Дэвид Левитан, Рэйчел Кон

Записная книжка Дэша и Лили

Посвящается маме настоящего Дэша

Глава 1

Дэш

21 декабря

Представьте себе такое:

Разглядываете вы себе спокойненько полки в любимом книжном. Добираетесь до секции с книгами своего любимого автора и тут неожиданно находите между знакомыми корешками красную записную книжку.

Что вы сделаете?

Ответ, по-моему, очевиден.

Возьмете и откроете ее.

А потом выполните то, о чем вас в ней просят.

В Нью-Йорке стояли рождественские дни. По мне, так самое паршивое время года. Шумные сборища на улицах, бесконечные визиты злосчастных родственников, псевдовеселье, жалкие и безрадостные попытки развлечься – все это лишь усиливало мою давнюю неприязнь к общению с другими людьми. Стоило высунуть на улицу нос, как хотелось тут же забиться обратно в нору. Я не хотел «обрести спасение» от какого-либо «воинства». Мне всегда была по барабану вся эта чистота и незапятнанность Рождества. Я был декабристом, большевиком, рецидивистом и филателистом: человеком, терзаемым странным желанием – быть тем, кем не являются все остальные. И я насколько возможно незаметно проскальзывал мимо неизменных спутников Рождества: пьяных компаний и иностранцев, пересекших полмира ради того, чтобы увидеть, как зажжется рождественская елка, и почему-то не осознающих, что это языческий ритуал.

Единственный светлый момент для меня в это темное время – рождественские каникулы (школы, наверное, специально закрывают для того, чтобы все смогли до тошноты набегаться по магазинам, а также обнаружить, что родственнички, как и мышьяк, хороши только в малых дозах… если вы, конечно, не хотите отбросить копыта). В этом году на Рождество мне удалось добровольно «осиротеть». Маме я сказал, что проведу каникулы с отцом, отцу – что с мамой. Оба отправились на отдых с любовниками, которых завели уже после развода. Мои родители лет восемь как не разговаривают друг с другом, тем самым облегчая мне жизнь. Снабдив их разной информацией, я, ничем не рискуя, выиграл для себя кучу свободного времени.

В их отсутствие я попеременно жил то в маминой, то в отцовской квартирах, но в основном торчал в «Стрэнде» – оплоте будоражащего количества знаний, не столько книжном, сколько скоплении десятков таких же книжных с полками протяженностью в мили. Служащие «Стрэнда», в обтягивающих джинсах и сдержанных рубашках, прогуливаются по секциям магазина неспешно и отстраненно, не обращая на тебя никакого внимания. Они смахивают на старших братьев и сестер, которые никогда не снизойдут до разговора с тобой, никогда не обратятся к тебе сами и вообще не будут тебя замечать, пока поблизости их друзья… а те всегда рядом. Есть книжные, которые выставляют себя чуть ли не домами культуры, как будто для того, чтобы продать тебе Пруста, нужно обязательно забацать мастер-класс по изготовлению печенек. В «Стрэнде» же ты всегда остаешься один на один меж двух противоборствующих сил: упорядоченности и хаотичности. И каждый раз побеждает последняя. Другими словами, это место – моя стихия.

Я приходил сюда не за чем-то определенным. Порой решал, что сегодня день какой-нибудь конкретной буквы, и рылся в секциях книжного в поисках авторов, чьи фамилии начинались с нее. В другие дни либо зависал в одной секции, либо изучал недавно пришедшие тома, еще не расставленные по алфавиту и сваленные кучей в корзины. А бывало, я просматривал книги лишь с обложкой определенного цвета. К примеру, зеленого – поскольку давно не читал книги с зеленой обложкой.

Я мог бы тусоваться с друзьями, но большинство из них проводило время со своими семьями или за приставками. Поэтому я предпочитал общество мертвых, умирающих и потрепанных книг. Мы их называем «потасканными», как никогда бы не назвали человека, если не хотим нагрубить. («Глянь на Клариссу… такая потасканная девчонка».)

Я, можно сказать, самый настоящий книжный маньяк, в чем запросто признаюсь кому угодно, а это в нашем обществе социально неприемлемо. И я нежно влюблен в слово «книжный», которое другие люди используют столь же часто, как слова «кореш», «солдафон» и «трезвенник».

В тот день я решил проверить, не появились ли с распродажи какой-нибудь библиотеки нестандартные издания книг моих любимых авторов. Точнее, автора (не буду раскрывать его имени, поскольку однажды, возможно, его разлюблю). Мой взгляд зацепился за красный корешок. А именно записную книжку «Молескин». Не из кожи и не дорогую – из тех, что покупают мои ровесники, предпочитающие бумажный блокнот электронному. Можно многое сказать о человеке по его выбору бумаги для письма. Я, к примеру, приверженец простых линованных блокнотов, так как не обладаю ни талантом к иллюстрации, ни микроскопическим витиеватым почерком, смехотворно крошечным для широкой линейки. Мои знакомые чаще всего выбирают блокноты с чистыми листами. И всего один мой друг, Тибо, пользуется блокнотами в клетку. Ну или пользовался ими, пока школьные консультанты не конфисковали его записи как доказательство того, что он вынашивал планы по убийству нашего историка. (Это правда!)

Никакой подписи на корешке записной книжки не было. Мне пришлось снять ее с полки и посмотреть на обложку. Спереди обнаружился наклеенный кусок малярного скотча со словами, написанными черным маркером: «РИСКНЕШЬ?» Открыв книжку, я увидел запись на первой странице:

Я оставила для тебя ключи к разгадке.

Если готов рискнуть, переверни страницу.

Если не готов, верни, пожалуйста, книжку на место.

Почерк был девчачьим. Это сразу видно. По всяким красивым завитушкам. Заинтригованный, я перевернул страницу.

Начнем, пожалуй, с французского пианизма. Понятия не имею, что это за зверь такой, но, думаю, книга про него вряд ли кому-то понадобится. Тебе нужен Чарльз Тимбрелл.

88/7/2

88/4/8

Не переворачивай страницу, пока не впишешь нужные слова в оставленные для них пробелы.

(Только прошу тебя, не пиши ничего в других местах записной книжки).

__________ __________

Слыхом не слыхивал о французском пианизме, однако если бы прохожий на улице (не иначе как в шляпе-котелок) спросил меня, пианистичный ли народ французы, я бы без колебаний ответил «да».

Поскольку «Стрэнд» я знаю лучше собственного дома (домов), то сразу понял, где искать нужное: в разделе музыки. Назвав автора, незнакомка дала мне фору. Она что, принимает меня за болвана, дурачка, простофилю? Хотелось бы чутка уважения от нее, прежде чем я смогу заслужить его делом.

Книгу я нашел достаточно быстро – достаточно быстро для того, у кого было в запасе четырнадцать минут. Она находилась там, где я и думал. Подобный экземпляр может чахнуть на полке годами. Издатель даже не удосужился привлечь читателя иллюстрацией. На обложке были написаны лишь название – «Французский пианизм: историческая перспектива», имя автора – «Чарльз Тимбрелл» и чуть ниже: «Предисловие Габи Казадезюса».

Сначала я решил, что первые цифры в записной книжке – это какая-то значимая дата для французского пианизма, однако не смог найти никаких упоминаний о 1988, 1888, 1788 или любых других годах, заканчивающихся на две восьмерки. Озадаченный, я крепко призадумался. Наконец, до меня дошло, что цифры незнакомки означают давнишнюю книжную мантру: страница, строка, слово. Я открыл восемьдесят восьмую страницу, нашел седьмую строку и второе слово, затем – четвертую строку и восьмое слово.

«скажи мне»

Сказать что? Ладненько, выясним. Я заполнил пробелы (аккуратно, стараясь не выходить за оставленное для меня место) и перевернул страницу.

Отлично. Теперь не жульничай.

Тебя что-нибудь смутило на обложке этой книги (не считая отсутствия иллюстрации)?

Подумай об этом, а потом переверни страницу.

Ну, это легко. Обычно на обложке не пишут про предисловие. Я перевернул страницу.

Если ты тоже обратил внимание на упоминание предисловия, то, пожалуйста, продолжай. Если нет, то верни книжку на полку.

И я снова перевернул страницу.

2. «Гламурная пышка – королева выпускного бала»

64/4/9

119/3/8

__________ __________

И никакого тебе имени автора. Задачка потруднее.

Я подхватил «Французский пианизм» (мы как-никак сблизились, не оставлять же его в одиночестве) и направился к информационной стойке. За ней сидел парень. Видок у него был такой, словно с кока-колой он нечаянно хватнул психотропного.

– Я ищу «Гламурную пышку – королеву выпускного бала», – заявил я.

Парень не ответил.

– Это не девушка, а книга, – пояснил я.

Ноль реакции.

– Хотя бы автора назвать можешь?

Он по-прежнему пялился в монитор, ничего не печатая.

– У тебя невидимые наушники?

Парень почесал внутреннюю часть локтя.

– Мы знакомы? – Черта с два я так просто сдамся. – Я что, бил тебя в саду, и ты теперь мстишь мне, получая от этого садистское удовольствие? Ты – Мелкий Стивен, да? Я тогда тоже был мелким и глупым, раз пытался утопить тебя в питьевом фонтане. Но ты сам напросился, испортив мой доклад. Я лишь ответил на акт неоправданной агрессии.

Парень наконец отреагировал на мои слова, покачав лохматой головой.

– Значит, ты не Мелкий Стивен?

– Я не могу показать месторасположение книги «Гламурная пышка – королева выпускного бала», – снизошел он до объяснения. – Ни тебе. Ни кому-либо другому. И хотя я не Мелкий Стивен, тебе должно быть стыдно за то, как ты с ним обошелся. Очень стыдно.

Ладно, трудностями нас не испугаешь. Я попытался открыть на мобильном «Амазон», чтобы найти нужную книгу, но в магазине не ловилась связь. Мне подумалось, что «Гламурная пышка» скорее всего стоит в разделе художественной литературы (я бы сильно удивился, обнаружь обратное), поэтому направился туда и принялся осматривать полки. Безуспешно побродив меж стеллажей, вспомнил, что подростковая литература находится на втором этаже, и сразу пошел наверх. Там я первым делом начал выискивать розовые корешки. Все мои инстинкты кричали о том, что обложка «Гламурной пышки» ну никак не обойдется без капельки розового. И вдруг, о чудо, отыскал ее в секции с буквой «М»!

Я пролистал ее до нужных страниц и нашел:

«готов ли»

После чего открыл записную книжку.

А ты находчивый!

Теперь, когда ты нашел нужное в разделе подростковой литературы, я вынуждена уточнить:

Ты – парень-подросток?

Если да, то переверни страницу.

Если нет, то, пожалуйста, верни книжку туда, где нашел.

Я подходил по всем параметрам: мне шестнадцать, и у меня соответствующие половые признаки. Я вписал найденные слова в оставленные незнакомкой пробелы.

Следующая страница.

Радости однополого секса (третье издание!)

66/12/5

181/18/7

__________ __________

Ну, тут хоть сразу понятно, где это искать. На полках раздела «Секс и сексуальность», куда заглядывают либо тайком, либо наигранно дерзко. Лично я бы побрезговал покупать подержанное руководство по сексу (не важно, однополому или разнополому). Наверное, поэтому и нашел на полках целых четыре экземпляра «Радостей». Открыл страницу шестьдесят пять, спустился взглядом до двенадцатой строчки и нашел пятое слово: «член».

Я перепроверил, правильно ли посчитал строку и слово.

Это что же у нас получается?

«Скажи мне, готов ли член…»?

Я не без содрогания пролистал руководство до сто восемьдесят первой страницы.

«Заниматься любовью молча, все равно что играть на беззвучном пианино: для практики неплохо, но зачем обделять себя, лишая потрясающей симфонии звуков?»

Сравнение так себе. Я даже несколько разочарован. К счастью, к тексту не прилагалось никаких иллюстраций. Итак, мое седьмое слово:

«играть»

Все вместе получается:

«Скажи мне, готов ли член играть…»

Что-то тут явно не так. Звучит очень странно.

Я вернулся к записной книжке, подавив порыв просто перевернуть страницу. Вглядевшись в девчачий почерк, осознал свою ошибку: мне нужна была страница шестьдесят шесть, а не шестьдесят пять (мини-версия числа дьявола).

«ты»

О, теперь начало фразы звучит как надо.

«Скажи мне, готов ли ты играть…»

– Дэш?

Повернувшись, я увидел Прию, девчонку из моей школы. Даже не знаю, как ее лучше назвать: подругой или знакомой. Она дружила с моей бывшей девушкой, Софией, которая сейчас живет в Испании. (Я тут ни при чем.) Я не нашел в Прие никаких отличительных черт характера, хотя, сказать по правде, не особенно-то к ней присматривался.

– Привет, Прия.

Она уставилась на мой улов: красную записную книжку, «Французский пианизм», «Гламурную пышку – королеву выпускного бала» и последнюю находку – «Радости однополого секса (третье издание)». Последняя была открыта и поражала воображение довольно графичной картинкой, на которой пара мужчин выделывали такое, что я посчитал бы невозможным. Учитывая ситуацию, мне следовало хоть как-то объясниться.

– Это для доклада, – доверительно пояснил я. – О французском пианизме и его последствиях. Ты не поверишь, до чего французы докатились в своем пианизме.

Судя по лицу Прии, она уже пожалела о том, что окликнула меня.

– Ты на Рождество дома остался? – спросила она.

Скажу «да», и Прия, не дай бог, огорошит меня приглашением на вечеринку или групповой выход на праздничный фильмец «Бабулю сбил олень Санты», где чернокожий актер играет все роли, кроме одной-единственной – оленихи и, полагаю, его зазнобы. Под нависшей угрозой я решительно принял превентивные меры: солгал сразу, чтобы не пришлось увиливать потом.

– Завтра уезжаю в Швецию.

– В Швецию?

Сам не знаю, с чего приплел Швецию. Родственников у нас там нет, и Рождество нам праздновать там не с кем.

– Люблю Швецию в декабре, – предложил я Прие в качестве объяснения. – Дни короткие… ночи длинные… и никаких орнаментов в уличных украшениях.

– Звучит прикольно, – кивнула Прия.

Мы неловко помолчали. Согласно правилам приличия, теперь разговор должен был поддержать я. Но я прекрасно понимал, что если поведу себя прилично, то Прия не уйдет, а я только этого и ждал.

Прия выдержала только минуту.

– Ну ладно, мне пора, – сказала она.

– Счастливой Хануки, – пожелал ей я. Обожаю поздравлять не с тем праздником и смотреть на реакцию людей.

Прия никак не отреагировала.

– Повеселись там в Швеции, – отозвалась она и ушла.

Я переложил книги так, чтобы молескин оказался сверху, и перевернул его страницу.

То, что ты готов стоять в «Стрэнде» с книгой «Радости однополого секса» в руках, говорит о радужных перспективах в нашем общении.

Однако если эта книга у тебя уже есть или ты сочтешь ее для себя полезной, то, боюсь, на этом наше с тобой знакомство закончится. Я ничего не имею против однополых отношений, но, если тебя интересуют парни, то, увы, я в такую картину не вписываюсь.

Ну а теперь последняя книга.

4. «Как живут те, кто остался» Мэри Хоу

23/1/8

24/5/9, 11, 12, 13, 14

__________ __________ __________

__________ __________ __________?

Заинтригованный, я направился в раздел поэзии. Кто же эта странная незнакомка, призвавшая меня? Странно, что мы оба знаем одну и ту же поэтессу. Большинство людей из моего круга вообще не читает никаких поэтов. Я попытался вспомнить, не говорил ли о Мэри Хоу с кем-то из своих приятелей – хоть с одним. Вроде нет. Возможно, только с Софией, но это точно не ее почерк. (К тому же она в Испании.)

Я проверил полку с буквой «Х». Ничего. Осмотрел весь раздел поэзии. Ничего. Я готов был закричать от бессилия, когда наконец увидел искомую книгу: на самом верху, в двенадцати футах от пола. Там выглядывал самый кончик ее корешка, тоненький и темно-сливовый. Я подтащил к стеллажу лестницу и с опаской вскарабкался наверх. Под потолком было пыльно и душно, на такую высоту, видно, никто не взбирается. И вот наконец томик в руках. Мне ужасно не терпелось его открыть. Я поспешно пролистал страницы до нужных: двадцать третьей и двадцать четвертой и нашел нужные шесть слов.

«ради чистого удовольствия и подлинного наслаждения»

Я чуть не сверзился с лестницы.

«Скажи мне, готов ли ты играть ради чистого удовольствия и подлинного наслаждения?»

Фразочка, мягко говоря, возбуждающая.

Я осторожно спустился и перевернул страницу в записной книжке.

Ну вот и все.

Теперь тебе решать, что мы будем (или не будем) делать.

Если ты не против продолжить наше общение, то, пожалуйста, выбери книгу (любую) и оставь в ней листок со своим электронным адресом.

Отдай ту книгу Марку, который сидит за стойкой информации.

Если будешь задавать вопросы обо мне, он книгу не возьмет.

Поэтому никаких вопросов.

Когда ты передашь книгу Марку, пожалуйста, верни записную книжку туда, где ее нашел.

Выполнишь это все и, скорее всего, получишь весточку от меня.

Спасибо.

Лили.

Впервые за долгое-предолгое время я обрадовался зимним каникулам и тому, что следующим утром мне не надо ехать ни в какую Швецию.

Мне не хотелось усердствовать в выборе книги. Если бы начал выбирать, то, маясь сомнениями, так бы и заночевал в «Стрэнде». Поэтому я взял первую пришедшую на ум книгу и решил оставить не электронный адрес, а кое-что другое. Марк (мой новый друг за информационной стойкой) не сразу ведь передаст книгу Лили, так что у меня есть время. Я молча отдал ему книгу, он кивнул и убрал ее в ящик стола.

Теперь я должен был вернуть на место красный молескин, дав возможность найти его кому-то еще. Но вместо этого я оставил его себе. А с ним прихватил и «Французский пианизм» с «Гламурной пышкой». Куплю их.

В эту игру, решил я, можно играть вдвоем.

Глава 2

Лили

21 декабря

Я обожаю Рождество.

Обожаю в нем все: рождественские огни, веселье, большие семейные посиделки, вкусняшки, горы подарков под елкой и пожелания всем добра. Обычно люди желают добра друг другу, но, по-моему, его заслуживают все живые существа на свете: мужчины, женщины, дети, животные – даже самые противные, как крысы из подземки. Я бы желала добра не только живым, но и покинувшим нас. И если уж обращаться к тем, кто находится на другой стороне, то почему бы не пожелать добра и волшебным созданиям: вампирам, эльфам, фейри и гномам? А давайте заключим в великодушные объятия весь мир? С его куклами и плюшевыми зверушками. (Шлю поцелуйчик моей русалочке Ариэль, возлежащей на потрепанной подушке в цветочек: люблю тебя, девочка!) Уверена, Санта это оценит. Желаю добра всем-всем!

Я обожаю Рождество так сильно, что организовала свою собственную группу распевающих гимны. И хотя живу среди благородной богемы Ист-Виллидж, совершенно не стыжусь славящих песнопений. Наоборот, я этим столь увлечена, что вся моя родня в этом году отказалась выступать со мной, сославшись на «путешествия», «занятость», «личную жизнь» и «мы думали, ты переросла это, Лили». Я решила проблему по старинке. Сделала объявления и развесила их возле кафешек на нашей улице.

Внемлите!

Тайные воспеватели!

Хотите распеть святочные гимны?

Сильно хотите? Я тоже!

Давайте поговорим*.

С уважением, Лили

*Прошу без дурацких записок.

Мой дедушка знает всех по соседству,

и вы сильно пожалеете, если я сочту

ваш ответ неуважительным**.

Спасибо за внимание, искренне ваша, Лили

**Приношу извинения за недоверие, но это Нью-Йорк.

Вот так в этом году я и сформировала свою собственную рождественскую группу распевающих гимны. Она состоит из меня, Мелвина (компьютерщика), Роберты (ушедшей на пенсию учительницы пения), Шины (трансвестита, работающего на полставки хореографом, на полставки – официантом), его парня Энтвона (помощника менеджера в магазине хозтоваров), злюки Эрин (вегетарианки, студентки-киношницы и участницы панк-феминистского движения «Бунт девчонок») и моего кузена Марка (оказавшегося в долгу перед дедулей и своим участием в группе вернувшего должок). Меня все зовут Трехкуплетная Лили, поскольку только я помню рождественские песни дальше второго куплета. И это неудивительно, поскольку во время репетиции они все прикладываются к фляжке Роберты с горячим шоколадом и мятным ликером.

Воистину учил Он любить нас друг друга.

Любовь – закон Его, мир – Его слово.

Во имя Его угнетенные станут свободны.

Он цепи порвет, ибо рабы – наши братья,

Благодарно возносим Ему сладкозвучные гимны,

Душою и сердцем славим святое имя Его.

Христос – наш Господь! И во веки веков

Будем воспевать мы силу и славу Его.

Аллилуйя, третий куплет!

Признаться честно, я прочитала достаточное количество научных изысканий, опровергающих существование Бога. Наверное, поэтому и верю в него примерно так же, как в Санту. Я буду искренне и радостно славить имя его от Дня благодарения до сочельника, не забывая о том, что по окончании Рождества и после открытия подарков мы закруглим наши с ним отношения аж на целый год, до следующего парада универмага «Мэйсис».

Я бы с удовольствием простояла все рождественские каникулы у «Мэйсис»: в очаровательном красном наряде, позванивая колокольчиком и собирая пожертвования для Армии спасения, но мама мне запретила. Сказала, что все эти люди с колокольчиками, скорее всего, религиозные фанатики, а мы католики-лишь-на-праздник, поддерживающие гомосексуальность и право женщины на выбор. Так что никакого выпрашивания денег возле универмага! И даже не закупаемся там!

Возможно, из чувства протеста я все-таки пойду попрошайничать к «Мэйсис». Впервые за всю мою жизнь – а именно за шестнадцать лет, – родители проводят рождественские выходные отдельно от нас с братом. Они укатили на Фиджи праздновать двадцать пятую годовщину свадьбы. Женились родители сразу после университета, не имея денег на хороший медовый месяц, поэтому решили на серебряную свадьбу ни в чем себе не отказывать. Вообще, по-моему, свадебные юбилеи празднуются в кругу семьи, вместе с детьми, но меня в этом вопросе никто не поддержал. Все остальные почему-то посчитали, что отдых со мной и братом будет не столь «романтичным». Не пойму, что такого «романтичного» в том, чтобы проторчать в тропическом раю неделю с человеком, с которым не расставался всю последнюю четверть века. Не представляю, чтобы однажды кто-то захотел провести столько времени со мной наедине.

– Лили, ты этого не понимаешь, потому что никогда не была влюблена, – ответил на это мой брат Лэнгстон. – Если бы у тебя был парень, ты бы поняла.

У самого Лэнгстона, кстати, сейчас новый бойфренд. А я во всей этой ситуации вижу лишь прискорбную созависимость. И это неправда, что я никогда не любила. В первом классе я души не чаяла в Дурашке – своей мышке-песчанке. Никогда не перестану винить себя в том, что принесла ее в школу на всеобщий показ домашних питомцев. Стоило мне зазеваться, как Эдгар Тибо открыл клетку со своей кошкой, Дурашка повстречалась с Тигрицей, и… конец истории. Добра моей Дурашке там, в ее мышином раю! Прости, прости, прости! В тот жуткий день кровавой расправы я наказала себя тем, что перестала есть мясо. С шести лет я вегетарианка, и все из любви к своей мышке.

А в восемь лет я влюбилась в книжного персонажа из «Шпионки Гарриет» – Спорти. Я даже начала вести записи в стиле Гарриет – в красных записных книжках из «Стрэнда», покупаемых мне дедулей, – только без обидных замечаний о людях, которые время от времени позволяла себе главная героиня. Я рисовала, записывала понравившиеся цитаты и отрывки из прочитанных книг, идеи рецептов и маленькие, выдуманные со скуки, истории. Мне хотелось показать подросшему Спорти, что я не опускаюсь до обидных замечаний и злобных сплетен.

Лэнгстон был влюблен. Дважды. Его первый бурный роман закончился столь ужасно, что он был вынужден покинуть Бостон сразу после университетского курса и вернуться домой залечивать душевные раны. Ну ее к черту, столь сильную любовь. Брату очень тяжело дался разрыв отношений. Ему причинили такую боль, что он мог лишь плакать и тоскливо слоняться по дому. Время от времени он просил меня поиграть с ним в «Боггл» и сделать ему бутерброды с бананом и арахисовым маслом, срезав корочку с хлеба. Я, как обычно, шла у него на поводу. Постепенно Лэнгстон оправился и снова влюбился. По-моему, новый парень у него ничего. Их первое свидание прошло на симфоническом концерте. Парень, любящий Моцарта, не может быть плохим человеком. Во всяком случае, я на это надеюсь.

К несчастью, теперь, окрыленный новой любовью, брат совершенно забыл обо мне. Он должен все время быть с Бенни. Для него отъезд родителей и дедушки на Рождество – подарок. Для меня – издевательство. И я отчаянно возражала против того, чтобы Бенни расположился у нас как у себя дома на все рождественские каникулы. Я напомнила брату, что мама с папой в Рождество будут на Фиджи, дедушка – в своем зимнем доме во Флориде, а значит, он должен составить мне компанию. В конце концов, в тяжелое для него время я была рядом.

– Лили, ты не понимаешь, – отозвался брат. – Тебе нужна не моя компания, а парень, с которым ты будешь проводить свое время.

Ну да, какой девушке не нужен парень? Всем нужен. Но если смотреть на вещи реально, то эти экзотические создания довольно трудно найти. По крайней мере, достойные экземпляры. Я учусь в школе для девочек, и пусть мои сестры-лесбиянки не сочтут это за неуважение, но не имею ни малейшего желания найти среди них свою половинку. Те же редкие мужские экземпляры, которые я все-таки встречаю на своем пути – не родственники и не геи, – обычно либо слишком увлечены своими приставками, чтобы заметить меня, либо думают, что девчонка-подросток должна выглядеть как модель из журнала «Максим» или сексапильный игровой персонаж.

С дедулей тоже все непросто. Много лет назад он владел семейным продуктовым магазином на авеню-А в Ист-Виллидж. Бизнес он продал, но дом оставил. Теперь в этом доме живем мы, а дедушка переместился на четвертый этаж, заняв мансардную студию, которую называет «пентахусом». На цокольном этаже, где когда-то был продуктовый, сейчас располагается суши-ресторан. Дедуля давно уже председательствует в этом районе, превратившемся из рая для малоимущих иммигрантов в анклав яппи. Его знают все. Каждое утро он встречается со своими приятелями в местной итальянской булочной, где эти здоровенные дородные дядечки пьют эспрессо из изящных миниатюрных чашек. Прям «Клан Сопрано» против «Богемы». Ну и так как на дедулю все взирают с нежностью и любовью, они, естественно, приглядывают и за его любимицей – мной: самой младшенькой из его десяти внуков и внучек. Как рассказал мне брат, нескольких пареньков, проявивших ко мне интерес, быстренько «убедили» в том, что я еще слишком мала для свиданий. И все. Меня перестали замечать симпатичные мальчики. Такое ощущение, будто я теперь расхаживаю по району в плаще-невидимке. Серьезная проблема, скажу я вам.

