свои качели, чтобы прекратить нашу ссору. Как в средней школе я набрался смелости и написал в дневнике Ким «Я ♥ тебя». Рассказываю, как каждый год в день нашей годовщины мы с Кимберли прогуливали школу и отправлялись в небольшое путешествие-сюрприз, а место назначения всегда выбирала Ким. Она неизменно брала с собой лучшие закуски и подбирала идеальную музыку, чтобы послушать в машине.

Рассказываю про наши с Кимберли планы, ссоры и примирения.

– Я хочу сказать, мы были идеальной парой. Знаю, это такое клише «глава чирлидеров и квотербек», но мы были именно такой парой, о какой все мечтают. – Я смотрю на опавшие лепестки вишневого дерева, которые ветер разметал по траве. – И даже когда наши отношения отклонились от идеала, особенно после того, как я повредил плечо, всё было хорошо, потому что у меня всё еще была Ким.

Поворачиваю голову к Марли, но она ничего не говорит, просто ждет, что я продолжу, ее спокойный взгляд успокаивает.

Итак, я рассказываю про конец своей футбольной карьеры. Про то, каким сломленным чувствовал себя, когда увидел результаты рентгена, как понял, что годы тренировок и мечтаний пошли прахом, как Кимберли держала меня за руку в машине скорой помощи и позже в больнице. Она всегда оставалась рядом.

– Не пойми меня неправильно. Конечно, мы время от времени ссорились, – признаю я. Мы ругались из-за того, что после травмы я не хотел видеться с ребятами из моей команды, потому что тогда мне хотелось просто сидеть дома. Или когда Кимберли предлагала совершить грандиозную поездку, чтобы посмотреть несколько колледжей, а я не хотел, так как был уверен, что буду учиться в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Или еще… Ну, мы часто ссорились. – Пожалуй, даже чаще, чем большинство пар, но я всегда думал, что это происходило потому, что мы сильно друг друга любили.

Вожу пятками по траве.

– Не знаю. Теперь всё это кажется таким глупым. Всё это было так…

– Тривиально, – подсказывает Марли, глядя на меня снизу вверх.

Я вижу, что она понимает. После этого она не требует продолжения, не задает много вопросов, не спрашивает, что же случилось с Кимберли и со мной. И, возможно, именно поэтому я продолжаю рассказывать. Рассказываю ей всё, от событий на вечеринке до моих видений.

Марли слушает, не перебивая, пока я не умолкаю. Задумчиво покусывает нижнюю губу, словно проигрывает мои слова в памяти.

– А у тебя никогда не возникало таких мыслей? – спрашивает она, глядя на меня. – Что ты пытался всё контролировать?

– Нет, – твердо говорю я, но мой собственный ответ звучит фальшиво. Особенно после того, как я рассказал Марли о наших с Ким отношениях. Теперь я словно гляжу на них со стороны и вижу все трещины. Шероховатостей набралось больше, чем я ожидал, и все вместе они вполне могли привести к разрыву. – Не знаю, – говорю я в конце концов. – Возможно, уйдя из футбола, я почувствовал себя беспомощным, словно у меня отобрали будущее. Наверное, мне казалось, что, если Кимберли будет рядом, мне не придется проходить через всё это в одиночку. Возможно, я просто пытался контролировать хоть что-то.

– Зачастую я чувствую то же самое, – говорит Марли, кивая. Взгляд у нее становится рассеянный. Мне хочется спросить, но я не даю волю любопытству. Мне доподлинно известно, что ее деликатность и отсутствие потока вопросов мне помогли. Если она сама захочет со мной поделиться, то всё расскажет.

– Ты всё еще хочешь проводить со мной время, невзирая на то, что меня преследует призрак моей бывшей девушки? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

Марли смеется, выпрямляется и собирает пригоршню лепестков вишни.

– Может быть, ее призрак и не преследует тебя, – говорит она, сжимает кулак, потом пересыпает лепестки с ладони на ладонь. – Возможно, ты просто пытаешься владеть ситуацией, хотя бы отчасти удержать здесь свою девушку.

Я смотрю, как лепестки, медленно кружась, падают на землю.

– Очень глупо. – Я качаю головой. – В смысле, она же меня бросила.

– Мне жаль, но… – говорит Марли. Я поднимаю на нее глаза и вижу, как ее губы изгибаются в улыбке. – Я хочу сказать… Кимберли… Брось. Что за дура.

Что? Неужели Марли только что сказала такое? Меня охватывает досада, и всё же из моей груди вырывается смешок.

– Ты не можешь так говорить. Кимберли мертва.

Я совершенно уверен, что это негласное правило: о мертвых плохо не говорят, если, конечно, речь не о диктаторе или серийном убийце.

– Ну, она же с тобой порвала, – замечает Марли, вставая и стряхивая с желтой юбки крупицы земли и травинки. – Это не очень умно.

Ее слова застают меня врасплох, но на лице девушки нет и намека на флирт. Думаю, она просто пытается быть хорошим другом.

Приятно иметь возможность поговорить с кем-то о разрыве с Кимберли. С кем-то, кто признает, что меня бросила девушка, и не осудит меня за это.

Я встаю, а Марли смотрит на меня снизу вверх, слегка касается моей руки, и от этого места по моей коже словно распространяется вибрация, как круги по воде. У нее очень серьезное выражение лица.

– Мне жаль, что ты страдаешь, – говорит она.

Я чувствую: это не пустые слова, не просто общепринятое выражение вежливости.

Марли говорит искренне.

А сейчас мне нужно услышать именно это. Марли не давит на меня, не твердит, что я должен поправиться, не судит, верно ли я поступал или ошибочно. Она просто позволяет мне чувствовать то, что я чувствую.

– Сейчас уже не так больно, как раньше, – говорю я и удивляюсь, поняв, что так оно и есть.

Затем мы гуляем по парку; листья на деревьях уже начинают желтеть, кое-где попадаются даже оранжевые и бурые, некоторые опадают, неспешно планируя, опускаются к нашим ногам, шуршат, когда мы их задеваем.

Марли достает из сумки красно-белый, наполовину пустой стакан попкорна – остатки от недавней вылазки к пруду с утками. Она протягивает стакан мне. Я зачерпываю горсть и бросаю несколько белых шариков в рот.

– А у тебя есть другие мечты? Не связанные с футболом и Калифорнийским университетом в Лос-Анджелесе? – спрашивает Марли.

Мы идем по дорожке, и наши плечи почти соприкасаются, словно исчез невидимый, разделявший нас барьер.

Я сглатываю, отвожу глаза и смотрю на пруд, поблескивающий за деревьями. Мама тоже пыталась спрашивать меня об этом. На этот вопрос у меня пока нет ответа.

– Не знаю. Я всю жизнь посвятил футболу, но поскольку этот путь для меня закрыт, а планам на совместное будущее с Ким не суждено осуществиться… – Пожимаю плечами. – Не представляю, откуда начать.

– Чего тебе хочется? – спрашивает Марли. – Не Кимберли, не Сэму, не твоей маме. Тебе самому.

Делаю глубокий вдох и говорю первое, что приходит в голову:

– Думаю, прямо сейчас мне просто хочется жить. Не хочу идти в Калифорнийский университет и делать вид, будто так и задумано. Но и в другие университеты тоже поступать не хочу.

– Понимаю, но необязательно всё бросать, чтобы определиться со своими желаниями. Пусть ты не можешь больше играть в футбол, но это не значит, что ты не можешь найти занятие, связанное с футболом, – говорит она и тоже забрасывает в рот несколько шариков попкорна.

– Например?

Марли с задумчивым видом жует.

– Тренерская работа?

С минуту я обдумываю ее предложение, но мысль о том, чтобы снова сидеть на скамье, пока на поле идет игра, по-прежнему меня ранит.

– Не знаю, подойдет ли мне роль тренера, но… в смысле, меня просили написать несколько статей об американском футболе для школьной газеты, раз уж я больше не участвую в матчах. Мне это нравилось, и, мне кажется, у меня хорошо получалось. Только сомневаюсь, что мои статьи хоть кто-то читал.

– Тебе стоит попробовать, – с жаром восклицает Марли. – Ремесло писателя или журналиста. Тогда мы оба станем рассказчиками.

Я улыбаюсь, ее энтузиазм заразителен. Пытаюсь представить свою фамилию в начале статьи, только не в школьной газете, а в настоящем, солидном издании. Я мог бы давать командам честную оценку, а не расточать пустые похвалы.

– На самом деле они не уходят, – говорит вдруг Марли, резко останавливаясь. Я оборачиваюсь и вижу, что она вновь очень серьезна. – Мы не можем с ними расстаться, как ты не можешь расстаться с футболом. Они всё еще часть нашей жизни.

«Всё еще часть нашей жизни». Вот то, чего мне так хотелось после аварии: найти способ жить, не оставляя Ким в прошлом.

Мои пальцы случайно задевают ладонь Марли, и я тут же отдергиваю руку, ощущения очень странные и в то же время знакомые.

Засовываю руки в карманы, и какое-то время мы шагаем в молчании, но оно не неловкое, не нужно мучительно придумывать, чем бы его заполнить. Вообще-то, это приятно. Мне так спокойно.

– Спасибо, Марли, – говорю я.

Дорожка делает поворот, растущие по обеим ее сторонам высокие дубы тянутся к небу.

– За что?

Пожимаю плечами, не зная, какими словами выразить свою благодарность. Спасибо за то, что с Марли легко общаться? За понимание?

– Мне было трудно говорить с людьми, с тех пор как…

Марли понимающе кивает. Разумеется, она понимает.

– Как думаешь, ты вернешься сюда завтра? – спрашивает она.

– Вообще-то, м-м-м… – Я умолкаю, мой мозг отчаянно пытается встряхнуться и сформировать связное предложение. – Я тут подумал, может, мы могли бы вечером выбраться из парка? Ужин у меня дома в пятницу? В качестве благодарности. – Широко улыбаюсь, стараясь, чтобы мое предложение звучало заманчиво. – Я буду готовить.

Марли недоверчиво косится на меня.

– Не знала, что ты умеешь готовить.

– Конечно же я умею готовить, – заявляю я, напуская на себя вид оскорбленного достоинства. – Я страстный поклонник мини-пицц.

Глава 14

– Ладно, – говорит мама, хватаясь за ручку продуктовой тележки. На ее лице отражается решимость. – Разделяй и властвуй. Ты берешь стейк без костей и индейку в отделе деликатесов, я беру овощи, и мы встречаемся возле касс в десять часов. Договорились?

Я киваю, уставившись на тележку.

– Ты взяла целую тележку ради одной упаковки картошки?

Мама прожигает меня гневным взглядом.

– Возможно, я прихвачу еще что-нибудь. Посмотрим, куда меня ветер занесет.

– «Посмотрим, куда меня ветер занесет», – повторяю я, смеясь, и качаю головой. Классический случай. – Может быть, ветер занесет меня в отдел десертов! – добавляю я, уходя.

Мне вслед несется мамин саркастический смех.

Первым делом я иду в мясной отдел и беру два стейка без костей. Мы с Марли договорились поужинать завтра в шесть часов. Я собираюсь готовить стейк по секретному фамильному рецепту мамы… Посмотрим, к чему это приведет. Во всяком случае, приятно будет пообщаться за пределами парка. По крайней мере, так я говорю себе. Предпочитаю думать, что это мое спонтанное приглашение – всего лишь попытка смены декораций.

Подхожу к прилавку с деликатесами, встаю в очередь за пожилой дамой и жду, пока она покупает четыре фунта американского чеддера.

Марли придет ко мне на ужин.

Пока жду, глотаю таблетку обезболивающего, предупреждая возвращение мигрени, мучающей меня большую часть дня. В последнее время я более-менее научился справляться с болью, но бывают дни, когда я не успеваю предупредить ее наступление.

– Сэр?

Поднимаю глаза и понимаю, что продавец за прилавком обращается ко мне. Он вытирает руки полотенцем и повторяет свой вопрос.

– Чем могу вам помочь?

– Извините, – говорю я, подходя ближе к витрине. – Полфунта индейки, и нарежьте потоньше, пожалуйста.

– Понял, – отвечает продавец, натягивая пару чистых перчаток.

Наблюдаю, как он берет кусок индейки и с сочным шлепком бросает на разделочную доску.

– Кайл? – раздается голос у меня за спиной.

Оборачиваюсь, но вижу только пустой проход между стеллажами с продуктами. Слегка поблескивают металлические банки и пластиковые бутылки с газировкой. Ой-ой-ой. Только не сейчас. Скорее бы подействовало обезболивающее. Нервничаю, поворачиваюсь обратно к продавцу. Тот протягивает руку к ломтерезке, его тень на стене повторяет его движения.

Вот только…

Тень и рука движутся рассинхронизированно. Я перевожу взгляд с тени на человека: его движения на секунду отстают от движений тени.

Продавец протягивает руку к ломтерезке уже после того, как к ней потянулась тень, но у темного силуэта длинные волосы, в отличие от человека за прилавком.

Озадаченный, я делаю шаг вперед. Рост и очертания тени вдруг кажутся мне до ужаса знакомыми. Слишком знакомыми.

Кимберли.

Я вижу, как вращается электрический нож, но звук, который он издает, неправильный. Вместо металлического жужжания слышится какой-то свист.

«Успокойся. Это всё не по-настоящему».

Думаю о словах Марли, про то, что я хочу всё контролировать и хоть отчасти удержать Кимберли в этом мире.

Рука тени снова тянется к ножу, а я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Всё это у меня в голове. Это… что-то касается моей шеи, и я подскакиваю.

– Какого…

Круто оборачиваюсь и нос к носу сталкиваюсь с мамой, ее рука замерла в воздухе.

– Извини, – говорит она, вглядываясь в мое лицо. – Я думала, ты слышал, как я подошла.

Оборачиваюсь, смотрю на продавца: тот режет мясо, его тень на месте, ломтерезка издает нормальный звук.

Прошла почти неделя с моего последнего странного видения. Как же я зол на самого себя.

– Как ты? Всё хорошо? – спрашивает мама, щупая мне лоб.

В последнее время она перестала на меня наседать, дает мне больше личного пространства и возможность самому решать насущные вопросы, коль скоро я больше не валяюсь в постели по двадцать три часа в сутки, но всё равно продолжает неожиданно хватать и ощупывать меня при малейшем подозрении на головную боль.

– Ага, – говорю я. Тем временем продавец кладет на прилавок завернутое в пакет мясо. Я беру сверток и бросаю в перегруженную тележку. – Просто сегодня голова меня беспокоит. Ничего нового.

Мама продолжает глядеть на меня с тревогой, поэтому я снова предпринимаю попытку ее успокоить.

– Ничего такого, с чем не справилась бы таблетка обезболивающего. – Смотрю на груду продуктов в тележке: упаковка картошки благополучно похоронена где-то на дне. – И куда же тебя ветер занес?

Мама скромно пожимает плечами и демонстрирует ведерко мороженого, мы оба смеемся и идем к кассам.

Ровно сутки спустя я нахожусь в полном замешательстве. Стейк? Выглядит отлично. Овощи? Тушатся. Беарнский соус по рецепту моей мамы?

Катастрофа.

Кухонный стол заляпан яичным желтком, усыпан скорлупой, на нем лежат две пустые коробки из-под яиц; я угрохал столько времени, а соус всё равно получился комковатым.

Почему он комковатый?

Когда я наблюдал, как этот соус готовит мама, мне всегда казалось, что это очень просто.

Смотрю на часы и начинаю слегка паниковать, потому что они показывают без пятнадцати шесть. У меня осталось всего пятнадцать минут, чтобы приготовить соус правильно, всё убрать и, вероятно, сменить рубашку, потому что я весь взмок, пока пытался состряпать этот проклятый соус.

Лихорадочно просматриваю видео с «Ютьюба» из серии «готовим сами» и наконец понимаю свою ошибку: всё это время температура была слишком высокой. В тридцатый раз просматриваю записанный от руки рецепт: мама вообще ни слова не написала о температуре. Швыряю листок с рецептом на стол и тут замечаю маленькую приписку на его обратной стороне: «Перед тем как добавлять яйца, убавь температуру».

Прекрасно, просто прекрасно.

На сей раз понижаю температуру, и – о чудо! – после того как я добавляю желтки и уставшей рукой взбиваю получившуюся массу, она становится равномерной, отвратительных комков нет.

– Вот черт! – бормочу я, вздыхая с облегчением, и пробую соус. Сметанообразный, идеальный. Добавляю щепотку соли – просто на всякий случай.

Быстро ставлю на стол тарелки, предварительно подложив под них салфетки, раскладываю столовые приборы, даже водружаю в центр стола цветок.

Веточка вишневого дерева.

Утром я сбегал за этой веточкой в парк, так что часть цветов уже успела завянуть.

Пока стейк подогревается, наливаю соус в маленькие горшочки, вместо того чтобы полить само мясо: ведь у Марли особые отношения с приправами. У меня уходит довольно много времени, чтобы наполнить второй горшочек, так как соус льется медленно. Нетерпеливо хлопаю по дну кастрюльки, и, разумеется, соус тут же выплескивается весь, переливается через края горшочка и неумолимой лавиной заливает стол.

Подавляю острое желание запустить кастрюлей в стену.

Вздохнув, хватаю полотенце и вытираю стол, выкладываю мясо на тарелки, потом галопом несусь вниз, переодеваюсь в чистую рубашку, и тут в дверь звонят.

Марли.

Приглаживаю волосы, поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки зараз, спешу в прихожую и открываю дверь.

Марли одета в лимонно-желтый короткий дождевик, сияющий ярким пятном на фоне серого неба и проливного дождя.

– Привет, – говорю я, расслабленно прислоняясь к дверному косяку.

– Привет, – отвечает Марли, щурясь, разглядывает меня сквозь дождевые струи. Кивает на низвергающиеся с неба потоки воды. – Может, я… войду?

– Ох, и правда. Конечно.

Я пошире распахиваю дверь. Марли входит в прихожую и снимает с головы капюшон; из-за влажности ее волосы завиваются сильнее обычного. Ловлю себя на том, что не могу отвести глаз от ее собранных в хвост волос, рассматриваю завитки.

Мне хочется заправить вьющуюся прядь ей за ухо, но вместо этого я беру у нее дождевик и вешаю на ручку двери, ведущей в подвал, чтобы одежда подсохла. Марли оглядывается по сторонам, смотрит на висящие в прихожей фотографии. Останавливается передо мной, заглядывает в подвал.

– А что там, внизу? – спрашивает она.

– Пара трупов, – шучу я. У Марли округляются глаза, она толкает меня в плечо, потом едва заметно улыбается. – Там моя комната.

Девушка выглядит заинтригованной.

– В подвале?

– Ага. Переехал туда, когда перешел во второй класс старшей школы, после того как мама закончила там ремонт. – Киваю на лестницу в подвал. – Сэм и Ким часто украдкой пробирались ко мне в гости через вторую дверь, ведущую на задний двор.

Марли улыбается: теперь становится очевидно, что я ее развеселил.

– Ах ты, плохой мальчик, – поддразнивает она меня.

Возвожу глаза к потолку.

– Готова к ужину?

– А к нему нужно готовиться? – с тревогой в голосе спрашивает Марли. Она определенно сомневается в моих кулинарных способностях, и ее можно понять.

Мы идем в кухню, и Марли улыбается при виде веточки вишневого дерева на столе, так что, по крайней мере, мой безумный утренний забег до парка и обратно был не зря.

Я уже хочу сесть, как вдруг вспоминаю, что забыл поставить на стол воду. Открываю стеклянную дверцу шкафчика, и тут слышу, что снаружи хлопает дверь машины.

– Ух ты, моя мама рано вернулась домой. – Вытягивая шею, выглядываю в окно и вижу, как мама достает свои вещи с заднего сиденья. Дождь утих, превратился в едва заметную изморось. Когда вчера вечером я просил у мамы рецепт, у нее в глазах загорелся озорной огонек. Ну конечно, она не могла остаться в стороне. Лидия Лафферти – воплощенное любопытство. – Она будет очень рада с тобой познакомиться.

Выхожу из кухни, иду в прихожую и открываю дверь.

– Привет, мама. Это… – Поворачиваюсь, но коридор у меня за спиной пуст. Марли нет. Радость на лице мамы сменяется озадаченностью, я тоже непонимающе хмурюсь.

– Секунду, – говорю я и возвращаюсь в кухню, но стул, на котором только что сидела Марли, теперь пуст. Где же?…

Умолкаю на полуслове, заметив приоткрытую дверь в подвал. Желтый дождевик исчез.

– Марли? – зову, открывая дверь. Сбегаю вниз по ступенькам. Подвал встречает меня тишиной, застекленные створчатые двери, ведущие на задний двор, широко открыты. Выглядываю на улицу, высматриваю ярко-желтый дождевик.

– Марли!

Тишина.

Хватаю толстовку, висящую на спинке стула, надеваю и кричу:

– Эй, мама! Я скоро вернусь!

Выбегаю на улицу, огибаю дом, оглядываясь по сторонам.

Куда же она могла… к пруду.

Прихрамывая, бегу по нашему кварталу, по парковой дорожке; к тому времени как впереди начинает маячить поблескивающая гладь пруда, я уже задыхаюсь. Воздух после дождя теплый, небо раскрашено розовыми, оранжевыми и фиолетовыми разводами.

Наконец я замечаю желтый дождевик, резко останавливаюсь и подавляю желание протереть глаза: на коленях у Марли сидит утка.

В смысле… настоящая, живая чертова утка. Сидит. У Марли на коленях.

Подхожу, через голову стягиваю с себя толстовку, стелю на влажную после дождя землю и сажусь рядом с девушкой.

– Итак, – говорю со вздохом. – Наверное, сегодня я впервые в жизни вижу, как человек держит на коленях утку.

– Извини. – Марли не смотрит на меня. Она не сводит глаз с утки, нежно поглаживает птицу по белым перышкам и хмурится.

– Что случилось? Ты даже не попробовала еду. То есть я не профессиональный шеф-повар, но, уверен, моя стряпня не так уж плоха.

Птица поворачивает голову и взирает на меня похожими на черные бусины глазами. Я поспешно отодвигаюсь, чтобы ненароком не нарваться на драку.

Марли пожимает плечами и глядит на воду, в ее глазах я вижу проблеск уже знакомой мне боли.

– Это часть грустной истории?

Она тяжело вздыхает, при этом ее плечи приподнимаются, а потом опускаются.

– Просто… Я занервничала, – говорит она, отбрасывая со лба волнистую прядь волос. – Твоя мама пришла домой. Новые люди заставляют меня нервничать, я не знаю, что говорить. У меня как будто голос пропадает.

Усмехаюсь и, придвинувшись чуть ближе, толкаю ее локтем в бок. Птица мрачно смотрит на меня.

– Ты довольно говорлива.

– Только с тобой, – замечает Марли и косится на меня. – Когда я общаюсь с тобой, это…

Она обрывает фразу, словно подыскивая нужные слова.

– Не знаю. Это… мы. Ну, ты понимаешь.

Мы. Сердце громко колотится у меня в груди. Я сглатываю и смотрю, как Марли почесывает утку под крыльями: перья птицы на несколько секунд поднимаются, а потом опускаются. Птица трется клювом о руку девушки – никогда бы не подумал, что утки способны на такую нежность.

Скрещиваю ноги, положив одну поверх другой, и откидываюсь назад, пытаюсь не обращать внимания на то, как взбудоражили меня слова Марли.

– Ну, с ужином ты меня прокатила очень некрасиво, – ворчу, стараясь быть серьезным. – Я целый час убил на приготовление этого соуса, а ты его даже не попробовала.

Бросаю на нее быстрый взгляд: глаза Марли широко открыты, на щеках проступил румянец.

– Поэтому, – продолжаю я, хотя в ушах у меня до сих пор звенит слово «мы». – Я заслуживаю вторую попытку.

– Вторую попытку?

Они с уткой смотрят на меня.

– Родителям вход воспрещен, – поспешно добавляю я, глядя утке в глаза. – И уткам тоже. Только ты и я.

В ответ утка крякает и распушает перья, так что мы с Марли смеемся.

– Только ты и я, – задумчиво повторяет девушка, будто колеблясь, но потом улыбается. – Хорошо.

Мы сидим на берегу пруда еще около получаса, любуемся закатом, а наши ноги почти соприкасаются. Потом я бегу домой, пытаясь понять, что чувствую.

Совершенно не так я надеялся провести сегодняшний вечер.

Я-то думал, Марли будет подтрунивать надо мной из-за разлитого соуса или из-за моих посредственных навыков складывания салфеток, или, может быть, расскажет мне хотя бы часть своей грустной истории.

А теперь у меня возникло еще больше вопросов.

Дело в том… я доподлинно знаю, что она имела в виду под словом «мы». Мы нашли друг друга. И, хотя меня не покидает чувство, что нельзя этого признавать, я с восторгом жду возможности всё-таки поужинать с Марли. Я упиваюсь этим новым словом «мы».

Пытаюсь упорядочить лихорадочно скачущие мысли, замедляю бег, вхожу в дом и направляюсь на кухню. Несъеденные стейки всё еще лежат в тарелках, мама стоит, непринужденно прислонившись к столу, как будто и не вернулась домой на три часа раньше обычного, чтобы поглядеть на Марли.

– Всё в порядке? – спрашивает она.

– Ага. – Наливаю себе стакан воды и торопливо делаю глоток. – Всё прекрасно. – Чувствую на себе мамин взгляд: она явно ждет продолжения. – Возможно, – начинаю я, и мама подается вперед, готовясь впитывать новую информацию. – Возможно, ты могла бы пообещать, что в следующий раз задержишься на работе подольше? Вместо того чтобы ломать мои планы.

Мама виновато улыбается и согласно кивает.

– Ты голодна? – Я указываю на несъеденное угощение.

Мама смеется и берет мясо, чтобы подогреть.

– Умираю с голоду. Я пожираю эти стейки глазами, с тех пор как ты ушел.

Едва мы начинаем есть, как раздается стук в заднюю дверь. Мы поднимаем глаза от тарелок, скрипят петли, и в кухню, широко улыбаясь, входит Сэм, неся упаковку из шести бутылок пива.

Черт.

Сэм знает, что по пятницам моя мама часто допоздна засиживается на работе, но после аварии он еще ни разу не заваливался ко мне потусить.

– Привет, – говорит он, поднимая повыше упаковку с пивом. – Подумал, мы могли бы посидеть, поговорить.

Я отчаянно жестикулирую, призывая его спрятать пиво, но уже слишком поздно. Сэм замечает мою маму, его глаза округляются, он поспешно пытается прикрыть упаковку полой куртки, но от Лидии Лафферти так просто не скроешься.

Мама встает, выхватывает у Сэма пиво и прижимает к груди.

– Как удачно, Сэм! Откуда ты узнал, что я люблю индийский пейл-эль?

– Ой, да бросьте, миссис Лафферти, – говорит Сэм, ухмыляясь, и обнимает мою маму за плечи. Этот парень может очаровать кого угодно. – У меня такое чувство, что за последние три месяца я постарел на три года. А что насчет тебя, Кайл? Чувствуешь себя на двадцать один год?

– Скорее, даже на двадцать два, – отвечаю я, улыбаясь от уха до уха.

Мама переводит взгляд с Сэма на меня и обратно.

– Неплохая попытка, ребята, – признает она, делая вид, что наши ужимки ни капли не смешны, однако я вижу улыбку, притаившуюся в уголках ее рта и глаз.

Сэм вздыхает, плюхается на один из кухонных стульев и кивает на остатки ужина.

– Выглядит аппетитно, – заявляет он, наклоняется и принюхивается к стейку. – Что за повод, миссис Лафферти?

– Никакого особого повода нет, – отвечает мама и неуверенно смотрит на меня.

– Что? Что это за взгляд? – спрашивает Сэм, озадаченно глядя на меня.

У меня екает сердце.

Я знаю, он меня не поймет, но всё равно обо всём рассказываю.

Глава 15

На следующее утро я поудобнее поправляю на плече рюкзак, потому что всё-таки решил принять предложение Сэма и прийти на субботнюю тренировку в парк. Несколько дней назад я сказал ему, что приду, но после вчерашнего вечера…

Сэм стоит в компании нескольких ребят, и при виде меня у него на скулах начинают ходить желваки. Пока я подхожу ближе, он поворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит от меня.

По правде говоря, в эту секунду мне хочется плюнуть и уйти.

Замечаю Дейва и Пола, двух парней из нашей команды – по окончании школы они остались в городе и начали работать. Колеблюсь, в животе как будто затягивается узел. Ни на одно их сообщение я не ответил. Хватит мне и одного человека на этом поле, который на меня сердится.

Впрочем, моя тревога тут же развеивается: Пол смотрит прямо на меня и расплывается в широкой улыбке.

– Да не может быть!

Дейв стоит ко мне спиной, его волосы собраны в пучок на затылке; увидев, что его приятель куда-то смотрит, он круто оборачивается и видит меня.

– Лафферти! Рад тебя видеть, чувак.

– Я тоже рад, – говорю я.

Пол хлопает меня по плечу.

Ну, хоть кто-то на меня не злится. В нескольких футах от нас Сэм притворяется, что делает разминку, и я прямо-таки чувствую, как от него исходят волны пассивной агрессии.

Он узнал, что я провожу время с Марли, но мне непонятно, почему это так его взбесило. Возможно, всё потому, что он просто ушел, не дав мне возможности объяснить.

Это Кимберли обычно играла в молчанку и дулась, за Сэмом я прежде такого не замечал.

– Хорошо выглядишь, – замечает Пол.

Дейв согласно кивает.

– Было нелегко, но я потихоньку возвращаюсь в строй, – говорю я. Это одновременно и преуменьшение, и преувеличение. За последние несколько месяцев я впервые встречаюсь с таким количеством людей.

– Это замечательно, старик. Рад, что ты пришел, – улыбается Дейв, протягивая мне футбольный мяч, который до сего момента держал в руках.

Я смотрю на мяч, перекатываю его в руках и чувствую себя так, будто вернулся домой. Мы разбиваемся на команды; остальные игроки – ребята на год младше нас, из запасного состава, которые после нашего ухода получили возможность попасть в основной состав.

Пока мы обсуждаем стратегию перед первым периодом, Сэм стоит в стороне, демонстративно не соглашаясь со всем, что я говорю.

Отлично. Вот и началось.

Когда мы выстраиваемся на лужайке, Сэм, проходя мимо, толкает меня плечом – слишком сильно, это нельзя назвать простой случайностью.

– Для тебя это все равно, что переключить телеканал, да?

– Ты это о чем? – спрашиваю я, когда он встает на линию спиной ко мне.

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Я оставляю эти слова Сэма без ответа, объявляю начало игры и слежу, как он бежит по полю, преследуемый защитником. Принимаю решение сделать короткий пас Полу, чтобы выиграть пару ярдов. Пол ловит мяч, но его почти сразу перехватывает нападающий, и игра окончена.

Сэм подбегает ко мне, его грудь раздувается, как кузнечные мехи.

– Ничего? – спрашивает он, выжидательно приподнимая брови. – Тебе нечего сказать? Может, нам спросить мнение Марли?

Ну, конечно. Давай, раззвони об этом всему городу. Черт возьми.

– Брось, Сэм, – бормочу я.

Пол передает мне мяч и хлопает меня по спине.

– Совет профессионала? Ты же у нас умеешь бросать людей, а?

Он, что, в самом деле только что это сказал?

Нахмурившись, объявляю начало следующего игрового момента. Мяч пасуют мне, и предполагается, что Сэм сейчас побежит, заложив крюк, чтобы заработать тачдаун. Вместо этого он поворачивается ко мне спиной и прогулочным шагом идет по полю.

Какого черта?

Во мне вскипает гнев. Я с такой силой швыряю в него мяч, что травмированное плечо отдается болью. Мяч впечатывается Сэму в затылок, так что моего лучшего друга бросает вперед. Он круто оборачивается, стремительно бежит, не давая мне времени собраться, и врезается в меня, сбивая с ног. Я падаю – я падал так тысячи раз во время футбольных тренировок.

Но на миг мне становится очень горько. Я еще никогда не видел Сэма таким.

– Сколько раз Ким с тобой порывала? Ты хоть помнишь? – спрашивает он, вставая.

Я вскакиваю. Не дам себя запугать!

– Зато ты, похоже, помнишь. И сколько же?

Сэм обеими руками хватает меня за ворот, сжимает кулаки, и теперь в его глазах сверкает неприкрытая ненависть.

– Семь! Семь раз, считая с девятого класса…

Внезапно всё разочарование, которое я подавлял на протяжении последних нескольких месяцев, прорывается наружу. Я злюсь на Сэма. Злюсь из-за всей этой ситуации. Да кем он себя возомнил, черт побери? Как он смеет указывать, как мне надлежит себя чувствовать?

– И она собиралась сделать это снова, Сэм! Вот только она умерла! – Пальцы Сэма, стискивающие мой ворот, разжимаются, и я отталкиваю его. – Что я должен делать? Вечно чахнуть? Перестать дышать?

– Я бы страдал вечно, – говорит Сэм. Вся его злость внезапно исчезает, плечи поникают, словно ему на спину взвалили тяжкий груз. Потом… он признается. – Я тоже ее любил. Любил по-настоящему. И я бы никогда ее не отпустил.

Мы смотрим друг на друга, его слова оглушают меня, лишают дара речи. Но Сэм еще не закончил.

– Ты ее не заслуживаешь, Кайл, – тихо говорит он. – И никогда не заслуживал.

Он поворачивается и быстро уходит с поля, его широкоплечая фигура становится всё меньше, пока совсем не исчезает вдали. Я провожаю его взглядом, чувствуя, что голова идет кругом.

Сэм любил Кимберли?

Теперь я понимаю, все кусочки мозаики встают на место. Сэм всегда принимал сторону Ким и защищал ее, всегда ей уступал. После ее гибели он был раздавлен горем.

Как же я этого раньше не замечал? Как не увидел за все эти годы, что мой лучший друг влюблен в мою девушку?

Другие парни делают вид, что наша с Сэмом стычка их совершенно не интересует. Ни один не подходит ко мне, да я этого и не жду. Уже давно я близко не общался ни с кем из этих ребят. До сих пор я этого не понимал, но теперь осознал, что, уйдя из команды, всех их бросил.

Только Ким и Сэм остались рядом со мной.

Как же я не догадался, что Сэм любил Кимберли?

Потому что я был эгоистом.

Эти слова звенят у меня в голове с ужасающей ясностью. Горькая правда.

Я смотрел на мир, на друзей, на свою девушку сквозь собственные невидимые линзы. Ни разу я не попытался посмотреть на окружающих, поставив себя на их место.

Позже вечером мама заглядывает в мою комнату и застает меня за увлекательным занятием: я таращусь в потолок, смотрю в одну точку.

– Ты это носил, так что помоги сложить, – говорит мама, ставя на пол возле двери корзину с выстиранным бельем. С жалобным стоном я скатываюсь с кровати и вслед за мамой иду наверх, одной рукой прижимая к ушибленному боку упаковку замороженного горошка, а другой рукой балансирую корзиной.

Мы заходим в мамину комнату и начинаем складывать белье, причем мама то и дело на меня посматривает.

– Мне казалось, это будет легкая тренировка.

– Это из-за меня. Хотя Сэм…

Я не собирался ничего говорить маме, но не могу перестать думать о сегодняшнем столкновении с Сэмом. Поэтому, я обо всём рассказываю. Про ссору и про Марли.

– Сэм прав, – говорю я после минутного молчания, глядя на футболку с логотипом старшей школы Эмброуз. – Может быть, я вообще никогда не заслуживал Кимберли. Может, она была слишком хороша для меня.

– Что этот Сэм понимает? – говорит мама, сворачивает пару носков и пихает их мне в руки. – Ты можешь дружить с кем захочешь и… заводить другие отношения.

У меня в животе всё переворачивается, но прямо сейчас я не могу об этом думать. Не могу выбросить из головы слова Сэма.

– Он любил Кимберли, – говорю я наконец, ожидая, что мама удивленно вскинет глаза, ахнет. Мама просто кивает. Она знала. Выходит, всё это время лишь я один пребывал в неведении?

А Кимберли знала?

Еще один вопрос, который я никогда не смогу ей задать.

Смотрю, как мама складывает полотенце, ее лицо задумчиво.

– Итак… Что ты будешь делать? – спрашивает она.

– В смысле?

Мама возводит глаза к потолку, всем своим видом показывая, что мне стоило бы быть более сообразительным.

– Ты безнадежный романтик, сынок. Я наблюдала за тобой и Кимберли с тех пор, как вам было по восемь лет. Как только ты отдал ей свое сердце, никому другому не стоило и пытаться, хоть ты и доводил вас обоих до сумасшествия, – говорит она наконец. – Но из-за этого ты никогда не представлял себе свою жизнь без Кимберли. Она стала центром твоей жизни, и… в отношениях это большое давление на партнера. Слишком большое давление на человека, который еще сам толком не понял, какой видит свою жизнь.

– Мама, я…

– Просто послушай. Почему ты заказал для Кимберли этот браслет?

– Потому что я ее любил, – твердо говорю я. – Хотел показать ей, как сильно я ее люблю. – Мама молча смотрит на меня, выгнув бровь, словно ждет продолжения. Я длинно выдыхаю и отвожу глаза, медленно складываю пару штанов. – И… потому что я понимал, что между нами что-то не так. Я думал, браслет напомнит ей обо всём, что мы вместе пережили, покажет, что вместе мы можем всё исправить.

Мама кивает.

– Ты всегда пытался улаживать разногласия, вместо того чтобы задуматься об их причине. Трудно построить что-либо, если фундамент треснул. – Она берет из корзины очередную рубашку. – Это не значит, что вы двое друг друга не любили. Просто, возможно, вы двое не были на одной волне.

Не были на одной волне. Иногда, когда мы ссорились, у меня действительно складывалось впечатление, что мы говорим о разных вещах. Я вспоминаю тот злополучный вечер и наш с Кимберли разговор в машине. Слышали ли мы друг друга, или каждый говорил о своем?

Сколько раз мы говорили, не слыша друг друга, и даже этого не понимали?

– Ты всегда думал, что Ким будет частью твоей жизни, но тебе нужно жить самому. У нее больше нет права голоса. У тебя впереди много дней, и все они могут стать такими, как сегодняшний: будешь сидеть и складывать белье на пару со своей любящей, преданной матерью… – Она складывает рубашку, а я замираю, держа в каждой руке по непарному носку. – Или ты можешь попытаться жить своей жизнью без Кимберли, позволить себе жить по-настоящему. – Мама смотрит на меня. – И посмотреть, куда тебя занесет ветер.

Я улыбаюсь, какое-то время молчу, складываю пару джинсов. Ким сказала то же самое, почти слово в слово. Кимберли хотела посмотреть, какой станет наша жизнь, если мы разойдемся.

Она всё понимала. И моя мама это понимала.

Только я один долгое время был упрямым болваном.

На этот раз в голове у меня проясняется. На этот раз… возможно, я понимаю.

И с этим пониманием приходит осознание, что Сэм был одновременно прав и неправ.

Мы должны помнить Кимберли, и… Что ж, я не смог бы забыть ее, даже если бы захотел. Она впечаталась в каждую клеточку моего тела, благодаря ей я стал тем, кем стал.

Но больше мы с Сэмом не можем топтаться на одном месте без нее, не можем остановиться и перестать жить.

Теперь каждый из нас должен жить самостоятельно.

– Мы с Марли говорили о том, чем я мог бы заняться в будущем, раз уж футбол теперь не для меня, – медленно говорю я. У мамы мгновенно загораются глаза. – Как думаешь, из меня получится хороший спортивный обозреватель? Я тут подумал, что мог бы подучиться, пройти стажировку или еще что-то в этом духе.

– Думаю, из тебя получился бы прекрасный спортивный обозреватель. – Мама улыбается. Я не видел ее такой счастливой, с тех пор… с тех пор как случилась авария. – И, думаю, тот, кто помог тебе двигаться дальше – очень хороший человек. Большая удача, что рядом с тобой появился такой человек.

Она берет стопку полотенец, встает и говорит, обернувшись через плечо:

– Полагаю, мне придется найти себе другую компанию для стирки.

На следующее утро я складываю вещи Кимберли в коробку и несу ее наверх. Мама идет за мной по пятам, осторожно придерживает меня за руку, когда я выхожу в коридор.

– Ты уверен, солнышко? – спрашивает она, вглядываясь в мое лицо.

Я киваю, уверенно встречаю ее вопросительный взгляд.

– Уверен.

Мама крепко меня обнимает, и я обнимаю ее в ответ. Мне это нужно, чтобы начать двигаться вперед, что бы я ни собрался делать: продолжить обучение, выяснить отношения с Сэмом или… еще что-то.

Мне не хочется хранить воспоминания о том вечере, мне нужно избавиться от чувства вины. Нужно принять тот факт, что Кимберли здесь нет, и вещи в коробке мне ее не заменят.

Осторожно касаюсь ладонью крышки коробки, прощаясь, потом передаю коробку маме – она вернет вещи родителям Кимберли. Как только мама отворачивается, я чувствую, что браслет с подвесками оттягивает мне карман. Последнее напоминание о том злосчастном вечере.

Не думал, что смогу с ним расстаться.

– Подожди, – говорю я и достаю браслет. Металлические подвески звякают друг о друга. Отдавать украшение больно, но я аккуратно кладу его в коробку, и у меня с души словно падает тяжелый камень. Впервые за четыре месяца я могу вздохнуть полной грудью.

Глава 16

Несколько дней спустя я лежу на траве и смотрю, как солнечные лучи просачиваются сквозь кроны деревьев, а перед глазами у меня танцуют сияющие блики. В полдень мы с Марли встречаемся, чтобы покормить уток, как делаем обычно, теплая погода конца сентября ведет нас к вишневому дереву, его лепестки теперь поблекли и стали серовато-белыми.

– О чем ты думаешь? – спрашивает сидящая рядом со мной Марли.

– Просто… – Я глубоко вздыхаю. – Сэм…

Разговор с мамой помог мне многое понять, но от этого наши с Сэмом отношения не улучшились. Я до сих пор не придумал, как мне поговорить с ним обо всём.

Поворачиваюсь и смотрю на Марли: солнечный свет окрашивает ее лицо в золотой оттенок, делая карие глаза еще ярче, а зеленые крапинки в радужках еще заметнее. Она тянется к моему лицу, и мне становится любопытно, каково это: ощутить ее прикосновение.

Однако вместо того чтобы дотронуться до меня, Марли срывает растущий в траве между нами одуванчик и нюхает его. Меня охватывает чувство вины, но быстро проходит, словно ему лень напрягаться, и оно предпочитает отступить. Возможно, я тоже не хочу бороться. Но лицо Сэма, искаженное горечью и обидой, не выходит у меня из головы.

– На этой неделе мы поругались. Я… С тех пор как умерла Кимберли, я был Сэму плохим другом. Не был с ним честен… – Перевожу дух и длинно выдыхаю. – Я даже себя обманывал.

– Тяжело осознавать, что портишь другим жизнь, да? – говорит Марли. Ее лицо становится печальным.

Я приподнимаюсь на локте. Для Марли нелегко откровенничать. Она замечает мою реакцию и слабо улыбается.

– Извини. Не хотела это говорить. Забавно. Я всегда была довольно тихой и очень застенчивой. До такой степени, что иногда Лора даже говорила вместо меня. – Она отводит глаза и смотрит в сторону кладбища. – Лора всегда знала, что я хочу сказать. Возможно, потому что мы были близнецами.

Раньше Марли всегда избегала разговоров о сестре. Никаких грустных историй. Сегодня она сказала очень много, и, очевидно, это причиняет ей боль.

– Мы были одинаковыми, похожими почти во всём, – продолжает Марли. Ее глаза словно затуманивает темное облако. По ее насупленным бровям и напряженным плечам я вижу, что это признание ее убивает. Передо мной как будто сидит совершенно другой человек. – Когда я ее потеряла, я не могла разговаривать. Но сейчас, с тобой… – Она осекается и снова смотрит на меня, ее взгляд слегка проясняется. – Я чувствую, что снова хочу говорить.

– Говори обо всём, что хочешь, – предлагаю я. – Я всё выслушаю.

Марли впускает меня в свой мир, в этом есть что-то волшебное, и я не хочу разрушить очарование момента, поэтому подавляю желание взять ее за руку.

Марли вертит в пальцах одуванчик.

– Жизнь без Лоры… – тихо произносит она. – Чем больше проходит времени с ее смерти, тем мне тяжелее. Меня не покидает чувство неправильности происходящего.

Я жду, но Марли больше ничего не говорит.

– Понимаю, – говорю я, садясь. И я действительно понимаю. После аварии меня постоянно преследует ощущение, что всё вокруг – одна большая ошибка. Кроме моей встречи с Марли. – Но, возможно, мы оба можем найти что-то, что уменьшит это чувство. Вместе.

– Как? – спрашивает Марли.

Слова вертятся у меня на кончике языка, но я не знаю, как начать. Потом думаю о нашей первой встрече на кладбище, и мне на ум приходит идея.

– Истории. Ты сказала, мы оба могли бы быть рассказчиками, так?

Марли с задумчивым видом кивает.

– Так вот, хочу послушать одну из твоих историй, – говорю я. Марли выпрямляет спину и скрещивает руки на груди. – В тот первый день я услышал только: «Давным-давно».

– Ни за что, – говорит Марли. Ее плечи напряжены. – Я понятия не имею, хороши мои истории или плохи. В смысле, что если они тебе не понравятся?

– Они мне очень понравятся, ни секунды в этом не сомневаюсь, – заверяю я ее.

– В таких вопросах нельзя утверждать наверняка, – смеется Марли.

– Ну пожалуйста! – прошу я.

По лицу девушки видно, что она колеблется. Молчание всё длится, но наконец Марли его нарушает, испустив длинный страдальческий вздох.

– Ладно… но только если ты дашь мне почитать что-то из написанного тобой.

Я так рад ее согласию, что сначала киваю и только потом осознаю, на что подписался.

Черт, она просто великолепна.

Марли протягивает мне руку с оттопыренным мизинцем. Я цепляюсь за ее палец своим мизинцем и пожимаю, скрепляя обещание. Наши руки замирают, пальцы скользят к запястьям, пока ее рука не оказывается в моей.

Такое чувство, будто я снова проснулся. Каждой клеточкой своего тела я ощущаю себя как никогда живым, хочу сократить расстояние между нами, малейшее движение кажется землетрясением.

– Марли… – начинаю было я, но она быстро отодвигается. Взгляд ее прикован к моим губам.

– Ты это чувствуешь? – шепчет она.

Чувствую, и еще как. Воздух вокруг нас гудит, между нами пробегают искры.

Я тянусь, чтобы снова взять ее за руку, но едва мои пальцы касаются ее пальцев, Марли отодвигается, быстро встает, отряхивает одежду, засовывает руки в карманы куртки.

– Мне пора.

– Марли. – Я собираюсь с духом. – Тебе необязательно уходить.

Она делает несколько шагов, ее желтые кеды выделяются на фоне зеленой травы.

– На горизонте замаячила грустная история, – бормочет она едва слышно. Дойдя до дорожки, поворачивается ко мне и говорит: – Просто друзья, Кайл. Таков был уговор.

Киваю, наблюдая, как девушка уходит, скрывается за деревьями. Опускаю глаза и вижу в траве рядом со мной один желтый одуванчик.

Срываю его, гадая, что было бы, если бы я сейчас поцеловал Марли. Мне показалось, она смотрела на мои губы. Может, Сэм был прав еще кое в чем.

Действительно ли я хочу оставаться для Марли просто другом?

* * *

В четверг утром я иду на кладбище. Мне еще многое предстоит осмыслить, но, по-моему, я наконец подобрал правильные слова для Кимберли.

Резко останавливаюсь при виде коленопреклоненной фигуры перед могилой Ким: длинная рука кладет на надгробие большой букет.

Сэм.

Ну конечно.

– Тюльпаны, – говорю я, подходя ближе. – Они были от тебя.

– Ее любимые цветы, – говорит Сэм, не сводя глаз с надгробия.

КИМБЕРЛИ НИКОЛЬ БРУКС.

Опускаюсь на одно колено, не обращая внимания на боль в ноге, и провожу ладонью по шероховатому камню.

– Это несправедливо, – говорит Сэм, глядя на меня. – Ты живешь дальше, а она не может. Наверное, ужасно так говорить, но…

– Я понимаю, Сэм. Поверь, теперь я действительно чувствую себя негодяем. Я могу есть мороженое, смотреть кино, сидя на диване. Даже могу смеяться. Всё это кажется неправильным, ведь я делаю это без Ким, но если мы будем жить прошлым, то до конца нашей жизни застрянем здесь. – Указываю на надгробие над могилой Кимберли.

Сэм не отвечает, но и не перебивает меня.

– Я наконец осознал, о чем говорила Кимберли. Сначала я этого не понимал, ведь я и раньше-то ее не слушал, но сейчас наконец понимаю, чего она от меня хотела. Чего она хотела для меня. Лучшее, что я могу сделать, чтобы почтить ее память – это жить без нее, Сэм, как она и хотела. Мне нужно двигаться дальше. – Я умолкаю, несколько долгих мгновений смотрю на лучшего друга и понимаю: ему это нужно не меньше, чем мне. – И ты тоже должен жить дальше.

Сэм встает, я следую его примеру, немного замешкавшись из-за ноги. Когда наши лица оказываются на одном уровне, он долго смотрит мне в глаза, потом виновато отводит взгляд.

– Мне жаль, что ты узнал правду вот так.

– Ага. – Я киваю, вспоминая, что он сказал мне в парке. – Теперь многое обрело смысл. Ты всегда защищал Кимберли, принимал ее сторону.

– Я вставал и на твою сторону, – замечает Сэм. – Я никогда не пытался за ней ухаживать, никогда не говорил ей о своих чувствах.

– Мне ты тоже не рассказал. Надо было сказать.

– Разве от этого что-то изменилось бы?

Качаю головой, признавая его правоту.

– Наверное, нет.

Сэм улыбается, и я уверен: сейчас мы оба слышим голос Ким, и виной тому не черепно-мозговая травма. Не в этот раз.

– Однако, – продолжаю я, – мне кажется, это кое-что меняет сейчас. Теперь я вижу, что в прошлый раз ты во многом был прав. Мы должны быть честны с самими собой.

Мы смотрим друг на друга, каждый не уверен, что делать дальше. В итоге мы останавливаемся на коротком братском объятии, а потом Сэм слегка толкает меня локтем и сухо улыбается.

– Интересно, что твоя мама сделала с тем пивом?

Я киваю на дорожку и улыбаюсь в ответ.

– Хочешь проверить?

Мы уходим с кладбища – только мы двое. Хотя я говорил с Сэмом, меня не покидает уверенность в том, что Кимберли тоже была рядом. Я чувствую: она всё слышала. Наконец-то я всё сказал правильно. Пусть мы оба ее потеряли, но теперь мне кажется, что впервые за долгое время она стала мне ближе.

Глава 17

Я, шаркая, кружу по кухне, поправляю лежащие на салфетках столовые приборы; мятный чай со льдом уже готов, чайник стоит на подставке под горячее.

Эта попытка организовать совместный ужин проходит в миллион раз удачнее предыдущей, вероятно, потому, что я послал подальше рецепт стейка с соусом и попробовал нечто более… соответствующее стилю Марли.

Хот-доги и жареная картошка, только необычные – всё как любит Марли.

Аккуратно ставлю на рабочий стол неглубокую тарелку для Марли, расставляю на ней восемь малюсеньких горшочков для приправ, рядом размещаю миску с попкорном. Затем наполняю горшочки: желтая горчица, кусочки бекона, кетчуп, соус для барбекю, два разных вида маринованных огурчиков, тертый сыр и нарезанный колечками лук.

Сдвигаю горшочки вместе и добавляю большую веточку сельдерея. Как я и надеялся, блюдо похоже на причудливый цветок. Беру тарелку, несу и осторожно ставлю на стол. Хочу, чтобы сегодня вечером Марли чувствовала себя как дома. Хочу, чтобы она видела, что я вижу ее, как и она всегда видит меня настоящего.

Что эта история не будет грустной.

Ставлю на стол хот-доги и картошку фри, стараясь не задеть их пальцами, и тут раздается звонок в дверь.

Выхожу из кухни, пытаюсь успокоиться. Почему, скажите на милость, я так нервничаю? Ведь нам с Марли очень хорошо вместе.

Открываю дверь и вижу, что на нашем коврике с надписью «Добро пожаловать!» стоит Марли, одетая в свой желтый кардиган, ее волосы собраны в пучок.

– Привет, – мягко говорит она.

У нее в руках букет цветов, и я быстро оглядываю их, пытаясь понять, какое послание Марли в них вложила.

Рассматриваю соцветия, состоящие из маленьких белых лепестков, но, хоть убей, не могу выудить из памяти нужное название. Знаю только, что эти шарообразные цветы часто растут перед домами пожилых дам. Спрашиваю:

– Что они означают?

– Это гортензии, – отвечает Марли. Одной рукой она сжимает ремешок сумочки, а другой касается огромного белого шара. – Они означают… благодарность.

– Ну, я полон благодарности за эти цветы, – говорю я, а в душе морщусь.

Ничего поумнее придумать не мог?

К счастью, Марли смеется и входит в дом, снимает туфли.

– Голодна? – спрашиваю я.

Она кивает, поворачивается к кухне и принюхивается.

– Вкусно пахнет.

Эмоции на ее лице подозрительно напоминают облегчение.

– Надеюсь, оно и на вкус неплохо, – говорю я, пока мы идем по коридору, ведомые теплым запахом еды.

Когда мы входим в кухню, Марли оглядывает аккуратно накрытый стол, сложенные салфетки, свечи, которые я поставил на полку встроенного шкафа. Она касается края тарелки-цветка, и на ее губах наконец появляется улыбка.

– Потому что каждый заслуживает собственное пространство, – говорю я.

Марли краснеет.

Мы садимся за стол. Повисает неловкая пауза, между нами возникает напряжение. Теплое электричество. Интересно, Марли тоже это чувствует? Пытаюсь избавиться от этого ощущения, непринужденным тоном предлагаю приступать к еде.

Беру свой хот-дог и откусываю огромный кусок. Напряжение немного спадает, и вскоре Марли уже смеется, пробует все приправы и закуски понемногу.

Хотя больше всего ей, почему-то, нравятся даже не приправы, а…

– Только попкорн? – недоверчиво спрашиваю я, глядя, как Марли осторожно кладет белый шарик на свой хот-дог и откусывает кусочек. – Из всех этих приправ ты больше всего любишь попкорн?

Марли игриво пожимает плечами.

– Наверное, в глубине души я утка.

Не могу сдержать улыбку. Остаток ужина я шокирую ее, поглощая хот-дог, сдобренный немыслимыми комбинациями приправ; пожалуй, наиболее гениальное мое изобретение – это смесь тертого сыра, бекона и соуса для барбекю.

Когда угощение съедено, разговор начинает буксовать. Забрасываю в рот последний ломтик картошки фри. Марли откладывает на тарелку недоеденный кусочек хот-дога. Мы оба умолкаем, а нервная энергия, с которой мы оба боремся, заполняет комнату. Я знаю, Марли еще никогда и ни с кем не делилась своими историями, но и я еще никому и никогда не читал свои статьи.

Ну, в смысле, лично.

Хотя… не думаю, что дело в наших писательских талантах.

Кашляю и встаю, чтобы сложить тарелки в раковину. Краем глаза замечаю, как Марли комкает салфетку, складывает и снова разворачивает.

Поворачиваюсь, смотрю, как ее пальцы сминают материю. Спрашиваю:

– Нервничаешь?

Марли поднимает на меня глаза, ее взгляд ясно говорит: «Еще как, черт побери».

– Хорошо, потому что я нервничаю, – признаюсь я.

Кажется, она удивлена.

– Правда?

– Нервничаю жутко. – Рассматриваю ее лицо, мой взгляд скользит от веснушек на ее носу к полным губам. Я словно вижу ее впервые, и мое сердце начинает биться чаще. – В смысле, ты же здесь.

– Я заставляю тебя нервничать? – спрашивает она, снова опуская глаза. – Правда?

Колеблюсь, понимая, что балансирую на грани, с одной стороны которой прошлое, а с другой – будущее. Пора делать выбор.

– Ты… – начинаю я и делаю шаг к ней. Нужно просто это сказать. – Ты заставляешь меня хотеть большего, и из-за этого я нервничаю.

Марли смотрит на меня снизу вверх, в свете свечей ее глаза сияют, но она ничего не говорит. Может быть, мне следовало держать рот на замке и просто позволить ей наслаждаться ужином.

– Итак… м-м-м, – тяну я, меняя тему. – Как насчет десерта?

Достаю из холодильника мороженое и с облегчением вижу, что лицо Марли светлеет, особенно когда она замечает нарисованную на упаковке клубнику. У меня талант угадывать любимые сорта мороженого разных людей, а Марли определенно любит клубничное.

Мы накладываем себе по пиале мороженого, Марли смеется, когда я высыпаю на свою порцию почти галлон шоколада, запускаю ложку в ее порцию и увенчиваю свою каплей клубничного мороженого. Затем я веду Марли в подвал, где мы устраиваемся на противоположных концах моего побитого жизнью дивана.

– Готова? – спрашиваю я, беря с кособокого журнального столика стопку мятых листков.

Сам я не уверен, что готов, но Марли кивает, отставляет пиалу с недоеденным мороженым, нервными движениями достает из сумки желтую тетрадь, неуверенно глядит на нее, потом протягивает мне, пересекая некую невидимую черту, и выпускает тетрадь.

Открываю первую страницу. Аккуратный, ровный почерк Марли притягивает мой взгляд, я забываю, что в эту самую минуту она читает мои статьи; меня затягивает ее мир, полный заветных тайн, без которых не может обойтись ни одна сказка.

Одна история повествует о близнецах, которые кормили стаю крякающих уток на пруду. К ним прибегало всё больше и больше уток, и в конце концов близнецы улетели, пронеслись над прудом, над парком и над кладбищем.

Другая история посвящена маленькой девочке, которая выращивает розовые цветы, но цветы всё продолжают расти и в один прекрасный день превращаются в человека: цветок – отражение девочки.

Марли пишет такие замечательные истории, что мне хочется наклониться и вырвать у нее из рук листки со своими убогими статьями.

– Марли, – говорю я. Она вопросительно смотрит на меня поверх края листа широко открытыми глазами. Поднимаю ее тетрадь повыше. – Ты должна поделиться этими историями не только со мной, но и с другими людьми. Детишки пришли бы от них в восторг.

Марли подается вперед, слегка раскачивается из стороны в сторону на своем краю дивана, ее нервная энергия так и бурлит.

– Ты правда так думаешь?

Киваю и смотрю на страницу тетради: на полях нарисована девочка-цветок.

– Честное слово.

– Твои статьи тоже великолепны, – говорит она, взмахивая листком со статьей. – Вообще-то я не люблю спорт, но тебе удалось меня заинтересовать. Особенно мне понравилось, как ты даешь характеристику игрокам. Прочитав это, я чувствую, будто сто лет знаю Сэма, – добавляет она. Со статьи, лежащей вверху стопы, на меня глядит черно-белая фотография Сэма. – Ты не просто изложил статистику, ты создал настоящий портрет. Тебе непременно нужно учиться дальше.

Смеюсь с облегчением: ну, во всяком случае, Марли не заявила, что мои статьи – отстой. Она долго молчит, глядя на желтую тетрадь у меня в руках, в конце концов спрашивает:

– Думаешь, людям понравятся мои истории?

Наши взгляды встречаются.

– Они будут в восторге, – чистосердечно отвечаю я.

Марли смотрит мимо меня, на застекленные двери, за которыми видна луна.

– Не хочешь выйти во двор? – спрашивает она, дергая себя за воротник.

Я понимаю, что она сейчас чувствует. В комнате ощутимо витает электричество, она наполнена безымянным чувством, пробегающим между нами.

– Конечно, – отвечаю я, хватая толстое лоскутное одеяло.

Мы выходим во двор, укладываемся на одеяло и смотрим в звездное небо. Ладонь Марли легко касается моей руки, и ночь оживает.

Всё вокруг становится ярче. Всё гудит и потрескивает.

Марли поднимает руку и указывает на луну, идеальный круг, висящий на небе.

– Говорят, некоторые люди плохо спят, когда в небе полная луна.

Разглядываю сияющую поверхность лунного диска и совершенно точно знаю, что сегодня не смогу уснуть, вне зависимости от того, будет на небе полная луна или нет.

– Оборотни? – спрашиваю я.

Марли смеется и толкает меня локтем.

– Я написала историю о полной луне, – говорит она. Электричество распространяется по моему телу от той точки, где его коснулся локоть девушки, и всё мое тело гудит. Поворачиваю голову и вижу, что ее лицо озарено бледным лунным светом. – Новую историю.

– Расскажи.

– Это… любовная история, – неуверенно произносит она. – Моя первая история о любви.

– Тогда тем более расскажи.

Марли смотрит на меня, ее глаза – два темных озера, глубокие и уязвимые. Я приподнимаюсь на локте и жду.

– Хорошо, – говорит она в конце концов. – Давным-давно…

– Почему все истории начинаются с этих слов? – спрашиваю я. Не хочу нарушать очарование момента, но вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя одернуть.

Марли улыбается.

– Не все, только самые лучшие.

– Это первые твои слова, обращенные ко мне, помнишь? «Давным-давно».

Одно долгое мгновение мы смотрим друг на друга, и невидимая сила тянет нас друг к другу. Клянусь, я перестаю дышать. Марли кашляет и отводит глаза, притяжение ослабевает, но не исчезает.

– История, – напоминаю я, снова обращая лицо к луне. – Точно. Продолжай.

– Давным-давно жила-была одна девушка, – начинает Марли.

– Мне уже нравится эта сказка, – одобрительно замечаю я.

Марли слегка толкает меня в бок, на ее лице веселье мешается с недовольством. Как я и надеялся, мои слова ее подхлестывают.

– Каждую ночь девушка шла по дорожке через темный-темный лес, к подножию прекрасного водопада, и там смотрела на луну и загадывала желание. Она загадывала одно и то же желание каждую ночь.

Слова Марли сплетают волшебный узор, и я вижу эту девушку. Я и впрямь вижу, как она стоит у подножия водопада, обращает лицо к небу, смотрит на луну, ее губы шевелятся – она загадывает желание…

– Девушка пожелала найти любовь, – продолжает Марли, словно прочитав мои мысли. – Она была мечтательницей, но ей не с кем было разделить свои мечты.

Я чувствую одиночество девушки, и мне становится очень грустно.

– Однажды ночью на небе была полная луна. Она светила ярче, чем когда бы то ни было, – тихо говорит Марли. – Девушка опустила глаза и увидела на дорожке какой-то предмет. Это была жемчужина. Девушка ее подобрала и вдруг услышала мужской голос: «Простите, но, думаю, это мое».

– Это и впрямь оказалась его жемчужина? – спрашиваю я.

Марли кивает.

– Тогда девушка протянула жемчужину незнакомцу, а тот увидел в свете луны слезы на щеках девушки. – Марли рассказывает, а я жадно ловлю каждое слово. – Мужчина спросил ее: «Почему вы плачете?» Девушка тихо ответила: «На миг мне показалось, что жемчужина ждет меня». Однако мужчина забрал жемчужину и ушел по дорожке.

– Вот урод, – замечаю я.

– Подожди, – останавливает меня Марли, многозначительно улыбаясь.

– Лучше бы он не был таким уродом.

– На следующую ночь девушка снова загадывала желание и вдруг услышала позади себя какой-то шорох, – продолжает Марли, не обращая на меня внимания. – Это был тот самый мужчина, и на его ладони лежала жемчужина. «Я прошел много дорог, чтобы найти это утерянное сокровище, эту часть меня, но именно ты нашла ее и вернула мне. Теперь я хочу подарить ее тебе», – сказал он, вкладывая в руку девушки жемчужину. И весь следующий месяц девушка каждую ночь встречала этого мужчину возле водопада.

– Всё-таки не урод, – с облегчением вздыхаю я.

Марли улыбается и цыкает на меня.

– Они говорили обо всём на свете, делились друг с другом своими секретами и мечтами. Желание девушки исполнилось, она нашла любовь. – Я поворачиваю голову и смотрю на Марли, в груди будто что-то дрожит. – Но на тридцатую ночь, в ночь следующего полнолуния, тот человек не пришел. Вместо него на дорожке… лежала жемчужина.

У меня екает сердце. Грусть в словах Марли мне очень знакома.

– Следующие двадцать девять ночей мужчина не приходил. Девушка больше не загадывала желание, она просто приходила к водопаду и ждала. И вот, на тридцатую ночь…

– В ночь следующего полнолуния, – шепчу я.

– Появилась еще одна жемчужина, – шепчет Марли. Наши взгляды встречаются, между нами возникает притяжение. После долгой паузы она продолжает: – Девушка плакала и плакала. Потом посмотрела на луну и загадала еще одно желание, на сей раз другое.

Затаив дыхание, я смотрю на губы Марли.

– «Верни его мне».

У меня по спине бегут мурашки, когда Марли говорит:

– Луна засияла еще ярче, ее лучи отразились от струй водопада, и капли воды стали похожи на миллион падающих жемчужин. Девушка снова поглядела на луну и вдруг… вспомнила, что сказал ей загадочный незнакомец.

Марли благоговейно взирает на полную луну, словно сама загадывает желание.

– Что он сказал? – быстро спрашиваю я не в силах больше ждать. Знаю, слушатель из меня никакой, но мне нужно знать, какое желание загадывает Марли.

– Он сказал: «Я прошел много дорог, чтобы найти это утерянное сокровище, эту часть меня…»

«Часть меня» – вот черт. Кажется, я начинаю терять связь с реальностью.

– Каждое полнолуние до конца своей жизни девушка получала очередную жемчужину… – продолжает Марли.

– Лунный человек! – потрясенно восклицаю я, садясь. – Это был Лунный человек!

Марли улыбается.

– Девушка знала, что ее любимый наблюдает за ней, светит ей в ночи, освещает ее путь в темном лесу. И каждый раз, глядя в воду, она видела там его улыбающееся лицо, темнеющее на лунном диске.

Голос Марли понижается до едва слышного шепота.

– И девушка знала, что ее любят.

Наши взгляды встречаются, и я понимаю, что нас связывает вовсе не дружба. Все оправдания, которые я до сих пор выдумывал, теряют смысл. Я не думаю о том, хорошо это или плохо. Я люблю Марли. Люблю, как Лунный человек любил ту девушку.

Марли краснеет, садится, застенчиво глядит на меня, очевидно, неверно истолковав мое молчание.

– Глупая история, да?

Я качаю головой и беру Марли за руку.

– История вовсе не глупая, – говорю я так искренне, как не говорил, наверное, никогда в жизни. – Она прекрасна.

Жду, что Марли отстранится, но она этого не делает. Наши пальцы переплетаются, и мы стоим так под звездным небом. Потом я провожаю ее до двери, прислоняюсь к дверному косяку, а Марли смотрит на меня, стоя на коврике с надписью «Добро пожаловать!»

– Они замечательные, – говорю я совершенно искренне. – Твои истории чудесны, Марли. Они словно… – Я умолкаю и улыбаюсь ей. – Словно волшебство. Ты будто перенесла меня в другой мир.

Я снова чувствую, что между нами пробегает искра. В мягком свете горящей над крыльцом лампочки взгляд Марли кажется теплым, более открытым. Она отступает на шаг, но связывающее нас магнетическое притяжение усиливается, не пропадает, напротив, заполняет пространство между нами.

– Надеюсь, ты всегда будешь считать мои истории волшебными, – говорит она.

На ее лицо набегает легкая тень. Хотелось бы мне знать почему.

– Так и будет, – обещаю я, глядя, как Марли спускается с крыльца, идет по газону, оборачивается и улыбается мне, затем скрывается за углом.

После ее ухода я еще долго стою на крыльце, всё еще чувствую возникшее между нами притяжение, хотя Марли уже скрылась из виду. Поеживаюсь: от холодного ночного воздуха у меня мурашки бегут по коже, но двигаться не хочется. Не хочу потерять это ощущение.

Вскоре на подъездную дорожку падает свет фар. Мамина машина останавливается, потом противно скрипит дверь. Мама выходит из автомобиля, окидывает меня беглым взглядом, нагибается и забирает с сиденья сумку.

– Выглядишь счастливым, – замечает она, подходя к крыльцу.

Она права: я счастлив.

Глава 18

На следующее утро я просыпаюсь и чувствую себя чертовски здорово.

Так здорово, что хватаю с прикроватной тумбочки айпад, открываю «Гугл» и за завтраком ищу место для стажировки. Сначала мне не попадается ничего многообещающего, в основном неоплачиваемая работа, которая меня совершенно не прельщает. Наконец я нахожу одно почти идеальное предложение: работа в спортивной колонке журнала, но дорога в один конец займет около двух часов.

На лестнице раздаются шаги мамы, так что я забрасываю еще один кусок хлеба в тостер и наливаю для нее чашку кофе со сливками. Еще через секунду мама входит в кухню.

– Доброе утро, – говорю я, протягивая ей чашку.

– Утречко доброе, – отвечает мама, принимая чашку, делает глоток и смотрит на меня широко открытыми глазами. Я снова утыкаюсь в айпад, хмурюсь, пролистывая очередную открытую страницу с объявлением. – Что это за мрачная гримаса? Опять голова болит?

– Не-а, с головой в последнее время стало получше.

И это правда. Мучительные воспоминания немного поблекли, с тех пор как я начал говорить с Марли, тем самым подтверждаются слова доктора Бенефилд о том, что мои галлюцинации имеют эмоциональную, а не физическую причину. Вздыхаю, нажимаю кнопку, и экран гаснет.

– Просто я ищу место для стажировки.

– Ой! – восклицает мама, хлопая себя по лбу. Она поспешно выходит из комнаты и через секунду возвращается, неся свою раздувшуюся сумочку. Смотрю, как мама перебирает содержимое сумки, откладывая в сторону квитанции, набор первой помощи и пару зерновых батончиков. Могу поклясться, всего этого добра хватило бы, чтобы целая деревня смогла пережить апокалипсис. – Вчера утром я зашла в «Старбакс» и столкнулась со Скоттом Миллером. Ну, помнишь, это парень из спортивной колонки «Таймс», который в прошлом писал о твоих матчах?

– Ага, я его помню.

Выпрямляюсь на стуле. Вообще-то, за неделю до того как я получил травму, Скотт написал обо мне небольшую статью. Спустя месяц после того как всё пошло наперекосяк, я встречал его, и он очень меня поддержал.

Не знаю, почему я до сих пор о нем не вспомнил?

– Так вот, – продолжает мама, извлекая со дна сумки визитку, – я сказала ему, что ты интересуешься ремеслом писателя, и Скотт ответил, что ты непременно должен ему позвонить.

Она протягивает мне визитку, я хватаю карточку, вскакиваю и обнимаю маму.

– Ты самая лучшая! – заверяю я ее, целуя в щеку.

Достаю телефон и иду в коридор, чтобы позвонить Скотту, но пока набираю номер, приходит сообщение от Сэма.

«Футбол сегодня в десять. Придешь? Тебя подвезти?»

Колеблюсь, потом быстро печатаю ответ. Сегодня у меня великолепное настроение, так что если когда и пробовать, то почему бы не сейчас.

– Эй, мама? – кричу я, поворачиваясь к кухне. – Можно взять твою машину?

* * *

В среду я встречаюсь с Марли в парке; к этому времени я уже успел договориться о собеседовании со Скоттом на эту пятницу и даже целых три раза одалживал у мамы ее машину – невиданный доселе прогресс. Чувствую себя почти непобедимым.

В парке сегодня многолюдно, теплый осенний денек выманил на улицу множество детей, и теперь они радостно играют на траве.

– Когда-то мне нравилось запускать воздушного змея, – говорит Марли, наблюдая, как какой-то мальчик проносится мимо нас, размахивая воздушным змеем, в безуспешной попытке заставить его взлететь.

Поворачиваюсь, смотрю на Марли, и весь остальной парк блекнет.

Сегодня она выглядит такой красивой… Волосы струятся по плечам, на голове горчично-желтая лента – под цвет свитера. Каждый раз, когда она заговаривает со мной или поворачивается ко мне, меня захлестывает желание взять ее за руку. После того приснопамятного вечера я не знал, что случится, но, кажется, за те несколько дней, что мы не виделись, возникшая между нами связь стала крепче.

Мы идем по узкой дороге, ведущей к пруду, и чем ближе подходим к воде, тем смелее я становлюсь. Вспоминаю историю, которую мне рассказала Марли, про девушку, пожелавшую найти любовь, и про Лунного человека, выполнившего ее желание.

Сделай это, твержу я себе, глядя на руку Марли – она слегка покачивается взад-вперед всего в сантиметре от моей ладони.

Делаю глубокий вдох и беру Марли за руку. В ту же секунду голову пронзает острая боль – проклятие, ведь целую неделю мигреней не было.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, стараясь абстрагироваться от боли. Смотрю на розовые, похожие на лепестки губы Марли, и сердце оглушительно колотится в груди.

Девушка медлит с ответом, и я шагаю ближе к ней.

– Наша история не будет грустной, Марли, – шепчу ей на ухо. – Я этого не допущу.

Она ничего не говорит, но ее пальцы крепче сжимают мою ладонь. Заправляю прядь волос ей за ухо, моя рука касается ее лица, ее губы в нескольких дюймах от моих. Слегка наклоняюсь, почти не дыша, не зная, подастся ли Марли мне навстречу или отпрянет.

Она не отстраняется.

Наоборот, подается вперед, мы целуемся, и всё вокруг взрывается фейерверком, картинки мелькают, как в калейдоскопе: лицо Марли в вихре вишневых лепестков, ее глаза в день нашей первой встречи, водопад жемчужин.

Я отрываюсь от ее губ и улыбаюсь: лицо девушки розовеет в ярком свете солнца.

– Мое предложение быть просто друзьями – это ужасная идея…

Марли заглушает конец моей фразы веселым смехом и снова меня целует. Я протягиваю руки, чтобы ее обнять, но глаза Марли вдруг широко распахиваются, она смотрит на что-то за моей спиной, а потом вдруг отскакивает, и мои руки хватают воздух.

Марли бежит по траве, расталкивая компанию детей, играющих в футбол. Она мчится по улице, хватает маленькую девочку, выбежавшую на середину дороги, и тащит ее на тротуар.

Какого черта? Я что-то пропустил?

Поспешно бегу к ним, Марли уже ведет девочку к группе детей постарше, подводит к одной девочке – у нее волосы того же цвета, что и у малышки.

– Это твоя сестра? – сердито спрашивает Марли.

Старшая девочка испуганно кивает. Ей лет двенадцать, не больше.

– Знаешь, что могло бы случиться, если бы она продолжила вот так бегать по улице? – Марли срывается на крик, крепко держит маленькую девочку за плечи. Глаза девушки широко открыты, но я не понимаю, почему – от гнева или от страха. Я еще никогда не видел Марли такой. – Что, если бы она?… Что, если бы с ней?…

Подхожу и трогаю Марли за плечо.

– Марли, – твердо говорю я, но она не обращает на меня внимания.

– Ты должна присматривать за своей сестрой! Она могла погибнуть!

Я стою, смущенно глядя на других детей: они напуганы, пытаются одновременно спрятаться друг за друга и подойти поближе, чтобы было лучше видно.

– Убери руки от моей дочери! – раздается чей-то гневный голос.

Через лужайку к нам бежит женщина, очевидно, мать девочек. Нам надо срочно убираться отсюда.

– Марли, – говорю я, оттаскивая девушку. – Перестань. С девочкой всё в порядке. Идем.

Она глядит на испуганных детей, на трясущуюся от ужаса девочку, на рассерженную мать, потом ее взгляд наконец падает на меня и на мои руки, сжимающие ее запястья. На глазах Марли блестят слезы, она вырывается и убегает по траве в сторону кладбища.

– Ненормальная! – кричит ей вслед мать девочек.

Я смотрю вслед девушке, пытаясь осмыслить, что, черт возьми, только что произошло.

Поспешно извиняюсь перед разъяренной дамой и перепуганной девочкой, потом бегу за Марли через парк – я точно знаю, куда она направилась. Держу курс прямо на кладбище и там, возле могилы Лоры, нахожу Марли: она стоит на коленях, голова опущена, плечи поникли, длинные волосы скрывают лицо.

– Знаешь, она права, – говорит Марли, когда я подхожу ближе, тяжело отдуваясь. – Со мной определенно что-то не так.

Наклоняюсь и осторожно отвожу длинные пряди волос от ее лица.

– Что происходит?

– Никаких грустных историй, – вздыхает Марли, качая головой.

– Ладно. – Сажусь рядом с ней. Мне всего лишь хочется понять, что стряслось, но я лучше, чем кто бы то ни было, знаю, что поделиться такой историей непросто. – Тебе необязательно мне рассказывать, но если вдруг захочешь – я всегда готов выслушать.

Марли обнимает себя за плечи, потом поднимает глаза и прикасается к висящему у нее на шее кулону – он похож на розовый сапфир. Обычно на ее шее виднелась только цепочка, а сам кулон прятался под одеждой; сегодня я впервые вижу этот камень.

– Я всегда носила желтое, – говорит Марли. Действительно, на ней постоянно были вещи всех оттенков желтого: лента для волос, обувь, кардиган, дождевик. – Сначала это была идея моей мамы: она наряжала нас в одежду разных цветов, чтобы мы хоть как-то отличались друг от друга, но… позже мне и самой хотелось носить желтое. Желтый цвет приносил мне радость, напоминал о свете, даже когда я тревожилась.

Она касается розовых лилий, растущих на могиле.

– Но Лора… любила розовый. Чем ярче, тем лучше. Всегда.

Я стараюсь не двигаться, боясь неосторожным жестом или даже дыханием спугнуть этот миг откровенности. До сих пор Марли как воды в рот набирала, когда речь заходила о ее сестре.

– Я никогда не походила на нее. Знаешь, Лора была веселой. Очень открытой. Могла заговорить с первым встречным и болтать часами. – Марли срывает один цветок, печально улыбается. – Меня не обижало, что Лору любят больше меня, ведь я и сама любила ее больше всех на свете.

Я беру Марли за руку и слегка пожимаю, чтобы подбодрить.

– Мы всегда приглядывали друг за другом. Ну, по большей части это Лора приглядывала за мной. В тот день она…

Голос девушки срывается, и я крепче сжимаю ее пальцы, чтобы придать ей сил.

– Лора собиралась преподать урок Дженни Поуп, – продолжает Марли, пожимая мою руку в ответ. – Она не хотела причинять ей вред, просто хотела поставить ее в неловкое положение, чтобы отомстить за меня. – Она умолкает и качает головой. – Боже, как же я боялась. Я не сомневалась, что кто-то обязательно догадается, что это не я, а Лора, притворившаяся мной, и тогда я и вовсе сгорю со стыда. – Она смотрит на могилу, на выбитое на камне имя. – Но Лора… не сомневалась ни секунды. Была так спокойна, готова бросить вызов всему миру. Я не могла ей отказать.

Я замечаю горку лепестков у ног Марли – свободной рукой она разорвала лилию на сотню кусочков. Сглатываю, напуганный тем, куда может привести эта история.

– В общем, мы поменялись одеждой. Лора надела мои желтые вещи, а я – ее розовые. Она распустила волосы, я собрала свои в хвост. Мы… поменялись местами.

Марли умолкает, тяжело, со всхлипом дыша. Некоторое время она борется с собой, пытается продолжить и не может. Что-то ее останавливает, какой-то барьер, который она не в силах преодолеть.