Лэнгстон решил во что бы то ни стало: во-первых, занять меня каким-нибудь делом, чтобы заполучить себе своего Бенни на все Рождество; и во-вторых, отыскать это самое дело в западной части Первой авеню, подальше от защитного колпака дедули. Брат взял последнюю из моих красных записных книжек и вместе с Бенни выдумал задание с подсказками, чтобы найти мне подходящего компаньона. Во всяком случае, так они мне сказали. Придумав крайне сомнительные подсказки! Французский пианизм? Звучит как-то слегка непристойно. «Радости однополого секса»? Да я краснею от одной мысли об этом. Это уж совершенно точно непристойно. «Гламурная пышка – королева выпускного бала»? Умоляю вас! Я бы никогда не прочитала книжку с подобным названием.

Мне казалось, брата никогда еще не посещала идея глупее этой, пока он не сказал, где собирается оставить молескин. В «Стрэнде» – книжном магазине, куда родители в детстве возили нас по воскресеньям и где мы резвились как на своей личной игровой площадке. Более того, Лэнгстон расположил его рядом с моей книгой-талисманом: «Фрэнни и Зуи».

– Если твой идеальный парень существует, – заявил братец, – то найтись он должен возле старых изданий Сэлинджера. С этого и начнем.

Если бы это Рождество было обычным, с родителями и соответствующими празднику традициями, я бы никогда не согласилась на затею Лэнгстона. Но сейчас мне светили тоскливые дни без открытия подарков и других мелких радостей. В школе я популярностью не пользовалась, поэтому провести праздники было не с кем. Мне хотелось хоть чего-то ждать.

Но я думать не думала, что кто-то (я уж не говорю о невероятно желанном, но совершенно неуловимом экземпляре – парне, который любит читать и обитает на территории «Стрэнда») действительно найдет записную книжку и возьмется разгадывать задание. Я также не думала, что созданная мною группа распевающих рождественские гимны кинет меня после двух вечерних уличных выступлений, чтобы петь ирландские застольные песни в баре на авеню-B. И я уж точно никогда не думала, что кто-то, подобрав ключи к загадкам Лэнгстона, ответит мне той же монетой.

И тут мне на мобильный приходит сообщение от Марка, подтверждающее, что такой человек существует.

«Лили, тут один парень взял твою записную книжку и оставил тебе кое-что взамен. Я положил его передачу в коричневый конверт».

Невероятно!

Я тут же напечатала в ответ: «Как он выглядел?»

«Букой. Хипповатого вида», – ответил Марк.

Ого! Я попыталась представить себе дружбу с угрюмым хипстером. Не получилось. Я девушка правильная: тихоня (если не считать распевания рождественских песен), хорошистка, капитан школьной команды по футболу. Люблю свою семью. Не знаю, что считается у стильной части города крутым. Я довольно скучна и занудна и совсем не похожа на хипстера. Представьте себе одиннадцатилетнюю пацанку-шпионку Гарриет спустя несколько лет: в скрывающей грудь школьной оксфордской рубашке, которую она носит даже вне школы, в потрепанных джинсах брата, с кулоном в форме животного в качестве украшения, в растоптанных кроссовках и очках «ботаника» в черной оправе. Представили? Это я. Белая Лилия, как зовет меня иногда дедуля. Нежная и хрупкая, как считают все.

Иногда мне в голову закрадывается крамольная мысль: а не стать ли темной лилией? Время покажет.

Я помчалась в «Стрэнд» забрать то, что оставил мне таинственный незнакомец. Марк уже ушел, накорябав на конверте послание: «Я серьезно, Лили. Этот чувак – сама мрачность».

Вскрываю конверт и… что? Бука, как мысленно прозвала я незнакомца, оставил мне «Крестного отца» и меню доставки из пиццерии «Два сапога». На меню виднеются следы подошвы – оно, видно, успело поваляться на полу книжного. Тему антисанитарии продолжала и книга: изрядно подержанный, пропахший никотином экземпляр, трухлявые страницы которого дышали на ладан.

Я позвонила Лэнгстону за расшифровкой этой бредятины. Он не ответил. Стоило родителям написать, что они без приключений добрались до Фиджи, как Бенни официально переехал к нам. Теперь дверь брата на замке, мобильный выключен.

Мне не оставалось ничего другого, как отправиться за своей записной книжкой в пиццерию. В любой непонятной ситуации – глотай углеводы.

Я пошла по адресу, указанному в меню доставки, – пиццерия находилась на авеню-А, сразу за Хьюстон-стрит.

– Вы знаете угрюмого парня, которому нравится «Крестный отец»? – поинтересовалась я у официанта за стойкой?

– Если бы, – отозвался он. – Вам простую пиццу или пепперони?

– Кальцоне. – Тут подавали странноватую пиццу с каджунской приправой. Моя чувствительная система пищеварения такого не выдержит.

Заняв угловую кабинку, я принялась листать книгу, оставленную мне Букой. Никаких подсказок. Что ж, похоже, игра окончилась, не успев начаться. Простушке Белой Лилии такие сложности не по плечу.

Однако тут на пол выпало засунутое в книгу меню, и из него показался уголок листка для заметок, который я каким-то образом проморгала. Я подняла его и увидела мальчишеский почерк: небрежный и трудноразличимый.

Ужас какой. Я могу его расшифровать.

На листке был отрывок из стихотворения Мэри Хоу, самого любимого стихотворения моей мамы. Мама – профессор, специализирующийся на американской литературе двадцатого века. В детстве она частенько мучила нас с Лэнгстоном поэтическими пассажами, читая их вместо сказок на ночь. Современную американскую поэзию мы с братом знаем пугающе хорошо.

Стихотворение, упомянутое незнакомцем, мне нравится так же сильно, как и маме. В нем говорится о поэтессе, которая смотрит на свое отражение в витрине видеопроката. Мне всегда это казалось страшно забавным. Представлялась безумица, бродящая по улицам и подсматривающая за собой в витрины видеопрокатов, где рядом с ее отражением видны постеры с Джеки Чаном, Сандрой Буллок или еще какой знаменитостью, не имеющей никакого отношения к поэзии. Угрюмец понравился мне еще больше, когда я увидела, что он подчеркнул в стихе мою любимую строчку:

«Я живу. Я тебя помню».

Не видя связи между Мэри Хоу, пиццерией «Два сапога» и «Крестным отцом», я снова позвонила брату. И он опять не ответил.

Я несколько раз перечитала отрывок стихотворения. «Я живу. Я тебя помню». Поэзию я не особо понимаю, но должна отдать должное поэтессе: звучит красиво.

Двое в соседней кабинке выкладывали на стол взятые напрокат фильмы. Тут меня осенило: «в витрине видеопроката». Прямо в пиццерии располагался видеопрокат.

Я метнулась туда с такой скоростью, словно это туалет, куда мне срочно приспичило, – и сразу прошла в нужную секцию. «Крестного отца» там не оказалось. Тогда я спросила работницу видеопроката, где могу найти этот фильм.

– Он на руках, – ответила та.

Тем не менее я вернулась в секцию и все-таки нашла «Крестного отца – 3», но не на той полке. Открыла коробку и – удача! – увидела еще одну записку с почерком Буки:

«Никто и никогда не берет в прокат «Крестного отца – 3». Особенно учитывая то, что он стоит не на своей полке. Еще одну подсказку? Если да, то найди «Бестолковых». Они там, где печаль встречается с жалостью».

– Где печаль встречается с жалостью? – снова обратилась я к работнице видеопроката, ожидая услышать какой-нибудь экзистенциальный ответ.

Девушка читала книгу и даже не оторвала от нее взгляда:

– В секции зарубежных документальных фильмов.

Ух ты.

Я прошла туда и – да! – рядом с фильмом «Печаль и жалость» обнаружила «Бестолковых». В коробке нашла новую записку:

«Не ожидал, что ты продвинешься настолько далеко. Тоже фанатка депрессивных французских фильмов о массовых убийствах? Если так, то ты уже мне нравишься. Если же нет, то… какая разница? А как насчет фильмов Вуди Аллена? Тоже их не выносишь? В общем, если хочешь вернуть свою записную книжку, то выбери любой фильм, оставь в нем указания и отдай его Аманде за стойкой. Только, пожалуйста, никаких рождественских фильмов».

Я вернулась к работнице видеопроката.

– Вы – Аманда?

Девушка подняла на меня взгляд и выгнула бровь.

– Да.

– Могу я у вас оставить кое-что для одного человека? – Меня так и подмывало при этом похлопать ресницами, но я сдержалась.

– Можешь.

– У вас есть фильм «Чудо на 34-й улице»?

Глава 3

Дэш

22 декабря

– Это что, шутка? – спросил я у Аманды.

И она так на меня посмотрела, что стало ясно: надо мной действительно подшутили.

Вот это дерзость!

На кой черт я упомянул рождественские фильмы? Естественно, Лили не удержалась от подколки. А записка-то!

«5. Ищи шерстяные варежки с оленями».

Куда мне теперь идти, наверное, не понял бы только дурак.

В «Мэйсис».

За два дня до кануна Рождества.

Отправить меня туда – все равно что надеть мне на голову подарочный целлофан и пустить в него углекислый газ. Или повесить меня на веревке из кредитных карточек. Магазин за два дня до сочельника сродни осажденному городу, где очумевший народ бьется не на жизнь, а на смерть за последний снежный шар с морским коньком дабы подарить его какой-нибудь двоюродной бабушке Мэри или еще какой седьмой воде на киселе.

Не пойду туда.

Не могу.

Не хочу.

Придется.

Я попытался отвлечь себя игрой в слова. «Шерстяной» – это ведь то же самое, что и «из шерсти». Без разницы вообще. То же самое можно сказать и о таких словах, как: «деревянный» и «из дерева», «золотой» и «из золота». Однако отвлечься удалось ненадолго. Стоило подняться по лестнице из подземки и выйти к Геральд-сквер, как меня чуть не сбили с ног толпы с баулами. Над всем этим хаосом звенел «похоронный» звон колокольчика Армии спасения, и я ничуть не сомневался, что если не унесу поскорее отсюда ноги, то мне на голову свалится детский хор и запоет меня до смерти.

Я вошел в «Мэйсис» и увидел душераздирающую картину: универмаг, переполненный покупателями, которые не получают удовольствия от покупок, не радуют подарками себя любимых, а передвигаются в каком-то боевом режиме от цели к цели. Галстук – для папы, шарф – для мамы, свитера – для детей, хотят они того или нет. Я купил подарки близким по Интернету с двух до четырех ночи третьего декабря, и они уже стоят, где положено, чтобы быть открытыми в новом году. Мама оставила мне подарки у себя дома, а отец вручил стодолларовую купюру и пожелал хорошенько повеселиться в городе. «Не потрать все на выпивку и женщин», – добавил он, намекая на то, что хоть часть этих денег мне следует потратить именно на них. Если бы существовал сертификат на бухло и девочек, то отец бы обязательно подарил мне его, заставив секретаршу сбегать за ним в обеденный перерыв.

Продавцы, пребывающие в непреходящем шоке от всеобщего ажиотажа, даже не посчитали странным мой вопрос:

– Где мне найти шерстяные варежки с оленями?

В конце концов я оказался в отделе верхней одежды. Интересно, если варежки – верхняя одежда, то беруши можно считать внутренней одеждой?

Мне всегда казалось, что варежки – это обратная эволюция. С чего это мы хотим походить на менее подвижную версию лобстера? Однако мое пренебрежение к варежкам достигло новых глубин, когда я «имел счастье» ознакомиться с праздничным ассортиментом этого товара в «Мэйсис». Здесь были варежки в форме имбирных человечков и варежки в блестках. Одна пара варежек имитировала поднятый палец автостопщика: видимо, местом назначения был Северный полюс. Такие варежки прямо на моих глазах взяла женщина в возрасте и положила поверх груды других, которые держала в руках.

– Вы это серьезно? – вслух брякнул я.

– Прошу прощения? – раздраженно отозвалась она.

– Если даже позабыть об эстетической и практической стороне, – сказал я, – то в этих варежках все равно нет ни толики смысла. Вы же не собираетесь ехать автостопом на Северный полюс? Ну, типа за подарками. Ведь Рождество как раз и славится доставкой на дом. А на полюсе вы разве что найдете кучку изможденных и сварливых эльфов. Это если вы, конечно, верите в существование мистической северной мастерской. Которой, как мы прекрасно знаем, нет и не будет, как не останется снега и льда, если продолжится глобальное потепление.

– Пошел ты, – рявкнула женщина, взяла варежки и ушла.

Это просто чудо сезона – то, как громко и смачно нас посылают куда подальше. Можно огрызаться на незнакомых и близких. Можно послать кого-то практически без причины: «Ты занял мое парковочное место», или «Ты не оценил мой выбор варежек», или «Я шестнадцать часов выискивала клюшку для гольфа, которую ты хотел, а ты подарил мне подарочный сертификат в Макдональдс?» Или отправить в известном направлении того, кому хотел сказать «пошел ты» уже очень и очень давно. «Ты всегда хочешь разрезать индейку, когда не ты, а я готовила ее столько часов!», или «Не могу больше ни дня притворяться, что люблю тебя», или «Ты хочешь, чтобы я унаследовал твою любовь к выпивке и женщинам – именно в этом порядке, – но ты для меня скорее антипример отца».

Вот поэтому меня и нельзя пускать в «Мэйсис». Потому что, когда короткий период времени становится для тебя «сезоном», ты во всем начинаешь слышать отголоски прошлого. Шагнешь в эту «эхо-камеру», и все – выбраться трудно.

Я принялся трясти все варежки с оленями, уверенный, что Лили припрятала что-то внутри одной из них. И точно, из пятой показался мятый листок. Я его вытащил.

«6. Я оставила для тебя кое-что под подушкой».

Следующая остановка: постельные принадлежности. «Постельные». Мне гораздо больше нравится существительное «постель». «Не могли бы вы показать мне, где находятся постельные принадлежности?» не идет ни в какое сравнение с «Ты правда хочешь разделить со мной постель?» Честно говоря, подобные размышления кажутся удачными только мне самому. София никогда их не понимала, и я обычно списывал это на то, что английский – не ее родной язык. Я даже всячески поощрял ее каламбурить на испанском, но она меня и в этом не поддерживала.

Однако она была красивая. Как цветок. И мне не хватает ее красоты.

Добравшись до отдела постельных принадлежностей, я несколько обалдел. Интересно, Лили оценит то, сколько кроватей мне придется ощупать? Тут можно разместить целый приют детишек, да еще и вместе с их няньками. Чтобы облегчить себе задачу, я решил разделить помещение на квадраты и двигаться с севера по часовой стрелке.

Первая постель была застелена покрывалом с восточным орнаментом, и на ней лежало четыре подушки. Я тут же пошарил под ними ладонями в поисках следующей записки.

– Сэр? Я могу вам чем-то помочь?

Я повернулся и увидел продавца, наблюдавшего за мной одновременно удивленно и встревоженно. Он сильно смахивал на Барни Раббла[1], правда, с остатками автозагара, о котором в доисторический период еще не слыхали. Мне стало жаль его. Не из-за автозагара – на такое я никогда не обращаю внимания, – а потому что работка у него – сплошное издевательство. Стоять подряд восемь-девять часов на ногах, когда вокруг столько кроватей. А тут еще и покупатели, которые, завидев кровать, тут же норовят на нее прилечь. Мало того что ему самому нельзя прилечь, так еще и других отгоняй. На его месте я бы с ума сходил без простого человеческого общения. Поэтому честно признался:

– Я кое-что ищу. – Я бросил взгляд на кольцо на его пальце. Бинго! – Вы ведь женаты?

Он кивнул.

– Дело вот в чем. Моя мама искала тут постельные принадлежности и обронила под одну из подушек список покупок. Сейчас она наверху, в отделе столовых приборов, и очень расстроена, так как не помнит, кому и что надо купить. А мой отец вот-вот психанет, поскольку затаривание в магазинах ему нравится так же сильно, как терроризм и налог на недвижимость. Вот он и отправил меня сюда найти этот список, и если я его по-быстрому не отыщу, на пятом этаже разразится грандиозный скандал.

Загорелый Барни Раббл упер палец в висок – видимо, чтобы лучше думалось.

– Кажется, я ее помню, – отозвался он. – Поступим так: пока вы будете искать список под этими подушками, я посмотрю под теми. Только, пожалуйста, возвращайте подушки на свои места и постарайтесь не помять покрывала и простыни.

– Конечно!

Если все-таки однажды я пойду вразнос, увлекшись выпивкой и женщинами, то моей коронной фразой для знакомства будет: «Прошу прощения, мадам, но я бы с превеликим удовольствием разделил с вами постель и слегка вас помял… Вы, случайно, этим вечером не свободны?»

Под подушками, к моему изумлению, обнаружилась масса забавных вещиц: недоеденные шоколадки, детские жевательные игрушки, визитки и нечто, напоминающее то ли медузу, то ли презерватив – проверять я не стал, сразу отдернув руку. Бедный Барни взвизгнул, увидев под подушкой разложившегося грызуна, и умчался прочь – устраивать скорые похороны и проводить тщательную дезинфекцию. Тогда-то я и нашел искомое.

«7. Рискни спросить Санту о следующей записке».

Нет, черт побери. Нет, нет и нет.

Садистка! Если бы мне не было по вкусу ее извращенное чувство юмора, меня бы ветром отсюда сдуло.

Я же, разумеется, отправился к Санте.

Все оказалось не так просто. Я спустился на первый этаж, в Страну чудес Санты. Очередь к нему была предлиннющей. Дети вертелись, родители болтали по мобильным, суетились вокруг колясок или раскачивались из стороны в сторону как ожившие мертвецы.

К счастью, я всегда ношу с собой книгу – на случай, если придется стоять в очереди к Санте. Всякое бывает. Многие родители странно поглядывали на меня, особенно папы. Они явно производили в голове математические расчеты: я слишком взрослый, чтобы верить в Санту, но и слишком юный, чтобы интересоваться их детьми. В общем, безопасен, хоть и подозрителен.

Минут через сорок пять я продвинулся в начало очереди. Дети держали в руках списки, печенья, фотоаппараты, я – «Мерзкую плоть»[2]. Наконец, подошла очередь девочки передо мной. Я сделал шаг вперед.

– Секундочку! – раздался резкий командный голос.

Опустив взгляд, я увидел самое невразумительное рождественское клише за всю историю Рождества: эльфа, одержимого жаждой власти.

– Тебе сколько лет? – гавкнул он.

– Тринадцать, – солгал я.

Он буравил меня своими глазками из-под дурацкого зеленого колпака.

– Прости, – сказал он без капли сожаления в голосе, – но крайний возраст – двенадцать.

– Обещаю, я быстро.

– Крайний возраст – двенадцать!

Санта освободился. Подошла моя очередь. По праву. Моя.

– Мне всего лишь нужно кое-что узнать у Санты. Вот и все.

Эльф перегородил мне путь.

– Выйди из очереди, – потребовал он.

– А ты заставь меня выйти.

Теперь вся очередь уставилась на нас. У детей от ужаса округлились глаза. Родители готовы были в любую секунду наброситься на меня.

– Мне нужна охрана, – заявил эльф. Без понятия, к кому он обращался.

Я прошел вперед, задев бедром его плечо. Эльф вцепился в задний карман моих джинсов и попытался оттащить меня назад.

– Отцепись, – лягнулся я.

– Ты противный! – заорал эльф. – Противный!

Мы привлекли внимание Санты.

– Хо-хо-хо! – усмехнулся он, окинув меня взглядом. – Проблемы?

– Я от Лили.

Санта, похоже, и сам уже об этом догадался. А прицепившийся ко мне эльф чуть не стащил с меня штаны.

– Хо-хо-хо! Отпусти его, Десмонд!

Эльф отцепился.

– Я позову охрану, – не унимался он.

– Зови, – отозвался Санта. – И пулей вернешься к сворачиванию бумажных полотенец. Не успеешь ни колокольчики с сапог снять, ни свои бубенцы из эльфийских штанов вынуть.

Хорошо, у эльфа с собой не было инструментов для резьбы по дереву, иначе сегодня в «Мэйсис» случился бы очень необычный день.

– Что ж, – произнес Санта, когда эльф ушел, – присаживайся ко мне на колени, малыш.

И он не шутил. Причем и борода, и волосы, похоже, у него были свои.

– Я уже не малыш.

– Это ничего не меняет. Садись ко мне на колени, пацан.

Я подошел. Его живот почти не оставлял на коленях места. И, хоть и незаметно, но я уверен, он поправил пах.

– Хо-хо-хо! – снова запел свою песню Санта.

Я осторожно сел на его колено – как на испачканное жвачкой сиденье в метро.

– Ты хорошо себя вел в этом году? – спросил Санта.

Он явно обратился не по адресу, но, чтобы поскорее покончить с этим, я ответил:

– Да.

– Хорошо! Хорошо! – искренне обрадовался Санта. – Тогда что ты хочешь получить на Рождество?

Я думал, это очевидно.

– Записку от Лили. Вот что я хочу на Рождество. Но нужна она мне прямо сейчас.

– Какой нетерпеливый! – Санта понизил голос и шепнул мне на ухо: – Но у меня и правда для тебя кое-что есть… – Он поерзал. – Под шубой. Если хочешь получить свой подарок, погладь Санту по животу.

– Что? – обалдел я.

Он указал взглядом на свой живот:

– Давай же!

Я пригляделся и увидел под красным бархатом очертания конверта.

– Тебе это точно нужно, – шепнул Санта.

Так, думай об этом, как о вызове, – велел я себе.

Черт бы тебя побрал, Лили. Меня таким не пронять.

Я сунул руку под шубу Санты. К моему ужасу, под ней он ничего не носил. Пальцы коснулись горячего, потного, мясистого, волосатого живота, который мешал мне вытащить конверт. Пришлось наклониться и изменить направление руки. И все это время Санта смеялся мне в ухо:

– О-хо-хо-хо-хо!

– Какого черта! – закричал эльф.

Родители тоже начали охать и ахать. Да, я лапал Санту. И наконец ухватил конверт за уголок. Санта попытался помешать мне, но не тут-то было – я резко вытащил руку из-под шубы, выдернув несколько седых волосков с его живота.

– Оу-хо-хо! – воскликнул он.

Я соскочил с его колен, зажав в руке влажный, но не вскрытый конверт.

– Охрана, сюда! – завопил эльф.

– Он трогал Санту! – завизжал ребенок.

Я бежал. Рысцой. Петляя. Растолкав туристов, спрятался в отделе мужской одежды и закрылся в примерочной. Вытер руку и конверт об оставленный здесь кем-то велюровый пурпурный спортивный костюм и вытащил записку.

«Вот это я понимаю! Так держать!

Теперь слушай, я хочу получить на Рождество

(ну или на двадцать второе декабря)

твое самое лучшее рождественское воспоминание.

А еще я хочу вернуть свою записную книжку,

поэтому оставь ее вместе с воспоминанием

в моем рождественском чулке на втором этаже».

Я открыл в молескине первую же чистую страницу и начал писать:

«Самое лучше Рождество у меня было в восемь лет. Родители как раз развелись и сказали, что мне невероятно повезло, поскольку в этом году вместо одного Рождества у меня будет целых два. Что вечером я получу подарки у мамы дома, а утром – в доме отца. Они назвали это Рождество австралийским, так как в Австралии подарки дарят два дня подряд – в канун Рождества и в День Подарков. Звучало замечательно, и я действительно чувствовал себя счастливчиком. Подумать только, два Рождества! И прошли они, как мне и обещали, чудесно. С вкусными ужинами и родственниками с разных сторон. Родители, наверное, поделили мой список желаний на двоих, так как я получил все желаемое и без повторов. Но потом отец, вечером на следующий день, совершил большую ошибку. Я еще не спал, хотя было уже очень поздно и все разошлись по домам. Отец пил что-то коричневато-золотистого цвета – видимо, бренди. Он притянул меня к себе и спросил, понравилось ли мне праздновать два Рождества. Я сказал, что понравилось, и он снова повторил, как мне повезло. Затем отец спросил, хочу ли я чего-нибудь еще.

Я признался, что хочу, чтобы мама тоже была рядом с нами. Он и глазом не моргнул, ответив, что сделает для этого все возможное. И я поверил ему. Поверил, что мне повезло и что два Рождества лучше одного. Я уже не верил в Санту, но поверил, что родители сами могут творить волшебство. Это Рождество было самым лучшим в моей жизни. Потому что оно было последним, в которое я искренне верил».

Каков вопрос, таков ответ. Если Лили не поймет меня, продолжать не имеет смысла.

Я нашел на втором этаже отдел, где продают рождественские именные чулки, обойдя по широкой дуге сидящего на этом же этаже Санту и кучу охранников. А вот и вешалка с чулками с именем «Лили» – прямо между всякими «Линасами» и «Ливиниями». Тут и надо оставить записную книжку…

… Но сначала пойду-ка я в кинотеатр, куплю Лили билет на «Бабулю сбил олень Санты». Пусть сходит на него завтра в десять утра.

Глава 4

Лили

23 декабря

Я никогда не хожу в кино одна. Обычно я смотрю фильмы с дедушкой, братом, родителями или кем-то из родственников. Больше всего мне нравится ходить в кино всей семьей – эдакой армией попкорн-зомби, в унисон ахающей, и хохочущей, и не брезгующей пить из одной соломинки кока-колу необъятных размеров. Для того семья и нужна.

Я собиралась потребовать у Лэнгстона и Бенни сходить со мной на десятичасовой сеанс. В конце концов, они сами заварили всю эту кашу. Я специально пошла будить их пораньше – в восемь утра, – чтобы они успели покопаться в своих футболках с ироничными надписями и навести на голове творческий беспорядок в стиле «мне пофиг на прическу, на которую ни капли не пофиг».

Вот только Лэнгстон, когда я попыталась его растормошить, швырнул в меня подушку. И даже головы не поднял.

– Прочь из моей комнаты, Лили, – проворчал он. – Иди в кино одна!

Бенни перевернулся и посмотрел на часы рядом с кроватью.

– Ay, mamacita[3], который час? Восемь?! Merde merde merde[4], и это в Рождество, когда не поспать до полудня просто-напросто преступление? Ay, mamacita… Иди спать! – Бенни снова перевернулся на живот, накрыл голову подушкой и, видимо, сразу погрузился в свой испано-английский сон.

Я чувствовала себя разбитой, поскольку встала в четыре утра, чтобы сделать своему таинственному другу особенный подарок. И не отказалась бы, как в детстве, прикорнуть на полу рядом с Лэнгстоном. Но подозреваю, что если заикнусь о таком в это самое утро, в этой самой компании, Лэнгстон повторит свою дежурную фразу:

– Ты слышала меня, Лили? Прочь из моей комнаты!

Ой, он и правда это сказал, а не в моем воображении.

– Но мне нельзя идти в кино одной, – напомнила я брату правило, установленное родителями, когда мне было восемь. Его никто не отменял.