– Если бы… – произносит она наконец. – Если бы я смотрела по сторонам. Если бы обратила внимание… Я… Я…

– Что? Марли, что произошло? – Я пытаюсь ее подтолкнуть, помочь перебраться через эту стену.

Марли качает головой, но сдавленно продолжает:

– Мы… на нас были эти дурацкие подвески. Розовый и желтый сапфиры. Лора знала, что ее затея сработает, только если всё будет идеально. Мы стояли на тротуаре и ждали автобус, и тут она вспомнила. – Марли тянется к своей шее. – На мне по-прежнему был мой кулон с желтым сапфиром… а на Лоре – ее, розовый.

Она начинает дрожать, воспоминания ее убивают.

– Лора сняла свой кулон и попросила меня отдать ей мой, но… когда она его надевала, он… запутался у нее в волосах. Она так привыкла, что ее волосы собраны в хвост… а мои всегда были распущены. Но ее волосы… черт. – Марли начинает дрожать сильнее. – Я… проклятье…

– Всё хорошо, Марли.

Пытаюсь ее обнять, но она сердито отталкивает мою руку.

– Ничего не хорошо! – зло выпаливает она. – Этот проклятый желтый кулон… мой желтый кулон… запутался у нее в волосах. Она распустила волосы из-за меня. Лора тянула и дергала, смеялась, и тут цепочка оборвалась. Кулон отлетел прямо на дорогу.

Она замолкает, глядя куда-то в пустоту – очевидно, та сцена снова встает у нее перед глазами.

– Я увидела ту машину раньше Лоры. Она… она ее не заметила, а я увидела. Увидела машину и застыла. Я даже не попыталась предупредить сестру. У меня пропал голос.

Потрясенный, я отодвигаюсь от нее. Вот черт. Марли вся напрягается, словно как наяву слышит скрип автомобильных покрышек и тошнотворный звук удара.

– Марли, это не твоя ви…

– Потом я услышала истошный крик, – продолжает девушка, перебивая меня. – Я подумала, что, наверное, кричу я сама, но это была наша мама. Я даже не помню, как она там оказалась. Она просто была там, на земле, обнимала Лору. Громко кричала… – Голос Марли становится пронзительным и истеричным, в каждом слове звучит боль воспоминаний. – «Вы должны присматривать друг за другом! Как это случилось? Марли, как же так получилось?»

Несколько долгих секунд девушка молчит, переводит дух.

– Вот что она кричала, снова и снова.

Она подтягивает колени к груди, обхватывает их руками, утыкается в них лицом, борясь со слезами. Ее голос понижается до шепота.

– С тех пор я кричу эти слова самой себе, задаю тот же вопрос. Каждую минуту. Только я кричу безмолвно, поэтому меня никто не слышит.

Теперь я понимаю. Этот крик сквозит в каждом движении Марли, в каждом ее дыхании. Она до сих пор винит себя за то, что случилось с сестрой, хоть это и неправда. Это не ее вина.

Марли считает себя виновной в гибели сестры.

– Я никогда не плакала, ни разу ни с кем об этом не говорила. Я не рассказываю грустных историй. Просто пытаюсь исчезнуть, – говорит она наконец. – Если Лора не может жить, то и я тоже не могу.

– Марли, – говорю я, беря ее за руку. – Ты ни в чем не виновата.

Никогда еще мне так сильно не хотелось убедить в чем-то другого человека.

– Виновата. – Марли смотрит на наши соединенные руки. – Моя мама была права.

– Иногда… Иногда, когда нам плохо, мы говорим всякую ерунду, в которую сами не верим. Говорим сгоряча, не думая о последствиях. Уверен, на самом деле твоя мама так не считает.

Очевидно, Марли мне не верит.

– Лора всегда присматривала за мной, старалась меня защитить, а я даже не попыталась ее спасти, – говорит она. Марли злится на себя. – Я просто стояла и смотрела.

Крепче сжимаю ее руку, пытаюсь подобрать правильные слова.

– Марли, ты считаешь меня виновным в аварии, в которой погибла Кимберли?

Она поднимает на меня глаза, ее взгляд становится смущенным.

– Нет. Это ведь была авария. Ты же знаешь, это просто несчастный случай. Я хочу сказать… ты ведь тоже пострадал.

– И какая между нами разница?

– Просто… – неуверенно тянет Марли и отводит глаза. – Просто это другое. Ты сам пострадал, а я нет. Лора просто пыталась помочь мне, а я не смогла… – Взгляд ее становится отсутствующим. – Она была лучше меня. Во всём. Несправедливо, что я здесь, а она – нет. Я хочу быть похожей на нее, но не могу и никогда не смогу.

Я легко касаюсь ее щеки и заставляю ее повернуться ко мне.

– Тебе не нужно походить на нее, Марли. Ты – это ты.

Она качает головой и смотрит на кусочки разорванной лилии.

– Ты прекрасный человек. – Я вспоминаю, сколько всего мы с ней пережили вместе, с тех пор как познакомились. – Марли, ты понимаешь меня как никто другой. Ты прекрасная слушательница, ты добрая и чертовски сильная. Думаю, твои истории получаются настолько невероятными, потому что ты знаешь, что такое потеря, знаешь, что такое любовь. Ты умеешь чувствовать.

Она молчит, не поднимая головы.

– Для меня ты самая лучшая. Когда мы встретились, я был полной развалиной, но ты снова пробудила во мне желание жить. Неужели ты не видишь, что для меня ты особенная? – Пытаюсь заглянуть ей в глаза, но она не двигается, так что я слегка сдаю назад. – Я хочу сказать, где еще найдешь человека, который дарит другим цветы, исходя из их значения? У кого еще есть небольшая армия уток, любителей попкорна, готовая построиться по первому зову?

Знаю, так просто мне ее не убедить, но у нас впереди много времени. Впереди еще много дней.

– Марли, я говорю совершенно искренне.

Притягиваю ее к себе и вздыхаю с облегчением: Марли прижимается ко мне, от нее пахнет жасмином и цветками апельсина – теплый, знакомый аромат. Впервые я крепко ее обнимаю.

– Больше никаких грустных историй, обещаю, – шепчу я.

Вот так мы начинаем новую историю.

Глава 19

– Примерь-ка вот этот, – говорит мама, протягивая мне блейзер размера оверсайз в полоску. Кошусь на пиджак, не зная, как донести до мамы, что она выбрала самую безобразную вещь в этом магазине.

Иногда моя мама попадает в точку, когда речь заходит об одежде, а иногда выбирает для меня синий в тонкую полоску блейзер и требует, чтобы я его примерил.

На мое счастье мама замечает мою кислую физиономию и вместо полосатого ужаса протягивает мне темно-серую спортивную куртку.

– Тебе нужно выглядеть непринужденно и одновременно показать, что ты профи.

Беру у нее куртку, надеваю – ткань приятно льнет к моим рукам и плечам. Разглядываю себя в зеркало примерочной.

Интересно, что сказала бы Марли. Сочла бы, что я хорошо выгляжу?

Пытаюсь пригладить волосы и цепляюсь взглядом за тонкий розовый шрам на лбу – вечное напоминание обо всём случившемся со мной за последние несколько месяцев.

Чем дольше я гляжу на куртку, на свое отражение, тем сильнее нервничаю из-за предстоящего мне завтра собеседования.

Мама поправляет мне воротник, окидывает меня придирчивым взглядом.

– Знакомая гримаса, – замечает она, легонько похлопывая меня по щеке. – У тебя всегда было такое лицо перед важными матчами.

Смотрю на нее сверху вниз.

– Это так очевидно?

– Что? Выражение первобытного ужаса? – Мама качает головой и улыбается. – Вовсе нет.

Таращусь в зеркало, поворачиваюсь то одним, то другим боком, чтобы лучше рассмотреть куртку. Длинно выдыхаю.

– Что, если меня не возьмут? Может, Скотт сочтет мои писательские навыки ужасными?

Лицо мамы становится серьезным, она протягивает руку и мягко поворачивает мою голову, так чтобы я отвел взгляд от зеркала и посмотрел на нее.

– Кайл, за минувший год тебе не один, а два раза пришлось начинать всё сначала. Ты серьезно повредил плечо. – Она тяжело вздыхает. – Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что тебе пришлось пережить после гибели Кимберли.

Я сглатываю, плечо и шрам вдруг начинают болеть.

– Если уж ты справился с таким серьезным испытанием, то, черт возьми, переживешь и завтрашнее собеседование, – уверенно заявляет мама. – Ты всегда находишь выход из положения, если по-настоящему этого хочешь.

Кашляю, отвожу глаза, а мама громко хлюпает носом, быстро промокает глаза салфеткой. Глаза у нее карие, как у меня.

– Ладно. – Она улыбается и толкает меня локтем в бок. – Давай подберем тебе рубашку.

Я обнимаю ее за плечи, и мы отправляемся в отдел мужских рубашек.

– Всегда вперед, – говорит мама, похлопывая меня по груди.

– Ни в коем случае не оглядываться назад, – подхватываю я, улыбаясь ей в ответ.

На следующее утро я сижу в приемной «Таймс», одетый в новую темно-серую куртку, и жду, когда из кабинета выйдет Скотт Миллер, дабы провести со мной собеседование.

Стараюсь не смотреть в глаза секретарше, оглядываю стены, рассматриваю вставленные в рамки журнальные обложки и газетные вырезки – они занимают всё пространство вокруг, нет ни одного свободного квадратного дюйма.

Замечаю пару заголовков: СТАРШАЯ ШКОЛА ЭМБРОУЗ ВЫИГРЫВАЕТ ЧЕМПИОНАТ ШТАТА, ГОРДОН РАМЗИ НЕ НАШЕЛ К ЧЕМУ ПРИДРАТЬСЯ В МЕСТНОМ РЕСТОРАНЕ, ГОРОДСКОЕ СОВЕЩАНИЕ ПО ВОПРОСАМ ТЕХНИКИ БЕЗОПАСНОСТИ ПРЕРВАНО ИЗ-ЗА НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ.

В конце коридора открывается дверь, и я поспешно вытираю ладони о брюки: обычно у меня не потеют ладони, но, очевидно, именно сейчас мое тело решило исправить это упущение.

В приемную заглядывает Скотт и озаряет меня белозубой улыбкой.

– Кайл! Как дела!

Встаю, пожимаю ему руку, а другой рукой удерживаю под мышкой папку со своими статьями и резюме. Скотт немного выше меня, ростом примерно с Сэма, седые волосы коротко подстрижены, на носу стильные черные очки.

– У меня всё хорошо, сэр. Большое спасибо, что встретились со мной сегодня, – говорю я, пока мы идем по длинному узкому коридору и заходим в отдел новостей. Помещение разделено перегородками на отдельные кабинки, все они заняты; тут и там кто-то переговаривается, отовсюду слышен перестук клавиш. Скотт приветственно кивает паре человек, ведет меня в угол зала, к своему столу, заваленному спортивными сувенирами; на стене над столом висит вымпел с эмблемой старшей школы Эмброуз.

Скотт садится на вращающееся кресло, а для меня пододвигает другое, от соседнего пустого стола.

Я протягиваю ему свою желтую папку и сажусь.

– М-м-м, вот мое резюме. Я принес пару своих статей…

Скотт указывает на свой компьютер и сдвигает очки на кончик носа.

– Я их прочел. У меня электронная подписка. Ваши краткие зарисовки с характеристиками игроков – это просто нечто.

Если бы мои ладони уже не вспотели, то сейчас всё равно бы взмокли. Что он думает о моих статьях?

– Вы присутствовали на матчах, проходивших в школе Эмброуз в этом году? – спрашивает он.

Колеблюсь, вспоминая, как случайно забрел на стадион и увидел там Кимберли в виде ожившего мертвеца.

– Посетил парочку.

– Ну, – продолжает Скотт, откидываясь на спинку кресла, и петли громко скрипят. – Мне бы хотелось, чтобы вы занимались характеристиками спортсменов-стершеклассников в этом году.

– Что… Вот прямо для «Таймс»?

Скотт со смехом кивает.

– Ага. Прямо для «Таймс».

– Да! – Я почти кричу. Успокойся, Кайл. Спокойно. Прочищаю горло, понижаю голос: – Да, сэр. С удовольствием этим займусь.

– Отлично, – говорит Скотт и вместе с креслом поворачивается к компьютеру. Он двигает мышку, и экран загорается. Скотт уменьшает открытый на экране документ и открывает календарь. – Я подумал, скажем, пятнадцать-двадцать часов в неделю, по двенадцать долларов за час. Разумеется, когда вы пишете краткие биографические очерки или мы выезжаем на матч, это оплачивается отдельно. Вас это устроит?

– Погодите, – лепечу я. Скотт смотрит на меня. – Значит… я принят? На стажировку?

Скотт улыбается от уха до уха.

– Я решил вас нанять в ту самую секунду, когда прочитал ваши очерки о спортсменах. Вам удалось оживить героев статей, так что читателю кажется, что он лично знаком с каждым. Я был очень впечатлен, – говорит он.

У меня такое чувство, будто меня снова приняли в команду, только на этот раз мне еще и платить будут.

Мы вместе составляем расписание, добавляем мою фамилию в некоторые незанятые графы, и я проверяю, смогу ли встречаться с Марли в обеденный перерыв или во второй половине дня после работы. Когда мы утрясаем все организационные вопросы, Скотт распечатывает мое расписание и вручает мне. Листок еще теплый. Приятно снова держать в руках какой-то план работы, знать, что люди на меня рассчитывают.

Чувствую, что сделал шаг вперед. Шаг к своему будущему.

Едва выйдя из здания, я звоню Марли, и мы договариваемся встретиться в парке через полчаса. Тяжело делать вид, что я совершенно спокоен, потому что меня буквально распирает от восторга.

До прихода Марли нужно как-то убить время, поэтому я прогуливаюсь по Мейн-стрит и рассматриваю витрины. В какой-то момент останавливаюсь, увидев в очередной витрине большого воздушного змея. Несколько минут спустя я уже несу его к машине моей мамы.

Доезжаю до парка за несколько минут, выхожу из автомобиля и пишу сообщения маме и Сэму, сообщаю хорошие новости.

Засовываю телефон обратно в карман и вздыхаю с облегчением; в холодном осеннем воздухе мое дыхание вырывается изо рта облачком пара. Когда облачко рассеивается, я вижу, что по дорожке ко мне идет Марли, держа в руке красновато-розовый цветок. Деревья вдоль аллеи уже почти голые, их коричневые и рыжие листья шуршат у девушки под ногами. Я приветственно взмахиваю воздушным змеем, и на лице Марли расцветает широкая улыбка. Она бегом сокращает оставшееся между нами расстояние, поправляет свою горчично-желтую шапочку, совершенно не обращая внимания на змея.

– Ну, что? Как всё прошло?

Я прислоняюсь к машине, стараясь напустить на себя равнодушный вид. Говорю небрежно:

– Ну, кажется, Скотту понравились мои статьи.

– И? – нетерпеливо понукает меня девушка.

– И… Теперь внимательно следи за спортивной колонкой в «Таймс», – выпаливаю я. Моя попытка сохранять напускную серьезность с треском провалилась. – Меня сразу наняли!

Марли радостно взвизгивает и бросается в мои объятия.

– Я же говорила! Я знала, что так и будет!

Смеюсь.

– Ты была права насчет моих биографических очерков – они понравились Скотту больше всего.

– Естественно, я была права. – Марли протягивает мне цветок, круглый, объемный, с десятками бледно-розовых лепестков, которые становятся тем меньше, чем ближе они к центру. – Это пион. Он означает удачу и везение, но, думаю, тебе всё это уже не нужно.

– Удачи никогда не бывает слишком много.

Марли улыбается и слегка отстраняется, чтобы лучше меня рассмотреть.

– Кстати, ты чудесно выглядишь.

Разглаживаю полы своей новой куртки и улыбаюсь. Прежде Марли никогда не говорила мне ничего подобного.

– Ух ты, спасибо. Хотя, пожалуй, в этой куртке не очень удобно будет запускать змея.

– Я уже несколько лет не запускала змея, – говорит Марли, поправляя отворот моей куртки.

– Мне показалось, это было бы весело. – Поднимаю змея повыше. – Ты упоминала, что в детстве обожала это развлечение. И… сегодня очень ветрено.

Тут как по заказу налетает порыв ветра, и волосы Марли развеваются во все стороны. Она дотрагивается до тонкой деревянной рамы змея и согласно кивает.

Нам приходится попотеть, чтобы заставить змея подняться в воздух. Мы разматываем леску в катушке и по очереди бежим по траве, пытаясь сделать так, чтобы змей поймал воздушные потоки, а потом отпускаем змея, но он всякий раз падает на землю.

Наконец, во время моего пятого по счету забега змей всё-таки плавно поднимается в воздух.

Я испускаю вопль ликования, леска скользит у меня между пальцами. Змей дергается вправо, влево, ветер заставляет его плясать в хмуром осеннем небе.

Когда змей наконец выравнивается, я передаю Марли деревянный брусок, на который намотана леска, и наблюдаю, как девушка смотрит вверх, на змея – ее лицо так прекрасно.

– У тебя есть планы на Хеллоуин? – спрашиваю я. – Это уже в субботу.

– Да нет, в общем-то, – отвечает Марли. Змей дергается, и она натягивает леску, выравнивая его. – Я… не люблю большое скопление людей.

– Что ж, – говорю я, ничуть не удивляясь. – Моя мама поедет в город, так что мне, возможно, понадобится помощь: боюсь, не смогу один раздать все сладости.

Марли глядит на меня скептически.

– Будет весело, – заверяю я ее. – Можно надеть карнавальные костюмы и всё такое. В смысле, как можно не любить Хеллоуин? Можно перевоплотиться в кого угодно.

На лице девушки отражается напряженная работа мысли.

– Хорошо, – говорит она в конце концов и прижимается ко мне, а я целую ее в лоб. – Но только потому, что тебе, похоже, очень нравятся переодевания. Не хотелось бы разрушать твои фантазии.

Ее хитрая, дразнящая улыбка меня добивает. Крепко ее обнимаю, мы оба смеемся, конец лески, закрепленный на деревянном бруске, разматывается, и змей уносится в облака, а я целую Марли. Губы у нее холодные, но всё остальное тело теплое. Она обнимает меня за шею.

– Мы упустили змея, – вздыхает она, глядя в небо.

Смеюсь.

– Уж лучше я буду держать тебя.

Мне на лоб падает дождевая капля, мы, хохоча, отскакиваем друг от друга и бежим по дорожке к моей машине, а дождь всё усиливается. До машины остается всего ничего, как вдруг Марли вырывает у меня руку.

– Подожди!

Она наклоняется и что-то подбирает с земли. Тоже нагибаюсь, чтобы получше разглядеть, и вижу на дорожке россыпь крошечных точек. Это новорожденные улитки: Марли собирает их одну за другой и уносит с дороги.

– Что ты делаешь? – спрашиваю, морщась от хлещущего мне в лицо дождя.

– Не хочу, чтобы их раздавили, – отвечает она.

Мы медленно продвигаемся к машине: я прошу бегунов и прохожих обойти нас, а Марли собирает улиток с дороги.

Для этой девушки важна каждая жизнь, даже жизнь улитки. Мое сердце переполняется нежностью, когда я смотрю на Марли, хотя мы оба промокли до нитки. Когда мы садимся в машину, девушка смотрит на меня, и я, не говоря ни слова, наклоняюсь и целую ее. Я еще никогда не встречал никого, подобного ей, и мне не нужны пионы, чтобы понять, что удача мне улыбнулась.

Глава 20

Я сижу на крыльце и держу корзинку с конфетами. Стоящая рядом со мной дым-машина выдыхает очередную порцию дыма, затуманивая мне взор. Машу рукой, разгоняя дым, а ко мне через двор уже несется очередная орда детишек, их родители стоят на тротуаре в свете фонарей.

– Сладость или гадость! – кричит карапуз, одетый привидением.

– М-м-м, сладость? – говорю я.

Две маленькие Эльзы жадно вгрызаются в леденцы, после чего стремительно убегают и исчезают из виду.

Ставлю корзинку с конфетами на колени и снимаю футбольный шлем, быстро проверяю, в порядке ли моя боевая раскраска: мама загримировала меня под зомби. Теперь мой шрам выглядит как рваная рана на пол-лица.

Впервые увидев это художество, я едва не попросил маму его смыть и, честно говоря, до сих пор не могу смотреть на себя, не морщась. Перед глазами встает мое отражение в очках доктора Бенефилд в ночь, когда меня привезли в больницу после аварии – моя черепушка была практически вскрыта.

Но я стараюсь больше не убегать от неприятных воспоминаний.

Замираю: на глаза вдруг набегает пелена, и на миг я слышу какой-то голос, шепот, который просит меня не…

– Бу! – говорит другой голос, выдергивая меня из жуткого наваждения, не дав ему возможности меня поглотить.

Опускаю телефон и вижу…

Что за черт?

Голос Марли раздается прямо перед крыльцом; девушку еле видно под массивным костюмом толстой коричневой улитки. Костюм очень детальный: длинные верхние щупальца-антенны, большая, закрученная раковина – всё как у тех улиток, которых мы собрали с дороги несколько дней назад.

Рассмеявшись, встаю и протягиваю к Марли руку. Она отшатывается и резко отворачивается, с размаху стукнув меня в бок раковиной.

– Слушай, я не над тобой смеюсь…

Марли сердито смотрит на меня, скрестив руки на груди, даже ее верхние щупальца осуждающе таращатся на меня сверху вниз.

– Хорошо. Прекрасно. Больше ничего не скажу. – Я усмехаюсь и застегиваю свой рот на невидимую молнию.

Марли возводит глаза к небу, сразу становясь во сто крат милее.

Никогда бы не подумал, что буду очарован гигантской улиткой, а вот поди ж ты.

Снова провожу кончиками пальцев по губам, делая вид, что «расстегиваю» рот.

– Подожди, я просто обязан сказать. Ты – самая прелестная улитка из всех, что я когда-либо встречал.

– Ага, конечно, – фыркает Марли.

Очевидно, она немного смягчается, потому что слегка поворачивается ко мне. Протягиваю руки, чтобы ее обнять, но мешает гигантская раковина.

– Итак, м-м-м… Почему именно улитка?

– Ну, знаешь, – говорит Марли, рассеянным жестом касаясь рукава моего порванного, как и положено зомби, свитера. – Мы, улитки, тихие, застенчивые и всегда прячемся.

Наклоняюсь ближе к ней, и одно из верхних щупалец едва не выкалывает мне глаз.

– Рядом со мной тебе не нужно прятаться, Марли, – шепчу я.

На лице девушки отражается целая гамма чувств, так быстро, что я не успеваю их распознать. Потом ее черты снова становятся непроницаемыми.

Она поднимает руку и неуверенно дотрагивается до двух пряжек у нее на плечах.

– Наверное, я оделась как прежняя я, – говорит она. Рассматривает мой драный свитер, футбольный шлем, который я держу под мышкой, нарисованную кровавую рану у меня на лбу. Делает шаг вперед и легко дотрагивается до моего загримированного шрама, а я не спускаю глаз с ее губ, сгорая от желания ее поцеловать.

– И ты тоже оделся как прежний ты, – тихо продолжает она.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ее прикосновением, желая большего.

Тоненькое хихиканье разрушает очарование момента.

Поднимаю глаза и вижу, что у нас появились зрители: стайка одетых в карнавальные костюмы детишек таращится на нас, будто мы – тарелка брокколи.

– Фу! – пищит маленький Дракула.

Ему вторит хор смешков и хихиканья.

Перевожу взгляд с мальчика на Марли и сухо ей улыбаюсь. Протягиваю детям полную корзину сладостей, и на лужайке перед моим домом разворачивается битва за трофеи; стоящие на улице родители наблюдают за чадами круглыми от ужаса глазами.

Хватаю Марли за руку и тяну ее за собой, прочь с освещенного крыльца.

В доме темно, только в окна льется желтый свет уличных фонарей. Делаю шаг к Марли, она смотрит на меня, ее губы слегка раздвинуты, и воздух между нами электризуется.

– Похоже, мы остались без конфет.

– Как же это вышло? – фыркает запыхавшаяся девушка.

Она медленно подходит ко мне, и мое сердце отчаянно колотится, пока она расстегивает пряжки на плечах, и ее раковина соскальзывает на пол.

– Больше я не улитка, – говорит она, приближаясь ко мне.

Я через голову стягиваю свитер, стираю кровавый порез со лба, потому что эта рана больше не имеет надо мной власти.

– Я тоже больше не тот, что прежде.

Марли снимает с головы щупальца. Я сбрасываю кроссовки.

Одно долгое мгновение она смотрит на меня, потом мое сердце подпрыгивает к горлу: Марли медленно снимает свое трико, обнажив гладкую кожу. Мы не сводим глаз друг с друга, электричество между нами становится всё ощутимее, и в конце концов я больше не в силах выносить разделяющее нас расстояние.

Вскоре мы стоим друг перед другом в одном белье, сбросив свои старые личины. На Марли молочно-белые трусики и бюстгальтер. Я умираю от желания прикоснуться к ней и не смею. Мы еще никогда не оставались наедине вот так, никогда даже не говорили об этом. Всё, что случится дальше, полностью зависит от Марли.

Поэтому я жду, но не могу не пожирать ее глазами. Она так прекрасна.

– Я… еще никогда этого не делала, – тихо произносит она.

Поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются.

– Нам необязательно это делать. Марли…

– Я хочу, – говорит она. Ее щеки краснеют, но взгляд остается твердым. Уверенным.

– С тобой, – продолжает Марли, делая шаг ко мне.

Она застенчиво рассматривает меня, гладит мои руки, шею, грудь. Уверен, она чувствует, как под кончиками ее пальцев мое сердце бьется, почти взрывается от ее прикосновения.

– Я тут умру, – бормочу я, когда ладонь Марли скользит по моему животу.

– Я… не знаю, что делаю, – шепчет она и неуверенно смотрит на меня снизу вверх.

– Ты меня убиваешь, вот что ты делаешь, – хрипло выдыхаю я.

Мы начинаем смеяться, и нервное напряжение немного спадает. Притягиваю ее к себе, и ее руки обнимают меня за шею, пальцы зарываются в мои волосы.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спрашиваю я.

Мне нужно знать наверняка. Нужно, чтобы Марли была уверена.

– Да, я… – Ее пальцы крепче сжимают мой затылок, зрачки кажутся огромными в бледно-желтом свете фонарей. – Я люблю… – начинает было она, но умолкает. Мягко целует меня и шепчет еле слышно: – Мне… очень хорошо. – Она прислоняется лбом к моему лбу.

Смотрю на ее губы, наши дыхания перемешиваются.

Весь мир отступает куда-то на второй план, остаемся только мы двое. Сжимаю ее лицо в ладонях, нежно провожу большими пальцами по щекам. Я всё понимаю.

– Мне тоже очень хорошо, – шепчу я, понимая, что это значит.

Я чувствую то же, что и она.

Марли целует меня, и я подхватываю ее на руки, а она обвивает ногами мою талию. Я несу ее по коридору, открываю дверь в подвал, и вскоре последние разделяющие нас остатки одежды летят на пол.

* * *

Несколько часов спустя темноту разрывает скрежет металла о металл и стук тяжелых дождевых капель о крышу моей машины. Резко открываю глаза и вижу огромную дыру в лобовом стекле, сквозь нее на меня льется дождь, так что вся моя одежда промокла, а на соседнем сиденье уже собралась лужа.

Вижу, как хаотично вращается подвешенный к зеркалу заднего вида диско-шар, в нем отражаются красные огни, отчего струи дождя тоже кажутся красными.

Как кровь.

Пытаюсь сдвинуться с места, встать, но я парализован, пригвожден к месту. Кричу:

– Помогите!

Но из горла вырывается только хрип.

Хватаюсь за ремень безопасности, и тут мое внимание привлекает звонок – это звонит телефон на центральной консоли: мобильный вибрирует, сдвигается с места, подползает ко мне. Мое сердце останавливается, когда я вижу имя на экране.

ЗВОНИТ КИМБЕРЛИ.

Открываю глаза, дико оглядываюсь по сторонам. Я у себя в комнате, в постели.

Понимаю, что мне просто приснился кошмар, но дыхание всё равно вырывается из груди неровными всхлипами. Пытаюсь успокоиться, слушаю, как свистит за окном ветер. Какой низкий, жуткий свист, да еще и трава во дворе шуршит – идеальное музыкальное сопровождение для фильма ужасов. Опять моя ушибленная голова меня подводит. Впрочем, на этот раз я знаю, что это был просто сон.

Марли прижимается к моей спине, согревая и успокаивая. Остатки паники покидают меня, я вздыхаю с облегчением.

Марли придвигается ближе ко мне, ее тепло действует на меня умиротворяюще. Поворачиваюсь на другой бок, чтобы прижать ее к груди, и мои легкие словно сковывает льдом.

Рядом со мной лежит Кимберли. Вместо носа у нее кровавая дыра, ее дыхание щекочет мне лицо.

Оно теплое. Я подскакиваю и отшатываюсь, но Кимберли крепко меня держит, не давая сбежать.

– Не делай этого. Не покидай меня, – настойчиво говорит она.

– Нет! – пронзительно кричу я, резко садясь. Пытаюсь вздохнуть, ловлю ртом воздух. Чувствую, как Ким шевелится рядом со мной. Отпихиваю ее.

– Кайл. Эй, что случилось? – спрашивает она.

Я чувствую ее запах.

Это не Кимберли.

– Всё хорошо, – шепчет она.

Это не Кимберли.

Цветки апельсина и жасмин. Марли. Открываю глаза и смотрю на ее лицо, разглядываю знакомые веснушки, мягко очерченный подбородок, нежные губы.

– Это просто сон, – говорит она, прижимая ладонь к моей груди, прямо напротив заходящегося сердца. – Я здесь. Я рядом.

Притягиваю ее к себе, и все кошмары исчезают, образы искореженной машины и кровавого дождя окончательно рассеиваются, уплывают прочь – остается только настоящее.

Глава 21

Дни пролетают быстро. Я работаю в газете, а свободное время провожу с Марли. Декабрь подкрадывается неожиданно. Вскоре Мейн-стрит полностью преображается, становясь воплощением зимней сказки.

И каждый день Марли всё больше выбирается из своей раковины.

Выглядываю на улицу: за окном падает снег, тротуары заполнены народом – Зимний фестиваль в полном разгаре.

Между уличными фонарями натянуты гирлянды, перевязанные лентами, на углу улицы хор поет гимны; в воздухе витает такой сильный аромат хвои и корицы, что затмевает даже воспоминания о запахе дезодоранта, которым Сэм пользовался в девятом классе.

Перед витриной магазина игрушек собралась толпа детей: от их дыхания запотело стекло витрины, они смотрят, как игрушечный поезд ездит кругами по миниатюрному ландшафту.

– Неужели в наше время дети еще играют в поезда? – спрашиваю я Марли. Ее щеки и нос покраснели, на шее повязан толстый желтый шарф. – Что, правда?

– Думаю, да. – Марли берет меня под руку, полной грудью вдыхает воздух, пропитанный запахами хвои и корицы, и ее губы растягиваются в улыбке. – Не думала, что мне понравится. Каждый год мама пыталась уговорить меня пойти с ней, но с тех пор как Лора…

Целую ее в макушку.

– Спасибо, что пошла со мной.

Я почти исчерпал свое красноречие, убеждая Марли составить мне компанию, но вчера она наконец согласилась – возможно, наши походы в кино и в кафе, расположенное рядом с редакцией «Таймс», помогли ей немного расслабиться.

Марли смотрит на группу подростков, покупающих жареные каштаны, ее рука нащупывает розовый сапфир, спрятанный под шарфом, взгляд у нее становится отсутствующим.

Лора.

То и дело на лицо Марли набегает темное облако – над ней по-прежнему довлеет чувство вины.

Легонько сжимаю ее плечо и тут замечаю сине-зеленый киоск – каждый год, во время Зимнего фестиваля, футбольная команда моей школы собирает деньги. Наблюдаю, как какой-то парень с каштановыми волосами, одетый в форменную школьную куртку, берет один из мячей и забрасывает в подвешенный обруч, после чего вручает своей светловолосой девушке приз – мягкую игрушку.

У меня в мозгу мгновенно появляется мысль: «Кимберли». Она обожала этот фестиваль, хотя отзывалась о нем исключительно насмешливо.

Наверное, мы с Марли еще только на пути к выздоровлению, и всё же, по-моему, за последний месяц мы прошли приличный путь, с каждым новым днем чувство вины уменьшается.

Я хочу сказать, Марли ведь здесь, на многолюдном Зимнем фестивале. Это… уже огромное достижение.

– Эй, – говорю я, хватаю Марли за руку и тащу к киоску, разгоняя нависшее над нами мрачное облако. – Тебе что-нибудь нравится?

Мы рассматриваем призы. Медведь, держащий в лапах полосатую конфету. Красноносый олень. Марли берет меня за руку и указывает на желтую утку, наряженную в красную шубу и шапку, как у Санта-Клауса. Ну как тут устоять? Достаю из бумажника доллар и меняю его на мяч.

Делаю глубокий вдох, пристально гляжу на обруч. Когда мы с Сэмом первый год учились в старшей школе, нас приставили к этому киоску во время бурана. За первый час дежурства мы до смерти заскучали и замерзли, так что большую часть времени развлекались, бросая мячи в кольцо. Мы проделали это раз сто.

Я попаду.

Бросаю мяч, целясь в обруч, и промахиваюсь.

Достаю еще доллар и пробую снова, но второй бросок выходит еще хуже первого.

Возможно… Я разучился.

Пожимаю плечами, поворачиваюсь к Марли и смущенно улыбаюсь.

– Извини. Может, я куплю тебе такую утку…

Она сосредоточенно смотрит на игрушку, сует руку в карман куртки, извлекает оттуда доллар, бросает купюру на прилавок, хватает мяч и… вот это да.

Идеальный бросок: мяч попадает в кольцо!

Я радостно кричу, а старшеклассник, приглядывающий за киоском, протягивает Марли желтую утку.

Затем я хватаю девушку в охапку и кружу, так что ее желтый шарф развевается.

– Марли, – восклицаю я, ставя ее на землю. Нахожусь под глубоким впечатлением. – Это было потрясающе. Можешь повторить?

Достаю из кармана еще доллар, Марли хватает мяч и снова пристально смотрит на обруч взглядом опытного снайпера. Не раздумывая ни секунды, она бросает мяч, и тот, описав идеальную дугу, снова попадает в цель. Кто эта девушка?

Марли одаривает меня таким озорным взглядом, какого я у нее еще никогда не видел, зелень в ее радужках становится еще заметнее, так что глаза ярко сияют на фоне падающего снега.

Пять минут спустя мы, держа в руках утку в костюме Санты и красноносого оленя, гордо уходим от киоска; свободной рукой я обнимаю Марли за плечи. Если подумать, в прошлом году я долго дулся, потому что не сумел ни разу попасть в кольцо левой рукой – ведь правая вышла из строя.

Теперь меня переплюнула моя девушка. Дважды. Как же я счастлив.

Быстро целую ее в макушку, и Марли прижимается ко мне. Жизнь прекрасна, не хватает только одного.

– Хочешь горячего шоколаду? – предлагаю я и тяну Марли к киоску с едой и сладостями. Палатка увешана таким количеством конфет, что нашему местному зубному врачу работы хватит до следующего Рождества.

Марли с готовностью кивает, зубы у нее стучат от холода.

– Два горячих шоколада, пожалуйста, – обращаюсь я к тепло одетому бариста, стоящему за прилавком. – С двойной порцией сливок и зефирок.

Марли смотрит, как бариста готовит наш горячий шоколад, и неодобрительно качает головой.

– Столько сахара, – замечает она.

– Ты употребляешь только шоколад, разведенный молоком? Или только взбитые сливки с зефирками?

Она поворачивается ко мне, прожигает меня многозначительным взглядом, и мы оба смеемся.

– Когда ты так ставишь вопрос…

– Сахара много не бывает, – говорю я, потуже затягивая шарф у нее на шее. Бариста протягивает нам два стаканчика шоколада: над шапками сливочной пены поднимаются тонкие струйки пара. – Только не на Зимнем фестивале.

Горячий шоколад невероятно вкусный, густой, сладкий и сливочный – в точности как я люблю.

Марли делает крошечный глоток, и по ее лицу расползается довольная улыбка. Беру ее за свободную руку – у нее холодные пальцы, – и мы, петляя в толпе, идем смотреть праздничное световое шоу.

Удивительно: лучи света образуют разноцветные деревья, северного оленя и снеговика, а под ними стелется белое снежное одеяло. Мигающие пятна света ведут нас к центру представления, вокруг нас образуется длинный, поблескивающий световой туннель.

В центре мы останавливаемся; Марли делает большой глоток горячего шоколада и умиротворенно вздыхает.

– Ты прав. Слишком много сахара не бывает.

Она отнимает от губ стакан, но над верхней губой остаются взбитые сливки. Я протягиваю руку, чтобы их вытереть, но Марли вдруг восклицает:

– Ух ты!

– Что? – спрашиваю я.

Она указывает вверх и запрокидывает голову, ее порозовевшие щеки сияют в водопаде огней.

Тоже смотрю вверх и вижу, что в центре туннеля висит ветка омелы – прямо над нами.

– Ты ведь знаешь, что означает омела, – говорит Марли, ее взгляд намного теплее горячего шоколада у меня в руках.

Удивленно выгибаю бровь, оглядываюсь по сторонам. Марли еще недавно отказывалась показываться на людях, а теперь хочет поцеловаться у всех на виду?

– Да?

Она кивает, на ее верхней губе еще белеют взбитые сливки.

– Да.

Наклоняюсь и губами собираю с ее губ сливки, а она хватает меня за полы куртки и притягивает ближе. Мы целуемся посреди улицы, и я растворяюсь в этом поцелуе. Губы Марли холодные и сладкие.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я с трудом перевожу дух, у меня кружится голова – какое волшебное чувство.

Поправляю шарф на шее Марли, рассеянно поднимаю глаза и замечаю в другом конце туннеля знакомую пару карих глаз.

Сэм.

– Черт, – бормочу я, глядя, как лучший друг осуждающе качает головой.

– Что? – удивленно спрашивает Марли.

– Сэм.

Она резко оборачивается, но Сэм уже уходит, его широкоплечая фигура исчезает вдали, пропадает за подмигивающими праздничными огнями.

Мое приподнятое настроение слегка подпорчено, так что мы уходим со световой аллеи и медленно бредем к моему дому. Марли крепко держит меня за руку.

– Жаль, что так получилось, – говорит она, нежно поглаживая мои пальцы. – С Сэмом.

– Нет, всё нормально. Я уже давно пытаюсь ему рассказать, – говорю я, глядя, как с неба падает снег. Несколько снежинок приземляются мне на лоб. – Просто…

– Он еще никогда не видел тебя с другой девушкой, – заканчивает за меня Марли.

Киваю и опускаю голову.

– Всё образуется? – спрашивает она.

Останавливаюсь, обнимаю Марли, отвожу пряди волос с ее лба.

– Всё будет хорошо. Просто Сэму нужно привыкнуть.

Я произношу эти слова очень уверенно, хотя в глубине души сомневаюсь, что мое обещание сбудется.

Глава 22

– С Новым годом, – говорит Сэм, бочком проскальзывая в заднюю дверь моего дома. Каникулы получились настолько сумбурными, что мне не удалось увидеться с Сэмом после Зимнего фестиваля, проходившего неделю назад.

Он оглядывается, прижимая к груди нечто, скрытое полой куртки.

– Где Лидия? – спрашивает он, проходит мимо меня и выглядывает в коридор, вертит головой вправо-влево.

– Ее нет, я же тебе говорил.

Сэм разыгрывает небольшое представление: заглядывает во все углы, даже наклоняется и ищет под столом. Какое облегчение, кажется, он оттаял.

– Ладно, – говорит Сэм, расстегивает молнию куртки и вытаскивает из-за пазухи упаковку из шести бутылок пива. – Пора смотреть игру. Команда Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе всех порвет. Матч начался десять минут назад.

Снаружи проезжает машина, и Сэм поспешно застегивает молнию куртки, вытянув шею, выглядывает в окно.

– Мама задержится допоздна, – говорю я, глядя, как Сэм снова расстегивает куртку. Усмехаюсь: пока мы идем в гостиную, он прижимает пиво к груди, подозрительно оглядывается по сторонам.

– Боишься мою маму, старик? – спрашиваю я, подталкивая его локтем.

– Кого это? Миссис Л.? – восклицает Сэм, плюхаясь на диван. – Еще как.

Мы смеемся, я переключаю каналы и нахожу трансляцию. Команда Калифорнийского университета ведет по очкам.

– Как дела у Марли? – спрашивает Сэм как ни в чем не бывало, не отрывая взгляда от экрана телевизора.

Смотрю на него, ожидая какого-то язвительного замечания, которое заденет меня за живое.

Сэм молчит.

– У нее всё хорошо, – говорю я.

Впервые Сэм по собственному почину завел разговор о Марли, но я предпочитаю не вдаваться в подробности.

Он кивает, открывает бутылку пива и выпивает ее залпом.

Вот прямо так: в один присест.

– Чувак, – говорю я, глядя, как друг берет и открывает вторую бутылку. Выхватываю у него пиво.

– Слушай, Сэм, если ты злишься из-за того, что увидел нас с Марли на прошлой неделе, то…

– Я не злюсь, – перебивает меня Сэм. – В смысле, я хочу злиться. Я пытался сердиться на тебя, но… – Он умолкает и отводит глаза, его взгляд блуждает по комнате, скользит по экрану телевизора, по окну, по стоящему в углу книжному шкафу. Он смотрит куда угодно, только не на меня.

– Это новая лампа? – спрашивает он в конце концов.

Лампа, на которую указывает Сэм, стояла в этой комнате еще в те времена, когда мы с ним думали, что у всех девочек есть вши.

– Брось, Сэм.

Вздыхаю. А я-то надеялся, что нам не придется еще раз через это проходить. Поворачиваюсь к другу, и свет телевизора отражается от пивной бутылки в моих руках, бьет мне прямо в глаза, отчего мою голову будто сжимает раскаленным обручем.

Уже несколько недель меня не мучили мигрени, но сейчас боль не уходит, она сильна, как в первые дни после аварии. Со временем мое состояние должно было улучшиться, разве не так? Стискиваю зубы и, превозмогая боль, говорю:

– Просто выскажи всё, что хотел.

Сэм всё-таки смотрит на меня, его взгляд очень серьезен.

– Я уезжаю.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

Он ерзает на месте, его нога нервно подергивается вверх-вниз. Пинаю его по ноге, как всегда делал в детстве, чтобы он прекратил.

Сэм недовольно фыркает, но перестает дрыгать ногой.

– Это из-за того… что ты видел?

Лучший друг пронзает меня осуждающим взглядом.

– Знаешь, не всё в этом мире вертится вокруг тебя.

Хлопаю глазами, осмысливая его слова. Вот черт. Но если дело не во мне, тогда почему?…

– Всё благодаря Ким, – поясняет он, грустно улыбаясь. – Благодаря ее помощи я всё-таки поступил в Калифорнийский университет. Уезжаю на следующей неделе.

На следующей неделе?

– Это… просто замечательно.

Вот только никакой радости я не испытываю.

Одергиваю себя: я снова это сделал, снова подумал сперва о себе любимом, хотя речь, вообще-то, о Сэме. Если Сэм готов уехать, нужно отпустить его на все четыре стороны.

Он ведь тоже меня отпустил, не мешает мне жить дальше – как я того и хотел. Но почему-то я не представлял, что всё будет вот так.

– Мне нужно уехать, старина, – продолжает Сэм, очевидно, уловив мое смущение. Мы дружим больше десяти лет, неудивительно, что он знает меня как облупленного. – Последние полтора года были… – Он осекается и тяжело сглатывает.

Полтора года? О чем он говорит?

– Проклятье! – Сэм запускает пятерню в свои густые темные волосы. – Ты ведь знаешь, что я не специально это сделал, правда?

– Что сделал? – озадаченно спрашиваю я. – Ты о чем?

– Тот случай во время матча, – убито произносит он. – Я отвлекся всего на секунду, и этот парень промчался мимо меня. Когда я услышал треск… – Он умолкает, глядя на меня округлившимися глазами. Сэм испуган. – Я думал, что никогда не смогу выкинуть из головы этот звук. – Он с силой трет лицо ладонями, качает головой. – Не только ты всего лишился, мы оба всё потеряли из-за той секунды, когда я всё прогадил.

– Сэм, это не из-за тебя, – говорю я. Мне хочется, чтобы он понял. – Знаю, ты не должен был дать тому парню прорваться… – Я умолкаю. Почему Сэм так себя винит? Вспоминаю тот роковой вечер, когда мы с Кимберли ехали в машине. Ее слова. – Но ведь я заставил вас заплатить за свое несчастье. Я взвалил всё на вас двоих.

Сэм издает хриплый горестный смешок.

– И опять ты свел разговор к себе.

А разве речь не обо мне?

– Да. – Он кивает. – Я сожалею о том случае. Мне чертовски жаль, что из-за моего промаха твоя карьера накрылась медным тазом. Будь у меня возможность вернуться в прошлое, я бы всё исправил, но… – Он вздыхает. – Только не по той причине, о которой ты думаешь.

Озадаченный, я откидываюсь на спинку дивана.

– Если бы я не упустил того парня, то сейчас не оказался бы у тебя в долгу. Всё это время я занимался только этим: пытался вернуть тебе долг…

Кусочки мозаики встают на место.

– Из-за этого я выбрал тебя, а не Кимберли. Выбрал друга, а не любимую, наступил себе на горло. – Он прикладывает руку к груди. – Я ставил твои чувства на первое место, потому что это я всё испортил. – Он сглатывает. – Каждый раз, когда Кимберли плакала, мне хотелось сказать, что я ее люблю. Каждый раз, когда вы ссорились, мне хотелось вмешаться и защитить ее.

Теперь мне всё ясно. Букет синих тюльпанов на могиле. То, как Сэм смотрел на Ким во время вечеринки. Все те мелочи, которые я так долго не замечал лишь потому, что не давал себе труда посмотреть внимательнее.

– Я всё еще ее люблю. Не могу избавиться от этого чувства, и, если уж начистоту, не хочу забывать. – Сэм сжимает кулаки. – Я предпочел бы любить ее всю жизнь и молча страдать – только бы не отпускать ее ни на секунду. Возможно, однажды… возможно, однажды я смогу забыть, но пока не могу.

Некоторое время он молчит, потом смотрит на меня.

– Как только ты произнес имя Марли, я понял, что она для тебя не просто хорошая знакомая. Я это понял, потому что испытывал то же самое к Ким.

Я роняю голову на руки и прячу лицо в ладонях. Проклятие. Это слишком тяжело осмыслить.

– Боже. Прости, Сэм. Я…

Сэм кладет руку на мое травмированное плечо, заставляя меня умолкнуть.

– Это была моя вина, и все свои решения я впоследствии принимал сам, но… больше я не могу жить с чувством вины.

Я качаю головой, поднимаю на него глаза.

– Вам обоим давно следовало выбросить меня из своей жизни.

Сэм фыркает и возводит глаза к потолку.

– Заткнись. Можно подумать, от тебя так легко избавиться. Ты не бросаешь людей, поэтому и мы тебя не бросили. – Он печально улыбается. – Кроме того, Ким ведь пыталась. Семь. Раз.

Мы оба начинаем хохотать. Мне становится немного легче, чувствую, что с души упал тяжелый камень, но в то же время мне грустно.

– Итак, – говорю я, отсмеявшись. – Ты уезжаешь.

Сэм кивает: серьезно, но ободряюще.

– Ага. Сваливаю отсюда.

– Ты же знаешь, я буду приезжать в гости, да?

– Только попробуй не приехать.

Он улыбается, и одно долгое мгновение мы смотрим друг на друга. Сэм – клей, связывавший нашу троицу вместе, помогавший мне не развалиться на части, – занимает свое место в жизни.

– Полагаю, это и есть взросление, – мрачно произношу я.

– Честно говоря, мне уже тошно, – признается Сэм, словно прочитав мои мысли. Мы, не сговариваясь, пожимаем друг другу руки, стукаемся кулаками и улыбаемся.

– Всегда вперед, – говорю я и хлопаю друга по плечу.

Я знаю: в будущем наша дружба, возможно, будет не такой, как прежде, но раз уж она не закончилась даже после всего случившегося, то не закончится никогда.

Глава 23

Без Сэма жизнь кажется странной.

В течение всей зимы я каждое субботнее утро иду на могилу Кимберли, кладу на надгробие синие тюльпаны, потом звоню Сэму по «Скайпу», и мы разговариваем. Постепенно становится теплее, и вскоре я уже иду не по сугробам, а под апрельским дождем.

Мои дни расписаны по минутам: встречи с Марли, стажировка в «Таймс», занятия на курсах журналистики в местном колледже – я как будто моргнул, а когда открыл глаза, оказалось, что на дворе уже весна.

Вскоре на улице уже май и двадцать три градуса тепла, а парк заполняется бегунами в майках, шортах и солнечных очках – люди ведут себя так, будто уже наступило лето.

Я ставлю на место последний складной стул и потягиваюсь, плечо немного ноет после длительного перетаскивания мебели. В последний раз окидываю взглядом этот класс на свежем воздухе, который всё утро обустраивал, убеждаюсь, что ряды идеально ровные, и довольно киваю. Через несколько минут начинают приходить детишки, но учительница…

Как в воду канула.

Окидываю театр боевых действий пристальным взглядом, высматривая, не мелькнет ли где желтый цвет. Замечаю желтую юбку – ее владелица нервно расхаживает взад-вперед перед прудом, а за ней топает маленькая банда уток.

Выхватываю из сумки лежащую там желтую розу сорта «дорис дэй» и отправляюсь туда, по пути слегка поправив нарисованный от руки плакат «КАК РАССКАЗАТЬ ИСТОРИЮ» (никогда бы не подумал, что у меня получится такая аккуратная надпись). Когда я подхожу, утки дружно поворачивают головы и смотрят на меня. Бормочу извинения, утки расступаются передо мной, и вот я наконец добрался до Марли.

– Привет, – говорю я, беря ее за руку. Она глядит на меня огромными от ужаса глазами. – У тебя всё получится.

Марли испускает страдальческий вздох: очевидно, мне не удалось ее убедить.

– И как это ты подбил меня на такую авантюру?

– Ты – лучшая рассказчица из всех, кого я знаю, – искренне говорю я. – Ты справишься.

Марли смотрит на меня недоверчиво, но я совершенно уверен: всё пройдет отлично. Я лучше всех знаю, какая Марли замечательная. Каждый день она открывается мне всё больше и всё больше становится собой.

И вот сегодня она поделится своими талантами не только со мной, но и с другими людьми. Мы с ней говорили об этом с тех пор, как она позволила мне прочитать ее истории.

Протягиваю ей розу, которую до сего момента прятал за спиной, и наконец-то вижу на ее лице проблеск улыбки.

– Мой любимый цвет, – говорит она, принимая цветок. Потом добавляет: – Я так люблю…

Вспоминаю, как она точно так же осеклась в ночь на Хеллоуин.

– Ты говоришь обо мне или о розе?

Улыбка Марли становится шире, она сжимает мою руку.

– И о тебе, и о розе.

Взявшись за руки, мы направляемся к тенту, под которым Марли будет вести занятие; почти все места заняты нетерпеливыми учениками с блокнотами и ручками. Старая школа. Ни ноутбуков, ни планшетов. Все будут конспектировать на бумаге, как это делает Марли.

Я проследил, чтобы заметку об этом мероприятии включили в колонку бесплатных объявлений, и Скотт был любезен, что опубликовал ее в «Таймс» две недели назад, поскольку он изо всех сил пытается уговорить меня остаться на следующий семестр.

Целую Марли в щеку и сажусь на свободный стул, а она идет на учительское место, и на нее смотрит море глаз. Девушка замирает, и я задерживаю дыхание, мысленно прошу ее поскорее начать говорить, а в глубине души кричу: «Ты справишься, Марли!»

– Что, – наконец начинает она, глядя мне в глаза, – нужно прежде всего, чтобы рассказать историю?

– Персонажи? – подает голос девочка в первом ряду.

Марли поворачивается к девочке и улыбается.

– Персонажи, безусловно, важны, – кивает она. – Но они приходят уже потом. Что еще?

Кто-то выкрикивает:

– Действие?

С заднего ряда кто-то кричит:

– Идея! Идея! Нужна идея!

– Да, – взволнованно отвечает Марли. – Нужна идея. – Она на секунду умолкает, глядя мне в глаза. – Нужна мечта.

Я быстро окидываю взглядом толпу, смотрю на всех этих учеников средней школы, ерзающих и подпрыгивающих на стульях.

Марли великолепно справляется – как и ожидалось. Я ни секунды не сомневался, что у нее всё получится.

С трепетом наблюдаю за уроком.

С каждой минутой Марли говорит всё увереннее, всё больше и больше напоминает ту Марли, которую я знаю и люблю, вырывается наконец из своей раковины и являет себя миру; ее энтузиазм вдохновляет всех присутствующих рассказать историю, которую они хотят рассказать.

По окончании урока девушку настигает небольшая толпа детей: все задают ей вопросы, выражают надежду, что в будущем она проведет еще одно занятие.

Я глотаю таблетку обезболивающего и, улыбаясь, начинаю убирать стулья.

Плечо болит, и всё такое, но это того стоило.

Когда я заканчиваю, а последний школьник уходит из парка, неся блокнот под мышкой, кое-кто подкрадывается ко мне со спины и крепко обнимает.

– Это было потрясающе, – бормочет Марли мне в плечо.

– Ты была восхитительна, – говорю я, поворачиваюсь и целую ее, привычно обнимаю за талию. – Мы должны отпраздновать. Сделать что-нибудь веселое.

– Например? – спрашивает Марли, нежно касаясь моей щеки кончиками пальцев.

– Что угодно! – выпаливаю я.

Глаза девушки загораются, на губах появляется улыбка.

– Что угодно?

Мы подъезжаем к приюту для бездомных животных, и Марли взволнованно выглядывает в окно.

Это определенно не то, что я имел в виду, рассуждая о праздновании, но… это для нее важно. Она с зимы говорит о собаке, но что-то ее всегда останавливает.

Улыбаюсь, глядя, как решительно сияют глаза Марли. Сегодня ничто не может ее остановить.

К тому же я и сам очень рад. Никогда бы не сказал этого Марли, но собака намного симпатичнее взрослой утки, пристрастившейся к попкорну.

Девушка берется за дверную ручку, потом поворачивается и смотрит на меня.

– Что такое? – спрашиваю я, заправляя прядь волос ей за ухо.

– Ты ведь поможешь мне ухаживать за собакой, правда?

Утвердительно киваю.

– Безусловно.

– Потому что, вдруг я не смогу, и с собакой что-то случится?…

– Ты только что увидела, на что ты способна, Марли, хотя до сего дня думала, что не справишься. Ты удивительная. – Она все еще сомневается, поэтому я добавляю: – Но я тебя поддержу, что бы ни случилось.

Она улыбается, и ее лицо вновь озаряется радостью.

Мы идем внутрь, по пути Марли останавливается, рассматривает распускающиеся цветы; в такой теплый весенний полдень, как сегодня, всё вокруг воспринимается по-другому, я словно впервые вижу мир, чувствую себя счастливым. Девушка наклоняется вперед, чтобы понюхать цветок, и я слегка подталкиваю ее, но тут же ловлю, не давая упасть, и мы оба смеемся.

Мы направляемся к стойке регистрации, и я осматриваюсь, пока Марли просит показать собак. Ко мне неуклюже приближается коренастый кот, рыжий, в темную полоску, на ошейнике у него написано «ОЛИВЕР»; зверь трется о мои штаны, мурлычет, и я чешу его за ушами.

Один из сотрудников приглашает нас пройти с ним, и Оливер бежит позади нас – очевидно решив, что он в ответе за всю операцию.

Чем дольше мы рассматриваем сидящих в клетках животных, тем сильнее мрачнеет Марли.

– Жаль, что мы не можем забрать их всех, – говорит она, кончиком указательного пальца поглаживая нос лабрадора. Пес грустно взирает на нас большими карими глазами.

Затем из клетки позади нас раздается пронзительное тявканье. Мы быстро оборачиваемся и видим крошечного серебристого щенка йоркширского терьера – его малюсенькое тельце не больше моей ладони. Собачка снова лает, пытается протиснуться между прутьями клетки.

Марли ахает, и на моих глазах происходит трогательная сцена, воплощение очарования и прелести.

Девушка подбегает к клетке, следом подходит сотрудник приюта, открывает дверцу и достает щенка.

– Эту малышку принесли прошлым вечером. Мы нашли ее возле пруда, рядом с Гикори-стрит.

Собачка прыгает прямо в руки Марли и прижимается к груди девушки. Марли достает из клетки маленький мячик, и они со щенком начинают играть: собачка пытается поймать пальцы Марли крошечными лапками, пока та перекатывает мяч из стороны в сторону.

– Именно такого щенка я и хотела, – говорит она, глядя на меня сияющими глазами.

– Думаю, у нас определился победитель, – замечаю я, наблюдая, как Марли прижимает щенка к груди и смотрит на него с обожанием.

После того как она заполняет документы и оплачивает установленную сумму, мы бегаем по газону возле парковки, и крохотная щенячья голова смешно выглядывает из травы и цветов то тут, то там; вся мордочка собачки облеплена цветочными лепестками.

Вскоре щенок падает у ног Марли, тяжело отдуваясь и пыхтя после пробежки.

– Кто-то хочет спать, – воркует Марли, берет собачку на руки и целует меня в щеку.

– Ее зовут Джорджия, – говорит она, протягивая мне щенка.

Джорджия тоже «чмокает» меня, облизывает мне щеку крохотным языком, щекоча кожу.

– Приятно познакомиться, Джорджия, – фыркаю я и похлопываю собачку по голове. Та в ответ радостно повизгивает.

Визг. Это лучше, чем кряканье.

– Нам нужно сфотографироваться, – восторженно заявляет Марли. Она достает из кармана телефон и вытягивает перед собой руку, чтобы сфотографировать нас.

Улыбаюсь в камеру. Вспышка, потом вторая, а затем мою голову пронизывает резкая боль. На миг я, как наяву, вижу маму: она стоит передо мной в том самом платье в цветочек, в котором была на вечеринке в честь выпускного, за несколько часов до аварии. Тогда мама тоже держала в руках мобильный и снимала.

Проклятие.

Целый месяц жил без видений, и нате вам. Каждый раз я надеюсь, что они прекратились навсегда… но они снова меня настигают.

Беру себя в руки, крепче прижимаю к себе Марли, и мы склоняемся над ее телефоном – посмотреть, как вышли на фотографиях.

Милая картинка. Марли выглядит очаровательной, счастливой. Нос и щеки порозовели после бега, зелень в ее глазах еще заметнее на фоне окружающей нас травы. Мы оба очень изменились с тех пор, как впервые встретились на кладбище несколько месяцев назад; тяжкий груз вины постепенно исчезает с наших плеч, боль больше не омрачает наши лица. На руках у Марли сидит маленькая Джорджия и – удивительное дело! – тоже глядит в камеру.

– Перешли мне эту фотку, – прошу я Марли, пока мы идем к машине.

Ощущение ее руки в моих пальцах перевешивает головную боль и чувство смутной неуверенности, сдавливающее мне грудь.

Глава 24

Месяц спустя мы с Марли идем по Мейн-стрит, держась за руки, а небо над нами темное и зловещее. Влажный летний воздух липнет к рукам и ногам. Джорджия останавливается понюхать какую-то травинку возле дороги, и я, воспользовавшись заминкой, смотрю на затянутое облаками небо, а ветер треплет мои волосы.

– Думаю, будет…

Раздается громовой раскат, заглушая конец моей фразы, и в ту же секунду начинается дождь.

Марли взвизгивает, хватает Джорджию на руки, жмется ко мне, и мы поспешно ныряем под ближайший навес, чтобы не вымокнуть до нитки.

Утыкаюсь подбородком в макушку Марли и весь напрягаюсь, когда мимо нас проезжает машина – серебристая «Тойота». За рулем точно такой машины я сидел во время аварии.

В той машине умерла Кимберли.

Порой мне кажется, что прошли годы, а иногда – что несколько минут.

Марли берет меня за руку, пристально вглядывается в лицо.

– Что случилось?

– Тот автомобиль, – говорю я, содрогаясь всем телом. – Он выглядит в точности как тот, в котором ехал я, когда…

Отстраняюсь от Марли, смотрю вслед уезжающему автомобилю: он поворачивает, и у меня перед глазами вдруг всё расплывается, я вижу, как дворники судорожно качаются туда-сюда, стряхивая с лобового стекла потоки воды, а на пассажирском сиденье рядом со мной Кимберли.

– Я… тем вечером, я здесь проезжал. Был такой же дождливый вечер, как сегодня.

Снова грохочет гром, и я вздрагиваю от резкого звука, а молния раскалывает небо надвое.

– Прямо как сегодня. Подождите.

Достаю телефон, экран загорается, и на нем высвечиваются белые цифры и буквы, сегодняшняя дата. 7 июня.

– Ровно год назад, – шепчу я.

Прошел год. С того вечера прошел целый год.

– Пойдем домой, – предлагаю я, смотрю на Марли, прижимающую к груди Джорджию. По щекам девушки стекают дождевые капли.

Как только наши взгляды встречаются, я начинаю успокаиваться, чувствую себя в безопасности.

Наши пальцы переплетаются, и мы пускаемся бежать, где возможно, ныряем под навесы и наконец попадаем на дорогу, ведущую к моему дому. Оказавшись внутри, мы сразу направляемся в подвал; я развожу огонь в камине, и пламя занимается почти сразу – белые, желтые и оранжевые языки пожирают дерево, согревая нас.

Наклоняюсь и поправляю лежащее в камине полено, огонь охватывает его целиком. Снаружи снова громыхает гром, и в ту же секунду мою голову пронзает резкая боль. Кочерга выпадает из моей руки и с громким стуком падает на пол.

Ух ты. Вот дерьмо.

Подбираю кочергу и ставлю обратно в подставку, не сводя взгляда с огня. Это было…

Один уголек громко трещит, вспыхивает красным. На долю секунды я вижу красные всполохи аварийных световых сигналов на мокром асфальте, и голова кружится от боли.

Нет. Я не буду проходить через всё это снова. Встаю, заставляю себя встряхнуться, и комната вокруг меня снова обретает фокус.

Провожу пятерней по волосам, длинно выдыхаю. Прошло уже столько месяцев, а я всё еще не могу успокоиться в грозу. Не знаю, почему грозовые раскаты провоцируют у меня головную боль. Наверное, всё дело в том, что сегодня годовщина той трагедии.

– Ты тоже это чувствуешь, да?

Поворачиваюсь и вижу, что на диване сидит Марли, ее длинные волосы еще мокрые от дождя. Лицо девушки освещено пламенем, но глаза затуманены, взгляд устремлен на застекленные двери, по которым стекают дождевые струи. На коленях у Марли лежит завернутая в полотенце Джорджия.

Тоже сажусь на диван, рассматриваю лицо девушки. Она выглядит задумчивой, даже испуганной. Уже много месяцев я не видел у нее такого выражения лица.

Мне-то казалось, мы навсегда прогнали эту мрачную тень.

– Что я чувствую? – спрашиваю я.

– Что мы не должны быть так счастливы. Что однажды всё это исчезнет. Как будто… – Марли осекается, смотрит на Джорджию, потом на огонь в камине – ее взгляд блуждает по комнате, потом наконец останавливается на мне. – Что всё хорошее рано или поздно заканчивается.

Сжимаю ее лицо в ладонях, она пытается улыбнуться, но печаль притаилась в ее глазах, в уголках рта. Поэтому я целую каждый сантиметр ее лица. Одно веко, потом другое, губы, лоб. Она смотрит на меня, и я понимаю, что момент настал. Чувствую, что слова, которые я хотел произнести месяцами, рвутся наружу, и мое сердце колотится от страха. Нужно ей сказать.

Мне не просто хорошо с Марли, я ее люблю. Люблю больше всего на свете.

Мысленно я повторяю эти слова снова и снова, дыхание замирает в груди – я собираюсь с духом, чтобы произнести эти слова. Никогда бы не подумал, что скажу их еще кому-то. Никогда не думал, что эти слова будут так много для меня значить. Я носил их в себе с той ночи, когда светила полная луна.

Но стоит мне открыть рот, как снедавший меня страх испаряется, и слова срываются с губ естественно и легко.

– Я люблю тебя, Марли.

Она широко открывает глаза, чуть отодвигается и смотрит на меня.

– Никогда не думал, что смогу снова испытать это чувство, что оно прорастет глубоко в моей душе, что у меня в груди будут биться два сердца… – Беру руку Марли и прикладываю к своей груди. – Твое и мое. Марли, пока мы любим друг друга, наше счастье не закончится и ничто нам не помешает. Я буду любить тебя всегда, обещаю.

Мягко ее целую, так нежно, что наши губы едва соприкасаются.

– Так что, полагаю, всё зависит только от того, любишь ли ты меня или нет.

Глаза Марли наполняются слезами, она протягивает руку и отводит с моего лба непослушную прядь волос, на ее маленьких губах расцветает улыбка.

– Люблю, – говорит она и целует меня. – Люблю, люблю, люблю.

Марли прижимается ко мне, и я привлекаю ее ближе, ее желтое платье сминается мягкими складками под моими пальцами. Целую ее, и электричество между нами потрескивает громче, притяжение становится ощутимее с каждым новым раскатом грома снаружи.

Всё, через что мы прошли, проносится у меня перед глазами. Так многое изменилось с того первого дня на кладбище, с той аварии, случившейся год назад – девушка в моих объятиях полностью изменила мою жизнь, хотя я-то считал, что у меня не будет никакой жизни.

Мы сидим у огня, а Джорджия уютно свернулась на одеяле. Мы не обращаем внимания на хлещущий на улице дождь: остались только мы, тепло, потрескивающий огонь в камине. Мы прижимаемся друг к другу, и постепенно нами овладевает сонливость. Мои веки наливаются тяжестью, я сонно смотрю на Марли – щеки у нее порозовели от близости огня.

– Я люблю тебя, – тихо говорит она.

Эти слова срываются с ее губ впервые, и мои губы сами собой расплываются в широкой улыбке.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу я, крепче прижимая Марли к груди.

Я тоже ее люблю и всегда буду любить.

Не знаю, как долго мы проспали, но громкий раскат грома вырывает меня из объятий сна. Мои руки пусты, в подвале темно, огонь погас, очень холодно. Сажусь, протираю глаза, щурюсь: возле застекленных дверей сидит Джорджия и тихо скулит. Собачка скребет лапой по стеклу.

Вскакиваю и подхожу к ней, выглядываю на улицу. Дождь поливает как из ведра.

– Марли? – зову я.

В ответ тишина. Джорджия снова скребется в застекленную дверь, и мне становится не по себе. Неужели Марли вышла из дома? В такой ливень?

Рывком открываю дверь, и шквал ледяного ветра пронизывает меня насквозь, едва не отбрасывает обратно в комнату. С крыши льются дождевые струи, голые деревья гнутся под порывами ветра. Обегаю вокруг дома и моментально промокаю до нитки. Мороз продирает по коже, мне становится страшно. Мне знаком этот ужас, но я не хочу вспоминать, как…

– Марли! – кричу на бегу.

В воздухе шипит электрический разряд – грозная молния рассекает небо надвое. Обжигающая боль пронизывает мой шрам, но я стараюсь не думать о ней, выбросить из головы наплывающие воспоминания. Бреду всё вперед, снова и снова выкрикивая ее имя.

– Марли, где ты?

Спотыкаясь, выбегаю на улицу, озираюсь по сторонам: фонари ярко светят сквозь дождевую завесу, борются с наступающей темнотой, грозящей захлестнуть всё вокруг. Снова вспышка ослепительного света – молния бьет в трансформатор в дальнем конце улицы, и весь квартал озаряют фейерверки искр. Вглядываюсь в пелену дождя, но ветер швыряет мне в лицо потоки воды, а голова раскалывается от боли. Уличные фонари начинают гаснуть один за другим, темнота мчится ко мне, и вот уже вся улица погружается во мрак.

Тяв-тяв!

Джорджия.

Стремительно поворачиваюсь обратно к дому, и все огни разом загораются, осветив лужайку, крыльцо, дорожку к подвалу. Марли вернулась? В небе опять мелькает молния, и на миг я вижу прямо перед собой чей-то силуэт, а потом боль ударяет меня под дых, рикошетом бьет в голову, распространяется по всему телу. Боль настолько ослепительна, что я могу только кричать и падаю ничком. Ничто не останавливает мое падение. Ударяюсь головой о твердую землю.

Потом – темнота.

Глава 25

Яркий свет.

Пытаюсь вскинуть руку, но какая-то медсестра меня держит.

Разбитое стекло.

Лицо Кимберли.

Пронзительный крик.

Ремень безопасности перетягивает ее грудь.

– Вызовите доктора Бенефилд, немедленно!

Длинные каштановые волосы, окруженные нимбом света. Карие глаза.

Марли?

Марли. Где Марли?

Глава 26

Снова открываю глаза и вижу доктора Бенефилд: она пристально рассматривает мое лицо. Увидев, что я очнулся, женщина улыбается, снимает очки и надевает на голову.

– Добро пожаловать в мир живых, мистер, – громко говорит она. Ее слова звучат очень ясно и отчетливо, действуя на меня как удар обухом по голове. Болезненно морщусь. – Ну и напугали же вы нас. Вы слышите меня?

Открываю рот, но в горле саднит, как будто в него песку насыпали, во рту сухо.

– М… – хриплю я.

Такое чувство, будто мои голосовые связки пересыпаны мелкими осколками стекла.

– Не разговаривайте, – инструктирует меня доктор Бенефилд.

Но мне нужно говорить, нужно спросить, где Марли. Я помню только ослепительную вспышку молнии, вой ветра и то, что нигде не смог найти Марли.

– Мар… – хрипло выдыхаю я, морщась от боли. Доктор Бенефилд похлопывает меня по руке и с серьезным видом качает головой.

– Тс-с-с, – настаивает она. – Я позову ваших родных, они так обрадуются.

Смотрю, как она уходит, борюсь с желанием закрыть глаза, хотя свет слишком яркий, всё вокруг расплывается, как в тумане.

Сосредотачиваюсь на голосах, раздающихся за пределами комнаты, но у меня совершенно нет сил, тело отказывается двигаться. Рядом со мной громко пищит какой-то аппарат, фиксируя мой участившийся пульс.

– Кое-кто очень рад, что вы проснулись, – говорит доктор Бенефилд.

Марли.

Снова нахожу взглядом доктора Бенефилд – ее силуэт всё еще нечеткий, но я вижу, что рядом с врачом стоит девушка, ее рука зафиксирована перед грудью повязкой.

Она открывает дверь шире и…

Комната начинает вращаться. Я хватаюсь за поручень больничной койки, дышать трудно. Зажмуриваюсь, жду, пока пройдет головокружение, и всё вокруг станет нормальным. Наверное, я очень сильно ударился головой, иначе с чего бы такое? Почему я снова вижу галлюцинацию, да еще такую яркую?

Но, открыв глаза, я теряю способность дышать.

Потому что в палату входит вовсе не Марли.

Это Кимберли.

И на этот раз она не исчезает.

Зато я отключаюсь.

Глава 27

Проснувшись, я не открываю глаза, лежу, крепко зажмурившись: мне приснился кошмар про Кимберли. Слышу писк аппаратов рядом со мной, мне в нос ударяет стерильный запах больничных простыней, а еще кто-то легонько, ласково поглаживает меня по руке.

Должно быть, во время грозы я крепко приложился головой, так сильно травмировался, что меня снова пришлось везти в больницу. Так сильно, что у меня опять начались видения.

– Ох уж эти летние грозы! Дождь побил мои розы. Почему они…

– Мама, – хриплю я.

Открываю глаза и вздыхаю с облегчением: вместо призрака Кимберли у моей кровати сидит мама, и ее силуэт четкий, не расплывается. Обвожу взглядом палату; нет сил подняться и сесть, мысли тяжело ворочаются в голове, я воспринимаю происходящее вокруг меня как замедленное кино.

Мама вскидывает глаза, ахает и начинает покрывать поцелуями мое лицо, попутно заливая его слезами.

– Я думала, что уже никогда этого не услышу!

– Что случилось? – спрашиваю я. Издаю тяжкий стон, поднимаю руку и тянусь к голове. – Я упал. Ударился головой, вроде бы.

Мама слегка хмурится, ее ладонь, похлопывающая мою руку, замирает.

– Ты что-нибудь помнишь?

Таращусь на нее, не сводя глаз. О чем она говорит? Я же только что сказал, что именно помню.

– Ага. Я упал и ударился головой, пока искал Марли во время грозы. Правильно?

Мама спадает с лица. Что еще мне полагается помнить? У меня почти останавливается сердце. Пожалуйста, мама, только не говори, что с Марли что-то случилось.

– Марли? Я… Ты попал в аварию, Кайл, – продолжает мама, вглядываясь в мое лицо. – Ты ехал на машине с Кимберли.

Хлопаю глазами, качаю головой. Как будто я могу о таком забыть. Зачем она сейчас об этом напоминает?

– Ага, мама, – говорю я, слабо пожимая ее руку, так что натягивается тонкая трубочка, соединяющая мое запястье с капельницей. – Это же было год назад, а вчера ночью я упал на нашем заднем дворе.

Мама смотрит на меня большими глазами.

– Ты запутался, золотце. Ты долго… спал, – говорит она, сдвигая брови. – Находился в коме.

– Где? – Молчу, смотрю на нее во все глаза. Насколько же сильно я вчера ударился головой? – В коме? И как долго?

– Восемь недель, – отвечает мама.

Что? Если уж мне так поплохело, то что же случилось с Марли? Неужели она пострадала во время той грозы?

– Где Марли? – спрашиваю я маму, с каждой секундой волнуясь всё сильнее.

Мама глядит на меня с тревогой, в конце концов спрашивает:

– Кто?

Я весь холодею, в животе как будто образуется кусок льда.

Скрежет металла. Перекошенное от ужаса лицо Кимберли. Мигающие у меня над головой лампы в больничном коридоре.

Но… это полная бессмыслица.

Где же Марли?

– Мне нужно уйти отсюда, – заявляю я. Паника стискивает мне грудь острыми когтями. Пытаюсь встать, но ноги отказываются двигаться. Скосив глаза, вижу, что вся моя нога, от кончиков пальцев до бедра, в гипсе, и когда я пытаюсь ею пошевелить, боль пронизывает каждую косточку. Меня накрывает ощущение дежавю. Дежавю и ужас.

– Уже всё позади, – восклицает мама, хватая меня за руку. – Скоро всё образуется, вот увидишь.

Выдергиваю руку из ее хватки и вырываю из запястья катетер. Пытаюсь подняться, но падаю вперед, прямо на маму. Она изо всех сил старается не дать мне свалиться с кровати.

– Сестра! – пронзительно кричит она. – Нужна медсестра! Пожалуйста, помогите, кто-нибудь!

Отчаянно борюсь со своим деревянным телом, но сильные руки прижимают меня к кровати, что-то больно колет меня в предплечье. Медсестра… со шприцем. Падаю обратно на подушку, руки и ноги наливаются тяжестью, всё вокруг замедляется, веки сами собой опускаются, язык еле-еле ворочается во рту.

– Я… не… – лепечу я, фокусируя взгляд на маме. – Кимберли… жива?

– Конечно, жива, золотце, – озадаченно отвечает мама. – Она просидела у твоей постели весь день.

Жду, что это наваждение закончится, что мир перезагрузится. Зажмуриваюсь и вижу лицо Марли, ее карие глаза, россыпь веснушек на носу, длинные каштановые волосы, ее улыбку – она всегда так улыбается, когда рассказывает истории. Задумавшись, она прикусывает нижнюю губу. И всё же, когда я снова открываю глаза, Марли рядом нет.

Всё вокруг темнеет, и вколотое мне успокоительное погружает меня в сон.

Слышу голоса. Рядом со мной мама. Снуют туда-сюда медсестры.

Держу глаза закрытыми и жду. Жду тишины, жду возможности убраться отсюда и найти Марли.

Вскоре ночь переваливает за середину, и я слышу, как закрывается дверь; всё вокруг стихло, только пищит аппарат рядом с моей кроватью, фиксируя мой сердечный ритм.

В мгновение ока сажусь, выдираю из вены катетер, не обращая внимания на тонкую струйку крови, стекающую по запястью.

Делаю глубокий вдох, собираюсь с силами, потом спускаю ноги с кровати, переношу вес на правую ногу, и в глазах у меня начинает двоиться. Боль настолько ослепительная, что меня накрывает волна тошноты, но я стискиваю зубы. Нужно идти.

Кое-как выхожу из палаты и ковыляю по коридору, хромая и держась за стену, больничная пижама мгновенно пропитывается потом, стекающим по моей спине. Каждый шаг – это агония, мир вокруг меня качается из стороны в сторону, и всё же я упрямо продвигаюсь к лифту, а перед глазами стоит лицо Марли. Пруд. Ни о чем другом я думать не могу. Нужно добраться до пруда.

Большие металлические двери раздвигаются, и я почти падаю в кабину лифта. Подавляю очередной рвотный позыв – я ведь уже зашел так далеко! Нельзя останавливаться.

Кнопки подмигивают мне, предлагают выбрать какую-то цифру, этаж. Пытаюсь подумать, но обжигающая боль в правой ноге лишает меня способности мыслить здраво, а левая нога начинает дрожать под моим весом.

Кнопки мигают, мигают, мигают. Первый этаж? Наверное, мне нужно туда?

Внезапно здоровое колено подгибается, я тяжело приваливаюсь к стенке лифта, перед глазами пляшут черные точки, их становится всё больше, и в конце концов всё темнеет.

Падаю на пол, в голове остается лишь одна мысль.

Я… должен…

…найти…

Марли…

– Кайл, – говорит чей-то голос. Чья-то рука крепко сжимает мое плечо и трясет, заставляя меня проснуться. – Кайл.

Открываю глаза, и постепенно из тумана выплывает лицо доктора Бенефилд. Она тяжело вздыхает, глядит на меня, качая головой, и говорит:

– Ну в самом деле!

Приподнимаю голову и оглядываюсь: я всё еще на полу в лифте.

– Давно я тут лежу? – со стоном выдыхаю я. Кое-как сажусь.

– Это вы мне скажите, – фыркает врач, скрещивая руки на груди. – О чем вы только думали, черт побери?

Я думал о Марли.

Пытаюсь подняться, но боль в ноге просто невыносима, и я снова оседаю на пол. Доктор Бенефилд стоит надо мной так долго, что я уже всерьез начинаю опасаться, что она не собирается мне помогать. Потом врач вздыхает.

– Ждите здесь, – командует она.

Обессиленно прислоняюсь к стене, пытаюсь сглотнуть подступившую к горлу горькую слюну, стараюсь отрешиться от боли, распространившейся на всё тело.

На меня падает какая-то тень. Вернулась доктор Бенефилд и привезла кресло-каталку.

Уложив меня обратно в постель, врач зовет медсестру, и та снова ставит мне капельницу, увеличив дозу обезболивающего, чтобы облегчить мои муки.

Доктор Бенефилд ворчит себе под нос, светит мне в глаза фонариком. Смотрю прямо перед собой, а врач выключает фонарик и хмуро глядит на меня, на ее лице мешаются злость и сочувствие.

– Вот уж не думала, что с вами будет столько хлопот, – говорит она, когда медсестра уходит. Я молчу, и врач осматривает зажившую рану у меня на лбу. – В глазах двоится? Голова болит? Кружится?

– Нет, – отвечаю я. И это правда. Я столько месяцев мечтал избавиться от головных болей и ночных кошмаров – и вот, голова у меня больше не болит.