– Тебе можно идти в кино одной. А если даже нельзя, то пока родители в отъезде, за тебя отвечаю я. И чем скорее ты покинешь мою комнату, тем скорее я разрешу тебе гулять до двенадцати, а не до одиннадцати.

– Мне запрещено гулять после десяти, а не одиннадцати.

– Знаешь что? У меня для тебя новое правило: никаких запретов на гулянки. Гуляй до скольких хочешь и с кем хочешь, мне плевать, только мобильный не выключай, чтобы я мог убедиться, что ты еще жива. Веселись на здоровье: напивайся, развлекайся с парнями и…

– Ла-ла-ла-ла-ла, – запела я, заткнув уши ладонями, чтобы не слышать дальнейшие пошлости. Повернулась, собираясь выйти из комнаты, но тут вспомнила: – А что мы будем готовить на предрождественский ужин? Я подумываю о жареных каштанах и…

– Вон! – закричали хором Лэнгстон и Бенни.

Вот тебе и предрождественские пожелания. Когда мы с братом были маленькими, то за неделю начинали готовиться к Рождеству и каждый день приветствовали друг друга за завтраком словами: «Доброе утро! Счастливого тебе пред-пред-пред-предрождественского дня!» И так до самого Рождества.

Интересно, какие монстры поджидают в кинотеатре тех, кто приходит туда в одиночестве, потому что их братья наотрез отказались вылезать из постели? Нужно по-быстрому научиться делать злобную мину, чтобы быть готовой к разного рода опасностям. Я оделась, упаковала свой особенный подарок, а потом покорчила у зеркала страшные рожи, которые должны были отпугнуть любого монстра, нацелившегося на одиночку.

Состроив наистрашнейшее лицо – болтая языком, морща нос, злобно сверкая глазами, – я заметила Бенни, стоящего позади меня в коридоре.

– Зачем ты изображаешь котенка? – спросил он, зевнув.

– Я изображаю страшные рожи!

– Слушай, – отозвался он, – papi[5] скорее отпугнет твой прикид, чем твоя злобная кошачья мордашка. Что ты нацепила на себя, Мисс Безумица?

Я оглядела свой наряд: школьная оксфордская рубашка, заправленная в войлочную желто-зеленую юбку до колен с вышитыми на ней оленями, чулки с узором карамельной трости и поношенные кроссовки.

– А что не так с моей одеждой? По-моему, мой наряд довольно праздничный для пред-предрождественского дня. И для фильма с оленем. И вообще, я думала, ты спишь.

– В туалет захотелось. – Бенни обвел меня с ног до головы оценивающим взглядом. – Нет, – отрезал он. – Обувка у тебя точно не в тему. Если уж собралась идти в таком виде, то уж доработай образ до конца. Идем.

Он взял меня за руку и потащил к шкафу. Там порылся в куче моих кроссовок.

– У тебя что, никакой другой обуви нет? – удивился Бенни.

– Что-то завалялось в сундуке со старьем, – шутливо ответила я.

– Отлично!

Он бросился к старому сундуку, стоявшему в углу комнаты, и принялся выгребать оттуда тюлевые пачки, балахоны, фанатские бейсболки, пожарные каски, туфельки принцессы, туфли на платформе и кошмарное количество резиновых тапочек, пока, наконец, не вытащил на свет божий сапожки мажоретки, принадлежавшие моей двоюродной бабушке Иде. С кисточками и железными набойками на носках и каблуках.

– Они тебе по размеру? – спросил Бенни.

Я примерила их.

– Большеваты, но сойдет. – Сапоги замечательно подходили к чулкам. Прикольные.

– Класс! Они будут отлично смотреться с твоей шапкой.

Шапка у меня забавная – винтажная, красная, с помпонами по бокам. «Винтажная» в том смысле, что я связала ее в четвертом классе для школьного танцевального мюзикла «Рождественская песнь», на который нас, конечно же, вдохновил Диккенс. Пришлось порядком поднасесть на директора школы, чтобы он разрешил нам поставить его на сцене. Некоторые люди слишком узколобы.

Завершив свой образ, я направилась к метро и чуть не потеряла по дороге болтающиеся на ногах сапоги. Уже хотела вернуться домой и переобуться в свои старенькие кроссовки, но передумала: набойки так празднично постукивали по тротуару! Эти сапоги просто созданы для того, чтобы петь… ла-ла-ла… ой, чуть не соскочили… ха-ха-ха.

Должна признаться, что, несмотря на желание следовать указаниям таинственного незнакомца, я понимала: парень, оставивший мне билет на «Бабулю сбил олень Санты», вряд ли окажется тем, кто мне нужен. Меня оскорбляло уже само название фильма. Лэнгстон сказал, что к таким вещам нужно относиться с юмором, но я не понимаю, что такого смешного в наезде оленя на пожилого человека. Олень – травоядное животное и питается исключительно растительной пищей. Он ни за кем не охотится и никого не затаптывает. Мне неприятны мысли об олене, навредившем какой-то старушке, поскольку все мы знаем: случись такое не в кино, а в реальной жизни, Служба охраны диких животных устроила бы охоту на этого оленя и пристрелила бы рогатого беднягу, когда виновником случившегося, скорее всего, была бы сама бабуленция! Которая вечно забывает надеть очки и из-за остеопороза ходит медленно, согнувшись в три погибели. Да она же просто живая мишень для нашего старого доброго Бэмби!

Наверное, в кино я собралась ради одного – возможности встретиться с таинственным парнем. Хотя на листке, оставленном им вместе с записной книжкой в чулке с моим именем, он написал:

«Не читай то, что я написал в твоей книжке, пока не придешь в кинотеатр.

Запиши в нее свое самое худшее рождественское воспоминание.

Не умалчивай об ужасных подробностях.

Оставь книжку для меня за Мамой.

Спасибо».

Я человек честный и раньше времени не открывала записную книжку. Прочитать ее дома было все равно, что заглянуть в родительский шкаф с приготовленными для меня рождественскими подарками. Я пообещала себе, что открою ее только после сеанса.

Я была готова к тому, что мне не понравится фильм, но была совершенно не готова к тому, с чем столкнусь в кинотеатре. Последний был заставлен с улицы стройными рядами колясок. Видимо, именно в это время показывают детские фильмы и мультики и мамочки могут привести сюда свою малышню, которая бесконечно что-то лопочет, срыгивает и надрывается от плача. В зале кинотеатра стояла сплошная какофония из «ваа-ваа», «мама, хочу…», «нет!» и «мое!». Какой там фильм, я и не смотрела его, отвлекаясь на летевшие в меня с задних рядов крекеры, мелькающие в воздухе детали «Лего» и отклеивание подошв бабушкиных сапог от липкой лужи на полу.

Дети пугают меня. Они, конечно, милые создания, но настырные и неразумные и еще странно пахнут. Поверить не могу, что когда-то была такой же. Удивительно, но сам кинотеатр вызвал у меня большее отвращение, чем фильм. Пока чернокожий комик на экране играл толстую мамашу, мамочки вокруг меня пытались справиться со своей малышней.

Через двадцать минут я не выдержала, вскочила и вышла из зала в тишину и покой вестибюля, чтобы наконец прочитать записную книжку. Но тут ко мне подскочили две мамочки, водившие своих крох в туалет.

– Сапоги у тебя – загляденье! Просто прелесть!

– Где ты такую шапочку взяла? Прелесть!

– Я не прелесть! Я – Лили! – крикнула я.

Мамочки отступили.

– Лили, – сказала одна из них, – пожалуйста, скажи своей маме, чтобы она купила тебе успокоительного.

Другая неодобрительно поцокала языком. Они поспешно увели своих карапузов в зал, подальше от Крикливой Лили.

Я нашла укромное местечко за огромной картонной фигурой, служившей рекламой фильму «Бабулю сбил олень Санты». Уселась за ней по-турецки и наконец-то открыла записную книжку.

Прочитанное опечалило меня.

Как хорошо, что я встала сегодня рано и испекла незнакомцу печенье. Мы с мамой целый месяц делали и замораживали заготовки из теста, поэтому мне нужно было лишь разморозить печенюшки с разными наполнителями, выложить их на противень и испечь. И – вуаля! – у меня с собой жестяной рог изобилия с печеньями всевозможного вкуса (доказательство моей веры в то, что Бука достоин таких усилий): мятного, тыквенного, имбирного, пряничного, с шоколадными снежинками и эгг-ногом. Каждое печенье я украсила соответствующей обсыпкой и повязала на банку бант.

Я сняла наушники и выключила айпод с ораторией «Messiah», чтобы сосредоточиться, а то меня все время подмывало подирижировать карандашом, и начала писать ответ на вопрос таинственного незнакомца.

«У меня было только одно плохое Рождество. В шесть лет.

Тогда, перед самыми рождественскими каникулами, моя мышка-полевка трагически погибла на школьном показе домашних питомцев.

Знаю, знаю, звучит смешно. Мне смешно не было. Происшедшее было зверским убийством.

Прости, но, несмотря на твою просьбу, вдаваться в ужасные подробности я не буду. Мне все еще больно вспоминать об этом.

Что меня действительно тогда ранило – конечно же, не считая мучительного чувства вины и потери, – полученное после этого случая прозвище. Видя, как погибает моя мышка, я визжала как ненормальная. Но мои гнев и боль были столь сильны, что я продолжала визжать и дальше. Если ко мне кто-то пытался подойти или заговорить, я снова кричала. Крик словно стал моим основным инстинктом. И я ничего не могла с этим поделать.

В школе меня прозвали Визглей. Это прозвище приклеилось ко мне на всю начальную и среднюю школу, пока родители не перевели меня в частную школу для старшеклассников.

Но именно в то Рождество я стала Визглей.

В те каникулы я оплакивала не только потерю мышки, но и потерю своей наивной веры в то, что ребенка везде и всегда примут таким, какой он есть.

В то Рождество я поняла, почему переживающие за меня родные перешептывались, что я слишком впечатлительная, слишком чувствительная. Другая.

В то Рождество я поняла, почему меня никогда не приглашали на вечеринки в честь дней рождения и почему меня всегда выбирали последней в команду.

В то Рождество я поняла, что я – странная».

Закончив писать ответ, я поднялась. И осознала, что понятия не имею, где оставить записную книжку для таинственного незнакомца, сказавшего положить ее за Мамой. Мне оставить ее в зале, на сцене перед экраном?

Я посмотрела в сторону барной стойки. Попросить помощи? Попкорн выглядел аппетитно, и у меня сразу заныло в желудке. Рванув туда, я чуть не свалила картонную фигуру, за которой сидела. Тогда-то и увидела надпись: «Мама». Я уже находилась за ней. Картонная фигура была изображением чернокожего мужчины, игравшего необъятную мамашу.

Я записала в книжку новые указания и положила ее за Мамой. Там ее найдет только тот, кто знает, где искать. Вместе с посланием я оставила банку с печеньем и туристическую открытку, которую нашла на полу кинотеатра прилипшей к жвачке. Открытка была из музея мадам Тюссо – моей любимой ловушки для туристов на Таймс-сквер.

На открытке я написала:

«Что ты хочешь на Рождество?

Только давай без умничаний.

Что ты действительно прям очень-очень-очень сил-нет-как-хочешь?

Пожалуйста, напиши об этом в записной книжке и оставь ее у смотрительницы, приглядывающей за Честным Эйбом*.

Спасибо.

Искренне твоя, Лили

* P.S. Обещаю, смотрительница не будет тискать тебя, как дядя Сэл в «Мэйсис». Уверяю, с его стороны это не было сексуальным домогательством, он просто любит обнимашки.

P.P.S. Как тебя зовут?»

Глава 5

Дэш

23 декабря

В дверь позвонили около двенадцати, как раз когда должен был закончиться фильм «Бабулю сбил олень Санты». Поэтому моей первой (и, признаюсь, нелепой) мыслью было: «Лили меня отследила! Ее дядя работает в ЦРУ, он нашел меня по отпечаткам пальцев, и сейчас меня арестуют за то, что я притворялся кем-то, достойным внимания Лили». К входной двери я шел, заложив руки за спину – практиковался в ходьбе с наручниками. Однако, посмотрев в глазок, увидел не девушку и не агента ЦРУ, а переминающегося с ноги на ногу Бумера.

– Бумер, – сказал я.

– Кто ж еще! – отозвался он.

Бумер. Уменьшительное от «Бумеранг». Кликуха, данная ему не за способность возвращаться после того, как им кто-то кинется, а за сходство по темпераменту с псинкой, гоняющейся за этим самим бумерангом, снова, и снова, и снова. Бумер – мой самый старый друг (разумеется, не в том смысле, что ему ого-го сколько лет, а в том, что мы знаем друг друга уже очень давно). С семи лет у нас появилась наша собственная рождественская традиция – поход в кино на двадцать третье декабря. Вкусы Бумера с того времени почти не изменились, так что я уже знал, какой фильм он выберет.

И точно, переступив порог, друг крикнул:

– Хей! Готов идти на «Братву»?

«Братва» – новый анимационный фильм студии «Пиксар» о степлере, безнадежно влюбленном в бумаженцию и скооперировавшемся со своими дружками-канцтоварами, чтобы завоевать ее сердце. Опра Уинфри озвучила скотч, а Уилл Феррел – охранника, вставляющего влюбленным палки в колеса.

– Смотри! – Бумер выпотрошил свои карманы. – Несколько недель собирал фигурки из «Хэппи мил». У меня есть все, кроме лапульки Лорны Дырокол.

Он сунул пластиковые игрушки мне в руки, чтобы я их рассмотрел.

– А это разве не дырокол? – удивился я.

– Блин! – хлопнул себя по лбу Бумер. – Я думал, это папка для файлов Фредерико.

По воле судьбы, «Братва» шла в том же самом кинотеатре, куда я отправил Лили. Так что я мог убить двух зайцев разом: соблюсти нашу с другом традицию и забрать записную книжку Лили до того, как до нее доберутся какие-нибудь сорванцы или сорвиголовы.

– Где твоя мама? – спросил Бумер.

– На уроке танцев, – солгал я. Пронюхай он, что моих родителей в городе нет, тут же помчится на всех парах к своей маме, и тогда мне гарантировано самое что ни на есть бумеровское Рождество.

– Она оставила тебе денег? Если нет, то я за тебя заплачу.

– Не волнуйся, дружище, – обнял я его рукой за плечи, не давая раздеться. – Сегодня за кино плачу я.

Я не собирался говорить ему о записной книжке, но он шел за мной по пятам, когда я нырнул за своим трофеем за картонную фигуру Мамы.

– Ты чего? Контактную линзу посеял?

– Нет. Для меня тут кое-что оставили.

– Ооо!

Бумера здоровяком никак не назвать, но из-за своей вечной суеты он занимает кучу пространства. Он следил за мной через плечо картонной мамаши, привлекая к нам внимание продавцов попкорна. Не хватало еще, чтобы нас с ним выгнали из кинотеатра.

Записная книжка была там, где и ожидалось. А рядом с ней жестяная банка.

– Вот что я искал. – Я показал другу молескин.

Бумер сцапал банку, открыл крышку и заглянул внутрь.

– Ого! Зачетный тайничок. Забавно, что кто-то оставил печенья там же, где для тебя оставили записную книжку.

– Думаю, печенья тоже для меня. – Что подтверждалось стикером: «Печенья тебе. Счастливого Рождества! Лили».

– Точно? – Бумер достал из банки печенье. – Откуда знаешь?

– Догадываюсь.

Друг помешкал.

– Хм. На коробке должна быть записка с твоим именем. Ну, если это тебе.

– Моего имени не знают.

Бумер сунул печенье обратно в банку и закрыл крышку.

– Нельзя есть печенья от того, кто не знает твоего имени! – заявил он. – Вдруг в них лезвия?

Кинотеатр заполнялся детьми и родителями. Если мы не поспешим, то «Братву» будем смотреть с первых рядов.

Я показал ему стикер:

– Видишь? Они от Лили.

– Лили? Это кто?

– Девушка, кто же еще.

– Ооо… девушка!

– Бумер, так реагирует малышня из началки.

– Ладно. Ты трахаешь ее?

– Уговорил, я был не прав. «Ооо… девушка!» понравилось мне гораздо больше. Давай на этом и остановимся.

– Вы учитесь в одной школе?

– Вряд ли.

– Вряд ли?

– Слушай, лучше нам купить билеты, а то мест не останется.

– Она тебе нравится?

– Да что ж ты пристал, как пиявка. Разумеется, она мне нравится. Но я пока с ней не знаком.

– Пиявки пьют кровь. Я не кровосос, Дэш.

– Я в курсе, Бумер. Это фигура речи. Такая же, как «поварить котелком». Ты же понимаешь, что речь тут вовсе не о «котелке».

– А о чем же! – возразил друг. – Забыл о наших котелках?

Ах да. Мне вспомнились наши старые лыжные шапки (синяя – Бумера, зеленая – моя), которые мы в первом классе называли «котелками» и надевали на головы, чтобы лучше думалось. У Бумера есть чудная черта. Спроси, кто в его частной школе вел уроки в прошлом семестре, и он не сможет вспомнить имен учителей. Зато он помнит цвет и модель каждой игрушечной машинки, с которой мы когда-либо играли.

– Неудачный пример, – согласился. – Признаю свою ошибку.

Заняв свои места (на мой вкус, расположенные низковато, зато с барьером из курток между мной и сопливым мальцом слева), мы накинулись на печенья.

– Очень вкусно, – признал я, съев одно из них – со снежинками из молочного шоколада.

Бумер понадкусал шесть печений с различным вкусом, чтобы понять, в каком порядке их лучше съесть.

– Мне понравилось коричневое, светло-коричневое и почти-коричневое. Насчет мятного сомневаюсь. Но с лебкухен, точняк, самое лучшее.

– С чем?

– С пряничной смесью. Вот это, – показал мне его Бумер.

– Что это еще за смесь такая, «лебкухен»? Сам придумал? Звучит сексуальненько.

– Не пошли! – возмутился Бумер так, словно печенье могло обидеться.

– Ну прости, прости.

Перед фильмом начался показ рекламных роликов, и пока Бумер таращился на «эксклюзивные анонсы» детективных сериалов для кабельных каналов, где играли так себе звезды восьмидесятых, мне наконец удалось прочитать воспоминание Лили. Бумеру бы понравилась история Визгли, вот только он бы ее пожалел, а я же знаю правду: странной девочкой быть куда как круче. Мне безумно импонировало несколько извращенное чувство юмора Лили. Она казалась мне ироничной, резковатой, сексуальной и шальной. Я бы дал ей прозвище Пряность Лебкухен. К тому же, бог ты мой, ее печенья до того вкуснющие, что так и тянет пожелать на Рождество: «Еще печений!»

Но нет. Лили велела не умничать, и, хотя такой ответ был бы искренним, боюсь, она приняла бы его за шутку или, хуже того, за подлизывание.

Непростой вопрос она задала. Особенно учитывая то, что мне приходится сдерживать сарказм. Ведь руки так и чешутся написать пафосный ответ, который любят на конкурсах красоты: «Мира в мире!» Но при этом, конечно же, как-нибудь скаламбурить: «пира в мире», «мира в тире», «сыра Фире» и тому подобное. Также можно было бы разыграть свою «ах ты сиротинушка» карту и пожелать моей семье воссоединения, но на сегодняшний день это было последнее, чего я хотел.

Началась «Братва». Местами она была очень даже забавной, к тому же я ценю иронию, без которой не обходится практически ни один анимационный диснеевский фильм. Но любовная линия хромала на обе ноги. После всех мало-мальски феминистично настроенных героинь дамочка в этом мульте оказалась пустышкой. В буквальном смысле этого слова. Она представляла собой чистый бумажный лист. Пусть она и могла сложиться в бумажный самолетик, чтобы отправиться со своим степлером-бойфрендом в романтический полет по волшебному конференц-залу, и довольно бойко противостояла в финальной сцене злополучному охраннику… но меня она не особо впечатлила. А вот Бумер, степлер и большинство детей в зале были от нее без ума.

Может, мое рождественское желание – кого-то себе найти? Как степлер бумагу. А может, я сам – бумага, и мне как раз нужен степлер? Или я штемпельная подушка, влюбленная в степлер, но не сумевшая завладеть его вниманием. До сей поры я встречался лишь с точилками для карандашей (если не считать Софию, которую можно сравнить с мягким ластиком).

А не поразмышлять ли над тем, что мне действительно хочется на Рождество, в музее мадам Тюссо? Очереди из туристов, фоткающих восковые фигуры, способны подстегнуть чье угодно воображение.

Я знал, что Бумер не откажется от экскурсии, поэтому, как только степлер со своей бумаженцией обрели счастливый конец и на экране пошли титры (под приятный голос Селин Дион, поющей «You Supply My Love»), я потащил друга из кинотеатра на Сорок вторую улицу.

– Откуда тут столько народу? – спросил Бумер, проталкиваясь сквозь толпу.

– Бегают по магазинам, – объяснил я.

– Уже? Не рановато ли для возвращения покупок?

Реально не понимаю ход его мыслей.

В музее мадам Тюссо я был всего раз, в прошлом году. Мы с друзьями тогда пытались установить мировой рекорд по количеству неприличных снимков с восковыми фигурами знаменитостей и исторических личностей. Не буду врать, фотографироваться в непристойных позах с кучей восковых фигур было нервозно. Особый мандраж вызвал Николас Кейдж, от которого у меня и в реальной жизни мурашки по телу. Моя подруга Мона хотела задействовать снимки в своем выпускном проекте, да и охранники не возражали против этого непотребства: им главное, чтобы не было физического контакта. Я тогда изложил подруге одну из своих теорий, что мадам Тюссо затеяла всю эту эпопею с восковыми фигурами ради создания воскового борделя, чьей владелицей впоследствии и стала. Мона пришла от идеи в восторг, однако доказательств мы не нашли и к проекту приплести ее не смогли.

Вход охраняла восковая копия Моргана Фримена. Может, это что-то вроде небесной кары? И каждый раз, как какой-нибудь актер, обладающий хоть каплей таланта, продает свою душу, чтобы заблистать в голливудских кинокартинах, не имеющих никакой социальной ценности, его облик моментально запечатлевают в воске и выставляют в дверях музея мадам Тюссо? А может, руководство музея просто просекло, что все любят Моргана Фримена. Кто ж откажется сфоткаться с ним перед тем, как войти в сам музей?

Забавно, но следующими двумя восковыми фигурами были Сэмюэль Л. Джексон и Дуэйн «Скала» Джонсон, что лишь подтверждало мою душепродажную теорию. А еще возникал вопрос: работники музея спецом держат все чернокожие фигуры в вестибюле? Очень странно. Бумер, похоже, этого не заметил. Он вел себя так, словно попал на парад знаменитостей во плоти и крови. Друг встречал восторженным возгласом каждую новую фигуру… «Вау! Это Холли Берри!»

Мне же хотелось кричать благим матом на цену за билет. Пришлось раскошелиться на двадцать пять баксов. Нужно не забыть сказать Лили, чтобы в следующий раз, когда ей захочется отправить меня полюбоваться восковой фигурой Честного Эйба, она клала в записную книжку наличные на расходы.

Внутри было настоящее фрик-шоу. В прошлое мое посещение музей почти пустовал. Видно, в каникулы дома все сходят с ума, поэтому толпы зевак окружали даже самые сомнительные восковые фигуры. Неужели Ума Турман стоит такой толкотни? Или Джон Бон Джови?

Если честно, музей угнетал меня. Восковые фигуры были и правда суперреалистичными. Но, черт, скажите мне «воск», и я подумаю: «плавится». В настоящей статуе есть что-то постоянное, долговечное. Я про те, которые не здесь. И дело не только в воске. Просто вы же понимаете, что в каком-то уголке этого здания есть кладовая, забитая использованными и ненужными статуями – фигурами тех, чьи дни славы прошли. К примеру, участниками группы «Н Синк» (кроме Джастина Тимберлейка), или «Бэкстрит Бойз», или «Спайс Герлз». Разве кто-нибудь сейчас снимается с восковой группой из сериала «Сайнфелд»? А Киану Ривз хоть раз останавливался возле своей копии, чтобы вспомнить то время, когда люди толпами ходили вокруг него?

– Смотри, Майли Сайрус! – закричал Бумер, и с десяток младшеклассниц подлетели к нему потаращиться на бедняжку, застывшую в нескладном (но для нее – прибыльном) подростковом возрасте. И копия-то вышла неудачной. Что-то в ней было не то. Казалось, это не сама Майли Сайрус, а ее кузина-провинциалка, принарядившаяся и пытающаяся походить на сестру. За Майли застыли восковые фигуры группы «Джонас Бразерс». Однажды и их призовет к себе Кладовая Позабытых Статуй.

Конечно же, прежде чем я найду Честного Эйба, нужно понять, что же я все-таки хочу на Рождество.

Пони.

Бесплатный проездной на все виды транспорта Нью-Йорка.

Обещания, что Лилиного дядюшку Сэла никогда больше не подпустят к детям.

Роскошный желто-зеленый диван.

Новую лыжную шапку-думалку.

Похоже, я просто неспособен придумать серьезный ответ.

Что я действительно хочу – чтобы Рождество поскорее прошло. Может, Лили меня поймет… а может, и нет. Даже самые крутые девчонки обожают Санту. И я не могу винить Лили за ее веру, поскольку понимаю: приятно тешиться иллюзией. Я это не о вере в Санту, а о вере в то, что благодаря какому-то празднику на человека вдруг свалится счастье.

– Дэш?

Я поднял взгляд и увидел Прию с двумя братишками на хвосте.

– Привет, Прия.

– Это она? – спросил Бумер, каким-то чудом сумевший оторвать свое внимание от Джеки Чана, чтобы поставить меня в неловкое положение.

– Нет, это Прия, – ответил я. – Прия, это мой друг – Бумер.

– Я думала, ты в Швеции.

Она была раздражена. Непонятно только, на меня или вцепившегося ей в рукав брата.

– Ты был в Швеции? – влез в разговор Бумер.

– Нет. Поездка отменилась в последнюю минуту. Из-за политических волнений.

– Это в Швеции-то? – не поверила Прия.

– Ага. Странно, что «Таймс» это скрывает. Полстраны бастует из-за того, что кронпринц брякнул о Пеппи Длинный Чулок. Так что никаких фрикаделек на Рождество, если вы меня понимаете[6].

– Печалька, – отозвался Бумер.

– Ну, раз ты не уехал… – начала Прия. – Я устраиваю вечеринку на следующий день после сочельника. София тоже придет.

– София?

– Ты ведь в курсе, что она в городе? Приехала на Рождество.

Бьюсь об заклад, Прия наслаждалась этим. Казалось, даже ее козявки-братья наслаждаются этим.

– Естественно, – солгал я. – Просто… я же должен был уехать в Швецию. Сама понимаешь…

– Вечеринка начинается в шесть. Можешь с другом приходить. – Братья снова начали куда-то ее тянуть. – Надеюсь, увидимся.

– Да, конечно. София.

Я не собирался произносить последнее слово вслух. И не знаю, слышала ли его Прия – так быстро ее утащили мальчишки.

– Мне нравилась София, – сказал Бумер.