Доктор Бенефилд вздыхает и садится на край моей кровати.

– Итак, не хотите объяснить, что это был за финт ушами?

Не хочу. И всё-таки пытаюсь.

– Я не должен здесь быть. – Стараюсь говорить спокойно, но ничего не могу с собой поделать, голос дрожит и срывается. Еще никогда я не чувствовал себя настолько не в своей тарелке.

– Мало кто хочет оказаться в больнице, – заверяет меня врач, сухо улыбаясь. – Разве что врачи, вроде меня.

– Я не это имел в виду.

– Тогда что же?

Я сейчас должен быть дома, есть блинчики вместе с Марли, или идти в кафе, чтобы позавтракать, старательно обходя огромные лужи, оставшиеся после вчерашней грозы. Я должен выискивать в книжных магазинах тетради разных оттенков желтого и решать, какую из них лучше подарить Марли на день рождения. Я должен гулять с Джорджией и готовиться к началу футбольного сезона в старшей школе Эмброуз, а еще играть в футбол с друзьями в парке в следующую субботу.

Я должен быть рядом с Марли.

А вместо этого я отброшен к началу пути.

Мое тело пронизывает новая волна боли, я крепко зажмуриваюсь, надеясь, что лекарства вот-вот подействуют.

Кома. Я был в коме.

– Доктор Бенефилд, – говорю я, открывая глаза, и смотрю на врача. – Люди в коме… видят сны?

– Поясните, почему вы спрашиваете, и я расскажу вам всё, что знаю.

– Ладно. Я видел… – Умолкаю, подыскиваю правильные слова. – Я не понимаю, как… оказался здесь. Для меня прошел целый год со дня аварии. У меня была другая жизнь. Кимберли умерла. У меня появилась другая девушка, Марли. Но теперь я здесь, и все вокруг утверждают, что я лежал в коме и что реальность… – Я обвожу комнату взмахом руки. – Такова.

Доктор Бенефилд пристально смотрит на меня, и я не понимаю, о чем она думает. Вздыхаю.

– Знаю, звучит безумно.

Врач кивает.

– Да, это можно расценить как безумие. Продолжайте.

– Я должен вернуться туда, в свою настоящую жизнь, – говорю я, думая о Марли, Джорджии и о нашем месте на берегу пруда. Я так скучаю по Марли, буквально каждой клеточкой тела. Мне плевать, даже если моя нога никогда не заживет, а мозг навсегда останется поврежденным – обойдусь и без них. Мне нужна только Марли.

Врач хмурится.

– Не понимаю. Когда, по-вашему, вы в последний раз находились в той, другой жизни?

– Вчера.

Она вглядывается в мое лицо.

– Вчера вы были здесь. И позавчера, и на прошлой неделе.

Качаю головой, вспоминаю, как несколько раз приходил сюда, на прием к доктору Бенефилд, как она проверяла мою голову, дабы убедиться, что я не сошел с ума.

– Вы тоже здесь были. Вы меня консультировали.

– Вы довольно часто открывали глаза, – замечает доктор Бенефилд. – Смотрели прямо на меня. Эти сны… Вероятно, вы включили в них меня и других людей. – Она указывает на попискивающий кардиомонитор. – Всё, что вы слышали и видели, могло проникнуть в ваше подсознание и сны. Такое изредка случается с людьми в коме. Ваши синапсы восстанавливались, оживали. Я могу только представить, что вы пережили.

– А как же Марли? – не сдаюсь я.

Доктор Бенефилд отвечает не сразу, а когда снова заговаривает, ее голос звучит тише.

– Ваша жизнь с Марли казалась вам идеальной?

Меня накрывает волна ужаса.

«Да».

У меня была работа, которую я выполнял блестяще. У меня была настоящая жизнь. Рядом со мной была чудесная девушка. Я становился лучше, с каждым днем совершенствовался.

Очевидно, мое молчание – именно тот ответ, которого ждет доктор Бенефилд.

– Кайл, ваша жизнь здесь. – Она слегка сжимает мое плечо. – Ваши друзья, ваша мама приходили в эту палату каждый день, ждали и молились о вашем выздоровлении. Идеальные или нет, но они вас любят.

Осмысливаю ее слова, но я просто оглушен, у меня всё болит, на меня слишком много всего навалилось.

Где же Марли?

Лекарство начинает действовать, и мир вокруг меня замедляется, мои веки тяжелеют.

– А теперь поспите, хорошо? – говорит доктор Бенефилд.

Она гасит свет и уходит, а я отключаюсь.

Глава 28

Когда я снова просыпаюсь, уже ночь.

Слышу стук в дверь, поворачиваю голову и вижу доктора Бенефилд: ее рыжие волосы собраны в хвост, но после длинного дня несколько прядей выбились из прически.

– Как вы себя чувствуете? Вы долго спали, – говорит она, придвигает к кровати стул и опускается на него, устало сложив руки на коленях.

– Вы, наверное, вкололи мне лошадиную дозу снотворного, – отвечаю я.

Она пожимает плечами и кивает.

– Вы страдали от боли.

Я и сейчас страдаю, но не от той боли, которую имеет в виду врач.

Смотрю на висящие на стене часы – уже довольно поздно.

– Вы живете в больнице?

Доктор Бенефилд фыркает.

– Первые несколько месяцев приходится проводить много времени на новой работе.

У меня падает челюсть. И эта женщина делала мне операцию на мозге? Может, я поэтому в таком состоянии?

– Первые несколько месяцев в этой больнице. – Врач усмехается, и я выдыхаю с облегчением. – Я уже много лет копаюсь в чужих мозгах. Вы в надежных руках.

Она кивает на мою ногу: огромный гипс прикрыт простыней.

– Вы хоть представляете, как вам повезло, что вы не травмировались повторно?

Отвожу взгляд и смотрю в окно, не желая вспоминать прошлую ночь.

Кроме того, я уже оправился от этой травмы – в другой жизни, когда рядом была Марли. Безумие какое-то. Почему никто не знает, где она? Кто она?

– Завтра вам снимут гипс, несмотря на ваше маленькое приключение. Хорошие новости, а?

«Хорошие новости»?

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но не успеваю: в коридоре раздаются громкие шаги, кто-то быстро приближается к моей палате. Мы с доктором синхронно поворачиваем головы к двери, а в следующую секунду она едва не слетает с петель, и в палату врывается Сэм.

– Братан, ты очнулся! Я же говорил!

Сэм начинает энергично пританцовывать – этот танец он постоянно исполнял во время матчей, если удавалось заработать тачдаун.

На миг я вспоминаю, как Сэм плакал, возлагая синие тюльпаны на могилу Кимберли. Какой разительный контраст. Кроме того… он вообще не должен здесь быть, он же уехал учиться в Калифорнийский университет.

Сэм замечает доктора Бенефилд, перестает подпрыгивать, поспешно выпрямляется и прочищает горло.

– Кхм… э-э-э… Я вернулся.

– Оставайтесь и присмотрите за другом, – отвечает доктор Бенефилд, вставая и окидывая меня строгим взглядом. – Позже мы еще побеседуем. Будут боли – сразу же просите кого-то из медсестер позвать меня, ясно? Не вставайте.

Я киваю, и врач удаляется, тихо прикрыв за собой дверь.

Сэм, крутанувшись волчком, поворачивается ко мне, на его лице написан чистый восторг.

– Чувак, это так…

– Давно ты влюблен в Кимберли? – выпаливаю я.

Единственный способ узнать правду – застать Сэма врасплох. Он таращится на меня, удивленно приоткрыв рот, и я убеждаюсь в своей правоте. Не мог я всё это выдумать. Я так и знал!

Сэм быстро берет себя в руки и глядит на меня скептически, потом указывает на стоящую возле моей кровати капельницу.

– Чем они тебя тут накачали?

Одно мучительно долгое мгновение я смотрю на него, но лучший друг отвечает мне искренним, непонимающим взглядом.

Пытаюсь улыбнуться, указываю на свой лоб.

– Последствия комы. Извини.

Плечи Сэма заметно расслабляются, он плюхается на стул, на котором только что сидела доктор Бенефилд.

– Чувак, ты несколько недель валялся в отключке. С чего вдруг такие мысли? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

Медлю с ответом. Скорее всего, Сэм решит, что я спятил, но… я и так словно попал в сумасшедший дом, так какая разница? Я, наверное, сплю. Скоро проснусь и снова буду вместе с Марли.

– Ты мне сам это сказал во время футбольной тренировки. После смерти Кимберли, – говорю я. У Сэма округляются глаза. – Она погибла в аварии. – Сэм открывает рот, хочет что-то сказать, но я продолжаю: – Я очнулся, Сэм, очнулся ровно год назад в этой самой палате, а ты был рядом и молчал, только плакал и…

– Это безумие, Кимберли жива…

– Просто выслушай, – перебиваю я его.

Потом я бросаюсь головой в омут и рассказываю ему всё. Про смерть Кимберли. Про то, как я несколько месяцев лежал на диване, мечтая умереть. Про нашу стычку в парке. Про тюльпаны. Про то, как мы поняли, чем каждый из нас хочет заниматься, как хочет жить. Про то, как осознали, что нельзя жить прошлым.

Больше всего я говорю о девушке в желтом свитере, с которой познакомился на кладбище, о той, что спасла меня. О девушке, которую люблю. Я рассказываю Сэму о Марли. Когда я заканчиваю говорить, Сэм потрясенно смотрит на меня.

После долгого молчания он выдает:

– Галлюцинация? Может, сон?

Открываю рот, чтобы возразить, но он меня останавливает.

– Ничего этого не было. Ты долго находился в коме. Я сидел здесь. Я видел тебя, дружище, и, даю слово, ты всё время лежал на этой кровати.

Качаю головой, сердце громко стучит в груди. Сэм ошибается.

– Она настоящая, – говорю я, думая о Марли. – Она настоящая.

Сэм фыркает и достает из кармана телефон.

– Это легко проверить.

Да! Ну конечно! Сажусь, наблюдаю, как Сэм открывает браузер, набирает в поисковой строке имя Марли и вопросительно смотрит на меня.

– Марли?…

Я замираю. Марли?… Как ее фамилия? Я же ее знаю. Ломаю голову, пытаясь вспомнить, когда Марли называла свою фамилию. И не могу. Ничего не помню. Как такое возможно?

Сглатываю и, запинаясь, тихо признаю:

– Я… м-м-м… не знаю.

Сэм опускает руку с телефоном и, выгнув бровь, смотрит на меня.

– Ты влюбился в девчонку, у которой нет фамилии? Тебе не кажется, что это странно?

– У нее есть фамилия, – уточняю я, медленно зверея. – Я просто ее не помню, потому что тогда это не имело значения…

– Такие вещи не важны только и исключительно в снах, приятель. – Сэм засовывает мобильный обратно в карман, серьезно глядит на меня. – Я скажу тебе, что такое настоящее. Кимберли настоящая, в отличие от этой твоей девицы из сна. Ким жива. Разве ты не рад?

Я до сих пор ощущаю, насколько надгробие на могиле Ким твердое и шероховатое, до сих пор помню тяжкий груз вины, сковывавший меня по рукам и ногам.

– Разумеется, я счастлив, но…

– Эй, народ! – раздается звонкий голос, возвращая меня в настоящее. – Здесь проходит вечеринка?

В дверях стоит Кимберли, держа в здоровой руке большую спортивную сумку. Сэм быстро встает, так что ножки стула скрипят по белому кафельному полу.

– Ага! Ты правильно зашла.

Крепко зажмуриваюсь, как делал уже десятки раз, но когда снова открываю глаза, Кимберли всё еще здесь, ее золотистые волосы сияют. До сих пор я этого не осознавал, потому что всё казалось реальным, но все мои «видения» были нечеткими, в уголках глаз собирался туман.

Теперь же… я вижу Ким очень отчетливо, различаю каждый завиток ее волос, темные круги под глазами.

И понимаю, что всё это правда. Ким действительно жива.

Мне на ум приходит всё то, что я хотел сказать Кимберли, пока считал ее умершей, в горле застревает миллион слов.

И всё же… я не понимаю.

Кимберли смотрит мне в глаза, и по ее щекам начинают течь слезы.

– Боже мой, Кайл, я так боялась! – восклицает она.

– Кимберли… – начинаю было я.

– Знаю, знаю. – Она роняет сумку на пол, подбегает к кровати и обнимает меня.

Ничего она не знает.

Сэм делает мне знаки, показывая, чтобы я обнял Ким, но я не могу, потому что окончательно слетаю с катушек. Не представляю, как объяснить, что для меня Кимберли сейчас всё равно, что восставшая из мертвых, хотя для друзей я остался прежним. Как объяснить, что, закрывая глаза, я чувствую объятия не Кимберли, а Марли?

Ким поднимает голову и утирает слезы.

– Батюшки, только посмотрите на меня. – Она смеется и смотрит на Сэма. – Ребята, вы что, ссорились?

– Что? – восклицает Сэм, поспешно качая головой. – Ничего подобного!

– Мы просто… – начинаю я, но Сэм меня перебивает:

– Кайлу приснился кошмар или что-то вроде того.

Кимберли похлопывает меня по груди, улыбается мне.

– Всё хорошо. Я здесь, рядом с тобой.

Я вздрагиваю, замираю, потому что всё это неправильно. Я вижу только Марли, чувствую, как мы с ней сидим на диване, как она кладет голову мне на грудь.

Смотрю на Сэма поверх плеча Кимберли.

– Не волнуйся, – говорит он, прожигая меня таким пристальным взглядом, что того и гляди дырку просверлит. – Это был просто сон.

Эти слова Сэма ранят меня больше всего.

Глава 29

После ухода Сэма в палате повисает неловкое молчание. Мне хочется схватить мобильный и перевести взгляд на что-то другое – лишь бы не смотреть на Кимберли.

Я словно вижу призрака. Снова.

Наблюдаю, как она садится на койку у окна, достает из своей спортивной сумки пушистое белое одеяло с синими бабочками.

Вспоминаю, как она сидела на диване, завернувшись в это самое одеяло, когда являлась мне в виде призрака.

На память приходят слова доктора Бенефилд: «Вы довольно часто открывали глаза. Смотрели прямо на меня».

– Дай посмотреть на твое одеяло, – обращаюсь я к Кимберли.

Она выпрямляется и глядит на меня озадаченно, потом протягивает мне одеяло.

Беру его, хмурюсь, щупаю мягкую, теплую ткань.

– Ты ночевала здесь, пока я был?…

– Иногда, – говорит она, отбрасывая со лба прядь золотистых волос. Глядит на меня изучающе.

– Ты что-нибудь мне говорила?

Кимберли вздыхает, смотрит на одеяло и кивает.

– Я просила, чтобы ты проснулся. Я говорила тебе: «Не…»

– «Не покидай», – заканчиваю я за нее. – Ты сказала: «Не покидай меня».

– Верно. – Ким удивленно кивает.

Я ее слышал. Я даже ее видел.

А значит, все мои «видения», все кошмары, все странности, которые я считал последствиями черепно-мозговой травмы… были настоящими?

С другой стороны, что насчет всего остального? Как же Марли?

– Мне так жаль. Прости меня за всё, что случилось, – выпаливает Кимберли, касаясь моей руки. – За то, что я наговорила в машине…

– Нет, – перебиваю я ее. – Ты была права.

Она потрясенно смотрит на меня, качает головой, открывает рот, очевидно, намереваясь спорить.

– Не надо. Пожалуйста, – прошу я, опустив глаза. Рассматриваю бабочек на одеяле. Воспоминания накатывают на меня, мелькают одно за другим. Бабочка, летящая над прудом. Мне бы радоваться до потери пульса, но грудь сдавливает печаль, так что трудно дышать. Протягиваю Кимберли одеяло, не в силах смотреть ей в глаза. – Я просто… Прости. Можно я побуду один?

Секунду она глядит на меня. Эту девушку я любил, она – мой близкий друг, и вот, она вернулась к жизни, словно по мановению волшебной палочки. Это просто чудо, а я – болван, чувствую, что потерял другого, очень дорогого мне человека.

– Хорошо, – в конце концов говорит Кимберли, забирая у меня одеяло. Я вижу, что она расстроена: губы поджаты, глаза сощурены. За то время, что мы с ней встречались, я сотни раз видел эту недовольную гримасу, признак затишья перед бурей. Кимберли запихивает одеяло обратно в спортивную сумку, застегивает ее на молнию, выпрямляется и окидывает меня изучающим взглядом. – Полагаю, мы увидимся завтра?

Смотрю, как она уходит, и на меня накатывает боль. Жму кнопку вызова медсестры, та приходит и вкалывает мне еще дозу обезболивающего.

Не хочу думать о том, что реально, а что нет. Не хочу думать о том, что Кимберли здесь, а Марли нет. Хочу отключиться.

Наконец лекарства начинают действовать, и на миг я чувствую облегчение.

– И ее счастью пришел конец…

Еще не открыв глаза, я уже знаю, что вернулся в нормальную жизнь.

Чувствую, как она гладит меня по волосам, легко проводит кончиками пальцев по моей щеке. Крепко прижимаю ее руку к своему лицу. Я знаю эту кожу, это прикосновение. Вот это и есть настоящее.

Марли.

Ее пальцы в моей руке кажутся такими маленькими и нежными. Я сжимаю их, молясь, чтобы, когда открою глаза, она была рядом. Медленно приподнимаю веки, надеюсь, верю.

Лицо Марли в нескольких дюймах от моего, так близко, что я могу пересчитать ее реснички. Улыбаюсь и притягиваю ее ближе, преисполненный радости от того, что могу прикоснуться к ней, что она настоящая.

– Боже, я так скучал, – шепчу я, утыкаясь лицом в ее волосы. – Где же ты была? Все говорили мне, что…

Внезапно Марли всхлипывает и отстраняется.

– Ты же обещал, – шепчет она, глядя на меня. В ее глазах я вижу боль и обиду. – Ты сказал, что грустных историй больше не будет. Ты обещал.

Меня как будто ударили под дых.

Я действительно дал это обещание.

Закрываю глаза, размышляю, как рассказать ей о том, что происходит, о том, как я проснулся в больничной палате, и оказалось, что мой мир встал с ног на голову. Сжимаю ее пальцы и снова прижимаю к щеке, хочу сказать, что больше никогда ее не подведу, что я вернулся и теперь всё хорошо.

– Марли, я…

Но когда я открываю глаза, Марли рядом нет. О нет. НЕТ.

Затем я вижу ее исчезающую в дверях тень.

– Марли, подожди!

Вскакиваю с постели и бегу за ней.

Но в следующую секунду просыпаюсь, снова в больнице, один. Здоровая нога свисает с кровати.

С трудом перевожу дух, смотрю на попискивающие аппараты. Чувствую, что к руке прикреплена тонкая трубка капельницы, а нога в гипсе.

– Марли, – шепчу я.

Я слышу ее, чувствую, как она касается моей щеки: в том месте моя кожа до сих пор гудит.

Марли была настоящей. А теперь я проснулся. Мой мозг не мог ее выдумать из ничего, правда?

Я вижу ее лицо, слезы, ее горестно сведенные брови.

«Ты сказал, что грустных историй больше не будет. Ты обещал».

Слышу отчаяние в ее словах – такую же пустоту я чувствую каждую секунду, проведенную без Марли. И всё это моя вина, потому что я не могу вернуться к Марли.

Включаю свет, роюсь в сумке с вещами, принесенными мамой, нахожу айпад. Открываю «Фейсбук». Набираю в поисковой строке имя Марли, и на экран выводятся тысячи результатов.

Пролистываю страницы, перед глазами мелькают глаза, светлые волосы, темные волосы, синие волосы – но моей Марли нигде нет.

И всё же я продолжаю искать, потому что Марли существует на самом деле.

Я в это верю.

Глава 30

На следующий день я таращусь в экран телевизора – крутят рекламу туалетной бумаги – и пытаюсь не обращать внимания на напряжение между мной и Ким, растущее с тех пор, как пятнадцать минут назад она зашла в палату.

Мама ушла, чтобы «дать нам время побыть наедине», а я… жалею, что она это сделала.

Краем глаза я вижу, что Кимберли сидит, скрестив руки на груди, постукивает ногой по полу, губы ее поджаты – словом, у нее вид человека, который изо всех сил сдерживается, чтобы не взорваться. В конце концов она хватает с кровати пульт и выключает телевизор.

– Кайл. Что происходит? – требовательно спрашивает она, бросая пульт обратно на кровать.

– Я не хочу об этом говорить, – отвечаю я, избегая ее взгляда.

Ким отодвигает стул, так что его ножки громко скрежещут по полу, встает, хватает свою спортивную сумку и, круто повернувшись, глядит на меня.

– Если бы ты просто рассказал, что с тобой происходит, я, возможно, смогла бы тебе помочь, – сердито восклицает она, прижимая сумку к груди.

– Ты не можешь мне помочь, – настаиваю я.

Кимберли ни за что меня не поймет. Как мне сказать ей, что я влюблен в другую, если она думает, что мы только что расстались?

– Откуда ты знаешь? Может быть, я смогу! – выпаливает Ким. Я и забыл, как вспыхивают ее голубые глаза и как краснеют щеки, когда она злится.

Думаю о Марли и обо всех тех днях и часах, что мы провели вместе – мы с ней никогда так не ругались. При виде пылающей гневом Кимберли меня захлестывает приступ тоски.

Вспоминаю, как мы относились друг к другу прежде. До аварии, до появления Марли. Браслет с подвесками. Я всегда пытался латать дыры в наших отношениях, вместо того чтобы понять, из-за чего они возникают.

Не в этот раз. В этот раз нужно во всём разобраться.

– Взгляни на нас: мы опять ссоримся, как делали постоянно, – замечаю я, стараясь говорить спокойно. – Больше мы не должны так поступать, Ким. Я хочу сказать, мы семь раз едва не расстались – даже восемь, если считать вечер аварии. Мы совершенно не умели нормально общаться друг с другом и никогда совместно не решали возникающие проблемы. Наверное, именно поэтому ты не рассказала мне о Беркли: если бы ты призналась, то неминуемо вспыхнула бы очередная ссора, верно? Это глупо.

– Ах так, теперь я глупая, значит? – выпаливает Кимберли.

– Да! – отвечаю я, скрещивая руки на груди. – Мы оба вели себя как дураки, но давай на секунду притворимся, что мы умные. Давай представим, что мы можем рассказать друг другу что угодно, признаться в чем угодно, и при этом тот из нас, кому доверился другой, выслушает, всё поймет и не осудит.

Кимберли слушает меня молча, с бесстрастным выражением лица.

– Почему ты не рассказала мне про Беркли? По какой-то причине ты смогла обсудить это с Сэмом, но не со мной. Почему?

– Не знаю, что ты имеешь в виду.

– Думаю, знаешь, – вздыхаю я. – Я понимаю. Скажи мне почему. «Я хочу узнать, какой станет моя жизнь, если, обернувшись, я не увижу тебя». Ты была права. Почему ты делаешь вид, будто никогда этого не говорила?

– Если ты сейчас пытаешься со мной поквитаться, то тебе это удалось, – обиженно говорит Кимберли.

Она вылетает из палаты, на прощание громко хлопнув дверью. Смотрю на место, где только что стояла Ким, и испускаю длинный вздох разочарования.

– Просто отлично.

Спустя несколько часов после ухода Кимберли я никак не могу успокоиться, четыре угла больничной палаты надвигаются на меня.

Нужно было сказать что-то другое? Я столько времени провел, обдумывая, что сказал бы Ким, если бы увидел ее снова, и в итоге всё испортил, потому что зациклился на потере Марли.

Чувствую себя так, словно в моем мозгу просто нет места ни для чего другого. Каждый уголок моего разума заполнен различными предположениями, местами, в которых могла бы находиться Марли, объяснениями и воспоминаниями.

Засовываю руку в принесенную мамой сумку, достаю обтянутую синим бархатом коробочку, уцелевшую во время аварии, открываю ее и смотрю на браслет с подвесками. Теперь украшение выглядит в моих глазах совершенно иначе. Я помню, как часами им любовался, думал, что с его помощью напомню Кимберли о том, что у нас есть.

Теперь я даже не представляю, как объяснить ей свой нынешний взгляд на вещи. Особенно учитывая, что я обдумывал и переосмыслял свою прошлую жизнь целый год, а для Ким прошло совсем немного времени.

Целый год. У меня был целый год, чтобы смириться со своей потерей, исцелиться. Я жил совершенно другой, новой жизнью и теперь не знаю, как в нее вернуться. Как найти Марли. Найти нашу общую счастливую жизнь.

Все вокруг говорят, будто именно нынешняя жизнь настоящая, но как это может быть правдой, если в этой жизни нет Марли?

Вздыхаю с облегчением, когда медсестра вкатывает в палату кресло-каталку, чтобы отвезти меня на первую физиотерапию; за несколько секунд до этого мама прислала сообщение: она вернется завтра утром, и у нас будет шикарный завтрак в кафетерии. Смотрю на свой телефон, пока медсестра помогает мне пересесть в кресло, ее длинные каштановые волосы так живо напоминают мне Марли, что приходится зажмуриться.

Расстроенный, не отвечаю на сообщение мамы и засовываю телефон в карман. Прямо сейчас я не могу ни с кем говорить.

Хотя, возможно, я зря испытывал облегчение, отправляясь на физиотерапию: следующие полчаса становятся для меня настоящим испытанием и наглядно показывают, каким беспомощным и слабым может стать человек, получивший перелом бедра и проведший восемь недель в коме. Мне тяжело выполнять упражнения даже сидя в кресле, хотя нужно просто поднимать ноги и делать растяжку.

В моем нынешнем состоянии даже толстый пенсионер из класса аэробики в доме престарелых даст мне сто очков вперед.

Я, конечно, понимал, что восстановление потребует много сил, но на практике всё оказалось намного труднее.

– Вы отлично справляетесь, – говорит Генри, физиотерапевт, его протянутые руки замирают в нескольких дюймах от меня.

Поднимаю глаза: врач ослепительно мне улыбается, вливая в меня лучи поддержки и энергии. Хрюкнув от усилий, стискиваю брус, так что белеют костяшки пальцев, изо всех сил пытаюсь перенести вес своего тела на обе ноги, но даже здоровая нога несколько раз подгибается, так что я снова и снова падаю на руки физиотерапевту.

Просто сломав бедро, я восстановился бы уже несколько недель назад, делая упражнения и совершая пешие прогулки, но для этого я был немного занят, точнее, пребывал в коме.

Нога окончательно подгибается как раз в тот момент, когда в зал входит доктор Бенефилд, катя перед собой пустое кресло-каталку.

– Вы как раз вовремя, доктор, – пыхчу я, откидывая волосы со лба. – Наслаждайтесь шоу.

– На сегодня достаточно, – говорит доктор Бенефилд, пока Генри помогает мне отлепиться от спортивных брусьев и перебраться в кресло. Пот льет с меня ручьем.

Доктор Бенефилд вывозит меня из зала физиотерапии в коридор. Я весь мокрый, не могу дождаться той секунды, когда снова окажусь в постели, и это меня ужасает. Не хочу снова быть убогим инвалидом, не способным выйти из дома. Кажется, мне придется опять начинать всё с начала.

Нужно отвлечься.

– Когда вы в последний раз толкали инвалидное кресло? – поддразниваю я доктора Бенефилд, выворачивая шею, чтобы заглянуть ей в лицо. – Разве у вас тут нет специально обученных людей для этой работы?

– Очень смешно, – фыркает врач, качая головой. – Я хотела с вами поговорить.

Она везет меня в мою палату, останавливает кресло-каталку у окна, смотрит на лежащий на кровати айпад. Экран всё еще включен, на нем открыта фотография, сделанная после одного из футбольных матчей: Кимберли, Сэм и я улыбаемся в камеру, обняв друг друга за плечи.

– Не возражаете, если я суну нос не в свое дело? – спрашивает доктор Бенефилд, беря айпад в руки.

Пожимаю плечами, взмахиваю рукой, мол, валяйте.

Врач пролистывает фотографии, которые я просматривал ночью и утром.

– Освежаете в памяти старые воспоминания? – спрашивает она.

Качаю головой.

– Ищу Марли.

Я увеличивал фотографии и рассматривал всех попавших в кадр людей, каждого зрителя на трибунах, каждого прохожего, но Марли не нашел.

– Вы сказали, что мой мозг переосмысливал то, что я когда-либо видел, так что я подумал, что, наверное, где-то видел Марли.

Доктор Бенефилд нажимает кнопку, и экран гаснет. Она кладет айпад на мою прикроватную тумбочку.

– Что-нибудь нашли?

– Я ее не выдумал. – Игнорирую вопрос доктора, лихорадочно придумываю, как мне ее убедить. Как заставить мне помочь. – Клянусь.

– Именно об этом я и хотела с вами поговорить. – Доктор Бенефилд делает шаг ко мне. – Я попросила кое-кого…

Раздается стук в дверь, и в палату заглядывает какой-то незнакомый мне врач. Доктор Бенефилд машет ему рукой, приглашая войти.

– Кайл, это доктор Ронсон, психиатр.

Мои надежды идут ко дну.

– Значит, вы всё-таки считаете меня сумасшедшим?

Доктор Бенефилд наклоняется и смотрит мне в глаза.

– Я считаю, что вам грустно, – говорит она. – Вы через многое прошли.

Ну да, еще как грустно. Я потерял год жизни. Целый год и целую новую жизнь, которая только-только началась; более того, я потерял девушку, которую любил больше всех на свете, а окружающие упорно отказываются в это верить.

– Просто расскажите доктору Ронсону всё то, что уже рассказали мне. Хорошо? Он может помочь вам справиться с тем, что вы пережили.

Доктор Бенефилд сочувственно похлопывает меня по руке и уходит, а доктор Ронсон садится на стул у окна.

– Кайл, – начинает он раздражающе бодрым тоном, протягивая мне руку.

Отвечаю на рукопожатие. Это у него слишком крепкая рука, либо я настолько ослаб?

– Итак! – Психиатр поправляет на носу очки, рассматривает меня с прищуром. – Как у вас дела?

Борюсь с желанием возвести глаза к потолку, смотрю в окно, и мы начинаем беседовать. Я раздражен, но отвечаю с готовностью, так что врач быстро входит в курс дела.

Я рассказываю ему всю нашу с Марли историю, которой уже поделился с Сэмом и доктором Бенефилд. Выкладываю всё, от начала до конца.

И, в точности как Сэм и доктор Бенефилд, доктор Ронсон принимается искать слабые места в моем рассказе.

– Она когда-нибудь говорила какую-нибудь бессмыслицу? Или другие люди?

– Не знаю, – сердито отвечаю я. Потом решительно заявляю: – Всё имело смысл.

– Или это вы старались придать смысл всему происходящему? – срезает меня доктор Ронсон. – Именно об этом мы здесь говорим, Кайл. Ваш разум улавливал всё, что вы слышали здесь, и преобразовывал в сон, в другую реальность?

Он указывает на мою голову, как будто ему доподлинно известно всё, что в ней происходит.

– Я ее видел. Чувствовал, – не сдаюсь я. Не мог же я выдумать это ощущение из ничего! – Даже ощущал ее запах. Марли приятно пахла цветками апельсина, или жасмина, или…

Врач открывает окно, и в палату вливается волна сладковатого запаха. У меня екает сердце.

– Жимолость, – говорит доктор Ронсон и кивает на открытое окно. – Она в больших количествах растет в больничном саду. Запах очень напоминает аромат жасмина или цветков апельсина.

– Но…

Пытаюсь скрыть охватившее меня разочарование, перевожу взгляд на огромный дуб, рассматриваю его ветви, листья, на которых играют солнечные лучи. Вспоминаю, как увидел Марли в парке, как солнечный свет озарял ее лицо, как сияли ее карие глаза.

– Мне жаль, – говорит врач, пристально глядя на меня. – Известны случаи, когда люди приходили в себя после комы и при этом помнили то, чего с ними никогда не происходило. Даже во сне наш мозг обрабатывает внешние раздражители и порой генерирует…

– Сны, – перебиваю я его. – Ага, я понял.

Глава 31

Мама толкает кресло-коляску, везет меня по больничному двору, а я снова открыл «Фейсбук» и просматриваю профили всех девушек по имени Марли, живущих в радиусе двухсот миль отсюда. До сих пор мои поиски не увенчались успехом, какие бы запросы я ни вводил.

Размышляю, какие еще фильтры задействовать. Копаюсь в памяти, выискивая упоминание фамилии Марли, но безуспешно.

Ее школа? Мои пальцы зависают над виртуальной клавиатурой, но мозг отказывается их направлять. Прошел целый год, а я так и не спросил Марли, где она училась? Ни разу?

Я прямо-таки слышу голос доктора Ронсона: «Какой в этом смысл, Кайл?»

Козел.

Чем больше я об этом думаю, тем яснее до меня доходит простой факт: я действительно ничего этого не знаю. Сколько раз Сэм повторял, что я любой разговор свожу к себе любимому! Всё мой проклятый эгоизм! Мы с Марли столько времени провели вместе, так что наверняка я забыл спросить ее об очень многих вещах.

Это означает лишь одно: я мало обращал внимания на окружающих, был зациклен на себе одном.

Обычный день в мире Кайла.

У меня рябит в глазах, я продолжаю просматривать профили, ища знакомую улыбку, хотя в душе медленно вскипают злость и разочарование.

Вздыхаю, выключаю айпад. В самом деле, разве кто-то еще пользуется «Фейсбуком», кроме моей мамы и ее подружек? Неудивительно, что я не нашел тут Марли. Сэм, например, удалил свой профиль в прошлом году.

«Инстаграм». Нужно попробовать «Инстаграм».

Оглядываюсь по сторонам: большую часть больничной территории занимает парк – развесистые деревья, кустарники, клумбы. Повсюду яркие цветы.

Взгляд мой падает на ближайшую клумбу, и я замираю: там цветут лилии, идентичные тем, что покрывали могилу Лоры. Теплый ветерок несет аромат жимолости, растущей вокруг дуба, и у меня внутри всё сжимается, на память приходят слова доктора Ронсона.

Мама подвозит меня к огромному фонтану в центре парка. Протягиваю руку и легонько касаюсь камня, мне в лицо летят крохотные брызги, разлетающиеся от бьющих струй воды.

Мне на колени медленно опускается лепесток, я поднимаю его и разглядываю. Когда я на него смотрю, то вижу вишневые деревья, растущие вдоль дорожки, их ветви слегка покачиваются на ветру. Точно такие же мягкие розовые лепестки кружились вокруг Марли в тот день в парке, когда она смотрела на меня.

Я бы сделал всё, что угодно, лишь бы вернуться в тот день, в тот миг, который все окружающие считают вымышленным.

Сминаю в кулаке лепесток, роняю голову на руки; хватило одного крошечного лепестка, чтобы заронить во мне зерно сомнения, и эта неуверенность пугает меня до чертиков.

– Что случилось? – спрашивает мама.

– Ты тоже думаешь, что всё это правда? – Бросаю лепесток на землю. – Ты тоже думаешь, что Марли ушла?

Мама останавливает кресло и присаживается на корточки рядом со мной, глядит на меня очень серьезно. У нее всегда делается такое выражение лица, если я упоминаю Марли.

– Она не ушла, сынок. Она никогда не существовала.

Мама говорит так уверенно, так небрежно.

Смотрю ей в глаза, мне нужно ее убедить.

– Представь, что завтра утром ты проснешься, а я исчез, и все вокруг уверяют тебя, дескать, я никогда и не существовал? – быстро спрашиваю я. – Ты перестала бы меня любить, мама?

На лице мамы мелькает неуверенность, она поглаживает ручку моего кресла-каталки, очевидно, потрясенная таким предположением. Ее пальцы нащупывают мою ладонь – мама словно проверяет, здесь ли я еще.

– Вот и я тоже не могу ее разлюбить, – шепчу я.

Когда позже мама уходит, я хватаю с прикроватной тумбочки айпад, но почему-то не могу продолжать просматривать профили в «Инстаграме», не могу видеть лица всех этих незнакомых мне девушек по имени Марли. Шестое чувство мне подсказывает: нет у нее профиля в «Инстаграме». В смысле, она отказывалась печатать свои истории на компьютере, предпочитала пользоваться бумажной тетрадью. Такие люди не заводят себе страницу в «Инстаграме».

Что же мне делать? Как найти Марли?

– Можно войти?

Поднимаю глаза и вижу стоящую в дверях Кимберли: одна ее рука по-прежнему зафиксирована на перевязи, запястье охватывает небольшой синий бандаж. Голубые глаза глядят пристально. Ее злость прошла, сменившись пониманием. Ким смотрит на меня так, словно понимает меня лучше, чем я сам.

– Сэм рассказал мне, – говорит она. – О твоей другой жизни.

«О твоей другой жизни». Эти слова ранят меня, как кинжалы. Я пытаюсь сдержаться, взять себя в руки, но слезы уже текут по щекам.

Кимберли торопливо подходит и обнимает меня.

– Всё хорошо, – шепчет она. – Всё будет хорошо.

Она не заставляет меня говорить, просто сидит рядом, давая мне возможность успокоиться и заснуть. Я нахожу облегчение только в темноте. На одно ослепительное мгновение боль отступает, всё возвращается в норму. Всё по-прежнему.

Несколько часов спустя я просыпаюсь и чувствую теплое тело, прижавшееся ко мне.

Понимаю, что это Ким, но не открываю глаза, представляя, что рядом со мной Марли.

– Я знаю, ты проснулся, – говорит Кимберли, тыкая меня пальцем в бок.

Ее острый ноготь вонзается мне прямо в выпирающее ребро – побочный эффект вынужденного пребывания на жидкой диете во время комы.

Вздыхаю.

– Мне постоянно это говорят.

В дверь стучат, мы быстро поворачиваем головы и видим, что в дверном проеме возвышается Сэм.

– Привет, – говорит Кимберли, не убирая рук с моих плеч. Меня почему-то охватывает чувство вины. К сожалению, больничная кровать довольно узкая, если я пошевелюсь, то шлепнусь на пол.

– Ага, – отвечает Сэм, переводя взгляд с меня на Кимберли. Смущенно кашляет. – Ладно. Хорошо. Я, наверное…

Он умолкает, разворачивается на сто восемьдесят градусов и уходит по коридору. Мы глядим ему вслед, слушаем, как стихают вдали его шаги.

Я думаю о тюльпанах.

– Что с ним такое? – озадаченно спрашивает Кимберли.

– Тебе… лучше пойти за ним, – говорю я, внимательно наблюдая за ней.

Она поворачивается ко мне.

– Почему?

– Думаю, ты знаешь почему.

Выйдя из комы, я постоянно чувствовал себя не в своей тарелке, но эта часть мира снов и реального мира полностью совпадают.

Сажусь, с силой провожу ладонью по лицу; я начал лучше понимать взаимоотношения между нами тремя с тех пор, как очнулся от пребывания в другом мире – ведь я целый год был вынужден цепляться за жизнь без Кимберли. Не хочу снова ее потерять, только не так. Но и тянуть ее назад тоже не хочу.

Больше я не буду так поступать.

Если Сэм для Кимберли всё равно что Марли для меня, то он настоящий и он здесь. Сэм понимает Ким, когда та злится и грустит, именно рядом с ним она может быть самой собой.

– Думаешь, люди должны любой ценой сглаживать острые углы и довольствоваться тем, что у них есть? – спрашиваю я. – Даже если на самом деле им хочется чего-то другого?

Кимберли тяжело вздыхает, рывком спускает ноги с кровати, встает и принимается расхаживать взад-вперед по палате. Я наблюдаю, как она собирает волосы в растрепанный пучок, вся подбирается, готовясь продолжить наш спор.

– Я никогда не говорила, что довольствуюсь тем, что есть. Извини за ту мою вспышку незадолго до аварии…

– Я не жалею о том нашем разговоре, – перебиваю я ее.

Ким останавливается и смотрит на меня.

– Пока я считал тебя погибшей, мне в голову постоянно приходили твои последние слова. Я проигрывал их в памяти снова и снова.

– Кайл, послушай. Я…

– Позволь мне закончить. Мне нужно это сказать, ладно?

Кимберли кивает, не глядя нащупывает у себя за спиной кресло и садится.

– Тем вечером я был не готов тебя слушать, потому что… боялся, что ты права. – Поднимаю на нее взгляд и вижу, что ее глаза округлились от изумления. Ким определенно не ожидала от меня такого откровения, но я уже не тот Кайл, каким был прежде. – Обернувшись, не увидеть тебя… Мне казалось, что невозможно придумать кошмара ужаснее. Обернуться, заранее зная, что тебя больше нигде нет? – Хрипло перевожу дух, вспоминая, как мне было больно в первое время после аварии. Целый год я провел, думая, что моя девушка погибла. – Проклятье, Ким. Та авария перевернула мой мир.

Кимберли ничего не говорит, только крепко сжимает деревянные ручки кресла.

– До сих пор помню те твои слова. Я наконец-то прислушался к ним и начал жить самостоятельно, узнал, кто я и кем хочу стать, – продолжаю я, думая о Марли. О работе в «Таймс». О курсах журналистики. – Я понял, кто я такой без тебя.

Кимберли хранит потрясенное молчание – раньше такого не случалось. Я продолжаю: наконец-то у меня получилось произнести слова, которые давно следовало сказать и которые я до сего момента не мог подыскать.

– Мы довольствуемся тем, что у нас есть, Ким. Мы с тобой. И мы несчастны.

Она приоткрывает рот – раз, другой. Силится что-то ответить, потом, всё-таки говорит:

– Кто ты такой и что сделал с Кайлом Лафферти?

– Ах, тот парень? – Я скромно улыбаюсь. – Он был избалованным эгоистом, поэтому я пнул его под зад и выбросил из своей жизни. Затем я повзрослел или… взрослею. – Кимберли вытирает слезы, текущие по щекам. – Ну, я очень стараюсь, – признаюсь я.

Она встает, глядит на меня неуверенно, не зная, как мы теперь будем друг к другу относиться.

Протягиваю ей руку.

– Иди сюда. – Ким поспешно меня обнимает, и я похлопываю ее по спине, а ее слезы капают мне на рубашку. – Ты моя лучшая подруга, Ким, и я хочу, чтобы ты была счастлива. В Беркли. Иди и занимайся тем, что тебе нравится. Найди человека, которого полюбишь, без которого не сможешь жить. Он где-то там, в огромном мире.

Человек, без которого я не могу жить. Думаю о Марли, о том, как держал весь мир в ладонях. Теперь мой мир у меня отняли.

– Да, верно. – Ким шмыгает носом, смеется сквозь слезы и отстраняется. Быстро достает бумажную салфетку и сморкается.

– Черт возьми, сходи на свидание с Сэмом…

Едва эти слова срываются с моих губ, как Ким с размаху шлепает меня по плечу здоровой рукой.

– Болван! – восклицает она с таким видом, будто я только что ляпнул несусветную глупость.

Отшатываюсь, хватаюсь за поручень кровати и улыбаюсь Кимберли. Не так уж я и неправ. В ее глазах я вижу сомнение, размышление, возможность.

– Больше никогда не довольствуйся тем, что есть, ладно? – говорю я, садясь ровно. – Никогда. И я тоже не буду.

Кимберли согласно кивает, и мы пожимаем друг другу руки.

– Договорились.

Когда ее ладонь выскальзывает из моих пальцев, я делаю глубокий вдох и решительно выдыхаю.

Впервые, с тех пор как очнулся, я чувствую некоторое умиротворение, потому что больше не буду довольствоваться тем, что есть, и топтаться на месте.

Я не сдамся и обязательно найду Марли.

Глава 32

Я снова дома.

Это мой дом, и в то же время не мой. Мир, в котором я живу теперь, всё сильнее и сильнее просачивается в мой мир мечты, стоит мне только закрыть глаза. Странно, даже страшно, как сильно могут измениться сны.

– Кайл.

Следую за голосом, иду по коридору, а его стены рушатся; я отчаянно пытаюсь добраться до Марли. Краска осыпается со стен, и оказывается, это стены больничной палаты: вот большое окно, вот телевизор в углу.

Я наконец нахожу Марли, она сидит за столом в кухне. Я ее вижу… но едва-едва.

Щурюсь, напрягаю зрение, но цвета такие тусклые.

– Теперь всё изменится, да? – спрашивает она.

Голос у нее такой же, как прежде, только очень грустный.

Изо всех сил пытаюсь подойти к ней поближе, но ноги не двигаются. Напрягаюсь, борюсь с невидимой преградой, силюсь сделать хотя бы шаг по направлению к ней. Опускаю глаза и вижу, что мои ноги вязнут в размякшей от дождя земле и траве, всё вокруг усыпано лепестками вишни.

Поднимаю глаза, ищу взглядом Марли… и просыпаюсь в больничной палате. Простыни крепко обвиты вокруг моего тела, пот градом катится по лбу, и меня снова накрывает горечь потери.

Когда несколько часов спустя я хватаюсь за спортивные брусья, голос Марли всё еще звучит у меня в голове. Опасливо переношу часть своего веса на ногу, с величайшими предосторожностями делаю шаг, потом другой. Два дня я без передышки разыскиваю Марли в «Гугле», прерываясь только на занятия физиотерапией с Генри, и изматывающие упражнения отнимают у меня столько сил, что, выполняя их, я на время забываю о поисках.

Однако сегодня даже физические нагрузки, призванные укрепить мои ноги, не помогают отвлечься: я снова и снова вспоминаю сон, приснившийся мне ночью. День ото дня окружающий мир становится чуть менее размытым, но это значит, что с каждым днем Марли всё сильнее от меня отдаляется, что сон, в котором я жил целый год, рушится, рассыпается, становится всё более зыбким.

– Жаль, что я не могу делать это вместо тебя, – раздается знакомый голос.

Дрожа с головы до ног, останавливаюсь, поднимаю голову и вижу Сэма. Даже моя здоровая нога сейчас не крепче зубочистки, однако Сэм выглядит еще хуже меня.

– Будь у тебя такая возможность, ты бы делал за меня упражнения, да? – говорю я. – Если бы ты мог, то с готовностью переложил бы тяжелый груз с моих плеч на свои.

Сэм закатывает глаза, показывая, что я задал идиотский вопрос, но всё же кивает.

– Само собой, чувак. А ты сделал бы то же самое для меня.

Сглатываю, пошатываюсь, того и гляди упаду, но Генри зорким оком замечает это и быстро меня поддерживает.

– Давайте сделаем небольшой перерыв, хорошо? – предлагает он, помогая мне усесться в кресло-каталку, и уходит, оставляя нас с Сэмом одних.

Я пытаюсь перестать жить мечтами, но не могу не вспомнить о том дне на кладбище. В том разговоре была изрядная доля правды, хоть он и происходил в моем сне. Так что, наверное, пора поговорить об этом наяву.

– Я был тебе паршивым другом, – говорю я.

Сэм быстро качает головой.

– Нет…

– Ты сам так сказал. Кимберли пыталась расстаться со мной семь раз, считая с девятого класса. – Я смотрю на него снизу вверх. – Ты внимательно считал. Почему?

– М-м-м… – Сэм хмурится, глядит на меня с прищуром. – Не помню, чтобы я такое говорил.

Точно. Приходится всё начинать с начала.

– Ну, так или иначе, это правда. Ты всегда помогал Кимберли, если мы с ней ссорились, и всегда помогал мне. Сэм, ты неизменно помогал мне ее вернуть.

Вспоминаю, как вчера Сэм поспешно вышел, увидев, что мы лежим, обнявшись.

– И теперь ты снова пытаешься это сделать. Почему?

Сэм отводит глаза, пожимает плечами.

– Потому что ты хороший друг. Слишком хороший, – говорю я, сгибая и разгибая свою худую ногу. – Я многое понял. Хоть я и спал, мой мозг продолжал обрабатывать информацию и пришел к конкретным выводам, большая часть которых – правда. Мы с Кимберли никогда бы не смогли поладить, и на то есть причина.

Сэм смотрит на меня с тревогой, но я продолжаю:

– Дело не в Марли и не во мне, а в тебе, Сэм. Долгое время ты находился в тени, и мы о тебе совершенно не думали. Если ты любишь Кимберли – а я думаю, что так оно и есть, – то признайся ей в своих чувствах.

Сэм с силой ударяет по бутылке с водой в моих руках.

– Брось, чувак! Хватит нести чушь. Кимберли едет учиться в Беркли, и на некоторое время ее нужно оставить в покое! – восклицает он. – Кроме того, ты всего несколько дней назад вышел из комы, и вы двое только что расстались.

Стало быть, Ким рассказала Сэму, что мы с ней расстались. Это что-то да значит.

Я делаю еще один глоток, предварительно убедившись, что нас с Сэмом разделяет приличное расстояние и он до меня не дотянется.

– Кимберли хотела отдохнуть от меня, но поговорила с тобой. Она всё еще здесь. Неужели ты не хочешь ей признаться?

– Неважно, прав ты или нет. Ты не можешь всё контролировать, – серьезно говорит Сэм. – Знаешь, нужно давать людям возможность самостоятельно принимать решения, но и сам человек должен принимать решения без оглядки на других. Неважно, с кем ты: с Кимберли или с Марли. Нельзя заставить другого человека выбрать тебя.

Несколько секунд я молчу, потом швыряю в Сэма бутылку с водой, благо после комы руки у меня еще действуют.

– Это мудро, черт возьми, – замечаю я, глядя, как Сэм ловит бутылку и ухмыляется.

– Ты же знаешь, старик, в нашей команде именно я работаю мозговым центром.

Сэм смеется, сует бутылку под мышку и принимается бегать вокруг моего кресла, всякий раз уклоняясь от моих рук.

Шутки и никаких дурацких разговоров. Чувствую, что лед между нами наконец-то растаял – я будто снова вернулся в мир своей мечты.

– Хочешь пиццы? – спрашивает Сэм, кивая на двойные двери зала. – Слышал, в здешнем кафетерии пеперони просто отменные.

Фыркаю.

– Ты еще спрашиваешь?

Снимаю блокировку с колес кресла-каталки, хотя прекрасно знаю: в больничном кафетерии пицца с пеперони ужасна. И всё же мне нужно ненадолго вырваться из физиотерапевтической тюрьмы.

Сэм хватается за ручки кресла, мы стремительно покидаем кабинет физиотерапии и выкатываемся в коридор, благо Генри не видит, что я сбегаю.

Глава 33

Она здесь.

Я понимаю это сразу, еще даже не видя ее. Гонюсь за ее тенью, быстро иду по нашему дому; краска осыпается со стен даже сильнее, чем в прошлый раз. Мне никак не удается угнаться за Марли, ее волосы исчезают за поворотом, ее рука выскальзывает из моих пальцев.

– Я говорила тебе, что не заслуживаю счастья, – раздается ее голос совсем рядом.

Быстро оборачиваюсь и просыпаюсь, как от толчка.

Сажусь, ловя ртом воздух, автоматически оглядываю комнату, ища взглядом Марли, но всё вокруг недвусмысленно говорит, что я ее не найду.

Снова роняю голову на подушку, тру лицо ладонями, делаю глубокий вдох.

Когда я втягиваю в себя воздух, то ощущаю… ее запах. Цветки апельсина или… Сердито возвожу глаза к потолку. Жимолость.

Поворачиваю голову к окну, тяну носом воздух, но жимолостью не пахнет. Аромат тает так же быстро, как появился.

Разочарованно застонав, переворачиваюсь на другой бок, натягиваю на голову одеяло…

И снова чувствую запах цветков апельсина и жимолости, как будто он остался на одеяле. Вдыхаю поглубже и понимаю, что аромат исходит не из сада: он изначально витал в комнате.

Это запах Марли.

Не знаю, как, но она была здесь. Она действительно была в моей палате.

Включаю свет, хватаю костыли и выползаю из постели. Кое-как встаю на ноги, хромаю к окну, открываю его и выглядываю наружу: нежный свет раннего утра заливает больничный двор светло-розовым сиянием.

Оглядываюсь и вижу желтые розы сорта «дорис дэй» – их яркие лепестки сразу бросаются в глаза. Улыбаюсь, представляю себе Марли в желтом платье – оно было на ней в ту ночь, когда мы были вместе.

– Твой цвет – желтый, – бормочу я, всё еще чувствуя кончиками пальцев мягкую ткань. – А Лора любила…

Замечаю лилии, растущие на соседней клумбе, совсем рядом с желтыми розами. Розовые и желтые цветы.

Если бы доктор Ронсон был сейчас здесь, то непременно заметил бы, что эти цветы – железное доказательство того, что я всё выдумал.

Тут меня озаряет.

Всё это время я был круглым дураком. Поспешно ковыляю к кровати, хватаю айпад и открываю «Гугл». Набираю в поисковой строке: «Марли + Лора + несчастный случай», и на экран выводятся результаты поиска.

* * *

Сэм входит в палату и обнаруживает, что я сижу, окруженный множеством липких листочков для заметок – на каждом записаны фамилии разных Марли и количество миль.

– Что здесь происходит? – с тревогой в голосе интересуется Сэм, отлепляет два бумажных квадратика и читает: «Марли и Лора, несчастный случай, восемьдесят восемь миль». «Марли, Лора, несчастный случай, тысяча девятьсот одиннадцать миль». Чувак, я-то думал…

Я показываю ему другую бумажку.

– Марли, Лара, семь миль.

Лучший друг таращится на меня, непонимающе хлопает глазами.

– Кто-то из них – моя Марли, – уверенно заявляю я. Потом рассказываю Сэму о запахе, оставшемся на моем одеяле сегодня утром, о цветах, о своем озарении и о ходе поисков. Подробно разъясняю, как целый день вводил в поисковую строку «Гугла» разные комбинации слов «Марли», «Лора» и «автомобильная авария», а потом читал газетные заметки обо всех похожих несчастных случаях, произошедших по всей стране.

Дальше – дело техники. Я смотрел, в каком городе случилась та или иная авария, читал имена в заголовке и переходил к следующей заметке.

В конце концов я исписал целую стопку листочков, постепенно отсеивая неподходящие. В итоге остался один.

Последний желтый листочек, ключ, который я так долго искал.

– Семь миль отсюда, старина. Вдобавок истории совпадают. – Пролистываю газетную статью в айпаде, читаю вслух: – «Погибла четырнадцатилетняя Лара, ее сбила ехавшая на большой скорости машина. Несчастный случай произошел на Глендейл-стрит вчера днем».

Я смотрю на Сэма, и мы оба морщимся, потому что я прочитал эту ужасную новость радостным, возбужденным тоном.

– Сэм, именно это случилось с сестрой Марли. Семь миль отсюда. Всё сходится, – восклицаю я, хватая листочек для записей. – Я же тебе говорил, Марли настоящая. Теперь мне просто нужно туда поехать.

Сэм молчит целую минуту, потом наконец качает головой.

– Нет.

– В каком смысле «нет»? – Я возмущенно потрясаю листочком. – Я же ее нашел.

– Нет, не нашел, – возражает он, выхватывая у меня бумажку. – Даже если это «та самая» Марли, она тебя не знает. Ты же спал. Забудь, чувак. Я не собираюсь вместе с тобой запугивать бедную девушку.

Отнимаю у него листочек.

– Тебе и делать-то ничего не придется, просто отвезешь меня туда.

В ближайшие пару недель меня из больницы не выпишут, во всяком случае доктор Бенефилд всё еще мониторит мою мозговую активность, а мое дело ждать не может. Я обещал Марли, что никогда ее не оставлю, а сейчас она наверняка думает, что я ее бросил. Нельзя заставлять ее проходить через такое. Ни дня больше.

– Как ты узнаешь, где она живет? – недоверчиво спрашивает Сэм.

Показываю ему айпад, тыкаю пальцем в статью – там приводились слова Грега Эллиса, отца Лоры, он высказывался о той аварии.

Я ничего не нашел в Интернете о Марли Эллис, зато обнаружил много информации о Греге, в том числе его адрес.

Мы можем добраться туда за двадцать минут.

– «Гугл» – это страшная сила, – бормочет Сэм, качая головой.

– Сэм, – серьезно говорю я. – Мне нужно ее увидеть. Я должен проверить, помнит ли она меня.

– Да откуда она может тебя помнить? Хочешь сказать, она каждую ночь поливалась духами с ароматом жасмина, пробиралась в твою палату и терлась о твое одеяло?

Отбрасываю костыль и выхватываю у Сэма айпад.

– Ну и черт с тобой. Без твоей помощи обойдусь.

Сэм поворачивается и идет к двери. Кажется, пора пускать в ход тяжелую артиллерию.

Некрасиво, конечно, прибегать к такому аргументу, но я в отчаянии.

– Ты мне должен.

Сэм круто оборачивается, удивленно смотрит на меня.

– Что?

– Когда я говорил, что слышал, как ты со мной говорил… я имел в виду, что слышал всё, Сэм. Абсолютно всё.

Мой лучший друг бледнеет, его глаза округляются – он понял, о чем я говорю.

– Ты мне должен за тот случай во время матча. За мое плечо. За мою карьеру…

Сэм вскидывает руки, качает головой.

– Погоди… Мне так жаль…

– Так докажи это! – выпаливаю я, взмахивая листочком. – Помоги мне. Я прошу об одном: поверь мне, Сэм. Это Марли, я знаю, это она.

Темные брови Сэма сходятся вместе, на лице отражается напряженная работа мысли, взгляд обращается к лежащему на кровати айпаду.

– Знаю, я в долгу перед тобой, и я уже пытался быть для тебя самым лучшим другом, – тихо говорит он. – У меня не всегда получалось. Мне не следовало скрывать от тебя, что Кимберли поступает в Беркли. Я должен был рассказать тебе о своих чувствах к Ким, несмотря на то, что я не собирался бороться с тобой за нее. Мне следовало помочь тебе найти какую-то другую цель в жизни, помимо футбола. – Он проводит пятерней по волосам, сглатывает. – И ты прав… Я должен был перехватить того лайнмена. Я должен был защитить тебя, и с тех пор я постоянно мучился угрызениями совести.

Он твердо смотрит мне в глаза.

– Но я не смог, и я выучил урок. Теперь я знаю, как быть настоящим другом, а не просто хорошим другом.

Он мне поможет. Чувство вины, охватившее меня из-за того, что я поймал Сэма с помощью такого грязного приема, полностью исчезает, сменившись облегчением. Хватаю айпад, подбираю с пола костыль.

– Отлично. Бери мой бумажник, – командую я.

– Нет, – твердо говорит Сэм, и это слово останавливает меня, как кирпичная стена. – Я должен тебя защитить и поступить правильно. – Он глубоко вздыхает и указывает на включенный айпад: на экране высвечивается адрес. – Эта девушка тебя не знает, Кайл. Это не Марли. Нет никакой Марли. Так что забудь о своей придуманной жизни и начинай жить настоящим.

Он поворачивается, выходит из палаты и громко хлопает дверью. Смотрю на адрес на экране айпада, на кучу листочков, тонким слоем покрывающих кровать.

Со стороны всё это выглядит как полное безумие.

И всё же истинным безумием было бы отказаться от Марли.

Глава 34

Лежу с закрытыми глазами, притворяюсь спящим и жду, пока не уйдет медсестра. Осторожно приоткрываю один глаз и вижу, как она выключает свет, ее лицо растворяется в темноте. Жду, затаив дыхание. За медсестрой со щелчком закрывается вторая дверь, и я начинаю действовать.

Вызываю такси, установив исходный адрес на безопасном расстоянии от входа в больницу, потом перекидываю ноги через край кровати и встаю, хотя больная нога подгибается под моим весом.

Делаю глубокий вдох, выпрямляюсь, опираюсь на костыли и хромаю к шкафу. Внизу стоит черная спортивная сумка, принесенная моей мамой, и я достаю из нее шорты «Найк» и футболку. Переодеваюсь со всей возможной в моем положении скоростью, хотя больная нога решительно отказывается мириться с внезапной нагрузкой.

Выглядываю в коридор, смотрю направо, налево.

Девять часов, медсестра только что проверила мое состояние – идеальное время для побега. Начало часа означает пустой пост дежурной медсестры, так что я без помех могу проковылять по коридору к выходу, и меня не поймают.

Вздыхаю с облегчением, когда стеклянные двери больницы закрываются за мной, моя вылазка близка к завершению.

Где же мое такси?

С тревогой поглядываю на вход в больницу, перевожу взгляд с дороги на дверь и обратно, молюсь, чтобы Джон на красной «Тойоте-Приус» приехал до того, как меня поволокут обратно в палату. Стараюсь сохранять спокойствие, но при мысли о возможной скорой встрече с Марли сердце бешено колотится в груди. Рассердится ли она? Поверит ли мне снова? Как она перенесла нашу разлуку? Почему-то я уверен, что Марли всё поймет.

Вспыхивают автомобильные фары, и рядом со мной останавливается «Тойота-Приус». Рывком открываю дверь и поспешно сажусь в салон. Голова ватная, нога пульсирует болью, но мне случалось проходить и через куда более страшные вещи.

Мы едем, и я смотрю на карту: расстояние между мной и Марли сокращается с каждой секундой. Дорога летит нам навстречу, желтые разделительные полосы в центре шоссе стремительно приближают меня к Марли.

Вскоре мы сворачиваем на Глендейл-стрит, автомобиль замедляет ход и останавливается на углу улицы, напротив простого белого домика, перед которым возвышается большое дерево. Газон давно не стрижен, возле крыльца растут кусты с увядшими цветами, и мне становится не по себе.

Это… Совсем не так я представлял дом Марли.

Смотрю на часы: половина десятого.

Уже слишком поздно? Откроет ли она дверь?

– Мне вас подождать? – спрашивает водитель.

Секунду я колеблюсь, потом качаю головой. Марли в этом доме, так что у меня нет причин уходить. С трудом выбираюсь на тротуар, смотрю, как уезжает машина.

С каждым шагом я нервничаю всё сильнее, боль в ноге растет с каждой секундой, сердце стучит в груди, как отбойный молоток.

И вот уже нас разделяет только дверь, я смотрю на нее, опираясь на костыли.

Над дверью висит табличка с надписью «Добро пожаловать!», а на табличке стоит маленькая керамическая уточка. Знак на знаке. Я приободряюсь.

Медленно протягиваю руку, долго собираюсь с духом, затем нажимаю кнопку звонка. Раздается резкий, громкий звук, и я быстро отдергиваю руку.

Стою, затаив дыхание, прислушиваюсь, наконец слышу приближающиеся шаги. На меня накатывает головокружение, но я борюсь с ним. Медленно поворачивается в двери замок, крутится ручка, и дверь открывается.

Я так ждал встречи с Марли, был на сто процентов уверен, что встречу ее, поэтому потрясен, увидев на пороге коренастого мужчину средних лет с густой бородкой.

При виде меня любопытство на его лице быстро сменяется хмурой гримасой.

– Да?

– Здрасьте, – говорю я и неуверенно кашляю. – Э-э-э… Марли дома?

Хозяин дома меряет меня оценивающим взглядом.

– Откуда вы знаете мою дочь?

Мои сомнения испаряются, сменившись облегчением. Я знал, что Марли здесь.

– Сэр, я… – начинаю я и осекаюсь.

Из-за отцовского плеча выглядывает незнакомая мне маленькая девочка и смотрит на меня круглыми глазами.

Ей не больше десяти лет.

– Марли, – говорит ее отец, кивая на меня. – Ты знаешь этого парня?

Девочка испуганно смотрит на меня, и страх в ее глазах бьет меня под дых. Это просто перепуганный ребенок. Но как такое возможно? Мне казалось, все знаки указывали на Марли, на этот дом.

Девочка качает головой, но я уже пячусь, стараясь убраться отсюда как можно скорее, мысленно ищу в той статье несоответствия, на которые в порыве восторга не обратил внимания.

Сестру этой Марли звали Лара, а не Лора, и не было ни слова о близнецах. Ее сбили ночью, а не утром. Просто я думал, что мой пребывавший в коме мозг неправильно запомнил некоторые детали.

– Извините, – бормочу я. – Ошибся домом.

Поворачиваюсь так быстро, как только могу, хромая, спускаюсь по ступеням крыльца. В довершение всех бед один костыль вдруг скользит по нижней ступеньке, я теряю равновесие и тяжело валюсь на землю, падение вышибает из меня дух.

Корчусь на земле, ловлю ртом воздух, а отец девочки сбегает по ступенькам следом за мной.

– Ты зачем сюда пришел? – сердито кричит он.

Хватаю костыли. Нужно встать на ноги, но тело протестующе стонет.

– Я ошибся домом. Извините.

Скрипя зубами, поднимаюсь с земли.

Слышу, как отец твердо говорит, обернувшись через плечо:

– Иди внутрь, Марли.

Услышав ее имя, я чуть не падаю снова, но беру себя в руки и кое-как хромаю прочь.

Добредаю до фонарного столба, обессиленно к нему прислоняюсь, оборачиваюсь и вижу, что отец девочки стоит на крыльце и прожигает меня гневным взглядом – делать нечего, приходится ковылять по обочине до конца улицы.

Прислоняюсь к другому фонарному столбу, в глазах двоится.

Это оказалась не Марли. Я надеялся, что мне повезет, но просчитался.

Ее здесь нет.

И никогда не было.

Услышав, что подъехала машина Кимберли, я отнимаю руки от лица. Автомобиль останавливается прямо передо мной. На переднем пассажирском месте сидит Сэм, на его лице я вижу тревогу.

Стоило мне только позвонить, друзья сразу же приехали, как поступали всегда.

Они выходят из машины и помогают мне встать с обочины, осторожно усаживают меня на переднее сиденье, потому что я слишком устал и не могу справиться самостоятельно.

Мы сидим в машине и молчим, Сэм не поднимает глаз, его руки покоятся на центральной консоли.

Чувствую себя полным дураком.

– Ты был прав. Зря я тебя не послушал.

Сэм грустно качает головой и тяжело вздыхает.

– Зря я не поехал с тобой.

– Нет, – убито говорю я. – Ты знал, что Марли здесь не будет.

– Именно поэтому мне следовало быть здесь, – восклицает Сэм, явно сердясь на себя, хотя во всём виноват я один.

– Ну, сейчас-то ты здесь, – бормочу я надтреснутым голосом. Тянусь к руке Кимберли, но она мягко отталкивает мою руку и крепко, до хруста в костях, меня обнимает.

Даже с одной здоровой рукой она сильнее большинства парней из футбольной команды.

– Не знаю, что бы я без вас делал, ребята, – говорю я, поверх плеча Ким глядя в глаза Сэму.

Он перегибается через сиденье и обнимает нас обоих, у всех нас по щекам текут слезы.

Наконец мы отодвигаемся друг от друга, я вытираю глаза и заставляю себя встряхнуться.

– Простите меня за это.

Кимберли печально улыбается, берет меня за руку и крепко сжимает мою ладонь.

– Мне жаль, что ты потерял свою Марли, – искренне говорит она. – Я знаю, как ты относишься к любви, Кайл, и если ты любишь Марли так сильно, то…

– Я в полной заднице, – заканчиваю я вместо нее, и мы втроем хохочем сквозь слезы.

Потом мой смех обрывается, и я просто рыдаю.

Потому что Марли ненастоящая.

Глава 35

На следующее утро доктор Бенефилд проверяет капельницу, пока моя мама стоит в углу палаты, скрестив руки на груди. Обе делают вид, что мой ночной побег оставил их равнодушными, хотя невооруженным глазом видно: они пребывают в состоянии тихого бешенства. Врач проверяет мою ногу, светит мне в глаза фонариком и наконец тяжко вздыхает.

– Вы еще раз совершили очень, очень глупый поступок. Вы могли снова серьезно травмировать ногу, – изрекает она и ставит капельницу с обезболивающим, явно недовольная тем, что приходится опять назначать мне этот препарат.

– Мне это не нужно, – заявляю я.

Доктор Бенефилд замирает и строго глядит на меня.

– Кайл, это просто лекарство, – вмешивается мама. – Ночью ты так страдал от боли, что едва мог говорить.

Я игнорирую ее замечание и смотрю на доктора Бенефилд.

– Уверены? – спрашивает она, выгибая бровь. – Вы никого здесь не впечатлите, разыгрывая из себя героя. Хотя, возможно, боль убережет вас от дальнейших необдуманных поступков.

Пытаюсь улыбнуться ей в ответ, но улыбка выходит безрадостной.

– Хватит с меня погони за бесплотной мечтой.

Врач слегка пожимает мне руку.

– Значит, больше никакой боли?

Я качаю головой.

– Физическую боль я стерплю.

– Хорошо. – Доктор Бенефилд указывает на кнопку вызова. – Если передумаете, просто…

– Я не передумаю, – перебиваю я ее. После целого года пребывания во сне пора наконец попробовать на вкус настоящую жизнь.

Врач кивает, несколько секунд пристально рассматривает мое лицо, потом уходит. Я поворачиваюсь на другой бок, отворачиваясь от мамы, и меня охватывает привычное чувство потери. На память приходят дни, проведенные с Марли, которые прежде казались незначительными, вроде Зимнего фестиваля или празднования Хеллоуина. Мелкие, несущественные моменты, которые я принимал как должное. Мы вместе кормили уток попкорном, я наблюдал, как Марли составляла букеты, мы с Марли выгуливали Джорджию – раньше мне казалось, что у нас впереди еще множество подобных мгновений.

Ничего этого не было.

На следующий день я наконец нахожу в себе силы встать с постели и встретиться с миром лицом к лицу. Мама катит мое кресло-каталку по больничному двору мимо фонтана, солнечные блики искрятся в водных струях.

– Пойду, куплю перекусить. Я быстро, – говорит она, кивая на открытое кафе, примостившееся в противоположном конце двора. – Хочешь чего-нибудь?

Качаю головой и слабо улыбаюсь маме.

– Я не сбегу, не волнуйся.

Мама похлопывает меня по плечу и уходит по дорожке, быстро скрываясь из виду.

Оборачиваюсь и смотрю на вишневые деревья, жимолость, желтые и розовые цветы – они растут вдоль дорожки, и она вся усыпана их лепестками.

Марли никогда не существовала, но всё вокруг напоминает мне о ней.

Ну как тут не свихнуться?

Замечаю Сэма: он идет ко мне, сунув руки в карманы, топча розовые и желтые лепестки – не специально, конечно, просто он не обращает на них внимания.

– Как ты? – спрашивает он, подходя ближе.

Киваю и отвожу взгляд от растоптанных лепестков.

– Нормально. А ты?

Он кивает, садится на скамью рядом со мной, и некоторое время мы молчим. Наконец Сэм говорит:

– Кимберли хочет зайти попозже, если ты не против компании.

– Ты придешь с ней? – спрашиваю я, подталкивая его локтем. – В смысле, составишь ей компанию?

Сэм ерзает на скамье, потирает шею ладонью.

– Знаешь, старик, здесь, в отличие от твоего коматозного мира, прошло не так много времени. – Он слабо улыбается. – Нужно подождать, посмотреть, как пойдут дела. Поглядим, какая будет обстановка, когда осенью Ким вернется домой на каникулы. Так что пока попридержи коней.

– То есть ты не отказываешься. – Я улыбаюсь от уха до уха.

Сэм фыркает.

– Ты прав. Я не отказываюсь. – Он пристально смотрит мне в глаза. – А что насчет тебя? Что будешь делать дальше?

Глубоко вздыхаю, смотрю вверх, на вишневые деревья, на блики солнечного света, играющие в ветвях, и отвечаю:

– Понятия не имею.

Наблюдаю, как, медленно кружась, падают на землю лепестки. Встречаюсь взглядом с мамой: она возвращается из кафе, в одной руке у нее стаканчик кофе, а в другой – итальянское печенье с орехами.

Меня захлестывает волна горечи, и я стараюсь не утонуть в ней, не пойти на дно.

Один раз я уже сумел начать всё с начала, и это было чертовски трудно. Сейчас мне в миллион раз тяжелее. Теперь я понимаю, что имел в виду Сэм в тот день во время тренировки.

«Я бы никогда ее не отпустил».

Я по-прежнему люблю Марли и никогда не смогу избавиться от этого чувства. Так что, скажите на милость, мне делать?

Ночью, открыв глаза, я сразу понимаю, что сплю. Джорджия тычется мне в лицо маленькой мордочкой, покрывая мои щеки влажными «поцелуями».

Грустно улыбаюсь и глажу собачку. Может, это и сон, но от яви он мало чем отличается. И мне всё равно, потому что именно здесь я хочу быть.

Лучше я буду вечно жить во сне, чем останусь в реальном мире один, без Марли.

Оглядываю комнату.

Желтый цвет.

Повсюду.

Постельное покрывало, подушка, абажуры, даже потолочные светильники. Стены покрыты такими же желтыми розами сорта «дорис дэй», что растут в больничном дворе.

Потом я вижу ее.

Марли.

Она стоит у края кровати, одетая в длинное желтое платье, ее каштановые волосы свободно рассыпались по плечам. Смотрю на нее: впервые в моем сне ее лицо отчетливо видно, как будто мой разум смог вместить Марли лишь после того, как я перестал разыскивать ее повсюду. Вижу ее веснушки, зеленые пятнышки в радужках глаз, ярко-розовые губы. Уголки губ опущены. Я уже успел забыть, как она прекрасна. Как я мог забыть?

Протягиваю к ней руки, и она бросается в мои объятия.

Знаю, это происходит во сне, но чувствую, как ее тело прижимается к моему, мягкое и теплое.

– Я не могу тебя отпустить, – шепчу я ей на ухо, вдыхая исходящий от ее волос аромат жасмина. Нет, это не жасмин, а запах жимолости со двора.

Марли печально глядит на меня. Во всех своих предыдущих снах я хотел задать ей множество вопросов, но теперь все они потеряли смысл. Мне просто хочется обнимать ее так долго, как только возможно.

Я не вижу, как движутся ее губы, но слышу ее шепот, эхом отражающийся от желтых стен.

– Теперь он проснулся. Он прожил две разные жизни. Одну с ней…

Дверь желтой комнаты со скрипом открывается, и в дверном проеме я вижу сцену, произошедшую не далее как сегодня днем: Кимберли, Сэм и я смеемся, едим конфеты «Эм энд Эмс» и жевательный мармелад в виде разноцветных рыбок, которые Ким купила в магазинчике подарков на первом этаже больницы.

– …и одну с ними, – продолжает Марли.

Смотрю на самого себя, и вдруг тот, второй я, замирает, оборачивается и смотрит прямо мне в глаза, открывает рот и говорит голосом Марли:

– Не покидай меня.

Никогда.

Крепче прижимаю ее к груди, держу в объятиях, а с потолка начинает капать дождь, заливая желтые абажуры, и обои с желтыми розами постепенно отклеиваются от стен. Сухими остаемся только мы с Марли и кровать, на которой мы лежим.

Потоки воды быстро подбираются к нам, грозя затопить всё вокруг. Стараюсь держать глаза открытыми, остаться рядом с Марли еще хоть на пару минут, но в конце концов мой мозг берет управление в свои руки, и я просыпаюсь в настоящей больничной палате. Глубокая ночь, в моих объятиях никого нет. Я один.

За окном громко плещется вода, и я вздрагиваю.

Звук прекращается, а через пару секунд снова раздается шум падающих капель. Пауза – и снова шум капель, опять и опять.

Разбрызгиватели на газоне во дворе.

Перекатываюсь на бок, быстро отворачиваюсь от окна; нога болит просто нестерпимо. Расстроенный, я снова перекатываюсь на спину, но никак не могу поудобнее пристроить ногу, больничный матрас твердый как камень.

Поворачиваю голову и смотрю в окно: на стекло опять прилетают капли воды из разбрызгивателей. Замечаю маленькую улитку, медленно ползущую по стеклу: бедолага с трудом продвигается вперед.

Мне хочется сказать ей, чтобы просто посидела на месте. Какой смысл бороться? Внезапно из темноты за окном возникают два пальца, отрывают улитку от стекла и исчезают так же быстро, как появились.

Что это было?

Приглядываюсь внимательнее и замечаю, что снаружи кто-то есть. Сползаю с кровати, хватаю костыли и ковыляю к окну. Во дворе ходит по газону какая-то девушка в темной одежде, то и дело нагибается, собирает улиток и уносит подальше от разбрызгивателей.

Грустно улыбаюсь, наблюдаю, как незнакомка оглядывается, высматривает очередную улитку, осторожно отрывает от скамьи и несет под деревья.

Вот девушка поворачивается, свет уличного фонаря падает на ее лицо, и я каменею.

Марли.

Пульс у меня ускоряется раза в три, внутри всё переворачивается. Крепко зажмуриваюсь, пытаясь проснуться, вытащить себя из этого жестокого сна во сне. Когда я открываю глаза, девушка всё еще во дворе.

Это явь.

Не успев толком подумать, что делаю, я выскакиваю из палаты и лечу по коридору. Мне уже почти удалось добраться до двери, как вдруг дорогу мне преграждает медсестра.

– И куда это вы собрались на этот раз? – интересуется она, скрестив руки на груди. – Твердо решили повторно сломать ногу? Хватит с вас ночных прогулок.

Пытаюсь ее обойти, отчаянно ковыляю вправо, влево, но медсестра двигается намного быстрее хромого парня на костылях.

– Проклятье… – разочарованно бормочу я.

Мне нужно попасть во двор, нужно добраться до Марли, пока я снова ее не потерял. Она здесь. Нет ни тумана, ни странных несовпадений с реальностью.

– Да что вы говорите? – фыркает медсестра и выдергивает у меня из-под мышки костыль.

Шатаюсь, хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и понимаю, что дальше уже не уйду.

– Ну что, до скорого, – говорит какая-то медсестра в синем медицинском костюме другим дамам, сидящим на посту за стойкой. Она не видит моего противостояния с ее напарницей, проходит мимо нас. – Меня до конца недели отправляют в кардиологию.

Краем глаза замечаю проходящую мимо медсестру и столбенею при виде ее глаз, длинных каштановых волос, морщинки на лбу. Это ее лицо я видел, очнувшись после аварии, это ее голос звал доктора Бенефилд.

Черты лица в точности как у Марли, только эта женщина старше. Длинные каштановые волосы, розовые губы-лепестки, добрые карие глаза, только у медсестры морщинки вокруг глаз.

Смотрю, как она проходит в двойные двери, а потом…

Вспоминаю.

Именно эта медсестра проверяла мои жизненные показатели в ночь, когда я сбежал из больницы, именно она везла меня на первую физиотерапию.

Я так увлекся поисками Марли, что совершенно не обращал внимания на происходящее вокруг.

– Вот черт, – говорю я вслух.

Преграждающая мне путь медсестра прожигает меня гневным взглядом.

Виновато улыбаюсь, и она возвращает мне костыль, а потом ведет меня обратно в палату. Я тороплюсь к окну и успеваю как раз вовремя: женщина в синем медицинском костюме зовет Марли и уводит со двора. Это мать Марли, иначе и быть не может.

Мой мозг сейчас взорвется.

Хромаю к кровати, без сил падаю на матрас.

– Вот. Черт.

Она настоящая. Марли существует на самом деле.

Хватаю с прикроватной тумбочки телефон, быстро начинаю набирать сообщение Сэму, но, сколько ни пытаюсь, никак не могу подобрать слова. Сдаюсь, открываю журнал вызовов и нажимаю на номер Кимберли.

Отдергиваю телефон от уха, жму на кнопку, прерывая звонок.

Нет. Еще рано. В этот раз я должен быть уверен на сто процентов.

Кардиология. Та медсестра сказала, что на этой неделе ее переводят в отделение кардиологии. Если на этой неделе она будет в отделении кардиологии, то, возможно, и Марли там будет.

Плюхаюсь обратно на кровать и таращусь в потолок, улыбаясь от уха до уха.

Глава 36

Вечером следующего дня я мою руки в ванной и быстро бросаю взгляд на свое отражение в зеркале, проверяя, как лежат волосы. Одна прядь упрямо торчит вверх, но я даже не пытаюсь ее пригладить. По-моему, Марли никогда не возражала против моей лохматости.