– Да, мне тоже.

Странновато было в погоне за Лили уже дважды столкнулся с Прией, однако я все равно списал это на совпадение. София не вписывалась в ту игру, которую мы с Лили вели. Разумеется, все это могло быть большим розыгрышем, однако я прекрасно знаю Софию и ее подружек: шутки – это явно не про них.

Потом я задумался: а хочу ли на Рождество Софию? Повязанную бантом. Под рождественской елкой. Говорящую мне, что я охрененно клевый.

Неа. Не особо.

Она мне нравилась, конечно. Мы были до того хорошей парой, что, по мнению наших друзей, – больше ее, чем моих, – прекрасно вписывались в стереотип, как должны выглядеть влюбленные. Нас таскали на свидания из четырех пар. Мы были замечательными партнерами по настольным играм. Мы переписывались друг с другом перед сном. София провела в Нью-Йорке всего три года, поэтому мне приходилось объяснять ей культурные особенности, а она, в свою очередь, рассказывала мне истории об Испании. Дойдя до «третьей базы»[7], мы там и застряли. Словно боялись, что если продвинемся дальше, нас «осалит» кетчер.

Я почувствовал (легкое) облегчение, когда София сообщила о своем возвращении в Испанию. Мы пообещали поддерживать связь, что и делали около месяца. Потом стали просто читать новости в онлайн профилях друг друга. На этом все.

Нет, мне хотелось на Рождество чего-то большего, чем София.

Может, Лили? Трудно сказать. Разумеется, последнее, что я написал бы в записной книжке: «Все, чего я хочу на Рождество, – это ты».

– Чего я хочу на Рождество? – спросил я Анжелину Джоли.

Ее полные губы не приоткрылись.

– Чего я хочу на Рождество? – спросил я у Шарлиз Терон. И добавил: – Прикольное платье.

Она тоже мне не ответила.

– Они у тебя натуральные? – заглянул я в ее декольте.

Шарлиз даже не попыталась влепить мне пощечину.

Наконец я повернулся к Бумеру:

– Чего я хочу на Рождество?

Он на секунду задумался:

– Мир во всем мире?

– Ну спасибо, ты мне очень помог!

– А что у тебя в амазонском перечне хотелок? – спросил друг.

– Где?

– На «Амазоне». В перечне хотелок?

– Ты про список желаний, что ли?

– Ну да, про него.

И тут меня осенило, чего я хочу. То, что всегда хотел. Но мое желание было невыполнимым, поэтому я даже не внес его в список.

Мне нужно было куда-то присесть, но единственную скамейку тут уже заняли в ожидании автобуса Элизабет Тейлор, Хью Джекман и Кларк Гейбл.

– Я на секунду, – бросил я Бумеру, нырнул за Оззи Осборна со всей его семейкой (приблизительно 2003 года) и начал писать в записной книжке.

«Значит, без умничаний?

Правду и только правду?

Я хочу на Рождество БОС. Полную версию. Без исправлений.

Поясню, на случай если ты не такая ботаничка, как я:

Б – Большой

О – Оксфордский

С – Словарь

Только не краткий. И не на дисках.

Ни в коем случае. Нет.

Двадцать томов.

Двадцать две тысячи страниц.

Шестьсот тысяч статей.

Наверное, самый грандиозный труд по английскому языку.

И недешевый – почти тысяча долларов. Что, должен признать, многовато для книги. Но, черт, не для такой! Это ведь не просто книга, а полная генеалогия каждого используемого нами слова. В ней нет великих или малых слов, каждое слово важно.

Понимаешь, в глубине души я жажду быть загадочным и мудреным, посвященным в таинство слов. Мне хочется поражать и обескураживать людей их родным языком.

К слову, вот загадка для тебя:

Мое имя – соединитель для букв[8].

Знаю, это похоже на детскую дразнилку, просто… правда в том, что мне бы хотелось оставить между нами некую таинственность, пусть даже и ненадолго. Своей загадкой я лишь подчеркнул, – хотя мои родители понятия об этом не имеют (и я уверен, отец бы сразу принялся горячо возражать), – что мне с самого начала дали имя, связавшее мою судьбу со словесностью. И в то время как другие находят земные удовольствия в спорте или сексе, я его нахожу в словах. Прочитанных или написанных мною самим.

Если тебе повезло родиться в богатой семье и ты мечтаешь исполнить рождественское желание одинокого и таинственного лингвиста-провокатора, то, пожалуйста, знай: я не хочу получить БОС в качестве подарка. Я хочу заработать его или заработать на него (при помощи моей же любимой словесности). В таком случае он станет для меня наиболее ценен.

На этом, пожалуй, мне стоит закончить, а то из меня польется сарказм. Но прежде должен признаться тебе со всей своей искренностью: твои печенья настолько хороши, что способны вдохнуть в эти восковые статуи жизнь. Спасибо за них! В четвертом классе я как-то пек для проекта по Вильямсбургу кукурузные маффины. Получились не кексы, а кирпичи. Поэтому ответить тебе тем же самым я не смогу, но… поверь мне, придумаю, как тебя отблагодарить».

Не выставил ли я себя страшным словесным заучкой?.. Не важно, девушка, оставившая в «Стрэнде» записную книжку с загадками, меня поймет.

Теперь самое сложное. Следующее задание.

Я оглянулся на семейку Осборнов (в воске удивительно низкорослую) и увидел, как Бумер потрясает кулаком президенту Обаме.

Окинув взглядом остальных политиков, я нашел Честного Эйба[9]. Вид у него был такой, будто облепившая его кучка туристов действовала ему на нервы больше, чем даже компания Джона Уилкса Бута[10]. Рядом с Эйбом стояла фигура, которую я принял за Мэри Тодд[11]. А потом она пошевелилась, и я осознал, что это нужная мне смотрительница. Она походила на более старую и менее бородатую версию любителя обнимашек дядю Сэла. Похоже, у Лили несметное количество родственников, которых она может задействовать.

– Эй, Бумер, – позвал я. – Сделаешь для меня кое-что в «ФАО Шварц»?

– В магазине игрушек?

– Нет, в аптеке.

Он уставился на меня, глупо моргая.

– Да, в магазине игрушек.

– Запросто!

Нужно только убедиться, что в канун Рождества он свободен.

Глава 6

Лили

24 декабря

В сочельник я проснулась с радостной мыслью: «Ура! Наконец наступил канун Рождества – день, предшествующий самому лучшему дню в году!» Затем радость чуток померкла, ведь разделить мне его было не с кем. И зачем я только отпустила родителей? У них, видите ли, двадцать пятая годовщина. В рождественские дни подобный эгоизм недопустим!

Дедушкин трехцветный кот Ворчун, казалось, был согласен со мной в том, что день начинался не очень-то весело. Он настойчиво потерся о мою шею, положил мордочку на мое плечо и громко хрюкнул мне в ухо. Перевожу с его кошачьего: «Вставай давай и корми меня, человек!»

Так как Лэнгстон был для меня потерян, я провела ночь в своем любимом «укромном уголке Лили», у дедушки наверху. Лилин уголок – древняя кушетка, покрытая вязаным шерстяным пледом и стоящая в мансарде прямо под слуховым окном. В мансарде дедуля устроил для себя «дом престарелых», после того как продал свой бизнес и моя семья заняла третий этаж дома, где когда-то дедушка с бабушкой воспитывали мою маму и ее братьев. Бабушка умерла перед моим рождением, и, возможно, именно поэтому я стала дедушкиной любимицей. Меня назвали в честь нее, и в то время как дедуля переехал наверх, я переехала вниз. Получилось, что, потеряв одну Лили, дедушка сразу обрел другую. Он сказал, что решил отремонтировать мансарду для своих позднехолостяцких нужд и что благодаря ежедневной ходьбе по лестнице сохранит свою молодость.

Когда дедуля уезжает во Флориду, я забочусь о его коте. Ворчун – злобный котяра, но в последнее время нравится мне больше Лэнгстона. Пока я кормлю его и не мучаю нежеланными поцелуями, кот не кинет меня ради какого-то парня. Ворчун для меня почти как мой собственный питомец, так как родители не разрешают мне завести своих зверушек.

Когда я была маленькой, мы взяли двух кошек из приюта: Холли и Хобби. Они быстро покинули нас. Обе умерли от лейкоза, но я тогда этого не понимала. Мне сказали, что Холли и Хобби закончили «учебу» у нас и поступили в «кошачий колледж», поэтому я их больше никогда не увижу. Это случилось всего спустя пару лет после происшествия с мышкой. Понятное дело, что реальную причину исчезновения кошек от меня скрыли. И позже об этом пожалели. Уж лучше бы они были со мной честны. Когда мне было восемь, мы с дедушкой поехали в Уильям-колледж навестить моего кузена Марка – первокурсника. За выходные я обшарила чуть ли не весь кампус в поисках своих кошек, а в библиотеке вообще заглянула в каждый уголок. Тогда-то Марк при всех, прямо в общей столовой, популярно объяснил мне, почему бедные животинки не могут быть ни здесь, в его колледже, ни в каком другом колледже, кроме небесного. Тут начался второй акт действия под названием «Лили Визгля». Короче говоря, Уильям-колледж будет рад, если я в следующем году не подам в него документы.

С тех пор я время от времени умоляла родителей позволить мне завести котенка, черепашку, собаку, попугая или ящерку, но все мои просьбы отклонялись. И после этого родители, как ни в чем не бывало, укатили вдвоем праздновать Рождество. А я их отпустила! И вот у кого тут грешок за душой, а?

Я считаю себя жизнерадостным человеком, особенно в праздничные дни, но как тут радоваться Рождеству, когда от него веет холодом и одиночеством? Родители отдыхают на Фиджи, Лэнгстон не отлипает от Бенни, дедуля сидит во Флориде, а все остальные родственники разъехались кто куда, подальше от Манхэттена. Двадцать четвертое декабря – обычно Самый Потрясающий День перед Самым-Самым Потрясающим Днем Года – обещает мне скуку смертную.

Сейчас бы мне очень пригодились подружки, с которыми можно погулять и развеяться, но в школе я человек незаметный, что меня в принципе устраивает. Я только на футбольном поле суперзвезда. Странно, но мой талант в игре не сделал меня популярной. Меня уважают, да. Однако не приглашают в кино и на внеклассные посиделки. Наверное, тут еще немаловажную роль играет то, что мой папа – замдиректора школы. Видимо, дружить со мной в каком-то смысле рискованно. Мои спортивные способности в комплекте с полной социальной апатией сделали меня капитаном футбольной команды. Я единственная, кто ладит абсолютно со всеми, при этом ни с кем не дружа.

Утром в канун Рождества я пообещала себе в новом году поработать над собой: стать более общительной и дружелюбной, чтобы на важные праздники, если семья снова бросит меня, больше никогда не остаться одной.

На сегодняшний день моей компанией была лишь записная книжка.

И хотя ведущий со мной игру Безымянный-Он интриговал меня до того, что я каждый раз безумно волновалась, получая сообщение о возврате записной книжки Той-Которая-Вежливо-Назвала-Свое-Имя, он также вызывал у меня некое беспокойство. Уже не один, не два, а три моих родственника (кузен Марк из «Стрэнда», дядя Сэл из «Мэйсис» и двоюродная бабушка Ида из музея мадам Тюссо), независимо друг от друга, при описании этого таинственного парня, слишком «загадочного» и «мудреного», чтобы просто взять и представиться, использовали одно и то же слово: «бука». И вот я думаю: а стоит ли продолжать всю эту шараду? Мне даже не сказали, симпатичный ли он.

Это плохо, что я мечтаю об идеальной и чистой любви, как в мультфильме «Братва»? О, как же мне хочется быть бумажным листом, парящим со степлером по конференц-залу, видящим лишь великолепные городские небоскребы в окне и ежегодные доклады с радужными прогнозами о прибыли и совершенно не замечающим на столе злодейский интерком, Данте, озвученный Кристофером Уокеном, – корпоративного рейдера, тайно планирующего захват компании. Я бы с удовольствием попала в плен к Данте, чтобы быть спасенной героем степлером. Похоже, мне хочется быть… скрепленной степлером. (Это глупо? Антифеминистично? Жаль, если так.)

Бука вряд ли похож на мечтателя-степлера, но все равно нравится мне. Даже если он слишком претенциозный, чтобы назвать свое имя.

Здорово, что на Рождество он хочет словарь. Это так эксцентрично. Интересно, как бы он отреагировал, узнав, что я могу дать ему желаемое и при этом совершенно бесплатно. Но сначала он должен доказать, что достоин этого. А то пока я вся в сомнениях, ведь он даже не назвался.

«Мое имя – соединитель для букв».

И что это значит??? Я тебе не Эйнштейн, Бука! И не Парень из Электрички[12], кем бы ты там ни был.

«Единственное, что я хочу на Рождество, помимо БОС, – чтобы ты сказала мне свое рождественское желание. Только пусть это будет не вещь, а чувство. То, что нельзя купить в магазине, положить в коробочку и завернуть в подарочную бумагу. Пожалуйста, напиши мне о своем желании в записной книжке и оставь у рабочих пчелок в «ФАО Шварц», в отделе «Кукла своими руками». Удачи! (И да, это тебе, злой гений, месть за мое посещение универмага «Мэйсис» в рождественский день.)

Соединителю Буке повезло, что в этом году у меня Рождество-Отстой. Поскольку обычно в этот день я бы: 1) помогала маме строгать овощи для рождественского ужина, слушая вместе с ней праздничные песни и подпевая; 2) помогала папе упаковывать подарки и укладывать из них гору вокруг елки; 3) размышляла о том, стоит ли добавить в бутылку брата снотворного, чтобы он рано уснул и без проблем поднялся в пять утра открыть со мной вместе подарки; 4) думала о том, понравится ли дедушке связанный мною свитер (убогонький, но я совершенствуюсь с каждым годом, и, в отличие от Лэнгстона, дедуля все равно носит мои свитера); и 5) надеялась получить на следующее утро в подарок новехонький велосипед или любой другой экстравагантный и дорогущий подарок.

Я перечитала предложение, в котором Бука назвал меня «злым гением», и по спине пробежали мурашки. Хотя злым гением меня уж точно не назвать, комплимент был чересчур личным. Он словно думал обо мне. Обо мне, как о девушке, а не просто об игроке.

Покормив Ворчуна, я пошла полить цветы в саду на крыше. Со своего тепленького насеста у стеклянной двери посмотрела на зимний холодный город, в сторону Эмпайр-стейт-билдинг. Вечером здание зальют красный и зеленый рождественские цвета. Потом перевела взгляд на восток – к Крайслер-билдинг, где-то там поблизости находится магазин игрушек «ФАО Шварц». Мне туда, если я решусь принять вызов. (Конечно, решусь. Кого я обманываю? Отказаться от задания из молескина, оставленного для меня в музее мадам Тюссо? Вряд ли.)

Я заметила во дворе на земле свой старый спальный мешок. В детстве в канун Рождества мы с братом забирались в него вдвоем, и папа застегивал молнию, приговаривая, что «запирает наше радостное возбуждение до рождественского утра». Теперь в этом спальном мешке уютно устроились Лэнгстон с Бенни, укрывшись сверху синим одеялом.

Я вышла за стеклянную дверь. Парни еще были спросонья.

– Счастливого сочельника! – крикнула я им сверху. – Вы всю ночь здесь спали? Не слышала, чтобы кто-то заходил в дом. Вы, наверное, ужасно замерзли! Приготовим завтрак? Яйца, тосты, оладьи и…

– Апельсиновый сок, – прохрипел брат и закашлялся. – Пожалуйста, Лили, сходи в магазин на углу, купи свежего сока.

– И эхинацеи! – прохрипел Бенни, кашляя.

– Спать на улице в середине зимы не очень-то умная идея, – сказала я.

– Вчера вечером она показалась нам романтичной. Звезды и все такое. – Лэнгстон вздохнул. Чихнул. Снова чихнул и зашелся сильным сухим кашлем. – Сделай нам супчику, Медвежонок. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Ну вот, он простыл. И тем самым окончательно и бесповоротно испортил мне Рождество. Надежда на хотя бы какое-то подобие приличного праздника улетучилась. И что-то подсказывало мне: раз он улегся вчера спать на улице со своим бойфрендом, вместо того чтобы сыграть в «Боггл» с Медвежонком, который очень просил его об этом и который играл с ним во время его нужды, то пусть сам теперь разбирается со своей болячкой.

– Сами себе варите суп! – заявила я парням. – И за соком сами идите. У меня дела в Мидтауне[13].

Я развернулась, чтобы уйти в дом. Так им и надо, болванам. Нечего дрыхнуть на холоде, когда можно остаться в тепле и поиграть со мной в «Боггл».

– Ты пожалеешь об этом в следующем году, когда будешь жить на Фиджи, а я – на Манхэттене, где в любое время дня и ночи смогу заказать себе еду и сок из магазинчика на углу, – воскликнул брат.

Я резко повернулась к нему:

– Что ты сейчас сказал?

– Ничего. – Лэнгстон натянул на голову одеяло. – Не обращай внимания, – донеслось оттуда.

Значит, дело серьезное.

– О чем ты, Лэнгстон?! – запаниковала я, ощущая, что сейчас на сцену выйдет Визгля.

Бенни тоже спрятал голову под одеяло.

– Ты должен все ей рассказать, – послышалось оттуда. – Раз проболтался, не оставляй ее в подвешенном состоянии.

– Проболтался о чем? – Я уже чуть не плакала, но сдерживалась изо всех сил, пытаясь поменьше походить на Визглю. До Нового года оставалась неделя, но нужно же когда-то начинать. Так почему же не сейчас? Подходящее время. Поэтому я крепилась, дрожала и… не плакала.

Из-под одеяла вынырнула голова брата.

– Родители уехали на Фиджи не только ради второго медового месяца, но и чтобы посетить частную школу. Отцу там предложили поработать директором. Следующие два года.

– Мама с папой не захотят жить на Фиджи! Да, это тропический рай для отдыха. Но там не живут!

– Еще как живут, Лили. Много людей. И эта школа для детей, чьи родители занимают дипломатические должности, например, в Индонезии, Микронезии…

– Хватит с меня этих – незий! Зачем родителям-дипломатам отправлять своих детей в дурацкую школу на Фиджи?

– Затем, что, как я слышал, это потрясная школа. Родители не хотят, чтобы дети учились в тех странах, где они служат, но также не хотят, чтобы они находились далеко от них – в Штатах или Великобритании.

– Я не поеду!

– Это и для мамы хорошая возможность. Она может взять творческий отпуск, позаниматься исследованиями и поработать над книгой.

– Я не поеду, – повторила я. – Мне нравится жить на Манхэттене. Я останусь с дедушкой.

Брат снова спрятался под одеялом.

Значит, это еще не все.

– Что еще? – спросила я, по-настоящему испугавшись.

– Дед собирается сделать предложение Глэмме. Во Флориде.

Глэмма – как ей нравится, чтобы ее называли, – дедушкина подруга. Это из-за нее он уехал на Рождество во Флориду.

– Ее зовут Мэйбл! – воскликнула я. – Никогда не буду звать ее Глэммой!

– Зови ее как хочешь. Но, возможно, она станет женой деда. И когда это случится, он, скорее всего, переедет во Флориду.

– Я не верю тебе.

Лэнгстон сел, чтобы я могла видеть его лицо. Даже простуженный, он выглядел трогательно искренним.

– Поверь.

– Но почему мне никто об этом не рассказал?

– Все оберегают тебя. Не хотят волновать прежде времени.

Так родилась Визгля. Оттого, что все меня оберегают.

– Идите на хрен с вашим обереганием! – заорала я, показав брату средний палец.

– Лили! – поразился Лэнгстон. – Это так не похоже на тебя.

– А что на меня похоже?

Я метнулась обратно в дом, рыкнула на бедного старину Ворчуна, вылизывавшего лапы после завтрака, и промчалась по лестнице вниз, в свою комнату. В моей квартире, в моем городе – Манхэттене.

– Никакого Фиджи. Ни за что, – бормотала я, одеваясь.

Думать о свалившейся на меня катастрофе не было ни сил, ни желания. Все это чересчур для меня.

Как здорово, что у меня теперь есть записная книжка, которой можно довериться. Я стала строчить в ней ответ, как только заняла скамейку на станции метро «Астор-Плейс». Времени было достаточно, поскольку поезд номер шесть, идущий в сторону Мидтауна, как всегда придется ждать целую вечность. Ручка летала по листу. Меня подстегивало осознание того, что мои излитые на бумагу мысли прочтет Бука и, возможно, не останется к ним равнодушен.

«Что я хочу на Рождество? Верить.

Верить в то, что при любых обстоятельствах все равно есть основания для надежды. Пока я пишу это, рядом с моей скамейкой, прямо на полу, под грязным одеялом спит бездомный. Я сижу на станции «Астор-Плейс», по ту сторону рельсов от меня находится деловой центр Манхэттена, мне виден вход в «Кмарт». К чему я это? К тому, что, когда начала писать тебе ответ, заметила бездомного и побежала в «Кмарт» купить ему большую упаковку «сникерсов». Я сунула ее бродяге под одеяло и, разглядев его, огорчилась еще сильнее. Он грязный, неприятно пахнет, стоптал обувь до дыр. Шоколадки погоды не сделают. Его проблемы «сникерсами» не решить. Порой я не понимаю, как ко всему этому относиться и все это воспринимать. Здесь, в Нью-Йорке, мы видим столько великолепия и блеска – особенно в это время года, – но тут же, рядом, видим и море страдания. На платформе никто не обращает внимания на этого мужчину, словно его не существует. Не понимаю, как это возможно? Мне хочется верить, что с моей стороны не безумие – надеяться, что когда бездомный проснется, социальный работник отведет его в приют, где он сможет принять теплый душ, поесть и поспать, и что потом ему найдут работу, жилье и…

Вот видишь? Я надеюсь на что-то – или кого-то – когда, возможно, все безнадежно. Мне сложно понять, во что стоит верить, а во что – не стоит. Сегодня я узнала много нового – того, что мне совсем не нравится. И тем не менее, вопреки всему, я продолжаю надеяться.

Надеяться, что не наступит глобальное потепление. Надеяться, что не останется бездомных. Надеяться, что больше не будет страданий. Мне хочется верить, что мои надежды не напрасны.

Эти мои надежды можно назвать великодушными (неплохое словарное словечко, да?), но они абстрактные. На самом же деле, – и мне хочется верить, что это не делает меня плохим человеком, – мои глубоко потаенные надежды очень эгоистичны.

Мне хочется верить, что в этом мире есть тот единственный, кто существует только для меня. И что я существую для него одного.

Помнишь, как во «Фрэнни и Зуи» (уверена, ты читал эту вещь и она тебе понравилась, учитывая то, где ты нашел записную книжку в «Стрэнде») Фрэнни – девчонка из пятидесятых – пытается постичь смысл жизни через молитву, но у нее это не получается и она впадает в глубокий душевный кризис? И хотя ни Зуи, ни мама не понимают чувств Фрэнни, мне кажется, я ее понимаю. Будь я Фрэнни, меня бы тоже сводила с ума мысль, что достичь душевного просветления можно, но мой разум пока не может постичь, как. (В общем, я бы не отказалась побывать на месте Фрэнни. Мне и ее чудесная винтажная одежда по вкусу. Чего не могу сказать о ее йельском бойфренде Лейне – по мне, так он болван, хоть все и в восторге от него. Я бы предпочла встречаться с кем-то более… эм… «мудреным».) Так вот, в конце книги, где Зуи звонит Фрэнни, притворившись их братом Бадди, и пытается приободрить сестру, есть строчка, в которой автор говорит об идущей к телефону Фрэнни, что она «с каждым шагом становится юнее». Потому что ее душа постепенно обретает покой. У нее все будет хорошо. Во всяком случае, я поняла концовку именно так.

Мне хочется того же. С каждым шагом становиться юнее от предвкушения, надежды и веры.

Мне хочется верить, вопреки всему, что любой может найти своего особенного, одного-единственного человека. С которым проведет Рождество, или состарится вместе, или просто прогуляется по Центральному парку. Того, кто не будет осуждать за ошибки в правописании или неправильно расставленные запятые, и которого ты сам не будешь осуждать за этимологические склонности и языковой снобизм. (Удачный подбор слов? Иногда сама себя удивляю.)

Вера. Вот, что я хочу на Рождество. Загляни-ка в словарь, может, я не вполне понимаю значение этого слова? Может, ты сможешь мне его объяснить?»

Я еще писала в книжке, когда подошел поезд, и закончила свой ответ как раз к прибытию на нужную мне станцию, выходящую на Пятьдесят девятую улицу и Лексингтон-авеню. Море людей, вместе со мной, выплеснулось из поезда, чтобы растечься по улицам и «Блумингдейлу». Я усердно старалась не думать о том, о чем решила не думать.

О переезде. О переменах в жизни.

Нет-нет, я не буду об этом думать.

* * *

Я прошла мимо «Блумингдейла» прямо к «ФАО Шварц», и тут до меня дошло, что подразумевал Бука под словом «месть». У магазина игрушек меня встретила длинная очередь – очередь в магазин! Мне пришлось проторчать на улице четверть часа, чтобы попасть внутрь.

Но я все равно люблю Рождество, очень-очень люблю. И мне не важно, что оголтелые покупатели набились в магазин точно сельди в бочку. Совершенно не важно. Я ценю каждое рождественское мгновение: доносящуюся из колонок песню «Jingle Bells», будоражащую радость при виде множества ярких игрушек и игр. Проход за проходом, этаж за этажом полнейшего восторга. Должно быть, Бука, на каком-то интуитивном уровне, понимает меня достаточно хорошо, раз отправил в «ФАО Шварц» – олицетворение всего самого Замечательного и Прекрасного в праздниках. Наверное, он любит Рождество так же, как я.

Я подошла к информационной стойке.

– Не подскажете, где находится мастерская «Кукла своими руками»?

– Извините, – ответил мне парень за стойкой, – но этот отдел на праздники закрыт. Нам нужно было место для фигурок из анимационного фильма «Братва».

– У вас есть фигурки бумаги и степлера? – спросила я.

Как я могла забыть включить их в свой список для Санты?

– А то! Но я вам по секрету скажу, что фигурки Фредерико и Данте вы скорее найдете в магазине канцелярских товаров на Третьей авеню. Тут их раскупили сразу, как только они появились в продаже. Только, чур, я вам ничего не говорил.

– Но мастерская должна быть сегодня открыта! Так написано в моей книжке.

– Простите?

– Не важно.

Вздохнув, я пошла дальше по магазину. Миновала отдел сладостей, кафе-мороженое, галерею «Барби». Поднялась и прошла мимо игрушек для мальчиков – разнообразного оружия и конструкторов, – пересекла лабиринт из людей и товаров и, наконец, оказалась в уголке «Братвы».

– Вы не знаете, мастерская работает? – обратилась я к продавщице.

– Вряд ли. Мастер-классы будут в апреле, – резко ответила она, да еще и таким тоном, будто только дураки этого не знают.

– Понятно.

Надеюсь, в следующее Рождество ее отправят куда подальше. К примеру, на Фиджи.

Я уже хотела сдаться и уйти, разочаровавшись в записной книжке, когда меня похлопали по плечу. Обернувшись, я увидела девушку, одетую как Гермиона из «Гарри Поттера». На вид студентка. Наверное, подрабатывает тут.

– Это ты ищешь мастерскую? – спросила она.

– Я? – Не знаю, почему ответила в форме вопроса. Видно, не была уверена, что хочу посвящать ее в свои дела. Я всегда недолюбливала Гермиону, потому что безумно хотела быть ею, а она никогда не ценила того, что у нее есть: учебу в Хогвартсе, дружбу с Гарри, поцелуй с Роном. Я тоже все это хочу!

– Идем со мной, – практически приказала Гермиона.

Было бы глупо не пойти за умницей-разумницей Гермионой, поэтому я последовала за ней в самый дальний и темный угол магазина, куда складировались уже никому не нужные товары вроде жвачки для рук и игр «Боггл». Остановившись возле огромного стеллажа с плюшевыми жирафами, она постучала в стену за ним. И внезапно стена отворилась, поскольку это оказалась дверь. А жирафы, похоже, служили ее маскировкой. (Жирафировка? Нужно добавить это слово в БОС!)

Я прошла за Гермионой в комнатушку размером со стенной шкаф, в которой стоял рабочий стол с головами кукол и разными их частями (глазами, носами, очками и волосами). Парень, внешне смахивающий на чихуахуа, сидел за карточным столом и, видимо, ждал меня.

– Это ТЫ! – воскликнул он, тыкнув в мою сторону пальцем. – Ты не такая, какой я тебя себе представлял, хотя я тебя вовсе и не представлял! – Даже его речь напоминала поскуливание чихуахуа: радостное и возбужденное, но почему-то очень трогательное.

Мама учила меня, что тыкать пальцем – неприлично. Но поскольку она сейчас со своей тайной миссией на Фиджи и не сможет меня отчитать, я тоже тыкнула в парня пальцем.

– Да, это Я!

Гермиона шикнула на нас:

– Пожалуйста, говорите тише. Вы так нас выдадите! У вас есть только пятнадцать минут. – Она с подозрением впилась в меня взглядом. – Ты же не куришь?

– Нет, конечно!

– Не дурите тут. Представьте, что это тамбур в самолете: то есть дело делайте, но не забывайте, что детекторы дыма и прочие устройства включены.

– Прочие устройства? Нам грозит террористическая атака? Кошмар! – вскричал парень.

– Заткнись, Бумер, – велела Гермиона. – Не пугай девушку.

– Мы с тобой недостаточно близки, чтобы ты называла меня Бумером, – ответил ей парень. – Меня зовут Джон.

– В моих инструкциях фигурирует «Бумер», Бумер, – отрезала Гермиона.

– Бумер, – вмешалась я в их разговор. – Что я тут делаю?

– У тебя есть записная книжка, которую надо кому-то вернуть? – спросил он.

– Возможно. Смотря кому. Как его зовут?

– Запрещенная информация!

– Точно? – вздохнула я.

– Точно!

Я перевела взгляд на Гермиону, надеясь пробудить в ней девчачью солидарность.

– Неа, – покачала она головой. – Из меня ты имя не вытянешь.

– Тогда зачем я здесь?

– Чтобы сделать себе куклу! – заявил Бумер. – Особенную. Твою лучшую подружку. Мы тут для тебя все подготовили.

Этот день с самого утра не задался, и, несмотря на благие намерения незнакомца и Бумера, мне сейчас было не до дурачеств. Мне никогда в жизни не хотелось курить, но в эту минуту я бы с удовольствием зажгла сигарету, чтобы сработала сигнализация и я вышла из затруднительного положения.

Было столько всего, о чем не стоило думать. И я так устала заставлять себя не думать об этом. Хотелось вернуться домой, посмотреть в одиночестве «Встреть меня в Сент-Луисе» и поплакать над моментом, где славная малышка Маргарет О’Брайен разрушает снеговика (самый классный эпизод в фильме). Мне не хотелось думать ни о Фиджи, ни о Флориде, ни о чем-либо или ком-либо другом. Если Бумер не собирается открывать мне имя незнакомца или что-либо другое, связанное с ним, то какой смысл находиться здесь?

Словно почувствовав, что мне нужна моральная поддержка, Бумер протянул коробку конфет. Моих любимых конфет.

– Твой друг передал тебе. В качестве залога перед главным подарком. Если ты его, конечно, сделаешь.

Ладно, ладно, ладно, сыграю в его игру. (Бука прислал мне конфеты! Я могла бы влюбиться в него!)

Я уселась за рабочий стол. Решила сделать куклу, похожую на воображаемого Буку. Выбрала синие голову и тело, черный парик с прической, как у ранних битлов, очки в черной оправе а-ля Бадди Холли и фиолетовую рубашку для боулинга. Приклеила на лицо розовый нос, представляющий собой пушистый мячик. Затем изобразила красным недовольно искривленные губы.

Когда мне было десять – если подумать, то не так уж и давно, – я любила ходить в кукольный салон красоты «Американская девочка», где моей куколке делали прическу. Однажды я спросила у менеджера, могу ли сама создать имидж для своей Американской Девочки. Я уже придумала, как будет выглядеть моя Лашонда Джонс, двенадцатилетняя чемпионка роллер-буги из Скоки[14], 1978 года рождения. Я придумала историю ее жизни и то, как она будет одеваться. Но когда я попросила менеджера помочь мне создать мою Лашонду прямо там, в салоне красоты, он посмотрел на меня с таким ужасом, словно я собираюсь совершить кощунство. Так же, наверное, отреагировали бы на революционно настроенного подростка, вежливо интересующегося, можно ли разом взорвать «Маттл», «Хасбро», «Дисней» и «Милтон Брэдли»[15].

Пусть его имя и было засекречено, мне хотелось обнять Буку. Он, сам того не зная, осуществил мою давнишнюю мечту – создать свою собственную куклу в сказочной стране игрушек.

– Ты играешь в футбол? – спросила Гермиона, убирая кукольные вещи, которые мне не понадобились. Она складывала их с такой сноровкой, словно работала в магазине одежды.

– Да.

– Так и думала. Я сейчас первокурсница, но в прошлом году, когда училась в двенадцатом классе, у команд из наших школ была совместная игра. Ты запомнилась мне, поскольку команда у тебя паршивенькая – девчонки, наверное, больше времени за покраской губ проводят, чем за тренировкой, – зато ты невероятно хороша, всю игру пыталась не дать противнику забить гол. Ты капитан, да? Я тоже была.

Только я собиралась спросить Гермиону, в какой школе она училась, как она огорошила меня следующими словами:

– Ты не похожа на Софию. Но выглядишь прикольно. Это у тебя школьная рубашка под кофтой с оленями? Забавно. София носит самую модную одежду. Из Испании. Ты говоришь на каталонском?

– Nо, – ответила я на каталонском, но поскольку на английском это слово звучит точно так же, Гермиона этого не заметила.

Интересно, а на каком языке говорят на Фиджи?

– Время вышло! – сообщила Гермиона.

Я подняла свою куклу:

– Нарекаю тебя Букой, – сказала я ей и протянула игрушку парню по имени Бумер. – Пожалуйста, передай ее Тому, Чье Имя Сокрыто. И это тоже, – передала я ему записную книжку. – Только не читай ее, Бумер. Это личное.

– Не буду, – пообещал он.

– Это вряд ли, – пробормотала Гермиона.

В голове крутилась куча вопросов.

Почему он не называет своего имени?

Как он выглядит?

Кто, черт возьми, такая София и почему она говорит на каталонском?

Что я вообще здесь делаю?

Думаю, я получу все ответы в записной книжке, если Бука решит продолжить нашу игру.

Так как дедуля уехал и не поведет меня полюбоваться моим любимым рождественским видом, – районом Дайкер-Хайтс в Бруклине, в это время года залитым таким невероятным количеством огней, что он, вероятно, виден из космоса, – пусть туда пойдет Бука и поделится со мной своими впечатлениями. О чем я ему и написала, указав название улицы и место: «Дом Щелкунчика».

У меня возникло желание добавить кое-что в молескин, поэтому я попыталась забрать его у Бумера.

– Эй! – спрятал он книжку за спиной. – Это мое.

– Это не твое, – заметила Гермиона. – Ты всего-навсего посланник, Бумер.

Капитаны команд встали на защиту друг друга.

– Я просто хочу кое-что добавить, – объяснила я Бумеру и попробовала мягко вытащить записную книжку из его хватки, но он ее не выпускал. – Я отдам ее. Обещаю.

– Обещаешь?

– Уже пообещала.

– Она уже пообещала! – продолжала поддерживать меня Гермиона.

– Обещаешь? – повторил Бумер.

Я начинала понимать, как Бумер получил свое прозвище.

Гермиона выхватила книжку из руки Бумера и протянула мне.

– Поторопись, пока он тут не заистерил. Для него это – большая ответственность.

Я поспешно дописала после слов «Дом Щелкунчика»:

«Принеси куклу Буку. Или не приноси».

Глава 7

Дэш

24–25 декабря

Бумер наотрез отказался что-либо рассказывать мне.

– Она высокая?

Друг покачал головой.

– Значит, маленькая?

– Нет… Не скажу.

– Симпатичная?

– Не скажу.

– Стремно-престремная?

– Не сказал бы, даже если бы знал, что это значит.

– Светлые волосы падали ей на глаза?

– Нет… Подожди, пытаешься меня одурачить? Ничего тебе не скажу! Вот, держи. Она передала.

Вместе с записной книжкой он отдал мне… куклу?

– Это что, плод сексуальных утех мисс Пигги и безумного барабанщика? – удивился я.

– Мои глаза! – закричал Бумер. – Мои глаза! Как мне теперь это развидеть?!

Я посмотрел на часы.

– Тебе нужно вернуться домой до ужина, – напомнил я другу.

– А твоя мама с Джованни скоро придут?

Я кивнул.

– Рождественские обнимашки! – воскликнул Бумер и тут же заключил меня в объятия, которые никак, кроме рождественских, не назовешь. Знаю, они должны бы были наполнить мое сердце радостью, вот только ничего, связанное с культурой Рождества, не могло этого сделать. Для меня это все – чепуха. И все же я крепко обнял друга в ответ. Сейчас он уйдет, и квартира снова будет в моем распоряжении.

– Увидимся после Рождества? На вечеринке? – спросил Бумер. – Когда она там? Двадцать седьмого?

– Двадцать шестого.

– Нужно записать.

Он схватил со стола у двери ручку и написал у себя на руке: «26».

– А что именно будет двадцать шестого, писать не будешь?

– О нет. Такое я не забуду. Это же вечеринка твоей девушки!

Я не стал его поправлять, но понимал, что позже это все равно придется сделать.

После благополучного ухода Бумера я окунулся в благословенную тишину. Канун Рождества, и мне никуда не нужно идти. Довольный собой, я скинул обувь, затем – штаны и рубашку. И нижнее белье. После чего стал расхаживать по дому в чем мать родила. Чувство было необычным: я немало раз оставался в доме один, но никогда не ходил по нему обнаженным. Было холодновато и между тем прикольно. Я помахал соседям. Съел йогурт. Включил диск мамы с саундтреками к фильму «Мамма Миа» и немного покружил по комнате. Слегка смахнул пыль.

Потом я вспомнил про записную книжку. Казалось неправильным открывать ее голым, поэтому я натянул нижнее белье. Накинул рубашку (не застегивая) и надел штаны.

В конце концов, Лили заслуживает уважения.

Написанное поразило меня до глубины души. Особенно часть, касающаяся Фрэнни. Всегда питал к ней слабость. Как и большинство героев Сэлинджера, она не была бы безумной, если бы с ней не случились безумные вещи. Читателю совершенно не хочется, чтобы она осталась с придурком Лейном. И если Фрэнни все-таки поедет в Йель, то лучше бы она сожгла это место дотла.

Образ Лили в моем сознании наложился на Фрэнни. Вот только Лили не влюбилась бы в Лейна. Она бы влюбилась в… Понятия не имею, в кого бы она влюбилась и был бы ее избранник похож на меня.

«Мы верим не в то, во что надо верить, – написал я той же самой ручкой, которой Бумер писал цифры на своей руке. – И это меня ужасно расстраивает. Не недостаток веры, а вера не в те вещи. Ты хочешь понять значение слова «вера»? Услышать чьи-то объяснения? Но они же вокруг нас. Просто мы чертовски преуспели в том, чтобы неправильно их воспринимать».

Я думал остановиться на этом, но затем продолжил:

«Никто не объяснит тебе этого через молитву. И я тоже не смогу тебе этого объяснить. Не потому, что я невежествен, оптимистичен и избирательно слеп, как известный нам обоим персонаж, а потому, что думаю, что подобное объяснить нельзя. Ты должна понять это сама. Это сродни обучению чтению. Сначала ты учишь буквы. Потом начинаешь складывать их в слова. Ты знаешь, что из букв «к»-«о»-«т» получится слово «кот», а из букв «п»-«е»-«с», – слово «пес». Затем тебе нужно осознать: это не просто абстрактные слова и звуки, и слово «кот» связано с настоящим котом, а «пес» – с настоящим псом. Именно через это осознание и приходит понимание. Мы же большую часть времени в нашей жизни просто озвучиваем понятия. Знаем, как строятся предложения, и знаем, как их произносить. Знаем, как выражать свои мысли. Знаем молитвы и знаем, в каком порядке произносить каждое слово. Но все это лишь набор звуков.

Звучит безнадежно? Не воспринимай это так. Как ребенок осознает связь между словом и тем, что оно означает, так и мы способны найти истину, живущую за нашими словами. Жаль, я не помню то мгновение, когда обнаружил, что буквы складываются в слова, а слова означают настоящие вещи. Это ведь было великим открытием. Мы не могли облечь его в слова, потому как еще слишком мало знали. Наверное, это было потрясающее ощущение – словно ты отворил дверь в ранее неведомое королевство».

Мои руки стали подрагивать. Не ожидал от себя таких размышлений и таких познаний. Они всплыли на поверхность только благодаря записной книжке и тому, что мне есть с кем ими поделиться.

В письме была еще одна часть, которая, правда, чуть меньше взволновала меня, поскольку остальное казалось гораздо важнее: «Мне хочется верить, что в этом мире есть тот единственный, кто существует только для меня. И что я существую для него одного». Эти слова тоже затронули мою душу. Мне хотелось верить в то же самое, и я не стал развенчивать этот миф. Не стал писать Лили, что, по-моему, Платон всех нас одурачил своей идеей родственных душ. Вдруг Лили окажется моей родственной душой?

Слишком глубоко. Слишком рано. Слишком быстро.

Я отложил молескин и стал ходить взад-вперед по квартире. В мире так много проходимцев, бродяг, подхалимов, шпионов – тех, кто ради своей выгоды говорит не то, что думает, тех, чьим словам веры нет. Наверное, именно это сейчас нервирует меня: мы с Лили должны быть обоюдно искренни.

Солгать кому-то в лицо намного сложнее.

Но…

Сказать правду кому-то в лицо также намного сложнее.

Подходящие слова не шли на ум. Казалось, что бы я ни написал, Лили они тоже покажутся неподходящими. Поэтому я переключил свое внимание на другое: адрес, который она мне дала (без понятия, где находится Дайкер-Хайтс), и наводящую жуть куклу, шедшую в паре с записной книжкой. «Принеси куклу Буку», – написала Лили.

– Опишешь мне ее? – спросил я у Буки.

Она ответила мне сердитой миной.

Зазвонил мобильный. Мама спросила, как проходит мой канун Рождества в доме отца. Я сказал, что все замечательно, и поинтересовался, устроили ли они с Джованни традиционный рождественский ужин. Мама, рассмеявшись, ответила, что индейки рядом не сыскалось и она этому ничуть не расстроилась. Люблю ее смех – по-моему, дети редко слышат родительский смех. Я быстренько закончил разговор, чтобы у нее не возникло желания передать трубку Джованни для формальных приветствий и поздравлений. Отец объявится не раньше самого Рождества: он звонит лишь тогда, когда этого действительно требуют обстоятельства.

А если бы моя ложь маме о том, что я с папой, была правдой? Если бы я сейчас был с отцом и Лизой на каком-нибудь йога-курорте в Калифорнии? Мне представилось, как я сижу по-турецки с открытой на коленях книгой, пока остальные изображают из себя распластанных страусов. Я уже разок поотдыхал с отцом и его пассией за два-три года их совместного проживания. В так называемом «спа-курорте», где застукал их целующимися с грязевыми масками на лице. Мне этого зрелища хватило на всю жизнь. А то и на все последующие.

Мы с мамой нарядили елку перед их с Джованни отъездом. Пусть я и не любил Рождество, но каждый год получал удовольствие, развешивая по веткам наши своеобразные елочные украшения. Я ничего не говорил маме, но она словно знала, что Джованни в этом нашем маленьком ритуале места нет. Мы наряжали елку вдвоем, только я и она. Вешали на нее кресло-качалку размером с ладонь, которую прабабушка сделала для маминого кукольного домика, затем – мою старенькую детскую молчалку с изображением выглядывающей из леса мордочки льва. Каждый год мы добавляли что-то новое, и в этом году я вызвал у мамы смех, притащив одну из своих самых ценных детских вещей – мини-бутылочку виски, которую она осушила в самолете перед встречей с моими бабушкой и дедушкой со стороны отца, и которую потрясенный я запрятал в своих вещах на весь отдых.

Это забавная история, и мне захотелось рассказать ее Лили – едва знакомой мне девушке.

Но я не тронул записную книжку. Пора было застегнуть рубашку, обуться и направить стопы в таинственный Дайкер-Хайтс. Однако в этот канун Рождества моим подарком самому себе был уход от мира. Я не включал телевизор. Не звонил друзьям. Не просматривал почту. Даже в окно не выглядывал. Я наслаждался одиночеством. Если Лили хотелось верить, что в мире есть тот, кто существует только для нее, мне хотелось верить в то, что я сам могу быть для себя этим человеком. Мне хотелось быть самодостаточным.

Я приготовил ужин. Неспешно посмаковал его. Достал книгу «Фрэнни и Зуи» и вновь насладился обществом ее героев. Затем я станцевал танго с книжным шкафом, снова и снова ныряя в него за своими книжными драгоценностями: стихотворением Мэри Хоу, «Рассказами Джона Чивера», «Эссе Элвина Брукса Уайта», «Лебединой трубой» (из которой прочел отрывок). Потом я прошел в мамину комнату и просмотрел ее книги в поисках загнутых страниц. Она всегда так помечала любимые места, и, открывая ее книги, я каждый раз пытался понять, какое же предложение ее впечатлило. В биографии Дж. Р. Морингера «Барная стойка» ей на двести второй странице понравилась цитата Логана Пирсолла Смита: «Неуемное стремление к недостижимому совершенству, даже если оно заключается всего лишь в звуках, извлекаемых из старенького пианино, придает смысл нашей жизни на этой бренной земле»? Или идущая несколькими строчками ниже простая фраза: «Одиночество не зависит от того, есть ли кто-то рядом с тобой или нет»? А в книге Ричарда Йейтса «Дорога перемен» маме пришлась по душе цитата: «Он любовался изящной стариной зданий и тем, как ночью мягкий свет уличных фонарей подсвечивал зелень деревьев»? Или: «От этого места веяло ощущением недосягаемой мудрости, невыразимой благодатью, словно поджидающей тебя за углом, но он так и брел печально по бесчисленным сумрачным улицам, и все те, кто знал, как жить дальше, держали этот сокровенный секрет при себе»? А на восемьдесят второй странице «Собрания» Энн Энрайт ей приглянулась фраза: «Но не только секс – незабываемый секс – заставляет меня думать, что даже сейчас, семнадцать лет спустя, я все еще люблю Майкла Вайса из Бруклина. А то, что он отказался обладать мной, как бы сильно я ни пыталась ему принадлежать. Он сблизился со мной, но не завладел мной, остановившись на полпути»? Или: «Думаю, теперь я готова. Готова к сближению»? Я часами листал книги мамы. Не произнося ни слова, но и не ощущая тишины. Меня переполняли звуки моей собственной жизни – внутренней жизни, – и этого было достаточно.

У меня действительно был праздник, но только он не имел ничего общего с Иисусом, календарем или тем, чем занимались в это время все остальные.

Перед сном, я, как обычно, достал (к сожалению, сокращенный) словарь и попытался найти красивое причудливое слово.

Лелеющий (действ. прич. наст. вр. от лелеять)

1. тот, кто заботливо ухаживает за кем-либо, ласкает, нежит, холит

2. тот, кто хранит в душе, постоянно мысленно обращается к чему-либо хорошему, приятному

Лелеющий, повторял я, убаюкивая себя. И уже проваливаясь в сон, осознал, что, открыв книгу в случайном месте, лишь на пару страниц промазал мимо слова «лилия».

* * *

Я не оставил молока или печенья для Санты. У нас нет дымохода. Нет даже камина. Не составил списка желаемых подарков и перечня своих добрых дел. И все же, проснувшись на следующий день около полудня, нашел под елкой подарки от мамы.

Я развернул их один за другим прямо под рождественским деревом – знал, что ей бы это понравилось. Эти десять минут у меня щемило сердце, хотелось бы сейчас тоже вручить ей подарки. Никаких сюрпризов под подарочной бумагой меня не ждало. Мама купила несколько книг, которые я просил, пару гаджетов – для разнообразия и вполне приличный на вид синий свитер.

– Спасибо, мама, – поблагодарил я ее вслух. Звонить ей было еще рано – другой часовой пояс.

После чего сразу погрузился в одну из книг и оторвался от нее, только когда зазвонил телефон.

– Дэшил? – спросил отец. Как будто моим голосом в маминой квартире мог ответить кто-то другой.

– Да, пап.

– Мы с Лизой хотим пожелать тебе счастливого Рождества.

– Спасибо. И вам того же.

Неловкая пауза.

Сильно затянувшаяся неловкая пауза.

– Надеюсь, мама не создает тебе никаких проблем.

О, как же я обожаю, когда ты заводишь эту пластинку!

– Она сказала, что если я очищу камин от золы, то смогу помочь сестрам собраться на бал.

– Сегодня Рождество, Дэшил. Не оставишь сарказм на потом?

– Счастливого Рождества, пап. И спасибо за подарки.

– Какие подарки?

– Оу… они все были от мамы?

– Дэшил…

– Мне пора. Горят имбирные человечки.

– Подожди… Лиза тоже хочет пожелать тебе счастливого Рождества.

– У меня пожар тут, дымища. Я должен бежать!

– Что ж, с праздником тебя.

– Да, пап, тебя тоже.

Наверное, зря я ответил на звонок. Но мне хотелось поскорее покончить с этим, и теперь с этим было… покончено. Я уже было направился за записной книжкой, но остановился. Не хотелось обременять Лили тем, что сейчас чувствовал. Это будет нечестно с моей стороны, ведь ни я, ни она не можем изменить случившегося.

Было всего пять часов, но на улице уже стемнело. Пришло время идти в Дайкер-Хайтс. Поездка на поезде по маршруту «Ди» вышла долгой – никогда так далеко не уезжал. После оголтелых толп, всю неделю заполонявших улицы, в Рождество город опустел. Работали лишь банкоматы, церкви, китайские рестораны и кинотеатры. Все остальные здания, казалось, дремали, погрузившись во тьму. Даже метро пустовало: всего несколько человек на платформе, да кучка пассажиров в поезде. Между тем о Рождестве напоминали многие вещи. Восторженные малышки в платьях и малыши в неудобных костюмах. Доброта, а не враждебность во взглядах прохожих. Отсутствие туристов. Приглушенные разговоры. Всю дорогу от Манхэттена до Бруклина я читал книгу. Но потом, когда поезд вынырнул из-под земли на поверхность, придвинулся к окну, чтобы смотреть на дома, мимо которых мы проезжали.

Я все еще не знал, где искать Дом Щелкунчика. Однако, когда поезд остановился на нужной мне станции, мне в голову пришла идея. Большая часть пассажиров вышли из вагона вместе со мной и пошли в одном направлении: семьи, держащиеся за руки парочки, пожилые люди – они все словно совершали паломничество. Я последовал за ними.

В воздухе чувствовалось что-то странное, словно гудение электричества, как на Таймс-сквер. Вот только мы были очень далеко от Таймс-сквер, и я дивился этому, пока не увидел освещенные огнями дома – один ярче другого. Это была феерия света. Район явно оформляли не какие-то там рождественские дилетанты, а настоящие профессионалы по световому убранству домов и газонов. Каждый дом, куда ни кинь взгляд, сиял огнями всех цветов и оттенков. Везде сверкали очертания Санты, оленей и саней. А под рождественскими огнями стояли коробки с лентами, плюшевыми медвежатами и большими куклами. Если бы Иосиф с Марией так осветили ясли, то их бы увидели даже в Риме.

Я взирал на все это со смешанными чувствами. С одной стороны, я видел обалденное злоупотребление энергоресурсами и свидетельство страшной расточительности, на которые вдохновляет американское Рождество. С другой стороны, озаренный огнями район создавал ощущение праздника и всеобщего объединения. Мне живо представилось, как все жители этого района в один и тот же день украшают свои дома, а потом устраивают вечеринку. Идущих рядом со мной по улице детей зачаровывала эта магия света и красок. Разговоров вокруг было не меньше, чем огней. Меня они не касались, но мне нравилось быть частью радостного оживления.

Найти Дом Щелкунчика оказалось не сложно: солдатики-часовые были ростом не меньше пятнадцати футов, Мышиный король угрожал сорвать празднество, а Клара танцевала в ночи. В поисках записки я скользнул взглядом по руке Клары, а потом – по сверкающим у елки подаркам. Однако записку я нашел на земле, в подсвеченном огнями искусственном грецком орехе размером с баскетбольный мяч. В приоткрытые створки его скорлупы как раз можно было запустить руку.

Найденная мной записка была короткой и ясной.

«Расскажи, что видишь».

Я присел на бордюр и написал Лили о своих противоречивых чувствах, о страшном транжирстве и всеобщей радости. Затем написал ей о том, что предпочел бы тихий и спокойный уголок возле переполненной книжной полки царящему на этой улице буйству энергии. Нет, я не против всего этого, просто каждому – свое. Я признался, что рад окончанию Рождества, и объяснил почему. Потом внимательно осмотрел улицу, стараясь вобрать взглядом все-все, чтобы рассказать об увиденном Лили. Рядом зевал трехлетний малыш, счастливый, но подуставший. Пожилая пара, ехавшая со мной в одном вагоне, закончила обход квартала. Мне представилось, что они приходят сюда из года в год и видят не только дома из настоящего, но и из прошлого. Представилось, что каждое их предложение начинается с фразы: «А помнишь то время, когда…»

Потом я написал Лили о том, чего не вижу. А именно – ее.

«Возможно, ты стоишь сейчас в нескольких футах от меня, рядом с танцующим партнером Клары, или фотографируешь на другой стороне улицы готовящегося сорваться с места Рудольфа. Возможно, я сидел возле тебя в вагоне метро или задел тебя плечом, проходя через соседний турникет. Однако ты в любом случае здесь, даже если не присутствуешь рядом, поскольку эти слова – для тебя, и без тебя бы их не было. Эта записная книжка – странный инструмент: музыканту, играющему на ней, неизвестна мелодия, пока она не прозвучит.