Вот только физиономия у меня всё еще осунувшаяся после аварии и нескольких недель пребывания в коме. Узнает ли меня Марли? Пожалуй, нездоровый цвет лица – это меньшее, из-за чего стоит сейчас переживать.

Хватаю костыли, собираюсь с духом, выключаю свет и выхожу в коридор. Осторожно выглядываю из-за угла, убеждаюсь, что пост дежурной медсестры пуст, затем хромаю по коридору, то и дело прячась за дверями и углами, и наконец добираюсь до указателя над двойными дверями, на котором черными буквами значится: «КАРДИОЛОГИЯ».

Проскальзываю внутрь и быстро озираюсь, ища Марли.

Врачи, медсестры, санитары – все заняты, все куда-то идут, на ходу просматривают бумаги, прикрепленные к планшетам, проверяют состояние пациентов. Ни следа Марли. Заглядываю в один зал ожидания, потом захожу в другой: все места там заняты, Марли нигде не видно.

На одном из зеленых стульев лежит обложкой вверх открытая книга. Подхожу и беру ее в руки, рассматриваю причудливые цветы на обложке, пролистываю несколько страниц.

Это история о любви двух людей, отчаянно стремящихся быть вместе, и начинается она словами: «Давным-давно».

Я уже хочу положить книгу на место, но что-то в этой обложке мне знакомо. В памяти всплывают образы из той ночи, когда меня привезли в больницу после аварии. Меня везут на каталке по коридору, и на потолке вспыхивают флуоресцентные лампы, мой взгляд останавливается на враче, тот несет на руках ребенка, по лицу мальчика катятся слезы. Пожилая женщина тащит за собой зеленый кислородный баллон. Какая-то девушка с длинными волосами читает книгу. Эту самую книгу.

Поднимаю глаза, смотрю на двойные двери и оказываюсь лицом к лицу с парой карих глаз, которые видел той ночью. Эти глаза снились мне неделями.

Только на этот раз они настоящие.

Это она.

Марли.

– Это ты, – бормочу я, пожирая ее взглядом, и шагаю к ней так быстро, как позволяют костыли. – Я тебя не придумал.

Она немного другая. Бледнее, тоньше, под глазами темные круги, отчего ее кожа кажется почти коричневой. Плечи сгорблены, опущены, словно она пытается заслониться от чего-то, что не хочет видеть.

В довершение всего она с ног до головы одета в темное, от темно-серой толстовки до потертых черных кроссовок.

Ни следа ее любимого желтого цвета. Что случилось?

– Марли, – говорю я, протягивая к ней руку. – Это я, Кайл.

Когда я делаю движение, чтобы приблизиться к ней, Марли вдруг поворачивается, быстро идет по коридору и скрывается за углом. Судорожно вцепившись в костыли, я следую за ней, но когда мне удается доковылять до коридора, я не знаю, в какую сторону она пошла. Марли нигде нет.

Замираю: в конце коридора появляется мама Марли – нужно скорее делать ноги и смываться обратно в палату. Я хромаю к выходу из отделения кардиологии, иду по больничному коридору. Добравшись до палаты, я падаю на кровать и тяжело вздыхаю.

Я ее видел. Она видела меня. Марли настоящая… только она убежала. Уже в тысячный раз начинаю страшно нервничать. Если твоя девушка от тебя в буквальном смысле убежала – это определенно плохой признак.

Итак, я видел ее еще до того, как впал в кому. Означает ли это, что мой мозг придумал из ничего ее характер, привычки?

Действительно ли я знаю Марли?

Знает ли она меня?

Ровно двадцать четыре часа спустя я снова хромаю в отделение кардиологии, надеясь еще раз встретить там Марли. Поворачиваю за угол и вижу, что она сидит на одном из зеленых стульев.

И вновь я испытываю потрясение, как и сутки назад, – потому что вижу ее после того, как сдался и отказался от поисков, потому что она так изменилась.

Длинные волосы заслоняют ее лицо, Марли полностью сосредоточена на книге, которую держит на коленях. На соседнем стуле лежит расстегнутая сумка.

Наверное, Марли чувствует мое присутствие, потому что вдруг вскидывает голову и вздрагивает при виде меня. Делаю шажок к ней, но она качает головой, вскакивает, стремительно ныряет в туалет и захлопывает за собой дверь.

– Марли! – зову я. – Ты же меня знаешь!

Тут меня начинают одолевать сомнения.

– Ведь знаешь, да?

Медленно приближаюсь к двери туалета, тихо стучу и прислоняюсь лбом к деревянной поверхности.

– Не хочу тебя пугать. Прости, если я тебя напугал. Мне просто нужно убедиться, что ты – именно та Марли, которую я знаю, или хотя бы увидеть твое лицо и получше тебя узнать.

Вообще-то, если подумать, мои слова звучат как откровения отъявленного психа.

Умолкаю, несколько раз вдыхаю и выдыхаю, надеясь, что Марли не примет меня за чокнутого сталкера. Она молчит, и я продолжаю:

– Пожалуйста, просто скажи, знаешь ты меня или нет? Скажи, ты… ты…

Жду ответа, но минуты проходят одна за другой, а из-за двери не доносится ни звука.

Думаю о девушке, которую недавно видел во сне. Та, неправильная Марли, выглядела напуганной. И я снова ее пугаю. Я болван, если думаю, что она действительно меня знает, а я знаю ее. В смысле, я ведь всё это время спал.

Почему мне никогда не приходила в голову такая простая вещь? Даже если Марли настоящая, это не означает, что она меня любит.

– Прости. Я… черт. – Отступаю от двери, качаю головой. – Извини. Я ухожу.

Мысленно чертыхаюсь. Что, скажите на милость, я надеялся узнать? Тороплюсь уйти, и тут левый костыль цепляется за какой-то предмет, я пытаюсь сохранить равновесие и не упасть, а у меня за спиной раздается громкий стук. Оборачиваюсь и вижу, что вокруг костыля обмоталась длинная ручка сумки, а сама сумка открыта и лежит на полу.

Отлично. Теперь Марли подумает, что я рылся в ее вещах.

Поднимаю с пола сумку, подбираю несколько выпавших из нее карандашей.

Но, убирая их обратно в сумку, я замечаю внутри краешек ярко-желтой тетради.

Оборачиваюсь, быстро смотрю на закрытую дверь туалета, потом осторожно вынимаю тетрадь. На обложке знакомым аккуратным почерком выведено ее имя: Марли Фелпс.

– Всё-таки у тебя есть фамилия, – бормочу я.

Выкуси, Сэм.

Не успев толком задуматься о том, что делаю, открываю тетрадь, прочитываю несколько строк, и мои глаза округляются.

Это история о нас двоих, описание того, что случилось между нами на Хеллоуин, точнее того, что мне приснилось. Описан мой костюм футболиста-зомби, очень весело рассказывается, как я раздавал детям конфеты, как Марли расстегнула пряжки, чтобы снять с себя раковину улитки.

Переворачиваю еще несколько страниц: вот описание Зимнего фестиваля, вот день, когда мы забрали из приюта Джорджию, а вот мы сидим на берегу пруда и едим хот-доги.

Всё это здесь.

Меня трясет. Если я всё это придумал, откуда Марли обо всём этом знает?

Мой взгляд падает на одно слово. «Рассказчик». Вспоминаю наш разговор в тот день в парке, когда Марли сказала мне о том, что, по ее мнению, самое лучшее в процессе рассказывания историй.

«Слушатели. Без слушателей рассказчик просто сотрясает воздух, но если его кто-то слушает…»

Тот, кто слушает. Я был тем слушателем.

Быстро закрываю тетрадь и убираю обратно в сумку, но когда я это делаю, из тетради выпадает перо и медленно опускается на пол.

Утиное перо.

Поднимаю его, рассматриваю на свету и улыбаюсь. Это моя Марли, я всё-таки ее знаю.

А она знает меня – во всяком случае, какая-то ее часть, потому что лицом к лицу мы фактически не встречались и не общались.

Аккуратно кладу перо поверх тетради, сую руку в карман, достаю лепесток вишни, который ранее подобрал во дворе. Кладу лепесток на перо, надеясь, что Марли его увидит.

Надеюсь, для нее это тоже что-то значит.

Глава 37

Нетерпеливо жду перед двойными дверями больницы, гляжу на парковку, высматривая Кимберли. Уже в миллионный раз гляжу на часы, не могу сдержать стон разочарования, надеюсь, что она не опоздает. Сейчас ужасно неподходящий момент для того, чтобы переходить на «стандартное время» Ким.

Уже почти семь часов десять минут. Кимберли всё пропустит.

Наконец я замечаю на парковке ее светлые волосы – Кимберли идет между машинами.

Отчаянно размахиваю руками, призывая ее идти быстрее – со стороны, наверное, выгляжу как буйнопомешанный.

Остаток пути Кимберли проделывает бегом, глядит на меня с веселым удивлением.

– Что? Что это за большой секрет?

Хватаю ее за руку, тяну за угол, и мы прячемся за одной из огромных каменных колонн возле входа в больницу.

– Кайл…

Прижимаю палец к губам и киваю на двери. Кимберли выглядывает из-за колонны, я, затаив дыхание, смотрю поверх ее плеча. Менее чем через минуту Марли и ее мама, медсестра Кэтрин, выходят из больницы и направляются к парковке.

– Что?…

– Тс-с-с.

Кэтрин оборачивается, проверяя, где Марли, – девушка отстала на несколько шагов.

– Марли? Поторопись, детка.

У Кимберли округляются глаза, она хватает меня за руку и крепко сжимает.

– О Боже! – восторженно шепчет она, только что не подпрыгивая на месте.

Улыбаюсь от уха до уха, как будто только что выиграл в лотерею.

– И давно ты знаешь? – спрашивает Кимберли, едва мы заходим в мою палату.

– Уже три дня. Хотел удостовериться. И еще… – Хватаю айпад, включаю и показываю Кимберли. – Всё, что я вам, ребята, рассказывал о Марли, – это правда. Смотри.

– Подожди… помедленнее… погоди… стой, – говорит Ким, пытаясь сохранять хотя бы видимость спокойствия.

– Помнишь, я рассказывал вам про несчастный случай? Он случился на самом деле. Сначала я не обратил на него внимая, потому что он произошел на другом конце страны, но вот он.

Я взмахиваю листком для записей, на котором написано: «1911 миль отсюда», и протягиваю Кимберли айпад, в котором открыта газетная статья, повествующая о гибели Лоры. Как только я узнал фамилию Марли, все недостающие кусочки мозаики встали на место. Я еще немного покопался в «Гугле» и даже нашел фотографию, на которой стояли улыбающиеся Лора и Марли: одна одета в розовое, другая – в желтое.

Ким, улыбаясь, пробегает статью глазами, но, дойдя до конца, становится серьезной. Молча закрывает айпад и кладет на мою кровать. Видно, что она напряженно о чем-то размышляет. Наконец она говорит:

– Почему ты рассказал мне, а не Сэму?

– Потому что ты была права, – отвечаю я, улыбаясь уголком рта. – Права во всём.

Встаю и хромаю к шкафу, копаюсь в сумке, которую привезла мама, наконец нащупываю синюю коробочку для украшений.

Сажусь на кровать и протягиваю коробочку Кимберли. Девушка открывает ее, и у нее округляются глаза при виде лежащего внутри браслета с подвесками: на прошлой неделе я заказал на «Этси» крошечную подвеску, изображающую Калифорнийский университет в Беркли и прикрепил ее к браслету вместо подвески, символизирующей Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

– Кайл, я…

– Ким, ты по-прежнему моя лучшая подруга, – говорю я. – И теперь мне нужна твоя помощь, потому что… ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни был. Даже лучше, чем Сэм.

У Кимберли начинают дрожать губы, она надевает браслет и обнимает меня, подвески громко позвякивают одна о другую. Я смеюсь, обнимаю ее в ответ и добавляю:

– Кроме того, ты ведь знаешь, каким безумцем я становлюсь, когда дело доходит до любви. Ты нужна мне, чтобы я не потерял голову.

Кимберли фыркает и кивает:

– Да неужели?

Мы отстраняемся друг от друга, Ким утирает текущие по щекам слезы, смотрит мне в глаза и с решительным видом кивает.

– Тогда ладно. Какой у нас план?

На следующий день вечером, после того как мама уходит купить чего-нибудь перекусить, я направляюсь в магазинчик подарков, расположенный на первом этаже больницы, и останавливаюсь как вкопанный, увидев Марли. Девушка стоит ко мне спиной и разглядывает стойку с конфетами. Она стоит, сунув руки в карманы черной толстовки, и рассматривает конфеты с таким серьезным видом, словно решает вопрос вселенского масштаба, а не просто собирается взять «Кит Кат».

Колеблюсь, перевожу взгляд с Марли на готовые букеты, выставленные в витрине, и тут мне в голову приходит одна идея.

Беру несколько разных цветков, потом вдруг вижу на полке возле стенда с открытками мягкую игрушку, желтую утку, одетую в костюм Санта-Клауса. Точно такую утку Марли выиграла на Зимнем фестивале. Это утка из ее истории.

Хватаю игрушку и следом за Марли, которая всё-таки выбрала «Кит Кат», подхожу к кассе. Улыбаюсь. Я всё-таки ее знаю.

Осторожно кладу на прилавок перед Марли маргаритку. Плечи девушки напрягаются, она смотрит на цветок.

– Маргаритка. Надеюсь, ты помнишь, что она означает, – говорю я.

Марли не поворачивает головы, молчит, но ее взгляд прикован к цветку.

– Марли, твои слова дали мне новую жизнь, – продолжаю я, кладя на прилавок веточку вишневого дерева. Кладу рядом гортензию – в точности такой цветок Марли дарила мне во сне.

– Слова, которые ты написала для меня. Произнеси их вслух. Я очень благодарен тебе за эти слова.

Марли упорно не оборачивается, поэтому я кладу на прилавок пион, и получается небольшая груда цветов.

– Было бы большой удачей, если бы ты произнесла это снова, Марли. Сейчас. Когда я не сплю. Пожалуйста?

Затем я кладу на прилавок последний цветок, желтую розу. Любимый цветок Марли.

– Пожалуйста, поговори со мной, как говорила раньше.

Она отворачивается, длинные каштановые волосы заслоняют лицо, разделяют нас густой завесой. И, поскольку мне уже нечего терять, я прибегаю к последнему аргументу.

Осторожно помещаю поверх груды цветов плюшевую утку – мой последний шанс на победу в этой игре.

– Уверен, она обожает попкорн.

Затаив дыхание, наблюдаю, как Марли протягивает руку к утке, чувствую себя так, будто в душе натянута тугая струна. Девушка рассматривает игрушку, а я жду и надеюсь, что она скажет что-нибудь.

Марли отдергивает руку, хватает свою шоколадку и, не говоря ни слова, уходит. Смотрю ей вслед, стеклянные двери закрываются за ней. Проклятие.

– Знаете, предполагается, что вы возьмете готовый букет. Дергать по одному цветку и составлять собственный букет нельзя, – мрачно замечает стоящий за прилавком продавец.

Хватаю пачку чипсов, кладу на прилавок два доллара. Хочется сказать продавцу, что каждый цветок имеет свое значение, но вместо этого я бормочу извинения, понимая, что единственный человек, для которого важно значение разных цветов, только что вышел за дверь.

– Ты не можешь всё контролировать, – говорит мне Кимберли на следующее утро во время нашего сеанса связи по «Скайпу». Она собирает вещи у себя в комнате, готовится к отъезду в Беркли, и на запястье у нее позвякивает браслет с подвесками. Кимберли понимающе глядит на меня с экрана. – Для нее всё по-другому, не так, как для тебя, Кайл.

Вздыхаю. Знаю, что Кимберли права. Для Марли всё по-другому. Она рассказывала историю парню, лежащему в коме. Она не думала, что я услышу эту историю.

И всё же, разве придумала бы Марли такую историю, если бы не хотела, чтобы на самом деле всё это стало правдой?

– Ты не можешь убедить Марли в том, что она пережила то, чего никогда не было. Сейчас у нее определенно трудные времена. Ты и сам прекрасно знаешь, каково это.

– Так что же мне делать? – Я совершенно не представляю, как подступиться к Марли.

Ким пожимает плечами.

– Придется тебе научиться общаться с этой новой Марли.

Я падаю обратно на подушку.

И как же это сделать, если эта новая Марли со мной даже не разговаривает?

Глава 38

Несколько дней спустя я хромаю по больничному двору и вижу Марли: она сидит в открытом кафе. Кимберли потратила большую часть утра, шныряя по больнице, чтобы разузнать подробнее, что и как. Когда она решила сделать перерыв и зашла в кафе, выпить кофе со льдом, то заметила там Марли и немедленно послала мне сообщение.

Однако теперь, когда я здесь, я понятия не имею, что делать.

Бросаю быстрый взгляд на Марли: она уткнулась в книгу, волосы заслоняют лицо. Наблюдаю за ней с минуту, и что-то в ее позе напоминает мне ее рассказы о Лоре. В такие моменты грустные истории, которые Марли отказывалась рассказывать, омрачали ее лицо серой тенью.

Просматриваю меню, замечаю, что тут подают чай со льдом, и мне в голову приходит другая идея. Момент для ее осуществления просто идеальный.

Вот способ поговорить с этой новой Марли: я могу написать ей послание.

Делаю свой в высшей степени необычный заказ, прошу у кассира ручку и пишу на обратной стороне чека: «Марли, ты думала, что я тебя не слышу, а я всё слышал. Слышал твои истории, твои сказки. Я жил в одной из них – вместе с тобой. Знаю, у тебя нет этих воспоминаний, но, пока я спал, ты была для меня целым миром. Я скучаю по звуку твоего голоса. Пожалуйста, поговори со мной еще раз, когда будешь готова. Я буду ждать».

Решительно направляюсь к столику Марли, ставлю перед ней стакан чая и кладу рядом записку. Она вскидывает на меня глаза.

– Зеленый чай со льдом, без сахара, со свежей мятой – твой любимый летний напиток.

Смотрю на стул рядом с Марли, но не сажусь. Я помню, что в мире снов она поначалу была очень нерешительной, так что нельзя на нее слишком сильно давить.

Хромаю к столику в нескольких футах от ее столика, опускаюсь на один из стульев, достаю мобильный и делаю вид, что смотрю в экран.

Сначала Марли не читает записку.

Она даже не поднимает головы от книги, ее пальцы вычерчивают круги на открытой странице.

Но потом краем глаза я замечаю, что ее рука замерла, а взгляд прикован к корявым строчкам моей записки.

Марли закрывает книгу, встает, и я поспешно делаю вид, будто просматриваю посты в «Инстаграме», но безуспешно. Ничего не могу с собой поделать.

Поднимаю голову и вижу, что Марли смотрит на меня. Впервые, с тех пор как я вышел из комы, она глядит прямо мне в глаза, в ее взгляде читаются сомнения и внутренняя борьба. Я жду, затаив дыхание, но, вместо того чтобы подойти ко мне, Марли поворачивается, выходит из кафе и шагает обратно к больнице, уткнувшись взглядом в землю.

Смотрю на нетронутый мятный чай: с запотевшего стакана стекают капельки, падают на записку, и чернила расплываются, так что строчки уже нельзя прочесть.

Вздыхаю, пишу Кимберли, что теперь она может встретиться со мной в открытом кафе. Через несколько минут она появляется, опускается на соседний стул, поправляет темные очки и ставит перед собой стакан кофе со льдом.

– Итак, – произносит она деловым тоном. Ким воспринимает свою роль тайного агента, засланного в больницу, очень серьезно. – Потребовалось некоторое время, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто знал бы, о ком я спрашиваю, но в итоге я уговорила одну медсестру ответить на пару моих вопросов во время ее пересменки. Так вот, Марли проводит время в больнице, пока ее мать работает, – говорит Ким, сдвигая темные очки на лоб, и достает из сумочки листок с расписанием работы медсестер. Некоторые ячейки таблицы закрашены синим цветом.

– Как ты это достала?…

Ким косится на соседние столики, подозрительно щурится, отыгрывая роль шпионки.

– Не спрашивай, – отвечает она, указывая на синюю клеточку, в которой значится: «КЭТРИН ФЕЛПС». – В общем, у ее мамы двенадцатичасовые смены по понедельникам, вторникам, пятницам, субботам и воскресеньям. Руководство больницы разрешает Марли тут бродить, потому что она никому не мешает. Она много читает, каждый день гуляет по территории больницы, потом обедает в одиночестве, сидя у фонтана.

Ким пожимает плечами и придвигает ко мне расписание.

Складываю листок и убираю в карман, потрясенный тем, как Кимберли удалось добыть такие полезные сведения, однако она еще не закончила.

– Знаешь, что самое странное? Марли не только тебя игнорирует – она вообще ни с кем не разговаривает. Так что даже не знаю, сумеешь ли ты до нее достучаться.

Я уверен, что смогу, потому что уже сделал это раньше. Пусть Марли не разговаривает ни с кем, но в мире снов она ведь со мной заговорила. Мне просто нужно что-то придумать, но объяснить это Ким я не могу.

Кимберли откидывается на спинку стула, делает большой глоток кофе, задумчиво покачивает стаканом.

– Мне интересно, почему она молчит? Кто же откажется поговорить, если есть такая возможность?

Размышляю о том, как волосы Марли заслоняли ее лицо, как, уходя, она скрещивала руки на груди, словно пыталась от чего-то защититься, спрятаться в свою раковину подобно улитке.

– Тот, кто прячется от жизни.

Глава 39

Марли так и не появилась.

Проходит день, второй, третий. По словам доктора Бенефилд, скоро уже можно будет говорить о том, чтобы выписать меня. Недавнее сканирование моего мозга показало, что он практически в норме, а кости моей ноги срастаются намного лучше, коль скоро я не лежу в постели двадцать четыре часа семь дней в неделю. Мама в восторге, а вот я не могу не нервничать.

Боюсь, что Марли не придет вовремя.

На четвертый день я направляюсь в зал физиотерапии, чтобы хоть как-то отвлечься, медленно выполняю упражнения, предписанные мне Генри.

В седьмой раз поднимаю ногу, да так и застываю, снова вспомнив, как Марли сидела в открытом кафе. Словно наяву вижу, как она читает мою записку, и у нее в глазах мелькает сомнение.

Возможно, у меня получится еще раз придумать что-то такое…

Нет. Качаю головой и сажусь. Я сказал, что она может прийти ко мне поговорить, когда будет готова. Раз Марли до сих пор не пришла, значит, она еще не готова. Или… может быть, это означает, что окружающие правы.

Пытаясь подавить горькое чувство тоски, растущее в груди, хватаюсь за прикрепленный к стене поручень и начинаю делать наклоны.

Возможно, это вовсе не моя Марли.

Выпрямляюсь, хочу перейти к другому упражнению на растяжку икроножных мышц, рассеянно скольжу взглядом по стеклянной двери и замираю, увидев…

Марли. Она наблюдает за мной.

Ее глаза округляются, она поворачивается и исчезает из виду.

А может быть, это всё-таки моя Марли.

Изо всех сил тороплюсь за ней, но мои ноги так слабы, что погоня обречена на провал: к тому времени, как я выхожу в коридор, Марли уже и след простыл.

Хоть доктор Бенефилд и позволила мне отказаться от костылей, но пока что я и за черепахой не угонюсь.

Возвращаюсь в отделение кардиологии, лифт движется ужасно медленно. Когда двери лифта открываются, я хромаю в зал ожидания, в котором несколько дней назад встретил Марли, сердце оглушительно стучит у меня в груди.

Вот только ее там нет, как нет и следов ее присутствия: ни сумки, ни желтой тетради, ни книги, которую Марли читала несколько дней назад. Ничего.

Тяжко вздыхаю и плюхаюсь на один из стульев.

Долго сижу, прислушиваясь к бормотанию телевизора в противоположном конце зала, к шагам медсестер в коридоре – подошвы их обуви противно скрипят по полу.

Марли смотрела на меня.

Она ничего не сказала, и всё же она пришла, стояла у двери кабинета физиотерапии. Если бы она считала меня сумасшедшим, то ни за что не пришла бы на меня посмотреть, верно?

Вздыхая, тащусь обратно в палату и валюсь на кровать; нога болит после всей этой беготни. Смотрю, как в окно со стороны двора громко плещет вода: вот капли перестали ударяться о стекло, вот вода брызжет снова.

Разбрызгиватели во дворе. Там я увидел Марли в первый раз. Встаю и выхожу из палаты, прежде чем в окно ударит очередная тонкая струйка.

Хромаю по длинному коридору так быстро, как только могу, замечаю дежурную медсестру – она с кем-то разговаривает в конце коридора – и тихо выскальзываю на улицу. Стоит конец лета, воздух теплый и душный. Влажный. Над дорожкой витает сладкий аромат цветов.

Дневной свет угасает, уже зажглись фонари, заливая дорожку теплым желтым сиянием – оно намного приятнее света флуоресцентных больничных ламп.

Замечаю на газоне девушку с длинными волосами: она собирает улиток в залитой водой траве и относит на каменный бортик фонтана. Колеблюсь, потом осторожно подхожу и улыбаюсь, увидев сосредоточенное лицо Марли. Меня накрывает чувство дежавю, в памяти всплывает воспоминание.

– Помню, как впервые увидел тебя за этим занятием, – говорю я. Марли не смотрит на меня. – Шел дождь: над нами, над нашим местом возле пруда, над дорогой, ведущей к машине, а ты остановилась и собрала с дорожки всех улиток. Ты боялась, что кто-нибудь на них наступит.

Марли молчит, снова и снова подбирает улиток и переносит в безопасное место, как будто не слышит меня.

– Это был один из тех моментов, когда я впервые понял, что серьезно попал, – продолжаю я, вспоминая, как Марли терпеливо собирала улиток. – Я еще никогда не встречал никого похожего на тебя, Марли.

Она молчит. Я не оставляю попыток до нее достучаться.

– Ты однажды сказала, что тебе нравится говорить со мной. Поэтому… поговори со мной. О чем угодно. Просто поговори со мной.

Марли осторожно достает из лужи очередную улитку, и когда она это делает, я замечаю розовую подвеску у нее на шее: камешек поблескивает в приглушенном свете. Я почти об этом забыл, и осознание обрушивается на меня, как удар под дых.

Лора.

Вот почему Марли не разговаривает со мной? Возможно… может быть, эта Марли всё еще мучается чувством вины.

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но не хочу слишком на нее давить. Той Марли потребовалось время, чтобы начать жить самостоятельно, и этой Марли тоже нужно время.

Итак, не зная, что еще сделать, я наклоняюсь, подбираю улитку и переношу в безопасное место. Я просто буду рядом с Марли. Буду ждать и надеяться, что она поговорит со мной, когда будет готова.

Глава 40

По средам и четвергам у мамы Марли выходной, поэтому я пытаюсь как-то убить время в ожидании пятницы, отвлекаясь как могу.

По утрам иду завтракать вместе с мамой, после чего она едет на работу; днем отправляюсь на физиотерапию, старательно разрабатываю мышцы ноги, чтобы вернуть ей прежнюю силу, вечером провожу время с Кимберли и Сэмом, а затем наконец приходит время закрывать глаза.

С другой стороны, во всём этом есть и хорошая сторона: выходные дни матери Марли дают мне возможность придумать окончательный план преодоления стены между мной и Марли.

В четверг вечером Кимберли и Сэм заявляются ко мне с коробкой пиццы, и мы втроем пересматриваем несколько серий сериала «Парки и зоны отдыха». Я смотрю в экран своего ноутбука, Сэм смотрит на Ким, а Ким… внезапно толкает меня локтем, и от неожиданности я захлопываю ноутбук.

И чего это я такой дерганый стал?

Смеюсь над собственной нервной реакцией, широко улыбаюсь Кимберли и снова перевожу взгляд на экран телевизора, делаю вид, будто вовсе не смотрел серию «Малыш Себастьян» раз восемь, если не больше. Боковым зрением замечаю, что Кимберли глядит на меня с прищуром.

Она определенно поняла, что я что-то затеваю, но не будет ни о чем спрашивать, пока здесь Сэм.

Чувствую себя странно, оттого что не поделился с лучшим другом, но после случившегося две недели назад инцидента я предпочитаю ничего не рассказывать Сэму – вдруг все мои попытки обернутся одной большой неудачей.

Улыбаюсь, наблюдая, как Ким и Сэм стараются не смотреть друг на друга.

Вспоминаю, как первое время мы с Марли встречались в парке. Мы постоянно посматривали друг на друга, невидимая сила тянула нас друг к другу. Я до сих пор вижу, как она застенчиво улыбалась, если наши взгляды вдруг пересекались.

Нетерпеливо барабаню пальцами по ноутбуку. Когда серия заканчивается, Кимберли говорит, стряхивая крошки с коленей:

– Ладно, мы, пожалуй, пойдем.

Она ласково улыбается Сэму и спрашивает:

– Хочешь проводить меня до машины?

Никогда еще не видел, чтобы этот парень так быстро двигался, даже во время решающего матча чемпионата. Сэм уже на ногах и готов бежать куда угодно.

– Увидимся, ребята, – говорю я.

Как только за моими друзьями закрывается дверь, я быстро открываю ноутбук.

К счастью, виртуальная корзина еще не обнулилась.

Щелкаю на кнопку «Оформить заказ», и на экране появляется зеленая галочка.

Вот оно. Моя последняя надежда.

* * *

Три дня спустя, незадолго до обеда, я сижу на скамье в саду и смотрю, как, медленно кружась, падают на землю лепестки вишни. Ветер швыряет мне в лицо легкую изморось, стоящую над фонтаном, и, подняв глаза, я вижу знакомую фигурку: она сидит на бортике фонтана и смотрит на свое отражение в воде, длинные волосы скрывают лицо.

Марли. Пришла сюда пообедать у фонтана, как раз вовремя.

Встаю, осторожно приближаюсь к ней и тоже смотрю в воду, так что наши отражения оказываются рядом – в точности как в тот раз у пруда.

Марли закрывает глаза, отворачивается, и я невольно задаюсь вопросом: неужели ей так неприятно видеть наши лица рядом? Хотя, по правде говоря, мне самому всё происходящее тоже кажется немного сюрреалистичным.

– Хочу сказать еще кое-что, а потом уйду, если ты захочешь, – говорю я, наблюдая, как крохотные капельки падают в воду. – Я пытаюсь… перестать всё контролировать, поэтому, если ты действительно этого хочешь, я уйду, обещаю.

Делаю глубокий вдох, собираюсь с мыслями и начинаю со слов, которые подбирал очень долго. Не знаю, правильные это слова или нет, но они исходят из сердца.

– Из всех спящих людей в этой больнице ты выбрала именно меня. Я верю, что это случилось не просто так. По той же самой причине я не мог не услышать тебя, Марли.

Поворачиваюсь, смотрю на нее, разглядываю ее профиль, веснушки на носу, круги под глазами. Карие глаза девушки выглядят уставшими, поблекшими. Мне хочется снять с ее плеч этот тяжкий груз, но Марли должна позволить мне это сделать – теперь я это понимаю.

– Нам было суждено найти друг друга, и вот мы рядом. Вместе, но… пока еще врозь.

Вспоминаю, как мы вдвоем стояли на траве в парке, а воздушный змей улетал ввысь, как мы целовались под омелой во время Зимнего фестиваля, какие розовые и холодные щеки были в тот день у Марли. Как приятно было просто держать ее за руку, как ее маленькая ладонь надежно умещалась в моей.

– Было место, где я любил тебя, место, созданное твоими словами, и счастье, которое мы разделили, было таким же настоящим, как этот мир, – продолжаю я, чувствуя, как неровно бьется сердце. – Там мы знали друг друга, потому что говорили обо всём. Мы рассказывали друг другу всё. И я влюбился в тебя, в твое сердце, в твою душу, которую ты вложила в свои истории. Та Марли… пусть ты ее выдумала, я готов начать нашу историю сначала, если бы ты только дала мне шанс сделать тебя счастливой.

В глазах Марли блестят слезы, она морщится, пытаясь не дать им пролиться.

Мне хочется знать, что происходит в ее голове, почему она так сопротивляется. Почему она прячется.

Марли делает глубокий вдох, ее грудь поднимается и опускается.

Наконец она шепчет:

– Нет.

Я прихожу в такой восторг от звука ее голоса, что не сразу осознаю смысл сказанного. Затем из моих легких куда-то девается весь воздух, и мне становится нечем дышать.

– Я не могу, – добавляет Марли хрипло, едва слышно. – Не могу быть счастливой.

В моих снах она уже произносила эти слова.

«Мы не должны быть так счастливы».

– Почему нет? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, хотя у меня такое чувство, словно весь мир рушится.

– Если ты действительно меня знаешь, – говорит Марли, не сводя глаз со своего отражения, – то поймешь почему.

– Лора.

Вот что отталкивает от меня Марли всякий раз, как она пытается сделать шаг вперед.

– Я понимаю, как тяжело ты переживаешь потерю сестры, но, поверь мне, Марли…

– Она умерла из-за меня! – произносит Марли срывающимся голосом. – Я видела ту машину. Видела и не смогла двинуться с места. Я не спасла Лору, даже не попыталась. – Она судорожно переводит дух и продолжает: – Лора обязательно спасла бы меня. Она бы…

Марли осекается, борясь со слезами.

– Тогда почему Лора не спасает тебя сейчас? – спрашиваю я, придвигаясь ближе. Нужно заставить Марли понять. – Разве твоя сестра не хотела бы видеть тебя счастливой?

– Я не заслуживаю счастья. Я не имею права даже плакать и горевать по Лоре, потому что по моей милости она уже больше ничего не может чувствовать, – выдыхает Марли. – Поэтому я не могу любить тебя, Кайл. И не буду.

Эти слова прыгают у меня в голове, как мячик. «Я не могу любить тебя, Кайл. И не буду». Марли произнесла мое имя, как делала тысячу раз, как будто знает меня. Как будто… уже меня любит. Разве могла бы она произносить такие слова, если бы уже меня не любила?

И тут я вдруг осознаю, что ее пальцы крепко обхватывают мою руку. Ощущение такое знакомое, что я даже не сразу замечаю, что девушка взяла меня за руку. Я просто вижу, что наши руки соединены.

Поворачиваю ладонь, переплетаю свои пальцы с ее тонкими пальчиками и молча молюсь вселенной: пусть это сработает! Прошу, прошу, прошу, пусть это сработает!

– «Я прошел много дорог, чтобы найти это утерянное сокровище, эту часть меня», – тихо говорю я.

Марли потрясенно смотрит на меня снизу вверх, а я сую руку в карман.

– «Но именно ты нашла ее и вернула мне». – Я вынимаю руку из кармана и поднимаю повыше, не разжимая кулак. – «Теперь я хочу подарить ее тебе».

Марли вопросительно глядит на мою руку, и я медленно разжимаю пальцы.

В центре моей ладони лежит идеальная белая как снег жемчужина.

Я слышу, как Марли резко втягивает в себя воздух, и тогда я беру ее руку и вкладываю в нее жемчужину. Губы девушки начинают дрожать, и стены, которые она вокруг себя воздвигла, рушатся. Слезы, которые она копила годами, наконец прорываются наружу. Плечи Марли трясутся, я обнимаю ее, и она утыкается лицом в мою грудь.

Я сижу рядом с ней, давая ей возможность выплакаться, обнимаю ее, а Марли испытывает боль, которую до сих пор не позволяла себе пережить.

Потом мы сидим под вишневым деревом; глаза у Марли красные и опухшие.

Она собирает с травы маленькие лепестки, благо земля вокруг нас усыпана ими.

– Не знаю, что мне теперь делать, – говорит Марли. Волосы падают ей на лицо, образуя завесу, за которой она еще пытается спрятаться от меня и от всего мира.

Я машинально поглаживаю ее руку, и магнетическое притяжение между нами вдруг возникает снова, даже становится сильнее прежнего.

– Мы что-нибудь придумаем, – заверяю я ее. Она поднимает на меня большие карие глаза. – Всё это время я ждал тебя. Чем медленнее мы двинемся вперед, тем дольше времени это займет.

Протягиваю руку и кладу ей за ухо желтую розу «дорис дэй».

– И меня это устраивает.

Уголок ее губ едва заметно ползет вверх, и я понимаю, что Марли не возражает.

Глава 41

На следующий день вечером мы встречаемся в одном из залов ожидания отделения кардиологии, и Марли передает мне свою желтую тетрадь с историями.

Так приятно видеть историю про нас, написанную Марли, мир, в котором я прожил целый год, изложенный на бумаге. Каждое предложение напоминает мне о местах и зданиях, которые создал мой мозг, восполняя пробелы в повествовании.

Рассказываю Марли, как я считал, будто Кимберли погибла в аварии, чуть не лишился рассудка, пытаясь приготовить беарнский соус по рецепту моей мамы, как поссорился с Сэмом во время одной из субботних футбольных тренировок.

Смеюсь, читая несколько абзацев про то, как мы кормили уток у пруда, и большая коричневая с белым утка едва не откусила мне палец, пока Марли весело смеялась. Поднимаю глаза: она сидит на противоположном краю диванчика и едва заметно улыбается. Именно в эту девушку я влюбился.

Она настоящая.

Рассматриваю темные круги у нее под глазами, густую занавесь волос, за которой она прячется от всего мира. Теперь ее грусть еще тяжелее, чем в мире снов, потому что сейчас Марли позволяет мне увидеть свою печаль. Она не прячется за словами, описывая свою воображаемую жизнь с человеком, с которым ей очень хочется быть. Порой уныние полностью поглощает ее, но я вижу, что знакомая мне Марли скрывается в тени и стремится найти выход.

Я вырос в мире снов, но, думаю, с ней произошло то же самое.

– Эта утка, чуть не откусившая мне палец… та самая, которая потом гналась за мной, да?

Уголки губ Марли ползут вверх.

– Она не отставала, пока ты не отдал ей весь попкорн. – Девушка слегка ерзает, садясь поудобнее, ее нога слегка касается моей ноги, и у меня учащается пульс. – Эта всегда была моя любимая утка.

– Ну конечно. – Я смеюсь и слегка толкаю ее локтем. – Ты всё это записала? – спрашиваю, указывая на открытую страницу. – Всё, что ты мне говорила?

Марли кивает и легко проводит кончиком пальца по обложке тетради.

– Я пыталась. Иногда я просто начинала говорить, и история сама приходила мне в голову. Я не всегда успевала всё записывать.

– Что ты сказала, когда мы встретились в первый раз? – спрашиваю я, листая тетрадь. Я с таким воодушевлением выискивал памятные моменты, что даже не потрудился читать историю с самого начала. – «Он выглядел как полная развалина. Барахло на двух ногах»?

Марли смеется и качает головой, смотрит на меня с такой нежностью, что я просто таю.

– Я определенно не говорила ничего подобного.

Улыбаюсь, снова листаю тетрадь, и мне в глаза бросаются слова Марли.

«Девушка увидела его и сразу поняла: он всё поймет».

На следующий день я медленно листаю тетрадь, читаю отрывок о нашем визите в приют для животных, изо всех сил стараясь сосредоточиться на пушистом аляскинском маламуте или коренастом бульдоге, но могу думать только о руке Марли, лежащей поверх моей руки.

Еще я думаю о том, что мы сидим плечом к плечу на узкой больничной кровати, и лицо Марли в буквальном смысле находится в нескольких дюймах от моего лица. Усилием воли выбрасываю эту мысль из головы.

«Мы решили развивать отношения медленно. Возьми себя в руки, Лафферти».

Указываю на абзац, повествующий о серебристом йоркширском терьере.

Марли резко садится, сжимая в руках айпад, округлившимися глазами просматривает фотографии.

– О Боже! Это она. Это Джорджия!

И действительно, это она – даже окрас лап такой же.

– Тебе она нравится? – спрашиваю я, поверх плеча Марли заглядывая в айпад.

– Ой. – Она умолкает и обессиленно откидывается на подушку, точно сдувшийся воздушный шар. Я замечаю подпись в углу фотографии: «ХОЗЯИН НАЙДЕН». – Кто-то ее уже забрал.

– Ну что ж. – Я пожимаю плечами. – Возможно, она попала к хорошим людям.

Марли косится на меня, в точности как делала раньше, и… у меня такое чувство, будто мы и не расставались. Между нами вдруг начинает потрескивать электричество, прямо как в моих снах. Я чувствую, что мы оба подаемся чуть-чуть вперед.

Марли колеблется, нерешительно протягивает руку и гладит меня по волосам, слегка касается шрама на лбу, нежно проводит кончиками пальцев по щеке, губам – ее прикосновения знакомы и в то же время новы.

Я сижу, затаив дыхание, а Марли чуть придвигается ко мне, наши губы почти соприкасаются, как вдруг дверь в палату распахивается.

– О, черт, прошу прощения, – говорит стоящая в дверях Кимберли.

Мы с Марли поспешно отодвигаемся друг от друга.

– Рано, – замечаю я. Прочищаю горло. – Ты сегодня рано.

Перевожу взгляд с Ким на Марли – беспокойство на лице девушки сменяется потрясением, когда она видит, что у Кимберли в руках. Ким прижимает к груди серебристого йоркширского терьера, привезенного из приюта для бездомных животных. Увидев Марли, щенок принимается истошно тявкать.

Собачка выглядит в точности как на фотографии, только живьем она еще симпатичнее; на шее у щенка повязан желтый бант.

Я потратил полдня, пытаясь завязать бантик правильно, в итоге Ким меня оттолкнула, заявив, что после десяти лет занятий чирлидингом не может спокойно стоять и смотреть, когда при ней издеваются над бантами.

– Ой, я испортила момент, да? Проклятье. Мне так жаль, – говорит Кимберли, быстро закрывая за собой дверь, пока пронзительный лай щенка не навлек на нас неприятности. – Привет, Марли, я…

– Джорджия, – шепчет Марли.

– Ну ладно. Ага, – говорит сбитая с толку Кимберли. Молчит, смотрит на Марли с прищуром, потом соображает, что та обращалась не к ней. – В смысле… нет…

Я возвожу глаза к потолку, гляжу на нее, качая головой. За все годы нашего знакомства я еще никогда не видел, чтобы она так нервничала.

Честно говоря, это довольно мило.

Улыбаюсь, призывно машу рукой, указывая на собаку, и Кимберли берет себя в руки.

Она поворачивается к Марли, внимательно на нее смотрит и, очевидно решив уточнить, что ее имя вовсе не Джорджия, говорит:

– Я Кимберли.

Марли застенчиво улыбается и заправляет за ухо прядь волос.

– Я знаю.

Она с тревогой переводит взгляд с Ким на меня и обратно.

А Кимберли, всё еще не зная, что делать, глядит на меня, так что я указываю на щенка и громко шепчу:

– Отдай Марли собаку.

– Ой, точно! Ага. – Ким протягивает Марли щенка. – Это тебе.

Марли смотрит на меня, в ее карих глазах читается удивление.

Кимберли сажает Джорджию на кровать, и щенок проворно семенит по ноге Марли, прямо ей в руки. Марли шмыгает носом и утирает слезу.

– О Боже, – мрачно ворчит Кимберли. – Сюрприз получился ужасный. Я всё испортила. Мне так жаль…

Марли вдруг протягивает руку поверх моей груди и берет Кимберли за руку.

– Это идеальный сюрприз, – говорит она. Джорджия прыгает у нее на коленях, энергично виляет хвостом и норовит лизнуть Марли в лицо. – Спасибо тебе.

Кимберли длинно выдыхает, расслабленно опускает плечи, улыбается и смотрит на собачку в руках Марли.

– Рада наконец познакомиться с тобой.

– Я тоже очень рада… что ты жива, – неловко говорит Марли.

Следует секундная пауза, а потом мы с Кимберли принимаемся хохотать до слез. Марли застенчиво смотрит на нас, потом тоже смеется, а малышка Джорджия, не желая отставать, издает пронзительное: «Тяв!»

Я обнимаю Марли. Никогда больше ее не отпущу. Меня переполняет любовь.

Внезапно раздается стук в дверь, мы все поворачиваем головы и видим на пороге мою маму и Сэма – оба совершенно растеряны и явно не понимают, что тут происходит.

Марли ерзает, пытаясь высвободиться из моих рук, с тревогой смотрит на мою маму. Слишком много людей, слишком много внимания. Она начинает вставать, но я удерживаю ее за руку, похлопываю по ладони, чтобы успокоить, и шепчу:

– Всё хорошо.

Марли смотрит мне в глаза, и напряжение слегка спадает. Она снова садится и молча смотрит на мою маму и Сэма.

– Мама, Сэм, – говорю я, ослепительно улыбаясь. – Знакомьтесь, это Марли.

Можно подумать, я только что сообщил, что на самом деле происходит в Зоне 51 [4]. Секунд десять мама и Сэм стоят, вытаращив глаза, а потом мама взвизгивает и срывается с места.

Я протягиваю руки, пытаясь ее остановить, но это бесполезно. Мама крепко обнимает Марли, та беспомощно смотрит на меня, потом на Кимберли, но Ким пожимает плечами, словно говоря: «Тебе с этим жить, подруга».

Затем Марли вдруг обнимает мою маму в ответ.

Я смотрю на Сэма – тот всё стоит в дверях. Он потрясенно качает головой, глядит на меня, улыбаясь уголком рта.

– До чего же ты счастливый засранец…

– Сэм! – Мама отстраняется от Марли и гневно взирает на моего друга.

Бедняга вздрагивает.

– Простите, миссис Л.

Мама долго гипнотизирует его сердитым взглядом, затем… Марли начинает смеяться. Ее смех заразителен, и вскоре все в палате сгибаются пополам от хохота. Так мы создаем новое чудесное воспоминание, и на сей раз оно настоящее.

Глава 42

На следующее утро я просматриваю фотографии в телефоне, которые сделал вчера. Джорджия просто чертовски милая, бегает вокруг нас по больничному двору. Сэм и Кимберли сидят у фонтана и смеются. И наконец вот единственная фотография, на которой изображена только Марли. За ухом у нее желтая роза, а на коленях дремлет малютка Джорджия.

Марли не улыбается, но она прекрасна.

Раздается тихий стук в дверь, потом она открывается, я поднимаю глаза и с изумлением вижу на пороге мать Марли, только не в форме медсестры, а в обычной одежде. Она долго смотрит на меня, потом кашляет и говорит:

– Марли рассказала мне о том, что вы сделали.

Быстро перевожу взгляд на календарь, висящий на стене под телевизором, и вижу, что сегодня среда. У мамы Марли сегодня выходной.

Ой-ой-ой.

Она подходит к моей кровати, ее брови сурово насуплены – Марли хмурится точно так же, когда расстроена.

– Извините, – говорю я, садясь. – Я…

– Она мне рассказала, – продолжает мама Марли срывающимся голосом. – Я несколько лет… не слышала ее голос… Спасибо.

Она меня обнимает, а я испытываю огромное облегчение, ведь она не заявила, что у нее аллергия на собак, и не велела мне держаться подальше от Марли со всеми моими снами и прочей ерундой. Хотя главным образом я рад, что Марли поговорила с матерью.

– Кхм, – говорю я, когда она меня выпускает. – Значит ли это, что вы не сердитесь из-за собаки?

Она смеется и качает головой.

– Разве можно сердиться из-за такого очаровательного щенка?

Через час собирается вся команда: в палату набиваются моя мама, Кимберли и Сэм – они притаскивают рогалики, которые продаются в магазине возле нашей школы. Посетители занимают всё свободное место в палате, но сидячих мест всё равно не хватает. Сэм выскальзывает из комнаты и через несколько секунд возвращается, катя перед собой свободное офисное кресло, одолженное на посту дежурных медсестер.

Я вгрызаюсь в рогалик со сливочным сыром, когда раздается стук в дверь и входит доктор Бенефилд.

– Отлично, все в сборе, – говорит она, снимая с носа очки и водружая на голову. – Как вы смотрите на то, чтобы покинуть эту кровать? Через пару дней мы можем вас выписать.

Я так энергично киваю, что едва не сворачиваю себе шею.

Кошусь на Кимберли: она почти подпрыгивает от радости. Как бы она не пустилась в пляс прямо тут, в палате, она же как-никак капитан чирлидеров.

– Чудесно! Будем делать всё по порядку: нам нужно спланировать ужин. С Марли, – заявляет мама. Она уже принялась строить планы. – Постараюсь держать себя в руках. Ну, знаете, я не буду давать себе волю, не хочу ускорять события…

Я прерываю ее, качая головой.

– Дай себе волю, мама, будь собой. Ты у меня замечательная.

Мама от души чмокает меня в лоб, прямо под шрамом.

– Прости, но я тебе не верю.

Улыбаюсь от уха до уха, пожимаю плечами.

– Наверное, на твоем месте я бы тоже не поверил.

Мама поворачивается к Кимберли и ослепительно ей улыбается.

– А ты маленькая прохиндейка.

– Протащить в больницу щенка – это вам не жук чихнул, – гордо изрекает Сэм и тут же замирает, видя, как доктор Бенефилд изумленно выгибает бровь.

– Даже спрашивать не хочу, – говорит врач и снова смотрит на меня, понимающе улыбается. – Сегодня утром все только о вас и говорят. – Она кивает на дверь. – Полагаю, некоторые сны всё-таки становятся реальностью.

Улыбаюсь ей в ответ. Так и есть.

Глава 43

На следующий день ко мне заходит Сэм, и мы с ним гуляем по двору. Обычно он шагает широко, но теперь приноравливается к моей шаркающей походке, пока мы медленно идем к высокому дубу.

Я останавливаюсь, фотографирую желтую розу «дорис дэй», добавляю к снимку слово «ПРИВЕТ» и отправляю Марли.

– О Боже, чувак, ты серьезно попал.

Широко улыбаюсь Сэму.

– Так и есть. А ты разве нет?

Увы, Сэм не заглатывает наживку. Вместо этого он устраивает целую пантомиму, показывая, как я делаю снимок, а потом улыбаюсь, как идиот.

Пихаю его локтем в бок, и тут мобильный у меня в кармане настойчиво гудит. Выхватываю его из кармана, нажимаю на кнопку, чтобы ответить на звонок, борюсь с Сэмом – тот пытается отобрать у меня телефон.

– Алло. Привет, – говорю я, отбиваясь от Сэма. – Что делаешь?

– Я в парке, – говорит Марли, ее голос приглушенно звучит из динамика. – Играю с Джорджией.

– Можно мне посмотреть? – спрашиваю я, снова отпихивая локтем Сэма, прежде чем он сказанул какую-нибудь глупость в трубку.

– М-м-м, – неуверенно тянет она.

– Если ты против, то ничего страшного…

– Нет, всё в порядке, – отвечает Марли и переключается на видеозвонок. На экране появляется ее лицо на фоне высоких деревьев и зеленой парковой лужайки. Сегодня утром она ходила на кладбище поговорить с Лорой, и кажется, немного приуныла. Рассматриваю ее лицо, смотрю, как она заправляет за ухо прядь волос.

Похоже, всё прошло хорошо. Я хочу спросить ее об этом, но…

Сэм.

Его физиономия влезает в кадр, он широко улыбается Марли и машет рукой. Отпихиваю его и улыбаюсь.

– Не обращай внимания на Сэма, – говорю я. Сэм обиженно надувает губы, но, к счастью, в кадр уже не попадает. – Что делает Джорджия? Покажи.

Марли направляет камеру на лужайку рядом с дорогой: там несколько детей играют с Джорджией – крошечный щенок гоняется за теннисным мячом, пытается его схватить, но ее пасть слишком маленькая.

– Они такие милые, – говорит Марли где-то вне видимости камеры. Один из детей хватает мяч, и малыши начинают перебрасывать его друг другу, а Джорджия бегает от одного к другому, вывалив розовый язык.

– Только посмотри на нее, – говорю я, внезапно поняв, как сильно скучал по этому маленькому сгустку энергии. – Вы там одни?

Камера снова поворачивается, и появляется лицо Марли, ее карие с зелеными крапинками глаза сияют в солнечном свете.

– Мама здесь, со мной. Она кормит уток, – отвечает Марли. Мы понимающе смотрим друг на друга, потом одновременно произносим: – Попкорном.

– Кстати, раз уж речь зашла о мамах, – говорю я, ненавязчиво переводя разговор на нужную мне тему. – Хочу подкинуть тебе идею для размышления. – Быстро уточняю: – Никакой спешки нет, конечно. – Я всё еще не уверен, что подпадает под понятие «слишком быстро», а что нет. – Моя мама очень хочет поужинать с тобой и…

Я умолкаю: Марли смотрит куда-то поверх экрана, ее глаза округляются от ужаса, и причиной тому вовсе не перспектива отужинать в компании моей матери.

– Джорджия! – восклицает она, резко опуская руку с телефоном. На миг я вижу подпрыгивающий по траве мяч: он катится прямо к дороге, а Джорджия со всех ног мчится за ним. Марли бежит за собачкой.

– Марли! Что ты делаешь? – кричу я.

На экране мелькают ноги девушки и трава.

Меня пронизывает знакомое леденящее кровь чувство ужаса.

Потом вдруг мельтешение прекращается, и камера снова показывает Марли: она стоит у края дорожки, держа на руках Джорджию.

– Я ее поймала. Мы чуть не потеряли нашу девочку…

Но за спиной Марли я вижу катящийся по проезжей части мяч, за которым бежит ребенок.

– Джоуи, осторожно! – пронзительно кричит кто-то за кадром.

Марли резко оборачивается и видит малыша. На долю секунды ее взгляд возвращается ко мне, и я холодею от ужаса.

Я точно знаю, что она собирается делать, а потом Марли срывается с места.

– Нет! – кричу я, пытаясь ее остановить. – Мар…

Телефон выпадает из ее рук, падает в траву, и экран показывает одну зелень. Я слышу скрип покрышек по асфальту, потом крики детей.

– Марли! – воплю я, чувствуя себя беспомощным. – Марли!

Хромаю обратно в больницу так быстро, так только могу, проклиная свою дурацкую ногу. Сэм уже бежит впереди меня. Как только я оказываюсь внутри, меня силой усаживают в кресло-каталку. Ко мне наклоняется Сэм.

– Перестань орать, Кайл.

Разве я ору? Горло болит, пересохло, как будто я сорвал голос. Да, я определенно ору как полоумный, но не могу остановиться. Марли нужна помощь. Я должен привести к ней помощь. Отбиваюсь от чьих-то рук, удерживающих меня в кресле, но, прежде чем мне удается встать, что-то колет меня в плечо, и всё вокруг погружается в темноту.

Глава 44

Прихожу в себя в своей больничной палате, подскакиваю и снова выкрикиваю ее имя.

– Нет! Марли…

Меня хватают за руки, и, подняв глаза, я вижу Кимберли, мою маму и Сэма – все они преграждают мне дорогу.

– Кайл, – говорит Кимберли, пытаясь не дать мне вскочить с кровати, но я вырываюсь у нее из рук и устремляюсь к двери, превозмогая острую боль в ноге. – Подожди. Подожди, Кайл.

Я должен добраться до Марли, мне нужно к ней. Я больше не могу ждать, только не снова.

Проскальзываю мимо Кимберли, мама бежит к двери и зовет на помощь. Сэм пинает стул, тот отлетает прямо мне под ноги, и я врезаюсь в него. Мне уже почти удается добраться до коридора, когда на пороге появляется медсестра со шприцем в руке.

– Мне еще раз вас усыпить? – спрашивает она.

– Где она? – спрашиваю я, быстро оборачиваясь, лихорадочно перевожу взгляд с одного лица на другое, по очереди заглядываю в глаза окружившим меня людям. – Где она? Где?…

Только не снова. Не может быть.

Меня ведут к стулу, усаживают, и Кимберли присаживается на корточки рядом со мной, берет меня за руку.

– Перестань.

Сердито смотрю на ее лицо. Ну почему все хотят, чтобы я ждал? Почему они все здесь, когда нам всем сейчас нужно быть рядом с Марли?

– Мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

Подавляю желание вскочить и бежать, всматриваюсь в голубые глаза Кимберли, пытаюсь собраться. Нетерпеливо киваю, показывая, что жду продолжения.

– Марли спасла ребенка. Она его спасла, и она жива, но…

– Мы не знаем, надолго ли, – раздается голос. Рывком поворачиваю голову к двери и вижу доктора Бенефилд: лицо у врача серьезное, в одной руке она держит медицинскую шапочку. Наши взгляды встречаются, и врач кивает куда-то в сторону коридора. – Пойдемте со мной.

Я следую за ней, с трудом переставляя ноги; всё вокруг словно в тумане. Яркий свет, белая кафельная плитка, светлые стены – всё сливается в одно размытое пятно. Слышу у себя за спиной шаги Кимберли, Сэма и мамы.

Доктор Бенефилд останавливается перед какой-то дверью, оглядывается на меня, протягивает руку и медленно открывает дверь.

Вхожу внутрь, боясь смотреть по сторонам. Боюсь увидеть Марли, страдающую от боли. Умирающую.

Ее мама сидит рядом с кроватью, не сводя глаз с кардиомонитора, словно только ее сила воли поддерживает движущуюся по экрану линию. Тишину комнаты нарушает только равномерное попискивание – бип, бип, бип.

Сглатываю, заставляю себя перевести взгляд с Кэтрин на кровать, и у меня едва не подкашиваются ноги. Марли такая маленькая. Израненная. Стискиваю зубы, заставляя себя посмотреть на каждый ушиб и царапину на ее теле, забинтованную голову, закрытые глаза.

– Мне так жаль, – хрипло говорю я. Мама Марли поворачивает голову и смотрит на меня. Если бы не Джорджия… – Это моя вина…

Кэтрин качает головой, хватает мою руку.

– Нет. Ничего подобного. Ты ни в чем не виноват, – заверяет она меня, крепко сжимая мои пальцы. – Не взваливай на себя этот груз.

Ее взгляд скользит с моего лица на монитор, фиксирующий слабое биение сердца Марли.

– Она очнется, правда? – спрашиваю я, делая шаг к кровати. Боюсь услышать ответ.

– Всё зависит от Марли, – говорит у меня за спиной доктор Бенефилд. – Она должна была уже прийти в себя.

Что? Тогда почему она еще не проснулась?

Смотрю на врача, озадаченно хмурюсь.

– Она ударилась головой, но крови потеряла немного; ни рентген, ни МРТ не выявили никакой серьезной травмы, – говорит доктор Бенефилд, снимает очки и водружает на голову. Печально глядит на меня. – Марли уже должна была бы проснуться, но, похоже, не хочет этого делать.

Кэтрин начинает рыдать, отпускает мою руку и закрывает лицо ладонями.

– Иногда человек сам выбирает, жить ему или умереть, – продолжает врач, глядя на кровать. – Марли не борется.

Выбор между жизнью и смертью. Я вижу темные круги у девушки под глазами, в памяти всплывают ее слова.

«Лора умерла из-за меня».

«Я не заслуживаю счастья».

Лора.

Но я слышу и другие голоса. Слова, которые я слышал, пока лежал в коме, которые сподвигли меня на борьбу, подтолкнули к действию.

«Не покидай меня».

«Всегда вперед, ни в коем случае не оглядываться назад».

Делаю шаг к Марли. Черт возьми, я не отпущу ее вот так просто. Наша история заканчивается не так. Она не может закончиться плохо.

Беру ее за руку. Пальцы у нее холодные, безвольные, словно она уже умерла.

– Я тебя не отпущу, – шепчу я. – Я ведь сказал, что грустных историй больше не будет. Знаешь, это правило не только для меня, но и для тебя. – Я пытаюсь шутить, но вместо смеха у меня из горла вырывается рыдание. Крепче сжимаю ее руку, пытаюсь согреть ее холодные пальцы.

Как она это делала? Что она?… Ах да. Слышу ее слова, сказанные в самый первый день на кладбище.

Наклоняюсь ближе, прижимаюсь губами к ее уху.

– Давным-давно жила-была одна девушка, и была она печальна и одинока.

Меня словно пронизывает электрический разряд. Может быть, я смогу это сделать. Возможно, я могу достучаться до Марли, заставить ее мне поверить.

– Эта девушка рассказывала истории со счастливым концом, – продолжаю я, думая о потертой желтой тетради, полной записей Марли. Кто знает, где закончились записанные ею сказки и начались наши общие воспоминания? Впрочем, это неважно. Для меня всё это было по-настоящему, каждая страница – это часть моей жизни, проведенной вместе с Марли.

Я не сдамся, пока не верну эту жизнь, пока не верну Марли, и твердо знаю: наша история начинается прямо сейчас.

– Но самой себе эта девушка рассказывала только одну печальную историю, снова и снова.

Марли не двигается. Ее веки не дрожат, пальцы не подергиваются – ничего. Глубоко вздыхаю, решив брать пример с ритмично попискивающего монитора, заставляю себя продолжать.

– И так было, пока девушка не встретила юношу. Они нашли друг друга, когда думали, что их истории уже подошли к концу. Вместе они начали писать новую историю, и впервые за долгое время девушка впустила в свою историю счастье. Она была счастлива с тем юношей, а он пообещал ей… никогда ее не отпускать.

Мой лоб покалывает, шрам зудит. Пальцы Марли едва заметно шевелятся в моей руке – или я просто выдаю желаемое за действительное?

Вспоминаю Лунного человека и желания, которые загадывала девушка из сказки: она хотела найти свою любовь. Я закрываю глаза и позволяю истории нести меня к Марли, к девушке, которая ждет меня где-то в этой истории, принадлежащей только нам двоим.

Мои глаза закрыты, но я вдруг вижу у своих ног громко крякающих уток – они вперевалочку шагают по дорожке и рассаживаются под вишневым деревом, на траве, усыпанной опавшими лепестками. Оглядываюсь по сторонам. Это наш мир, мой и Марли, но теперь он изменился, всё вокруг словно выкрасили темно-синей краской. Воздух тяжелый, в нем витает что-то зловещее. Сердце болезненно сжимается у меня в груди. Всё не так. Это не наша история, не та сказка, которую мы рассказывали вместе.

Где же Марли? Нужно ее найти. Немедленно.

Бегу по дорожке к кладбищу. Там я непременно найду Марли, возле могилы Лоры, где мы впервые встретились.

Вижу поле розовых лилий и ускоряю шаг. Тяжело волочу ноги – в глубине души я помню, что не могу быстро передвигаться из-за травмы… Нет, здесь, в этом мире, я совершенно здоров. Ноги сразу становятся крепче, несут меня к бесконечному розовому морю, раскинувшемуся далеко за пределами могилы Лоры.

– Марли! – кричу я, головой вперед ныряя в розовые волны лилий.

Протискиваюсь среди цветов, ищу. Марли здесь нет, но… она должна быть здесь. Это единственное место, куда она могла пойти.

Упорно бегу среди розовых лилий, отчаянно зову Марли, пока вдруг не оказываюсь на краю цветочного поля. Где я? Здесь темнее, всё вокруг серое, вязкое, над землей клубится густой туман. Это кладбище, но… другое.

Тут я замечаю одинокое надгробие: голый камень, на котором начертано единственное слово: «ПРОЩАЙ».

Боже, я помню эту могилу. Когда я впервые ее увидел, мне стало так грустно, что я положил на надгробие цветок. Моргаю, не понимая, что происходит. Неужели мои глаза меня обманывают?

Цветок всё еще там, на том самом месте, куда я его положил.

Подхожу ближе и беру цветок. Скорбь накрывает меня темным облаком, и моя душа мгновенно наполняется ею до краев; чем дольше я смотрю на цветок, тем сильнее меня грызет горечь потери.

Потом я слышу тихие всхлипы, чей-то горький плач. Марли.

Она скорчилась за надгробием, сидит, прислонившись спиной к могильному камню.

ПРОЩАЙ.

На меня накатывает осознание. Это не просто одинокое надгробие, это могила Марли. Каждый раз, когда мы, улыбаясь и смеясь, проходили мимо, могила была рядом, ждала Марли. Дразнила ее. А я и понятия об этом не имел.

Нет! Падаю на колени перед Марли. Я должен во что бы то ни стало заставить ее меня услышать.

– Только не так, Марли, – говорю я ей. – Это не твоя судьба. Это не конец твоей истории.

Тянусь к ней, но она меня отталкивает.

– Просто оставь меня в покое.

– Нет, не оставлю. Ты пригласила меня в свое тайное место, открыла мне свою душу, но сейчас мы не там. Это место, такая ты – просто обман. Я знаю тебя настоящую. Всё это не похоже на тебя.

Пока я говорю, окружающий мир, похоже, прислушивается и подхватывает мою историю. В небе появляется просвет, он расширяется, раздвигает темные тучи. Из земли у нас под ногами прорастает зелень и быстро покрывает всё кладбище. Распускаются цветы. Наш мир вернулся.

– Вот наша история, Марли, вот где ты должна быть – в нашем месте, которое мы создали вдвоем, – говорю я, уверенный, что достучусь до нее.

Притягиваю ее к себе, и на мгновение Марли прижимается лбом к моей груди, аромат жасмина щекочет мне ноздри. Да!

Потом она тихо говорит:

– Мне не суждено жить в этом мире.

Что? Осторожно сжимаю ее подбородок, заставляю ее поднять голову и произношу слова, идущие от сердца:

– Тебе суждено быть со мной. Возвращайся вместе со мной. Позволь показать тебе, куда может привести наша история…

Вокруг нас возникают красочные картины:

Выпускной бал в колледже, Марли подбрасывает в воздух свою шапочку и улыбается от уха до уха.

Мы с Марли в церкви, бежим по проходу между скамьями, и за ней тянется длинный шлейф свадебного платья.

Марли на презентации своей новой книги, сидит за столом и раздает автографы всем желающим, к ней выстроилась длинная очередь детей.

Мы с ней в детской. Марли качает колыбель, в которой спит наша новорожденная дочь.

Всё новые картины появляются вокруг нас. Дети вырастают. Дни рождения. Барбекю на заднем дворе. Школьные игры. Футбольные матчи.

Марли глядит на всё это, и в ее глазах я вижу проблеск надежды. Надежда. У меня получается.

– Эти воспоминания только и ждут возможности воплотиться в жизнь, – заверяю я ее. – Ты создала то темное место, потому что думала, что заслуживаешь его, но это не так, Марли. Ты заслуживаешь хорошую жизнь. Счастливую жизнь. Обещаю, я постараюсь каждый день дарить тебе радость, вместе с тобой создать наше счастье.

Я чуть отстраняюсь, так что между нами возникает небольшое расстояние. Сократит ли Марли это расстояние? Зажмуриваюсь и жду, надеюсь и молюсь, что она меня услышала. И вдруг чувствую, что Марли меня целует. Меня затапливает облегчение.

Целую ее в ответ, открываю глаза и с изумлением понимаю, что Марли плачет, по ее щекам текут слезы.

– Марли? Что?…

Позади меня загорается яркий свет, я спиной чувствую его тепло, он озаряет лицо Марли. Она смотрит на свет, и с ее губ срывается рыдание.

От ужаса у меня по спине ползут мурашки, я оборачиваюсь, чтобы увидеть то, что видит Марли.

Там, прямо перед широким полем розовых лилий стоит Лора.

Позади нее светит какой-то неземной свет, окаймляя ее силуэт ослепительным ореолом, точно солнце во время затмения. Она поднимает руку, как будто хочет дотянуться до чего-то. У меня душа уходит в пятки: я точно знаю, что ей нужно.

Марли.

Марли высвобождается из моих объятий.

– Нет. Марли, нет. Не делай этого, – умоляю я. Дыхание со всхлипом вырывается из моей груди. – Прошу, Марли, останься.

Она смотрит на меня, зелень в ее глазах расцвечивает карие радужки сияющим фейерверком. Я всматриваюсь в ее лицо, не в силах отвести глаз, пытаюсь запомнить ее черты, боясь, что вижу ее в последний раз.

Марли знает, о чем я думаю. Она проводит кончиком пальца по моему шраму, лбу, щеке и касается губ.

– Я люблю тебя, Кайл Лафферти, – с жаром шепчет она. – Я буду любить тебя всегда. Наша история будет длиться вечно.

Она прижимается губами к моим губам, потом говорит:

– Но мне нужно это сделать.

И снова отстраняется от меня.

– Нет!

Я пытаюсь бежать за ней, но ноги не слушаются. Беспомощно наблюдаю, как Марли идет к Лоре.

– Марли, остановись. Ты не должна этого делать. Останься со мной! Марли!

Мои слова перемежаются хриплыми, отчаянными рыданиями. Марли подходит к сестре и берет ее протянутую руку. Мне хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, как Марли уходит, но я не могу. Если это моя последняя возможность видеть ее, пусть мои глаза остаются открытыми. Я хочу всё видеть.

Марли оборачивается и смотрит на меня, по ее щекам текут слезы, словно она слышит, как разбивается мое сердце. Но потом она смотрит на Лору, а та обнимает сестру за талию.

Марли, моя Марли в последний раз улыбается мне… потом вместе с Лорой скрывается среди лилий.

– Нет! – крик, вырвавшийся из моего горла, больше похож на вопль раненого животного.

Звук моего голоса эхом отражается от стен и превращается в писк больничного монитора. Я здесь, у постели Марли, мои руки сжимают ее пальцы. Поднимаю голову, обвожу взглядом присутствующих – все взирают на меня с надеждой, ожидая хороших новостей, вот только мне нечем их порадовать.

– Она не… Она не вернется.

– Нет. – Кэтрин быстро подходит к кровати, гладит щеки Марли. – Марли, доченька, просыпайся немедленно.

Но лежащая на кровати девушка не двигается.

Кимберли закрывает рот ладонью и опускает голову на плечо Сэма, они оба смотрят на меня с такой жалостью и состраданием, что мне приходится отвернуться.

Я чувствую, как мама кладет руку мне на плечо, поддерживая меня, пытаясь влить в меня свою силу.

Монитор пищит. Би-и-ип. Би-и-ип Би-и-и-и-и-и-ип…

Линия на мониторе становится прямой.

Исполненный боли крик Кэтрин потрясает всех нас, этот звук находит пристанище над осколками моего разбитого сердца.

Марли. Умерла.

Доктор Бенефилд отгоняет нас от кровати, начинает вызывать бригаду реаниматоров, но… медлит. Кэтрин истошно вопит:

– Сделайте что-нибудь! Вы должны…

Доктор Бенефилд уверенным жестом вскидывает руку, и мы все замираем. Врач кивает на кровать, указывает на руку Марли…

…пульсоксиметр, ранее закрепленный на пальце Марли, теперь лежит в ее ладони, мы все потрясенно смотрим, как пальцы девушки сжимаются в кулак. Я поднимаю глаза и смотрю на ее лицо, боясь надеяться.

Ее веки трепещут и поднимаются, прекрасные карие глаза оглядывают палату. Марли находит взглядом меня.

– Мне нужно было попрощаться с Лорой.

У меня подкашиваются ноги, и я падаю на колени перед кроватью.

Кэтрин покрывает лицо дочери поцелуями. Марли смотрит на нее.

– Я вернулась, мама. Я вернулась.

Все находящиеся в комнате не могут сдержать эмоций, даже доктор Бенефилд утирает слезы. Я бы засмеялся, если бы нашел в себе силы испытывать что-то кроме безграничного облегчения и благодарности.

Марли поворачивает голову, глядит на меня, и я любуюсь ею, хотя еще недавно думал, что уже никогда ее не увижу. Она берет меня за руку.

– Я должна была попрощаться с прежней жизнью вместе с Лорой… перед тем как начать новую жизнь с тобой.

Ее жизнь со мной. Никогда еще я не слышал ничего приятнее. Целую ее щеки, нос – мне дорога каждая крошечная веснушка. Слабый аромат жасмина, исходящий от кожи Марли, кружит мне голову. Она здесь. Она на самом деле здесь. Я наклоняюсь и, прежде чем наши губы соприкасаются, мысленно благодарю небеса за то, что даровали мне второй шанс.

Марли подается вперед и целует меня. Самый лучший в мире поцелуй.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо, что не покинула меня.

Ее пальцы взъерошивают мои волосы, скользят по шее. Марли говорит:

– Спасибо тебе за нашу историю.

– Наша история. Что же случится дальше, а? – поддразниваю я ее. Меня переполняет радость.

Марли смотрит на меня так, словно я только что задал самый глупый вопрос из всех возможных.

– Мы будем жить долго и счастливо, – отвечает она. – По-другому и быть не может.

Смеюсь.

– Прямо как герои твоих сказок?

Марли улыбается своей милой, застенчивой улыбкой, которую я так люблю, и шепчет:

– Да. Именно так.

Она снова меня целует, и на меня накатывают воспоминания. Я слышу скрежет сминаемого металла, снова вижу взгляд карих глаз Марли в тот момент, когда я впервые признался ей в любви. Дыхание замирает у меня в горле, ведь я знаю, что еще не раз увижу этот взгляд. У нас будет множество таких чудесных мгновений, потому что впереди целая жизнь.

Наша история только начинается.

Небольшое примечание от Микки

Как-то раз мне посоветовали перестать верить в сказки. Мне сказали, что только неисправимые мечтатели вечно витают в облаках и постоянно наблюдают за звездами. Мне сказали, что настоящая любовь существует только в книгах и фильмах, что жизнь еще преподаст мне урок и наглядно покажет отсутствие всех этих вещей в реальном мире.

Как же ошибались все эти советчики!

Моя вера в сказки и настоящую любовь поддерживает меня; она дает мне силы жить в мире, не всегда благосклонном к мечтателям, и пусть я всегда твердо стояла на земле, это не мешало мне обращать лицо к небу и любоваться вселенной, раскинувшейся у меня над головой.

Как и большинство моих историй, «Всё это время» пришло ко мне из глубины души, из места, где я обитаю, когда живу сердцем, а не головой. Это место – обитель волшебства, мечтаний и невероятных иллюзий, в котором мои истории оживают, а мои персонажи разговаривают со мной громкими, чистыми голосами.

Это место, этот внутренний мир, и есть моя реальность. Там я благоденствую, оттуда я родом. В этом месте я узнала свою Марли; я полюбила мою Марли. Я полюбила Кайла. Я повстречала Уилла и Стеллу, По и Барб. Их я тоже очень сильно полюбила. Я знаю, что такое настоящая любовь и подлинная душевная боль. Ради них стоит жить, ради них стоит рассказывать истории.

Решение превратить «Всё это время» в некое подобие волшебной сказки далось мне легко. Например, Марли говорит Кайлу, что все мы живем, рассказывая истории, создаем их своими поступками. Иногда эти истории складываются из незначительных, повседневных событий: мы разбираем постиранное белье вместе с родителями, кормим попкорном уток возле спокойной глади пруда.

Порой эти истории так значительны, что поглощают наше воображение и наши сердца: Лунный человек улыбается сверху вниз девушке, мечтающей о любви. Юноша встречает любовь всей своей жизни, пребывая в коме, а проснувшись, не успокаивается, пока не находит эту девушку – ведь они будут жить долго и счастливо.

Я верю в такие вещи. Лунный человек? Он вон там, наверху – я это точно знаю. Мысль о том, что два человека могут познакомиться в мире сказок и снов, найти там родную душу? Такое возможно, я в этом уверена. Эти идеи, понятия настолько же истинны для меня, как зеленая трава, синее небо и воздух, которым мы дышим.

Можете назвать меня сумасшедшей, а мои представления о жизни – полным бредом. Если хотите, назовите меня мечтательницей. Я не обижусь. Просто я благодарна вам за то, что решили познакомиться со мной, с моим миром и позволили мне поделиться своими историями с вами, потому что я всегда буду верить в сказки, всегда буду верить в настоящую любовь. И никто мне не помешает хранить эту веру.

Слова благодарности

Будучи писателями, мы всегда начинаем свой рассказ с какой-то идеи. Мы бросаем это зерно в плодородную почву своего воображения, согреваем ее теплым светом своих взглядов и поливаем любовью и терпением. Затем мы позволяем идее дать побег и прорасти, радуемся, когда она расцветает и становится самостоятельным созданием.

Правда, не всегда упоминают огромную армию садовников и рабочих, которые всегда готовы пропалывать сорняки и отгонять вредителей, пока цветок еще не распустился и не готов делиться своей красотой с окружающими.

Благодарю Лиз Паркер, моего деятельного агента и главную помощницу. Спасибо, что ради меня вступаешь в нелегкие сражения. Ветер и дождь легко могли бы закрутиться в один жуткий торнадо и выкорчевать с корнем весь твой тяжкий труд. Спасибо, что стойко выдерживаешь удары судьбы.

Алекса Пастор, наш надежный редактор, спасибо, что подрезаешь, подстригаешь и придаешь форму листве. Без твоей направляющей руки этот сад не превратился бы в замечательный ландшафт, которым в итоге стал. Спасибо!

Рейчел! Рейчел, Рейчел, Рейчел. Спасибо, что еще раз закопалась в почву вместе со мной. Таскать воду и разбрасывать удобрения – тяжелый труд. Я так рада, что мне не пришлось заниматься этим в одиночку. Спасибо, что преобразила очередной мой сценарий, придав ему форму книги. Я вас очень люблю, леди. Честное слово.

Благодарю Скотта Уайтхеда, моего опытного адвоката, за то, что взял на себя все организационные вопросы, дав мне возможность сосредоточиться на творчестве. Спасибо, что всегда прикрываешь мне спину.

Отдельная благодарность моей «киношной» команде: Дэвиду Боксербому, Адаму Колбреннеру, Саре Несторе и всем ребятам из Verve, Lit и MWF. Вы катите этот мяч уже несколько лет, с тех пор как заключили контракт с этим зеленым, никому не известным автором. Спасибо, спасибо, спасибо за вашу веру и доверие. Я вас всех люблю.

И наконец последний по счету, но не по важности… Моя благодарность Тобиасу Иаконису. Вы – огромный дуб, дающий тень нашему саду. Я знаю, что всегда могу взращивать истории, играть и мечтать под защитой ваших ветвей, ведь вы оберегаете меня. Низкий вам поклон.

Микки

В первую очередь хочу поблагодарить Алексу Пастор: ты руководила этой командой от начала до конца, в дождь, зной, сквозь адское пламя. Я бесконечно тобой восхищаюсь! Можешь это отпраздновать большим блюдом мини-пицц.

Спасибо, тебе, Микки, за то, что доверила мне «Всё это время», историю, которую ты долго хранила в сердце. Это твоя история. Спасибо, что позволила мне пожить в ней какое-то время.

Моя безмерная благодарность Джастин Чанда, Джулии Маккарти и всем замечательным сотрудникам «Simon amp; Schuster». Мне невероятно повезло работать с такими удивительными людьми.

Выражаю огромную благодарность Рейчел Экстром, моему отважному агенту, Эмили ван Бик из «Folio Literary» за время и заботу, потраченные на меня и мою рукопись.

Также благодарю Шиван Вивиан за советы, помощь и за курс «Написание литературы для юношества 1» (и «2»!) в Питтсбургском университете.

Спасибо Лиане Рейна и ее девизу «успей или умри», спасибо Эдду, Майку, Люку и Эйми за семейные ужины, игры в «Доминион» и перекусы в разгар дедлайна.

Выражаю особую благодарность моей маме – она всегда поддерживала меня во всех моих начинаниях. Я люблю тебя, мама.

И наконец спасибо Элисон Деррик за то, что сделала счастливый конец еще лучше – любая девушка мечтает о таком.

Рейчел

Примечания

1

Закуска (фр.)

2

В американском футболе игрок линии нападения или линии защиты (примеч. пер.)

3

Американский актер и музыкант, настоящее имя Дональд Гловер.

4

Зона 51 – военная база в США. Воздушное сообщение над Зоной 51 запрещено.

Content

Микки Дотри, Рейчел Липпинкотт
Всё это время

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Небольшое примечание от Микки

Слова благодарности

Примечания