Ты хочешь узнать, как меня зовут, но если я назову тебе свое имя, даже без фамилии, ты все равно сможешь найти в интернете информацию обо мне – неточную и неполную. (Другое дело, если бы меня звали Джоном или Майклом.) Ты можешь поклясться, что не сделаешь этого, но соблазн никуда не денется, поэтому я лучше пока промолчу. Мне не хотелось бы, чтобы на твое мнение обо мне что-то повлияло. Надеюсь, ты не в обиде.

Следующее твое задание в нашем списке того, что нужно (или не нужно) делать, лучше выполнить сегодняшним вечером. Время поджимает, так как в этом клубе (я дал Лили адрес), меняющем названия чуть ли не каждый месяц, скоро начнется вечеринка на всю ночь. Тема вечеринки соответствует сезону и посвящена седьмой ночи Хануки. На разогреве будет еврейская группа («Иезекииль»? «Ариэль»?), а где-то с двух утра зажжет гейская танцевальная дэнс-поп/инди/панк группа «Глупый раввин». В перерыве между выступлениями этих групп ищи надпись на стене уборной».

Ночные вечеринки, вообще-то, не мое, поэтому нужно было сделать пару звонков, чтобы план сработал. Я сунул записную книжку в грецкий орех и достал из рюкзака куклу Буку.

– Присмотришь? – спросил я ее и оставил там же.

Глава 8

Лили

25 декабря

В это Рождество я решила сделать себе подарок. Решила весь день общаться только с животными (настоящими и игрушечными) и Букой из записной книжки – если та вернется ко мне, – а разговоров с людьми (пусть даже это родители или брат) по возможности избегать.

Когда я научилась читать и писать, родители вручили мне доску для записей, которую я с тех пор всегда держу в своей комнате. Мысль состояла в том, чтобы я, Лили, в трудные для себя моменты вместо того, чтобы давать волю жуткой Визгле, изливала свои чувства на доску. Таким образом, она служила чем-то вроде терапевтического инструмента.

Так вот, когда этим рождественским утром родители позвонили мне по видеочату, я уже сидела наготове с доской. Я еле узнала их на экране компьютера. Предатели выглядели такими здоровыми, загорелыми и отдохнувшими! Не по-рождественски вообще!

– Счастливого Рождества, милая! – поздравила меня мама. Она сидела на террасе бунгало, или как там эти домики называются, и за ее спиной плескался океан. За эту неделю мама сбросила лет десять.

Рядом с ней, закрыв мне вид на океан, появилось сияющее лицо папы.

– Счастливого Рождества, родная! – сказал он.

Я написала ответ на доске и развернула ее к экрану:

«Вам тоже счастливого Рождества!»

Родители, увидев доску, нахмурились.

– О-о, – отреагировала мама.

– О-о, – вторил ей папа. – Медвежонок Лили сегодня не в настроении? И это несмотря на то, что мы готовили тебя морально к нашей поездке с прошлого Рождества, и ты уверила нас, что это Рождество без проблем проведешь самостоятельно?

Я стерла написанное на доске и заменила поздравление словами:

«Лэнгстон рассказал мне о частной школе».

Они поменялись в лицах.

– Позови брата! – потребовала мама.

«Он простыл. Сейчас спит», – написала я.

– Какая у него температура? – спросил папа.

«38.3»

Раздражение на лице мамы сменилось беспокойством.

– Бедняжка. И это в Рождество. Да еще и без подарков, которые мы договорились открыть в Новый год. Теперь тебе совсем грустно, да?

Я покачала головой.

«Вы переезжаете на Фиджи?»

– Пока еще не решили, – ответил папа. – Поговорим об этом в семейном кругу после возвращения.

Я спешно стерла надпись и вывела новую:

«Меня расстраивает, что вы ничего мне не сказали».

– Прости, Медвежонок, – извинилась мама. – Мы не хотели тебя огорчать прежде времени.

«Значит, для огорчения все-таки есть причина?»

У меня уже рука устала стирать и писать. Поменьше бы упрямства, стало бы легче.

– Сегодня Рождество, – сказал папа. – Отставить расстройство! Мы будем принимать решение всей семьей…

– В морозилке есть куриный бульон! – перебила его мама. – Разогрей его для брата в микроволновке.

«Поделом Лэнгстону, пусть болеет», – написала я, стерла надпись и заменила ее другой: «Ладно, разогрею».

– Если температура еще поднимется, вызови врача, – продолжила мама. – Справишься?

– Разумеется, справлюсь, – рыкнула я, не выдержав. Боже, сколько, по их мнению, мне лет? Десять?

И доска, и моя решимость обе разозлились на предательский голос.

– Прости, что это Рождество не задалось, родная, – произнес папа. – Обещаю, празднование Нового года все окупит. Позаботься сегодня о брате, а потом сходи на вкусный рождественский ужин к бабушке Иде. Это поднимет тебе настроение.

Я молча кивнула.

– Милая, чем ты себя занимаешь? – спросила мама.

У меня не было ни малейшего желания рассказывать ей о записной книжке. Не потому, что я расстроена из-за Фиджи. А потому, что молескин и Бука пока были самой лучшей частью этого Рождества, и мне хотелось сохранить их только для себя.

Из комнаты брата послышался стон:

– Ли-ли-и-и-и…

Чтобы не говорить, но при этом сэкономить время, я не стала писать сообщение на доске, а напечатала его на компьютере:

«Ваш больной сын зовет меня со своей постели. Мне нужно бежать. Счастливого вам Рождества! Люблю вас. Пожалуйста, не переезжайте на Фиджи».

– Мы тоже любим тебя! – закричали родители с другого конца мира.

Я выключила видеочат и пошла в комнату брата. Но сначала заглянула в ванную взять в аптечке одноразовые перчатки и маску. Не хватало еще заразиться от него и заболеть, когда ко мне вот-вот должна вернуться записная книжка.

Я вошла к Лэнгстону и села рядом с его постелью. Бенни, к счастью, решил болеть у себя дома. Ухаживая в Рождество за двумя пациентами, я могла с легкостью слететь с катушек. Брат не притронулся ни к апельсиновому соку, ни к крекерам, которые я принесла ему утром, когда он в последний раз призывал меня к себе своим «Ли-ли-и-и-и…». В нормальное Рождество мы бы в это самое время разворачивали подарки.

– Почитай мне, – попросил Лэнгстон. – Пожалуйста!

Разговаривать я с братом не собиралась, но в чтении отказать не могла. Я продолжила читать «Рождественскую песнь в прозе» с того места, на котором мы остановились вчера вечером.

– «Болезнь и скорбь легко передаются от человека к человеку, но все же нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа, и я усматриваю в этом целесообразное, благородное и справедливое устройство вещей в природе»[16].

– Красивая цитата, – заметил Лэнгстон. – Подчеркнешь и загнешь для меня уголок страницы?

Я выполнила его просьбу. Никак не могу решить, как же все-таки отношусь к этому странному хобби брата подчеркивать цитаты. Порой меня раздражает то, что какую бы книгу я в нашем доме ни открыла, везде найду пометки Лэнгстона. Мне бы самой хотелось поразмышлять над написанным, не отвлекаясь на комментарии брата, вроде: «чудесно» или «слишком напыщенно». А иногда я с интересом ищу пометки Лэнгстона, читаю отрывки, к которым они относятся, и пытаюсь понять, чем они заинтриговали или вдохновили его. Прикольный способ забраться к нему в мозги.

На мобильный Лэнгстона пришло сообщение.

– Бенни! – схватил он телефон и забегал большими пальцами по кнопкам.

Ясное дело, мне и мистеру Диккенсу придется подождать.

Я вышла из комнаты.

Брат даже не спросил, не обменяться ли нам подарками. Да, мы обещали родителям открыть все подарки на Новый год, но я бы не отказалась смухлевать.

Я вернулась в свою комнату и увидела на мобильном пять голосовых сообщений: два – от дедушки, одно – от кузена Марка, одно – от дяди Сэла и одно – от бабушки Иды. Понеслась великая рождественская карусель звонков.

Сообщения я слушать не стала. Выключила телефон. Решила устроить рождественскую забастовку.

Сказав родителям в прошлом году, что не против более позднего отмечания Рождества в этом году, я, естественно, покривила душой.

Как они не догадались?

Этим утром мы должны были раскрывать подарки, лопать вкусный завтрак, смеяться и петь всей семьей.

К своему удивлению, я вдруг поняла, что есть кое-что, чего я хочу больше этого.

Свою записную книжку.

От нечего делать я завалилась на постель. Как, интересно, празднует Рождество Бука? Мне представилось, что он живет в Челси, в каком-нибудь стильном лофте со своей суперхипповой мамой и ее суперклевым новым бойфрендом, у них всех асимметричные стрижки и, возможно, они говорят по-немецки. Представилось, как они сидят у очага, попивают горячий сидр и едят мои лебкухенские печенья, пока в духовке готовится индейка. Бука, с беретом набекрень, играет на трубе – мне почему-то захотелось вообразить его музыкальным вундеркиндом в шляпе. И вот, когда он заканчивает играть мелодию своего собственного сочинения, являющуюся рождественским подарком родным, они плачут и твердят: «Danke! Danke![17]» Мелодия была столь прекрасна и совершенна, его игра столь виртуозна, что даже сидящий вместе с ними кукольный Бука хлопает в свои кукольные ладоши и от чарующей музыки оживает словно Буратино.

Поскольку с Букой возможности поговорить нет, а значит, нельзя узнать, как проходит его Рождество, я решаю одеться и прогуляться в Томпкинс-сквер. Я там всех собак знаю. После прискорбного инцидента с мышкой и кошкой родители запретили мне заводить питомцев, поскольку я к ним сильно привязываюсь. В качестве компромисса они разрешили мне подрабатывать выгулом тех соседских собак, чьи хозяева знакомы им самим или дедуле. Мне такой вариант пришелся по душе: за последние пару лет я не только перезнакомилась с множеством четвероногих, с которыми замечательно проводила время, но и обзавелась неплохими деньгами.

Погода для Рождества была невероятно теплой и солнечной. Казалось, на дворе июнь, а не декабрь – еще один признак неправильности этого Рождества. Расположившись на скамейке, я встречала всех знакомых и незнакомых собак ласковым воркованием: «Привет, щеночек!» Знакомых я к тому же тискала, чесала за ушами и угощала праздничными красно-зелеными печеньями в форме косточек, которые напекла вчера вечером. С прохожими я почти не разговаривала, но внимательно слушала. Похоже, только у меня Рождество вышло отстойным. Я видела их новые свитера и шляпы, их новые часы и кольца, слушала рассказы об их новых телевизорах и ноутбуках.

Но мысли мои были заняты Букой. Он представлялся мне в окружении безумно любящих родителей, с желанными подарками в руках. Я воображала, как он распаковывает мрачные черные водолазки, гневные романы, написанные сердитыми молодыми людьми, лыжную экипировку (мне нравилось думать, что однажды мы, возможно, прокатимся на лыжах вместе, хоть я и не умею кататься) и стопку англо-каталонских словарей.

Бука уже побывал в Дайкер-Хайтс? Поскольку я выключила мобильный и оставила его дома, единственный способ узнать это – повидаться с бабушкой Идой, входившей в список людей, с которыми я себе сегодня разрешила говорить.

Бабушка Ида живет в особняке на Восточной двадцать второй улице около Грамерси[18]. Моя семья из четырех человек живет в маленькой тесной квартире (без животных, гррр…), которую мои ученые родители могут позволить себе только потому, что дедуля – владелец здания. Вся наша квартирка размером с один этаж особняка бабушки Иды. Особняка, занимаемого ею единолично. Она никогда не была замужем, и у нее нет детей. Бабушка Ида в свое время была фантастично успешной владелицей художественной галереи. Она так преуспевала, что смогла приобрести на Манхэттене свой собственный дом. (Хотя дедушка не устает повторять, что она купила этот дом, когда город постиг экономический кризис и прежние владельцы особняка чуть ли не сами приплатили бабушке Иде, лишь бы сбагрить дом с рук. Вот счастливица!) Шикарный особняк в шикарном районе не сделал бабушку Иду снобкой. Наоборот, она до того не снобка, что, имея кучу денег, один день в неделю работает в музее мадам Тюссо. Говорит, ей необходимо какое-то занятие и ей нравится находиться среди знаменитостей. Мне кажется, она пишет скандально откровенную книгу о том, чем занимаются восковые фигуры, когда их не видят.

Мы с Лэнгстоном зовем бабушку Иду миссис Бэзил. Так звали героиню нашей любимой в детстве книги «Из архива миссис Бэзил Франквайлер, самого запутанного в мире». Книжная миссис Бэзил – богатая пожилая дама, отправляющая двух детей, сестру с братом, на поиски сокровищ в нью-йоркский музей Метрополитен. Наша с братом «миссис Бэзил» устраивала для нас во время школьных каникул целые музейные приключения. И каждый раз они заканчивались путешествием за огромными порциями сливочного мороженого с фруктами. Насколько замечательной должна быть бабушка, кормящая своих внучатых племянников на ужин мороженым? По-моему, невероятно замечательной!

* * *

Бабушка Ида/миссис Бэзил заключила меня в радушное рождественское объятие. Мне так нравится, как она пахнет! Губной помадой и элегантным парфюмом. И она всегда облачена в костюм истинной леди – даже в Рождество, когда можно расхаживать по дому в пижаме.

– Привет, Медвежонок Лили. Смотрю, ты нашла мои сапожки, оставшиеся со школьных дней в Вашингтон-Ирвин-Хай.

Я потянулась за еще одним объятием. Обожаю ее обнимать!

– Да, – кивнула я бабушке в плечо. – Откопала их в нашем старом сундуке с одеждой. Они мне великоваты, но с толстыми носками на колготки хотя бы не спадают с ног. Моя новая любимая обувка.

– Отличная идея – золотая мишура со шнурками. А мы с тобой так до Нового года обниматься будем? – пошутила она.

Я неохотно отпустила ее.

– А теперь, пожалуйста, сними сапоги. Не хочу, чтобы на паркете остались следы от набоек.

– Что у нас на ужин?

По традиции рождественский ужин у миссис Бэзил означал кучу гостей и тонну еды.

– Все, как обычно, – ответила она.

– Помочь?

– Я не против. – Бабушка повернула в сторону кухни, но я за ней не пошла. Она обернулась. – Да, Лили?

– Он вернул записную книжку?

– Еще нет, милая. Но я уверена, что вернет.

– Как он выглядит? – спросила я уже не в первый раз.

– Сама увидишь.

Хоть Бука и был с виду угрюмым, но, видимо, на чудище не тянул, раз миссис Бэзил согласилась стать соучастником моего последнего задания.

Мы прошли в кухню, где кулинарили, припевая, подготавливая вместе с шестью другими помощницами грандиозное пиршество для грандиозного дома.

Мне хотелось визжать: «А если он не вернет записную книжку?!» Но я сдерживалась, поскольку бабушка ничуть не волновалась об этом. Словно верила в него, и поэтому я тоже должна была верить.

Наконец в семь вечера – так долго я, наверное, ни разу в жизни не ждала, – прибыло семейство, проживающее на Дайкер-Хайтс: загруженные подарками дядя Кармин с женой и их многочисленным потомством.

Я свой подарок даже открывать не стала. Дядя видит во мне восьмилетку, которой продолжает дарить кукольные принадлежности. Мне это нравится, просто я и так догадываюсь, что лежит в моих подарочных коробочках.

– Принес? – бросилась я с места в карьер.

– За так не отдам, – ответил дядя Кармин и подставил мне щеку.

Я подарила ему рождественский чмок. Получив свою таксу, дядя вытащил из мешка записную книжку и протянул ее мне.

Казалось, я больше ни секунды не проживу, если сейчас же в нее не загляну. Но я не могла этого сделать при всех.

– Всем пока! – радостно попрощалась я.

– Лили! – нахмурилась миссис Бэзил. – Ты ведь не думаешь уходить?

– Забыла сказать тебе, что я сегодня ни с кем не разговариваю! У меня рождественский бунт! Так что компания из меня не очень. К тому же Лэнгстон приболел, мне нужно о нем позаботиться. – Я послала ей воздушный поцелуй.

Бабушка покачала головой и сказала Кармину:

– Лили еще такое дитя. Чудо ты наше! – всплеснула она руками и тоже послала мне воздушный поцелуй. – И что же мне сказать твоим распевающим рождественские гимны друзьям, которых ты пригласила на ужин?

– Пожелай им от меня счастливого Рождества! – крикнула я, уходя.

* * *

Когда я вернулась домой, брат спал. Я наполнила его стакан водой, оставила на тумбочке жаропонижающие таблетки и уединилась в своей комнате, чтобы прочитать записную книжку.

Наконец, она снова у меня – мой самый желанный рождественский подарок: его слова.

Я никогда еще ни по кому не скучала так сильно.

Так странно, что Бука провел Рождество в одиночестве… и доволен этим. Он даже и мысли не допускает, что его нужно из-за этого жалеть.

Я вот тоже впервые в жизни почти все Рождество провела в одиночестве.

И мне самой себя жаль.

Однако должна признать, что все было не так уж ужасно.

Я пообещала себе в будущем воспринимать одиночество более позитивно, если, конечно, оно будет включать в себя прогулку по парку с поглаживанием и угощением собак.

«Что тебе подарили на Рождество?» – спросил меня Бука в молескине.

Я ответила:

«На это Рождество мы не обменивались подарками. Оставили это до Нового года. (Долгая история. Возможно, потом я расскажу тебе об этом с глазу на глаз.)»

Я не могла сосредоточиться на написании ответов. Мне хотелось жить в записной книжке, а не писать в ней.

За какую девушку принимает меня Бука, посылая в клуб посреди ночи?

Родители бы никогда меня не отпустили.

Но их здесь нет, чтобы запретить мне туда пойти.

Я вернулась к посланию.

«Мне по душе то, что ты написал, мой безымянный друг. Нас можно назвать друзьями? Надеюсь, можно. Поскольку только ради друга я могу согласиться пойти куда-то в два часа рождественской ночи – или, если уж на то пошло, – любой другой ночи. И дело не в том, что я боюсь темноты, просто… Для подростка я вообще нечасто куда-то выхожу. Тебя это не напряжет?

Наверное, я не умею быть подростком. На эту тему, случайно, нет учебного пособия? У меня такое ощущение, будто у всех по умолчанию есть кнопка смены настроений и ей пользуются все, кроме меня. Большую часть времени я чувствую себя настолько переполненной любовью к знакомым мне людям – и собакам, которых выгуливаю в Томпкинс-сквер, – что, боюсь, могу раздуться от нее как воздушный шарик и улететь. Представляешь, сколько во мне любви? А как с этим у других подростков? Я не знаю, так как слишком мало с ними общаюсь. В седьмом классе родители заставили меня присоединиться к школьной футбольной команде ради общения с ровесницами. Оказалось, я весьма неплохо играю в футбол, а вот по части социализации не так хороша. Не волнуйся, я не какая-то там придурошная, с которой никто не говорит. Девчонки сами заговаривают со мной, но спустя какое-то время недоуменно смотрят: «Эээ… Что она только что сказала?» А потом разлетаются по своим группкам, где, я уверена, общаются на тайном языке популярности, а я возвращаюсь к пинанию мяча и воображаемым разговорам с моими любимыми собаками и литературными персонажами. Все при этом только выигрывают.

Я не против слыть чудачкой. Даже нахожу в этом некое облегчение. Зато я невероятно бегло говорю на языке футбола. Я обожаю это в спорте! То, что все игроки в команде могут говорить на совершенно разных языках, но на поле, на корте, где бы они ни играли, язык их движений, подач и очков одинаков. Универсален.

Ты любишь спорт? Я почему-то не представляю тебя спортивным. О, знаю! Тебя зовут Бекхэм! Я права?

Не уверена, что ты получишь записную книжку назад этой ночью. Не уверена, что смогу выполнить твое последнее задание. И если бы родители не были в отъезде, то я бы даже подумать об этом не могла. Никогда раньше не бывала в ночных клубах. А тут ты предлагаешь мне отправиться посреди ночи в самое сердце Манхэттена. Ничего себе! Должно быть, ты в меня сильно веришь. Я ценю это, но не знаю, достойна ли такого доверия».

Я прервалась, чтобы подремать. Не знаю, приму ли вызов Буки, но если приму, то мне нужно выспаться.

Мне снился Бука. Во сне у него было лицо Эминема, и он снова и снова пел песню «Меня зовут…», держа открытой записную книжку с перечнем разных имен.

Меня зовут… Ипсиланти.

Меня зовут… Иезекииль.

Меня зовут… Мандела.

Меня зовут… Яо Мин.

В час ночи меня разбудил будильник.

Бука завладел моим подсознанием. А сон явно был зна́ком: он слишком притягателен, чтобы отказать.

Я зашла к брату (он спал как убитый), а потом надела свой самый лучший рождественский наряд для вечеринок: золотое платье-мини из жатого бархата. К моему удивлению, с прошедшего Рождества у меня заметно выросли грудь и бедра, и платье теперь сильно облегало фигуру. Я махнула на это рукой. В клубе, скорее всего, будет темно. Кто обратит на меня внимание? Я дополнила наряд красными колготками и сапожками миссис Бэзил, украшенными золотой мишурой. Надела красную вязаную шапку с ушками и висящими на них помпонами и прикрыла один глаз светлой челкой, чтобы добавить себе немного таинствен- ности.

Должно быть, Бука наложил на меня какие-то чары, поскольку Лили до записного-книжного периода никогда бы не рискнула тайком выбраться посреди ночи – притом рождественской ночи! – из дома, чтобы поехать в клуб, распложенный в Нижнем Ист-Сайде. Но с молескином в моей сумочке – со всеми нашими мыслями, подсказками и впечатлениями, – я почему-то чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что способна отправиться в это приключение и не потеряться в нем, не призывать на помощь брата. Я чувствовала, что со всем справлюсь сама, и не паниковала из-за неизвестности, ждущей меня по ту строну ночи.

* * *

– Счастливого Рождества! Пароль: твое огорчение, – поприветствовал меня у двери клуба вышибала дрэг-квин[19].

До Дня благодарения он поставил бы меня своими словами в тупик, однако после встречи с Шиной – гордым членом «теперешней новой волны зашибенности» в клубах Даунтауна, – я в курсе заведенного тут распорядка. Шина объяснил, что с «женщинами-драконами» нужно поделиться одним своим огорчением.

– Я не получила на Рождество ни одного подарка, – пискнула я здоровяку в золотом парчовом платье с маской дракона на голове.

– Это вечеринка в честь Хануки, сестренка. Кому какое дело до твоих рождественских подарков? Давай-ка, по новой. Ты можешь лучше. Пароль: твое огорчение.

– Тут может быть, а может и не быть человека, лицо и имя которого мне неизвестны, который, может быть, ищет, а может, и не ищет меня.

– Скукота.

Дверь осталась закрытой.

Я наклонилась к вышибале и прошептала:

– Меня никогда не целовали. В губы.

Его глаза потрясенно расширились.

– Серьезно? Девчонку с такими-то буферами?

Боже! Меня передернуло.

Я прикрыла грудь руками, готовая дать деру.

– Да ты не шутишь! – Вышибала наконец открыл дверь. – Входи! И желаю удачи!

Я вошла в клуб, загораживая грудь руками. Внутри обнаружились орущие и мечущиеся безумцы. Пахло пивом и рвотой. Такое ощущение, что я попала в ад. Мне тут же захотелось развернуться, выскочить на улицу и провести ночь за разговорами с вышибалой и выслушиванием чужих огорчений.

Бука сыграл со мной космическую шутку, послав в такую дыру?

Честно говоря, я была напугана.

Мои страхи при попытке заговорить с кучкой шестнадцатилетних напомаженных девчонок – ничто в сравнении с тем, что я ощутила, столкнувшись с оравой клубных тусовщиков.

А именно (тут раздается драматическая барабанная дробь) – с припанкованными хипстерами.

Я здесь была самой юной и единственной, кто пришел без компании. И никто на вечеринку не нарядился. Только я пришла празднично одевшись. Остальные были в узких джинсах и дурацких футболках. Как и девчонки-подростки, хипстеры собираются стайками «мы круче тебя» и изображают на лицах вселенскую скуку, но, в отличие от знакомых мне девчонок-подростков, вряд ли попросят меня дать им списать математику или поиграть с ними в футбол. Хипстеры скривились, глядя на меня, мгновенно признав Не Своего Поля Ягодой. Я не расстроилась.

Мне захотелось оказаться дома, в безопасности своей постельки, с плюшевыми игрушками и людьми, которых я знаю всю жизнь. Тут мне не с кем и не о чем говорить. Я взмолилась, чтобы никому другому не пришло в голову говорить со мной. Бука бросил меня в логово льва, и я начала тихо ненавидеть его. Самое худшее, что я придумала для него, – поход в музей мадам Тюссо. Но восковые люди не осудят и не будут перешептываться: «Что это она на себя нацепила? А что это у нее на сапогах? Набойки?» Такого точно не случится.

Но… какая тут музыка! Когда на сцену вышла группа молодых хасидских парней-панков – гитарист, басист, несколько трубачей и скрипачей (странно, но барабанщика не было), – и все вокруг взорвалось звуком, я поняла гениальный план Буки.

Группа играла в жанре, который я уже слышала, когда моя кузина выходила замуж за еврейского музыканта. На их свадьбе играла клезмер-группа, и их музыка, по словам брата, была чем-то вроде еврейского панк-джаза. Музыка в этом клубе напоминала мелодию к танцу «Хора», исполняемую на параде Марди Гра панк-группой «Грин Дэй». Заправляли всем гитара и контрабас, трубы и скрипки подыгрывали им, а члены группы смеялись, плакали и пели одновременно. Это было безумно. И потрясающе. Мои руки сами собой отлепились от груди, ноги пошли в пляс. Движение было жизненно необходимым. Я танцевала, крутя в ритме бедрами, наплевав на то, что обо мне могут подумать. Кружила, размахивая руками и подпрыгивая как кузнечик. Отбивала сапогами чечетку, сама становясь частью музыки и ни на кого не обращая внимания.

Видимо, бешено отплясывающие вокруг меня хипстеры чувствовали эту музыку так же, как я. Мы словно танцевали вместе какой-то панк-хора-танец. Возможно, клезмерская музыка тоже была универсальным языком, как и футбол. Я наслаждалась ею неимоверно: и душой, и телом.

Бука подарил мне на Рождество самый желанный подарок. Надежду и веру. Я всегда надеялась отправиться в такое приключение, но никогда не верила в то, что смогу проделать его в одиночку. Что справлюсь. И буду без ума от него. Но это случилось. Записная книжка исполнила мое желание.

Когда группа закончила выступление, мне было и грустно, и радостно одновременно. Сердцу необходимо было успокоиться. И найти следующую записку.

* * *

Как только группа спустилась со сцены, я тут же пошла в уборную.

Скажу одно: если мне еще когда-нибудь в жизни придется вернуться в этот туалет, я прихвачу с собой бутылку хлорки.

Перед тем как сесть на унитаз, я застелила его бумажным полотенцем. Пользоваться им я бы ни за что на свете не стала. Стену кабинки покрывали рисунки и записи: граффити, цитаты, послания любимым, друзьям, врагам и «бывшим». Она походила на Стену Плача – место для изливания душ. И если бы не была такой вонючей и грязной, ее можно было бы выставить в музее в качестве художественной инсталляции. Сколько слов и чувств! Какое разнообразие почерков, оставленных цветными фломастерами, блестящими ручками, подводкой для глаз, лаком для ногтей и маркерами.

Читая послания, я дошла до строчки:

«Потому что я ужасно скучная и запуганная».

Да ты молодец, подруга! Сюда же не побоялась прийти, а это, возможно, уже половина успеха?

Интересно, что с ней случилось. Может, оставить ей свою записную книжку?

Самая классная надпись была выведена черным фломастером:

«Лекарство. Для «бывших». Прости меня, Ник. Поцелуемся снова?»

И вдруг в эту чудо-(хора)-вищную послерождественскую ночь, в вонючей туалетной кабинке, мне (залитой потом от танцев и сидящей на грязном толчке) страшно захотелось, чтобы меня поцеловали. Никогда еще я не желала поцелуя столь сильно. Сейчас я не фантазировала о нем. Я надеялась и верила в то, что этот поцелуй на самом деле произойдет в реальной жизни.

(Я никогда не целовалась по-настоящему, в романтическом смысле. В чем и призналась женщине-дракону. Поцелуи с подушкой ведь не считаются?)

(Признаться об этом в записной книжке Буке? Раскрыть карты, пусть ловит шанс?)

(Не).

На стене было так много надписей, что я бы никогда не нашла послание Буки, если бы не узнала его почерк. Он оставил сообщение несколькими строками ниже от «лечебного поцелуя». Бука закрасил полоску стены белой краской, а поверх нее, чередуя синий и черный маркеры, написал свою просьбу. Вышло очень красиво и празднично. Так Бука у нас романтик в душе? Или он наполовину еврей и такая красота в честь Хануки?

Послание гласило:

«Пожалуйста, верни записную книжку красавцу-агенту в фетровой шляпе».

Меня захлестнули эмоции.

Бука здесь?

Или я снова встречусь с парнем по имени Бумер?

Я вышла из уборной. При тусклом освещении, среди одних только черных джинсов и черных футболок, я еле заметила двух парней в углу у барной стойки с фетровыми шляпами на головах. У одного к шляпе была приколота ермолка. И оба нацепили солнцезащитные очки. Тот, что с ермолкой, наклонившись, скрепкой отдирал от подошвы жвачку. Фу, надеюсь, он не пытался отскрести ее ногтями.

В темноте клуба было невозможно разглядеть их лиц.

Я достала записную книжку, но, передумав, сунула ее для большей сохранности в сумочку: вдруг это не те парни? Если они те, кого я ищу, то разве не должны сказать что-то вроде: «Хей, мы здесь ради книжки»?

Вместо этого они сверлили меня остекленевшими панко-хипстерскими взглядами.

Меня охватила паника, от страха отнялся язык.

Я рванула из клуба как бешеная.

И, к своему стыду, по дороге потеряла сапог. Я не шучу! Не надела на колготки носки и в результате сбежала из клуба без сапога, точно какая-то Визгля-Золушка с инди-гейско-еврейского бала. И ни за что туда не вернусь.

Только когда такси остановилось возле моего дома, и я достала кошелек, чтобы расплатиться, до меня дошло: вместо записной книжки я оставила агенту сапог.

А книжка все еще лежала в сумочке.

Как теперь Бука меня найдет?

Глава 9

Дэш

26 декабря

Я проснулся в восемь утра от того, что кто-то барабанил в мою дверь. Полусонный, потащился в коридор и, посмотрев в глазок, обнаружил уставившихся на меня в шляпах набекрень Дова и Джонни.

– Привет, – открыл я дверь. – Не рановато для вас?

– Так мы еще не ложились! – сообщил Дов. – Мы порядком накокаколились и наредбуллились, если ты понимаешь, о чем я.

– Можно прикорнуть у тебя? – спросил Джонни. – Нас скоро вырубит. Минуты через две.

– Ну не выгонять же вас. Как прошла вечеринка?

– Ты зря ушел! – сказал Дов. – «Глупый раввин» – офигенная группа. До «Горстки придурков» им, конечно, далеко, но они в сотню раз круче «Азраила». А как танцует твоя девчонка!

– Хорошо? – улыбнулся я.

– Она задает «хо» танцу хора! – воскликнул Дов.

– По мне, так она больше похожа на «ра», – возразил Джонни.

Дов хлопнул его по плечу каким-то сапогом:

– Молчи! Я сейчас говорю!

– Кому-то сегодня не обломится, – проворчал Джонни.

– Парни! – прервал я их. – Вы мне что-нибудь принесли?

– Ага. – Дов протянул мне сапог. – Это.

– Что это? – удивился я.

– Что это? – скучно посмотрел на меня Дов. – Дай-ка подумать…

– Записную книжку мы не принесли, – сказал Джонни. – Лили протянула ее Дову, а потом вместе с ней и умчалась. По дороге потеряла сапог. Не спрашивай как, понятия не имею. Слетающий с ноги сапог противоречит всем законом физики. Может, она хотела оставить его для тебя?

– Золушка! – закричал Дов и скаламбурил: – Тебя ждет подушка!

– Да, – подхватил Джонни, – пора нам прилечь. Не против, чтобы мы завалились на боковую?

– Поспите в маминой комнате. – Я взял у Дова сапог и заглянул в него.

– Книжки там нет, – заметил Джонни. – Я тоже проверил. Даже пол осмотрел – опыт, скажу тебе, так себе. Если бы она упала на пол, то далеко бы не улетела – прилипла на месте.

– Фу. Прости. Ну, то есть спасибо.

Я проводил ребят в мамину спальню. С одной стороны, нехорошо было отдавать ее постель парням, а с другой стороны, на ней спал и Джованни. Я уже предвкушал, как потом невзначай упомяну о том, что в его постели нежились два неортодоксальных еврея-голубка.

Джонни уже приходилось поддерживать засыпающего на ходу Дова – у того при виде кровати, видно, разом выветрился из крови весь «Ред Булл». Я скинул покрывало.

– Во сколько вас будить? – спросил я.

– Ты идешь сегодня на вечеринку Прии? – ответил вопросом на вопрос Джонни.

Я кивнул.

– Тогда разбуди незадолго до этого.

Джонни осторожно снял свою шляпу, затем – шляпу с головы Дова.

Я пожелал им спокойной ночи, хотя только начиналось утро.

* * *

Я рассмотрел сапог со всех сторон. Взвесил его в руке. Поискал тайные послания на коже. Вытащил стельку посмотреть, нет ли чего под ней. Я вопрошал у сапога, что мне делать. Перебирал его шнурки. Похоже, Лили меня переиграла.

Если бы она ничего не оставила, я бы подумал: «Вау. Вот и все. Игра окончена». Но сапог был подсказкой, а если есть подсказка, то игра продолжается.

Я решил повторить пройденные шаги. Начал с «Мэйсис», подумав, что в послерождественское утро универмаг должен открываться рано. Я набрал номер магазина… и пятнадцать минут висел на трубке в ожидании ответа.

Наконец, мне ответил раздраженный женский голос:

– Универмаг «Мэйсис». Чем я могу вам помочь?

– Доброе утро, – поздоровался я. – Санта еще в магазине?

– Сэр, Рождество прошло.

– Я в курсе, но, может, вы подскажете, как мне отыскать Санту?

– Сэр, мне не до шуток.

– Вы не понимаете… Мне правда нужно поговорить с мужчиной, изображавшим четыре дня назад Санту.

– Сэр, я ценю ваше желание пообщаться с Сантой, но сегодня у нас самый занятой день в году и покупатели обрывают телефоны. Может, вы просто напишете Санте письмо? Подсказать адрес?

– Северный полюс? – догадался я.

– Именно. Хорошего вам дня, сэр.

И женщина повесила трубку.

«Стрэнд», конечно же, так рано не открывался. Пришлось ждать до половины десятого.

– Доброе утро, – поздоровался я в трубку. – Марк сегодня работает?

– Марк? – переспросил скучающий мужской голос.

– Да. Сидит за стойкой информации.

– У нас тут куча Марков. Поточнее можно?

– Темные волосы. Очки. Щетина. Весь в себе.

– Этого мало.

– Возможно, он пухлее остальных?

– О, кажется, я понял, о ком вы. Нет, сегодня он не работает. Сейчас проверю… Да, его смена завтра.

– Не подскажете его фамилию?

– Прощу прощения, но мы не раскрываем сталкерам личную информацию о сотрудниках. Если хотите, оставьте сообщение. Я передам его Марку завтра.

– Нет, спасибо.

– Так и думал.

И тут ничего. Но хотя бы узнал, что Марк будет в «Стрэнде» завтра.

Остался последний шаг. Я снова спустил двадцать пять баксов, чтобы потусить среди восковых знаменитостей, однако нужную мне смотрительницу не нашел – ее словно вместе со спасателями Малибу переместили в Кладовую Позабытых Статуй.

Вернувшись домой, я написал Лили:

«Боюсь, ты переиграла меня. Я не нашел послания. Мне некуда идти. Мне сложно дать ответ на незаданный вопрос. И сложно показать, что я пытался что-то сделать, когда ни в чем не преуспел».

Я остановился. Без записной книжки это не было похоже на разговор. Я словно говорил в пустоту.

Жаль, я не видел, как Лили танцует. Не полюбовался ею. Не узнал ее с другой стороны.

Я мог бы обшарить весь Манхэттен в ее поисках. Мог нарисоваться на пороге всех Лили Бруклина. Мог обыскать Статен-Айленд, прочесать Бронкс и осмотреть Королевский ботанический сад. Но мне казалось, что действовать таким образом не следует. Она не иголка. И Нью-Йорк не стог сена. Мы – люди, а люди всегда смогут друг друга найти.

Из маминой комнаты доносился храп Дова и бормотания Джонни. Я позвонил Бумеру, чтобы напомнить другу о вечеринке, а себе – кто на нее придет.

София. Странно, что она не сказала мне о своем приезде. А может, и не странно. У нас было потрясающе легкое расставание. Оно даже не ощущалось расставанием. Мы просто разделились, и все. София возвращалась в Испанию, и никто не ждал, что мы останемся парой. Мы испытывали друг к другу скорее симпатию, чем любовь. И нас уж точно не терзали шекспировские страсти. Я все еще питал к ней нежность – этакое приятное сочетание отстраненного восхищения, умиления, благодарности и ностальгии.

Я попытался морально подготовиться к неизбежному разговору. К легким эмоциональным качелям и простым улыбкам. Другими словами, к возвращению к прежним взаимоотношениям. Без химии и электрических разрядов от прикосновений. Кстати, прощальная вечеринка в честь ее отъезда тоже проходила у Прии. Только сейчас об этом вспомнил. И хотя мы с Софией уже договорились о том, что расстанемся, на вечеринке я вел себя как ее парень. Выслушав бок о бок с ней множество прощальных слов, я намного глубже ощутил наше расставание. И когда большинство ребят уже покинули вечеринку, меня переполняла невероятная нежность: к друзьям, к Софии, к проведенному вместе времени и к будущему с ней, к которому никогда не стремился.

– Ты выглядишь грустным, – сказала София. Мы оказались наедине в спальне Прии. На кровати осталось всего несколько курток гостей.

– А ты – уставшей. Уставшей от всех этих прощаний.

– Да, – согласилась она, кивнув.

София всегда отличалась немногословностью. Часто ограничивалась «да» или «нет», кивком или мотанием головой.

Если бы мы уже не расстались, я бы обнял ее. Если бы между нами не было все кончено, я бы поцеловал ее. Вместо этого я удивил нас обоих признанием:

– Я буду скучать по тебе.

Это было одно из тех редких мгновений, когда будущее ощущается гораздо острее настоящего. Я почти физически чувствовал отсутствие Софии, хотя она находилась в одной комнате со мной.

– Я тоже буду скучать по тебе, – ответила она. А затем выскользнула из этого мгновения, оставив «нас» за бортом своими следующими словами: – Я буду скучать по всем.

Мы никогда не лгали друг другу (во всяком случае, я такого не припомню). Но мы также никогда не открылись друг другу. Лишь перебрасывались очевидными фактами: «Я бы поел китайской еды»; «Мне пора домой, нужно доделать домашку»; «Мне очень понравился фильм»; «Моя семья возвращается в Испанию, так что нам придется расстаться».

Мы не обещали переписываться каждый день и не делали этого. Не клялись в верности друг другу, потому что нечему было хранить верность. Изредка я представлял себе Софию в стране, которую видел только на фотографиях в ее фотоальбомах. Изредка писал ей ради новостей, чтобы оставаться в ее жизни без всякой на то причины, лишь только из симпатии. Я рассказывал ей то, что она и так уже знала о наших общих приятелях, а она рассказывала мне то, что мне не очень-то и нужно было знать о своих испанских друзьях. Поначалу я спрашивал, когда она снова приедет в Америку. Возможно, она говорила, что приедет во время каникул, но я об этом забыл. Не потому, что между нами теперь лежал океан, и не потому, что нам всегда с ней что-то мешало. Лили, наверное, за пять дней узнала обо мне больше, чем София за четыре месяца отношений.

Возможно, проблема не в расстоянии, а в том, как ты его переносишь.

* * *

В полседьмого мы с Довом и Джонни приехали к Бумеру. Тот нарядился в костюм боксера.

– Отличный повод отметить День Подарков! – сообщил друг.

– Мы идем не на костюмированную вечеринку, Бумер, – заметил я. – И, кстати, без подарков.

– Иногда ты портишь все веселье, Дэш, – вздохнул он. – И что тогда остается? Скука. – Бумер ушел в свою комнату и вернулся с джинсами и футболкой в руках. Джинсы он натянул прямо поверх боксерских шорт.

По дороге наш доморощенный Рокки изображал боксерские движения, остервенело колошматя воздух кулаками, пока случайно не опрокинул магазинную тележку на везущую ее пожилую женщину. Мы с Довом и Джонни бросились поднимать и ту, и другую, а Бумер все причитал:

«Простите, простите! Я не рассчитал свои силы!»

К счастью, Прия жила неподалеку.

– Эй, а ты принес сапог? – спросил меня Дов, пока мы ждали, когда нам откроют дверь.

Я не принес сапог. Подумал, что если увижу неуклюже вышагивающую по улице девушку в одном сапоге, то смогу сложить два и два.

– Какой сапог? – удивился Бумер.

– Лилин, – объяснил Дов.

– Ты встречался с Лили! – заорал Бумер.

– Кто такая Лили? – поинтересовалась Прия. Мы не заметили ее появления.

– Девочка! – ответил Бумер.

– Ну, не совсем девочка, – поправил его я.

Прия выгнула бровь.

– Девочка, которая не совсем девочка?

– Травести, – ляпнул Дов.

– Лапушка Лили, – протянул Джонни. – Как затянет «Нелегко быть зеленой»[20], так меня сразу на слезу прошибает.

– И у Дэша ее сапог! – заявил Бумер.

– Привет, Дэш.

А вот и она. За спиной Прии. Почти незаметная в тусклом освещении коридора.

– Привет, София.

Теперь, когда не помешала бы бесконечная болтовня Бумера, он умолк. Все примолкли.

– Рад тебя видеть.

– Я тоже рада видеть тебя.

Между нашими фразами пролегла пропасть времени, проведенного в разлуке. Здесь, на крыльце, мы будто месяцы смотрели друг на друга. У Софии отросли волосы, слегка потемнела кожа. И в ней еще что-то изменилось, только я не мог сообразить, что именно. Наверное, взгляд. Когда мы были парой, она смотрела на меня по-другому.

– Входите, – пригласила Прия. – Часть народа уже собралась.

Странно. Мне хотелось, чтобы София задержалась, подождала меня, как в то время, когда мы встречались. Вместо этого она повела нас на вечеринку, и между нами шагали Прия, Бумер, Дов и Джонни.

Вечера у Прии лишь с натяжкой можно назвать вечеринками. Ее родители всегда присутствуют на празднествах дочери. И самый крепкий напиток тут – газировка.

– Я очень рада, что ты пришел, – сказала мне Прия. – И что ты не в Швеции. София бы расстроилась, не увидев тебя.

С чего бы Прие делиться со мной этим? У меня тут же возникло подозрение, что за ее словами кроется нечто более серьезное. «София бы расстроилась, не увидев тебя». Она хотела встретиться со мной? Так сильно, что расстроилась бы, если бы я не пришел? Не ради ли нашей встречи Прия затеяла эту вечеринку?

Нам с Софией предстояло сделать по направлению друг к другу не шаг, а прыжок – слишком мы отдалились. Однако взглянув на нее еще раз, я понял: это стоит того. Она смеялась над чем-то, что рассказывал ей Дов, но при этом смотрела на меня, словно вела безмолвный разговор со мной, а он ее отвлекал. София мотнула головой на стойку с напитками, и я подошел туда.

– Будешь фанту, фреску или диет-райт? – спросил я.

– Фанту.

– Фантастично, – отозвался я.

Я бросил в пластиковый стаканчик лед и налил газировки.

– Как поживаешь?

– Хорошо. Много дел. Сама знаешь.

– Не знаю. – София взяла протянутый ей стаканчик. – Расскажи мне. – В ее голосе слышался легкий вызов.

– Ладно. – Себе я налил фреску. – Я должен был поехать в Швецию, но в последнюю минуту поездка отменилась.

– Да, Прия говорила.

– В этой газировке прорва углекислого газа, – указал я на шипучий напиток. – Когда газы испарятся, от газировки останется вода. Вот ее и буду весь вечер пить.

Только я приложился к содовой, как София выдала:

– Прия также сказала мне, что ты изучаешь радости однополого секса.

Естественно, я подавился. А когда прокашлялся, спросил:

– Готов поспорить, про французский пианизм она умолчала? Нарочно.

– Ты изучаешь французские пенисы?

– Пианизм! Господи, они вас что, вообще ничему в Европе не учат?

Это была шутка, но прозвучала она не смешно. И, конечно же, София обиделась. Если американские девушки от обиды дуют губки, то европейские готовы вас убить. Во всяком случае, я делаю такой вывод, исходя из своего весьма ограниченного опыта.

Пришлось выкручиваться:

– Уверен, однополый секс прекрасен и радостен, но сам вряд ли найду его таковым, поэтому изучал его лишь как часть еще более интересной темы.

– Понятно, – лукаво посмотрела на меня София.

– Когда это ты научилась так лукаво смотреть? И интонации у тебя изменились. Все это очень привлекательно, но не похоже на ту Софию, которую я когда-то знал.

– Идем в спальню, – отозвалась она.

– Что?

София указала за мою спину, где за газировкой столпилось с десяток ребят.

– Мы тут мешаемся. И у меня есть для тебя подарок.

Путь до спальни оказался непрост. Каждые пару шагов кто-то останавливал Софию поздороваться, порасспрашивать об Испании, похвалить ее замечательную прическу. Я маячил рядом, как в старые добрые времена, будучи ее бойфрендом. И чувствуя ту же неловкость, как и тогда.

Спустя какое-то время София, видимо, поняла, что до спальни нам не добраться, но когда я направился за новой порцией фрески, потянула меня за собой в комнату Прии.

Дверь была закрыта, и за ней мы обнаружили целующихся Дова и Джонни.

– Парни! – воскликнул я.

Они поспешно застегнули куртки и напялили шляпы поверх ермолок.

– Извиняемся, – сказал Джонни.

– У нас просто не было возможности… – начал Дов.

– Вы весь день провели в кровати!

– Да, но мы были совершенно без сил, – сказал Дов.

– Выжаты как лимон, – эхом вторил Джонни.

– И…

– Это была кровать твоей мамы.

Они бочком вышли за дверь.

– В Испании с таким часто сталкиваешься? – спросил я Софию.

– Да. Только там это делают католики.

Она пошарила в сумке – видимо, своей, – и вытащила из нее книгу:

– Это тебе.

– Я тебе ничего не принес, – выпалил я. – Ну, то есть я не знал, что встречу тебя тут…

– Не волнуйся. Твое смущение дороже любого подарка.

Я потерял дар речи, совершенно обезоруженный ее словами.

София с улыбкой протянула мне книгу. На обложке бросались в глаза крупные буквы: «LORCA». Название такое – «LORCA»! Прям огроменными такими буквами! Я начал ее листать.

– Смотри-ка, это поэзия! Да еще и на непонятном мне языке!

– Я знаю тебя. Ты купишь словарь, чтобы я поверила, что ты ее прочитал.

– Туше! Так и сделаю.

– Эта книга много значит для меня. Автор – прекрасный поэт. Мне кажется, тебе он понравится.

– Придется тебе давать мне уроки испанского.

София рассмеялась.

– Как ты давал мне уроки английского?

– Почему это вызывает у тебя смех?

Она покачала головой.

– Ты мило учил меня. Мило и снисходительно.

– Снисходительно?

– Ты правда не знаешь, что такое «пицца-бублик»? – спародировала меня София – не очень похоже, но достаточно для того, чтобы я себя узнал. – Тебе нужно объяснять происхождение слова «происхождение»? Все тип-топ? Я имею в виду, «все в порядке»?

– Никогда такого не говорил. Ни слова.

– Может, такого и не говорил. Я просто привела пример.

– Ничего себе. Нужно было сказать мне об этом.

– Нужно. Но ты же знаешь, «сказать что-то» – это не про меня. И мне нравилось, что ты всегда мне все объяснял. Тогда казалось, мне многое нужно разъяснять.

– А теперь?

– А теперь – нет.

– Почему?

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

София вздохнула и села на постель.

– Я влюбилась. Но у нас ничего не вышло.

Я сел рядом с ней.

– Ты успела за три месяца и влюбиться, и расстаться?

– Успела, – кивнула она.

– Ты не писала…

– В имейлах? Нет. Он был против нашего с тобой общения, я уж не говорю о том, чтобы я говорила с тобой о нем.

– Он видел во мне угрозу?

София пожала плечами.

– Я сначала слишком хорошо тебя расписала. Чтобы заставить его поревновать. Поревновать-то заставила, а вот влюбиться в меня сильнее – нет.

– Ты поэтому не сказала мне о своем приезде?

Она покачала головой:

– Я сама только на прошлой неделе узнала о поездке в Нью-Йорк. Так горячо убеждала родителей, что безумно скучаю по этому городу, что они сдались и привезли меня сюда на каникулы.

– В действительности же ты хотела уехать подальше от него?

– Нет, я просто хотела повидаться со всеми вами. А ты как? Влюбился в кого-нибудь?

– Не уверен.

– А, значит, у тебя все-таки кто-то есть. Отсюда и радости однополого секса?

– Да. Но не в том плане, в каком ты себе это представляешь.

И я рассказал ей. О записной книжке. О Лили. Временами я говорил, глядя на нее. Временами – глядя в комнату, в пустоту, на свои руки. Тяжело, находясь в такой близости от Софии, признаваться в близости с Лили.

– Похоже, ты нашел ту девушку, которую искал, – отозвалась София, когда я замолчал.

– О чем ты?

– У большинства парней есть в голове образ девушки, которую они хотят. Которую, по их мнению, они полюбят всем сердцем. И каждую девушку они сравнивают с этим образом. Поэтому мне понятны твои чувства в отношении этой девушки с записной книжкой. Если ты не встретишь ее, то не будешь и сравнивать с картинкой. Она может стать тем самым образом в твоей голове.

– Судя по твоим словам, на самом деле я не хочу ее узнать.

– Конечно, хочешь. Но в то же время тебе хочется думать, будто ты уже ее знаешь. И что как только увидишь ее, сразу поймешь: это она. Как в сказке.

– Как в сказке?

– Думаешь, только девушки верят в сказки? – улыбнулась София. – Спроси себя: кто их писал? Уверяю, не только женщины. Это же великая мужская фантазия: понять, что она «та самая», всего лишь потанцевав с ней. Или услышав ее доносящийся из башни поющий голос, или взглянув на ее спящее лицо. И все, ты понимаешь: танцует, поет или спит она, девушка твоей мечты. Да, девушки мечтают о принцах, но парни ничуть не меньше мечтают о принцессах. И им не нужны долгие хождения вокруг да около. Они хотят все и сразу.

Она опустила ладонь на мою ногу и мягко сжала.

– Видишь ли, Дэш, я никогда не была для тебя «той самой» девушкой. А ты никогда не был для меня «тем самым» парнем. Думаю, мы оба это знали. Проблемы начинаются, когда мы пытаемся сделать друг из друга тех, о ком мечтаем. У меня так получилось с Карлосом, и сказки не вышло. Будь осторожен, потому что все мы не такие, какими нас хотят видеть. И чем меньше ты знаешь о других, тем легче их образ наложить на образ девушки или парня в своей голове.

– Ты говоришь о принятии желаемого за действительное, – заметил я.

– Да, – кивнула София. – Никогда не принимай желаемое за действительное.

Глава 10

Лили

26 декабря

– Ты наказана.

Дедуля уставился на меня со всей серьезностью. Я, не сдержавшись, прыснула.

Дедушки засыпают внуков подарками – деньгами, велосипедами и объятиями. Они не наказывают их! Все это знают.

Он неожиданно вернулся в Нью-Йорк, проехав сутки за рулем от самой Флориды! А добравшись до дома, сразу пошел проведать нас с братом. Лэнгстона он нашел сопящим в кровати под кучей одеял и сопливых салфеток, а своего Медвежонка Лили не нашел ни в семейной квартире, ни у себя наверху.

К счастью, я приехала домой около половины четвертого утра, спустя несколько минут после обнаружения моей пропажи. Дедуля, чуть не отхватив сердечный приступ, успел обшарить весь дом сверху донизу, но не успел навести всемирную панику обзвоном полицейских, родителей и бесчисленной родни.

Когда я впорхнула домой, учащенно дыша, взбудораженная и раскрасневшаяся после пережитого в клубе, первыми словами дедули были не: «Где ты была?» – их он оставил на потом, – а: «Почему ты в одном сапоге? Господи помилуй, это что, сапог моей сестры, оставшийся со школьных времен?»

Он говорил из кухни, лежа на животе – видимо, пытался отыскать меня под раковиной.

– Дедуля! – закричала я и бросилась осыпать его рождественскими поцелуями. Я была так рада его возвращению! Даже забыла о пожертвованном агенту сапоге и так и не возвращенной Буке записной книжке.

Дедушка не оценил мой душевный порыв. Он подставил мне для поцелуя щеку, потом заявил, что я наказана и буду теперь сидеть под замком. Когда я никак не отреагировала на это, дедуля нахмурился и требовательно вопросил:

– Где ты была? Сейчас четыре утра!

– Полчетвертого, – уточнила я. – Сейчас полчетвертого утра.

– У тебя крупные неприятности, юная леди, – отчеканил он.

Я хихикнула.

– Я серьезно! Надеюсь, у тебя достойные оправдания происходящему.

Ну… Я переписывалась с совершенно незнакомым парнем, делилась с ним своими сокровенными чувствами и мыслями и слепо бродила по тайным местам, куда он меня отправлял…

Нет, такое точно не пойдет.

И я впервые в жизни солгала дедушке:

– Подруга из моей футбольной команды устроила вечеринку в честь Хануки, где играла еврейская группа. Я пошла послушать выступление.

– Эта группа что, играет только по ночам? И с ее выступлений возвращаются в четыре утра?

– В полчетвертого, – снова поправила я дедулю. – Это религиозное. Нельзя было начинать выступление раньше полуночи.

– Понятно, – неверяще произнес дедушка. – А тебе, юная леди, разве можно выходить из дома так поздно?

Дважды произнесенное милое и ужасное «юная леди» должно было бы встревожить меня, но я еще не пришла в себя после ночных похождений.

– Уверена, что правило не покидать дом поздно вечером не распространяется на праздники, – ответила я. – Как и правила уличной парковки.

– Лэнгстон! – заорал дедушка. – Иди сюда!

Брат притащился в кухню несколько минут спустя, волоча за собой одеяло. Выглядел он так, словно только что вышел из комы.

– Дед! – удивленно прохрипел он. – Что ты тут делаешь?

Бьюсь об заклад, Лэнгстон возрадовался своей болезни, поскольку, не заболей он, Бенни бы спал сейчас в его комнате, а ночные компаньоны романтического толка еще не были одобрены авторитетными фигурами нашего дома. Нам с братом хорошенько бы влетело.

– Речь не обо мне, – отозвался дедушка. – Ты разрешал Лили пойти ночью послушать какую-то там группу?

Мы с братом обменялись понимающими взглядами: наши секреты и дальше должны оставаться секретами. Я с детства придумала для нас тайные знаки. Если я похлопала ресницами, значит, от брата требуется подтверждение моих слов.

– Да. – Лэнгстон покашлял. – Я заболел и не хотел, чтобы из-за меня Лили в праздник скучала. Группа выступала в особняке на Верхнем Вест-Сайде. Я вызвал Лили такси. Ей ничего не угрожало, дед.

Для больного брат соображал довольно быстро. Иногда я просто обожаю его.

Дедуля с подозрением оглядел нас обоих, размышляя, не угодил ли в паутину братско-сестринской лжи и всяческих «я-тя-прикрою-бро».

– Спать! – гаркнул он. – Оба. Утром с вами разберусь!

– Почему ты вернулся, деда? – спросила я.

– Не важно. Ложись.

После клезмерской ночи мне не спалось, поэтому я взяла молескин и начала писать:

«Прости, что не вернула тебе записную книжку. Такое простое задание, и я умудрилась его провалить. Зачем я пишу тебе сейчас, если не знаю, как передать послание? Есть что-то в тебе – и этой записной книжке, – что внушает мне веру.

Ты приходил сегодня в клуб? Сначала я решила, что ты – один из тех парней-агентов, но быстро поняла: это невозможно. Во-первых, ребята выглядели слишком веселыми. Нет, ты не думай, я не представляю тебя разнесчастным, но и не вижу тебя вечно улыбающимся. К тому же, мне кажется, я бы каким-то шестым чувством узнала тебя, стой ты рядом со мной. Во-вторых, хотя я пока не знаю твоей внешности (а когда пытаюсь нарисовать тебя в своем воображении, ты постоянно закрываешь от меня лицо нашей записной книжкой), у меня твердое ощущение, что у тебя с висков не свисают пейсы. Во всяком случае, так подсказывает мне интуиция. (Если же я ошибаюсь, то можно мне их иногда заплетать?)

Итак, вместо книжки я оставила тебе сапог. А точнее, оставила его двум незнакомцам.

Тебя я незнакомцем не считаю.

Теперь буду ходить в одном сапоге, чтобы тебе легче было найти меня, если ты отправишься на мои поиски.

Золушка – такая дурында. Потеряла хрустальную туфельку на балу, а потом сразу вернулась в дом мачехи. Ей нужно было везде ходить в одной туфельке, чтобы принцу было легче ее найти. А еще мне всегда хотелось, чтобы после того, как принц найдет Золушку и они подальше уедут в роскошной карете, она бы повернулась к нему и сказала: «Останови, пожалуйста, карету, я сойду. Теперь, когда я сбежала от страшных издевательств, которые терпела всю жизнь, мне хочется повидать мир. Пройтись с рюкзачком по Европе или Азии. А потом я вернусь к тебе, принц. Когда найду свой собственный путь. Спасибо, что нашел меня! Это супермило с твоей стороны. Туфельки можешь оставить себе. В них я только мозоли натру».

Я бы с удовольствием потанцевала с тобой. Если бы набралась храбрости пригласить тебя на танец».

Ни дождь, ни слякоть, ни серость послерождественского дня не могли удержать дедулю от встречи с его приятелями на чашечку кофе.

Я пошла с ним, чувствуя, что ему нужна моральная поддержка.

Во Флориде, где дедушка обычно проводит зимы, он и правда в Рождество сделал предложение Мэйбл. Я никогда не любила ее. Начиная с постоянных требований называть ее Глэммой и заканчивая длинным списком провинностей. Вот вам примеры: 1) Конфеты в вазочке ее гостиной всегда засохшие. 2) Она пытается накрасить меня помадой или румянами, хотя я не люблю макияж. 3) Она ужасно готовит. 4) Ее вегетарианская лазанья, которую она печет только потому, что я, зараза такая, не ем мяса, по вкусу напоминает клей с тертым кабачком. 5) Меня от нее тошнит. 6) Как и от ее лазаньи. 7) И от конфет в ее гостиной.

К моему потрясению, Мэйбл отвергла предложение дедушки! Я думала, это у меня отвратное рождественское утро, но рождественское утро дедули было куда как хуже. В ответ на предложение и протянутое кольцо Мэйбл заявила, что ей нравится холостяцкая жизнь и нравится проводить время с дедулей зимой, но на остальные времена года у нее другие приятели, так же как и у него другие приятельницы на незимние месяцы! Она посоветовала ему вернуть кольцо в магазин, забрать деньги за него и устроить им обоим шикарный отдых.

Дедушка вообразить себе не мог ее отказа. И вместо того чтобы поразмышлять над логикой ее ответа, он с разбитым сердцем развернулся и сразу уехал в Нью-Йорк! А по возвращении домой обнаружил, что его милый Медвежонок Лили тусит где-то в городе. Всего за какие-то сутки весь его мир перевернулся вверх тормашками.

По мне, так ничего страшного не произошло.

Однако дедушка выглядел очень подавленным, и я решила поддержать его днем на встрече с приятелями – бывшими бизнесменами нашего района, регулярно собиравшимися своим дружным кружком с самого детства мамы, – где они все выскажут свои веские мнения по поводу рождественского злоключения деда. Так как имена его приятелей ужасно заковыристые и многосложные, мы с братом дали им прозвища по названиям их бизнес-проектов.

Обсуждение Мэйбл за круглым столом проходило в следующем ключе.

– Дай ей время, Артур, – сказал мистер Канноли[21]. – Она одумается.

– Ты мужчина хоть куда, Артур, – заметил мистер Пельмень. – Эта леди не стоит тебя! Найдешь себе кого получше.

– Разве женщина, отвергающая предложение руки и сердца в день, священный для таких, как ты, достойна твоего сердца, Артур? – спросил мистер Борщ. – Я так не думаю.

– Я найду тебе другую даму, мой друг! – воскликнул мистер Карри.

– У него в Нью-Йорке полно других дам, – напомнила я им. – Он просто… – меня убивало то, что я собиралась сказать: —… хочет заполучить именно Мэйбл.

Удивительно, как я не подавилась своим лили-чино (взбитыми сливками с шоколадной крошкой, приготовленным мне зятем мистера Канноли, который теперь заведует кондитерской мистера Канноли). Лицо дедушки – всегда жизнерадостное и веселое – было печальным и удрученным. Это невыносимо.

– А она! – указал дед на меня своим приятелям. – Знаете, что она вытворила? Гуляла вчера на вечеринке! Ночью! Как будто мало мне было ужасного Рождества, так еще и дома чуть удар не хватил! Возвращаюсь я домой и не нахожу Лили. А она как ни в чем ни бывало заявляется минут через десять после меня. В четыре утра!

– В полчетвертого, – уточнила я. Снова.

– На вечеринке были парни? – спросил мистер Пельмень.

– Разве можно так поздно отпускать это дитя из дома, Артур? – сказал мистер Борщ. – Да еще и туда, где могут быть парни.

– Я убью любого, кто… – начал мистер Канноли.

– Такая милая юная леди, – повернулся ко мне мистер Карри, – никогда бы не…

– Мне пора выгуливать собак! – не выдержала я. Если задержусь тут хоть на минуту, эти мужчины в летах в своем Кофейном Доме Горестей сговорятся запереть меня в комнате, подальше от ребят, лет так до тридцати.

Я оставила джентльменов с их брюзжанием, чтобы поиграть со своими четвероногими клиентами.

* * *

В парк я взяла с собой двух своих любимых собак – Дружка и Лолу: огромного шоколадного лабрадора и маленькую помесь мопса с чихуахуа. У них настоящая любовь. Это видно по тому, как яро они обнюхивают друг другу зады.

Я позвонила по мобильному дедушке.

– Тебе нужно учиться идти на компромиссы, – сказала я.

– Прощу прощения?

– Дружок раньше ненавидел Лолу, потому что она маленькая, хорошенькая и забирает все внимание на себя. Потом он научился играть с ней, чтобы внимание перепадало и ему. Он пошел на компромисс. Мэйбл отказала тебе, но это не значит, что с ней нужно полностью рвать! Найди компромисс.

– Полагаешь, я должен следовать любовным советам шестнадцатилетней девчонки? – спросил дедуля.

Согласна, самонадеянно лезть к нему с такими советами.

– Да. – Я нажала отбой, прежде чем он укажет на мою абсолютную некомпетентность в этом вопросе.

Нужно прекращать быть милашкой Лили и научиться проявлять жесткую хватку торговца.

Хоть иногда.

Если папа примет предложение работы и в следующем сентябре меня силком потащат на Фиджи, то я потребую щенка. С легким сердцем надавлю на чувство вины родителей ради своего звериного королевства.

Лола гонялась за Дружком по парку, а я присела на скамейку. На соседней скамейке сидел подросток в берете, надетом задом наперед. Он щурился, приглядываясь ко мне.

– Лили?

Я тоже присмотрелась к нему.

– Эдгар Тибо! – прорычала я.

Он пересел на мою скамейку.

Этот пацан имел наглость не только узнать меня, но и подсесть ко мне. И это после кромешного ада, в который он превратил мои годы в начальной школе.

Мало того.

Как он посмел за прошедшие годы так вымахать? И стать таким… привлекательным?

– Сначала я сомневался, что это ты. Но тут заметил странный сапог на одной ноге и кроссовку на другой. И еще вспомнил эту красную шапку с помпонами. Тогда я понял: это можешь быть только ты. Как дела?

Он хочет знать, как мои дела? Вот так просто? Словно не разрушал мою жизнь и не убивал мою мышку?

Его (темно-зеленые и довольно красивые) глаза были слегка затуманены, словно он недавно раскурил трубку мира.

– Я – капитан школьной команды, – объявила я.

Не умею говорить с парнями. Особенно когда оказываюсь с ними лицом к лицу, наедине. Наверное, поэтому и впала в зависимость от записной книжки, которая помогает творчески выразиться моей потенциально романтичной натуре.

У Эдгара мой идиотский ответ вызвал смех. Но не обидный. А вроде как одобрительный.

– Не удивлен. Ты все та же Лили. Ничуть не изменилась. И как в началке носишь очки в черной оправе.

– Слышала, тебя выгнали из школы за какой-то тайный сговор.

– Всего лишь на время отстранили от занятий. Можно сказать, устроили мне внеплановые каникулы. А ты, я смотрю, следишь за мной? – Он наклонился и прошептал мне на ухо: – Тебе говорили, что ты стала хорошенькой? Хоть и осталась чудачкой.

Это комплимент или оскорбление? Я не знала, как на это реагировать. Но знала, что от его дыхания по коже бегут приятные мурашки.

– Что ты тут делаешь? – спросила я. Необходимо было отвлечься от грязных мыслишек, рисующих мне Эдгара Тибо… без рубашки. Щеки обожгло тепло – я покраснела. Однако невозмутимо продолжила: – Ты никуда не уезжал на Рождество?

– Родители поехали кататься на лыжах в Колорадо без меня. Я их довел.

– Оу. Мне жаль.

– Да нет, я спецом их достал. Неделя без их буржуазного лицемерия все равно что неделя в раю.

Он вообще говорил? Я ничего не слышала, не в силах оторвать глаз от его лица. Как можно стать таким красивым всего за несколько лет?

– Мне кажется, на тебе девчачий берет, – заметила я.

– Правда? Круто. – Эдгар довольно склонил голову набок. – Обожаю девчонок. И их головные уборы. – Он потянулся к моей шапке: – Можно?

Похоже, за эти годы он эволюционировал, раз ему хватило приличия спросить, можно ли взять мою шапку. Тот Эдгар, которого я помню со школьных дней, просто сорвал бы ее с моей головы и швырнул поиграть собакам.

Я наклонила голову, чтобы ему было удобней. Эдгар надел на меня свой берет, а мою шапку нахлобучил на свою голову.

Его берет был очень теплым и… запретным. Приятное чувство.

– Хочешь пойти со мной сегодня на вечеринку? – спросил Эдгар.

– Меня дедушка не пустит.

– Ну так идешь?

Конечно!

Очевидно же, что Лили давно уже пора пуститься в любовные приключения, чтобы в будущем иметь полное право давать любовные советы.

Может, я и пришла в парк с мыслями о Буке, но сейчас передо мной сидел настоящий, живой Эдгар Тибо.

Торговец с жесткой хваткой знает, когда нужно идти на компромисс.

Вот вам пример.

Да, я потребую от родителей щенка, если меня силком потащат на Фиджи.

Но соглашусь и на кролика.

Глава 11

Дэш

27 декабря

И вот я снова в «Стрэнде».

Вчера мы недолго пробыли у Прии: вечеринки у нее всегда заканчиваются до «часа Золушки», и вчерашний день – не исключение. Большую часть вечера я провел с Софией, но стоило нам покинуть спальню и начать разговаривать с остальными, как мы перестали обращаться напрямую друг к другу. Джонни с Дэвом отчалили к своему другу Мэттью на поэтический слэм, а Тибо так на вечеринку и не пришел. Я бы, может, задержался, чтобы снова остаться наедине с Софией, но Бумер обпился газировкой и грозил пробить головой потолок. Так как София собиралась пробыть в Нью-Йорке до Нового года, я предложил ей встретиться снова, и она ответила: «Да, это было бы неплохо». На этом мы и расстались.

В одиннадцать утра я уже был в книжном и изо всех сил сопротивлялся непреодолимому зову стеллажей, чтобы найти и, если потребуется, допросить Марка. Расхаживал я по магазину с женским сапогом под мышкой, словно участник траурной процессии, несущий пожитки растаявшей Злой Ведьмы Зелины.

За информационной стойкой сидел светловолосый и тощий парень в очках и твидовом костюме. Другими словами, не тот, кого я ищу.

– Привет, – поздоровался я. – Марк здесь?

Парень мазнул по мне взглядом, еле оторвав его от лежавшего на коленях романа Жозе Сарамаго.

– О, так это ты – сталкер?

– Мне нужно задать ему всего один вопрос. Вряд ли это делает меня сталкером.

Теперь парень обратил на меня все свое внимание.

– Это зависит от вопроса. Уверен, у сталкеров тоже есть вопросы.

– Да, – согласился я, – но они в основном крутятся вокруг одного: «Почему ты меня не любишь?» и «Почему мне нельзя умереть подле тебя?» У меня вопрос другого рода: «Что ты можешь рассказать мне об этом сапоге?»

– С этим я, наверное, не смогу тебе помочь.

– Это информационная стойка. Разве в твои обязанности не входит давать информацию?

– Ладно, – вздохнул парень. – Он расставляет книги на полках. А теперь дай мне дочитать главу.

Я скупо поблагодарил его.

«Стрэнд» гордо величает себя домом книг в восемнадцать миль. Понятия не имею, как они это сосчитали. Восемнадцать миль выйдет, если поставить все полки друг на дружку? Или уложить их рядком, проложив ими своеобразный мост между Манхэттеном и, скажем, Шорт Хилсом в Нью-Джерси? Это полки с книгами протянутся на восемнадцать миль? Никому не известно.

Вне зависимости от непонятных измерений один факт неоспорим: в «Стрэнде» полным-полно проходов. Из-за чего мне пришлось заныривать и выныривать из десятков пятачков и петлять по узким местам, огибая недовольных и ворчливых посетителей, лестницы и хаотично построенные книжные пирамиды. Марка я нашел в отделе военной истории. Он сутулился, держа в руках внушительный том иллюстрированной истории Гражданской войны, но в остальном ни видом, ни поведением не отличался от того парня, которого я уже встречал.

– Марк! – радостно возопил я, словно мы с ним члены одного обеденного клуба и тут вдруг встретились в борделе.

Он бросил на меня взгляд и отвернулся к полке.

– Весело провел праздник? – продолжал я. – Сделал Рождество голубым?[22]

Марк угрожающе взмахнул книгой Уинстона Черчилля. С обложки на меня бесстрастно уставился щекастый премьер-министр, будто ставший судьей нашего с Марком внезапного состязания.

– Что тебе надо? – спросил Марк. – Я тебе ничего не скажу.

Я вытащил из-под руки сапог и поставил его на лицо Черчилля.

– Скажи мне, чей этот сапог.

Он (Марк, а не Черчилль) сильно удивился появлению обувки. В его глазах промелькнуло узнавание, но он попытался это скрыть. Марк точно знал хозяйку сапога, однако признаваться в этом не собирался. Упрямец из тех, какими бывают только по-настоящему несчастные люди.

– С чего это я должен тебе что-то рассказывать? – раздраженно спросил он.

– Если скажешь, я оставлю тебя в покое. А если не скажешь, схвачу любовный роман литературного раба Джеймса Паттерсона и буду читать тебе его вслух. Что предпочтешь: «Три месяца нежности Дафны с Гарольдом» или «Дом вечной любви Джона»? Гарантирую, твоя психика не выдержит даже одной главы. А главы там очень, очень короткие.

За упрямством Марка проглянул страх.

– Ты – зло, – буркнул он. – Знаешь об этом?

Я кивнул, хотя слово «зло» обычно приберегал для виновных в геноциде.

– Если я дам тебе ответ, ты перестанешь звонить и приходить сюда? Даже если тебе не понравится услышанное?

Мне уже не понравилось услышанное, но я не дал прорваться своему раздражению и бесстрастно отозвался:

– Я как приходил в «Стрэнд», так и дальше буду приходить. Но я перестану звонить сюда и обещаю обходить информационную стойку стороной, если увижу за ней тебя. Если же ты будешь работать на кассе, будь спокоен, к твоей кассе я не приближусь. Тебя это устроит?

– Огрызаться совершенно ни к чему.

– А похоже на то, что я огрызаюсь? Если хочешь преуспеть на книжном поприще, советую научиться отличать огрызания от метких острот. Это разные вещи.

Я вытащил ручку и протянул ему руку:

– Пиши адрес, и на этом мы разойдемся.

Марк взял ручку и, нарочно надавливая на стержень, записал адрес на внутренней стороне моей руки.

– Спасибо, сэр. – Я подхватил сапог. – Как-нибудь замолвлю за тебя словечко мистеру Стрэнду!

Когда я шел по проходу назад, мимо моей головы просвистел трактат об американских военно-морских злоключениях. Я оставил книгу на полу – пусть ее поднимает тот, кто пулялся.

Признаюсь честно, мне хотелось вымыть руку. Не из-за почерка Марка, писавшего, как курица лапой. Такие каракули больше подошли бы приговоренным к казни преступникам, нежели книжным клеркам. Нет… не из-за почерка, который хотелось стереть, а из-за информации, содержавшейся в этой писанине. Поскольку в ней заключался ключ ко встрече с Лили, а я не был уверен, хочу ли вставить его в замок.

Меня тревожили слова Софии: действительно ли Лили – образ в моей голове? И если да, то не разочарует ли меня реальность?

«Нет, – уверял я себя. – Послания в записной книжке оставляла не выдуманная мной девушка. Нужно верить её словам. Они говорят сами за себя».

* * *

Я позвонил в дверь. Тембр разнесшегося по особняку звонка был таким, что показалось: сейчас на порог ступит дворецкий. С минуту царила тишина. Я переложил сапог из руки в руку, раздумывая, позвонить ли еще раз.

Обычно я не столь спокоен, но сейчас вежливость одерживала редкую победу над целесообразностью. И наконец я был вознагражден донесшимся из-за двери шарканьем и звяканьем замков и запоров.

Дверь открыл не дворецкий и не служанка. Дверь открыла смотрительница из музея мадам Тюссо.

– Я вас знаю! – вырвалось у меня.

Пожилая женщина пристально меня оглядела.

– А я знаю этот сапог, – отозвалась она.

– За тем и пришел!

Понятия не имею, помнила меня эта женщина или нет, но она распахнула дверь пошире и пригласила меня внутрь.

Я почти ожидал увидеть на пороге восковую фигуру Джеки Чана. (Другими словами, я ожидал, что она берет часть работы на дом.) Однако вместо этого я словно шагнул в дюжину разных десятилетий одновременно: прихожая полнилась антикварными вещами, и ни одна из них не была сделана после 1940 года. Возле двери стояла подставка, заполненная зонтами – их было не меньше дюжины, и каждый с деревянной изогнутой ручкой.

Женщина поймала мой потрясенный взгляд.

– Никогда раньше не видел подставку для зонтов? – надменно спросила она.

– Да нет, просто пытался представить ситуацию, в которой одному человеку потребуется сразу двенадцать зонтов. По-моему, даже неприлично иметь столько зонтов, когда у кучи людей нет ни одного.

Смотрительница музея кивнула, затем спросила:

– Как вас зовут, молодой человек?

– Дэш.

– Дэш?

– Сокращенно от Дэшил, – пояснил я.

– Понятно, – безразлично отозвалась она.

Я прошел за ней в гостиную, которую иначе как комнатой отдыха не назвать. Шторы были настолько плотными, а мебель настолько древней, что мне так и чудились борющиеся в углу на пальцах Шерлок Холмс с Джейн Остен. Тут не было особенно пыльно или накурено, но на дереве остался след от карточных каталогов, а на тканях – следы вина. Пахло старыми денежными купюрами. По углам и у камина стояли скульптуры высотой по колено, с переполненных полок смотрели вниз книги – точно старые профессора, слишком уставшие, чтобы говорить друг с другом.

Я почувствовал себя почти как дома.

Женщина сделала приглашающий жест, и я опустился на канапе.

– Лили дома? – спросил я.

Она села напротив меня и рассмеялась.

– А откуда тебе знать, что я – не Лили?

– Мои друзья видели Лили и, хочется думать, не скрыли бы от меня ее возраст, будь ей восемьдесят.

– Восемьдесят?! – в притворном ужасе воскликнула женщина. – К твоему сведению, мне ровно сорок три и ни годом больше.

– Со всем моим уважением, – отозвался я, – если вам сорок три, то тогда я еще эмбрион.

Она откинулась на спинку кресла и оценивающе уставилась на меня, словно обдумывая покупку. Ее волосы были туго стянуты на затылке, и под ее цепким взглядом я тоже чувствовал себя скованным.

– Серьезно, где Лили?

– Я должна разгадать твои намерения, чтобы понять, позволять ли тебе вести шуры-муры с моей внучкой.

– Уверяю вас, у меня нет на уме никаких ваших «шур» и «мур». Я просто хочу встретиться с ней. Лично. Понимаете, мы…

Женщина подняла руку, прерывая меня:

– Я знаю о вашем эпистолярном флирте, который целомудрен и прекрасен… пока он целомудрен и прекрасен. Я задам тебе несколько вопросов, но прежде спрошу: хочешь чаю?

– Зависит от того, какой у вас чай.

– Да ты сама скромность! Как насчет «Эрл Грей»?

Я покачал головой:

– На вкус как опилки.

– «Леди Грей»?

– Не пью напитки, названные в честь обезглавленных королевских особ. Это как-то… безвкусно.

– Ромашковый чай?

– Все равно что чай из крылатых насекомых.

– Зеленый?

– Вы шутите?

– Ни в коем случае, – серьезно кивнула женщина.

– Вы видели, как корова жует траву? Жует, и жует, и жует. Так вот, пить зеленый чай все равно что целоваться с коровой, которая сжевала тонну травы.

– Мятный чай выпьешь?

– Если только насильно.

– «Английский завтрак»?

Я хлопнул в ладони:

– Вот это уже другой разговор!

Женщина не сдвинулась с места.

– Боюсь, он закончился, – заявила она.

– Бывает, – отозвался я. – Вам сапог вернуть?

Я протянул ей сапог, она взяла его и тут же отдала обратно.

– Эти сапоги я носила, будучи мажореткой.

– Вы были в армии?

– В армии поддержки, Дэш. Поддержки.

Позади нее на книжной полке стояли урны. Интересно, декоративные или с прахом родственников?

– Что вы хотите узнать обо мне? – спросил я. – Ну, для того чтобы рассказать мне о Лили.

– Дай подумать. – Женщина сцепила пальцы под подбородком. – Ты писаешься во сне?

– Что?..

– В постель во сне писаешь?

Она пытается смутить меня? Не выйдет.

– Нет, мэм. Моя постель всегда сухая.

– Ни капли прям? Время от времени?

– Что-то я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему делу.

– Я вывожу тебя на честность. Какой журнал ты читал последним?

– «Вог». И раз уж вы требуете полной откровенности, то это мамин журнал, и читал я его, потому что надолго застрял в туалете по нужде. По большой нужде, если вы меня понимаете.

– Какое прилагательное тебе по душе?

Легкий вопрос.

– Должен признаться, что питаю слабость к слову «причудливый».

– Представь, что у меня есть миллион долларов и я предлагаю его тебе с одним условием: если ты его примешь, в Китае какой-нибудь велосипедист свалится с велосипеда и умрет. Возьмешь деньги?

– Почему именно в Китае? Конечно, я не возьму эти деньги.

Женщина кивнула.

– Как думаешь, Авраам Линкольн был гомосексуален?

– Я знаю лишь одно – ко мне он не приставал.

– Ты бываешь в музеях?

– Папа римский бывает в церквях?

– Какие ассоциации у тебя вызывает цветок, нарисованный Джорджией О'Кифф?

– Очевидно, вы пытаетесь заставить меня сказать слово «вагина»? Ну вот. Я произнес его. Вагина.

– Что ты всегда делаешь, выходя из автобуса?

– Благодарю водителя.

– Хорошо. А теперь расскажи мне о своих намерениях в отношении Лили.

Последовала пауза. Очень долгая пауза. Поскольку, откровенно говоря, до этого я вообще не думал о своих намерениях. Пришлось поразмыслить.

– Ну, я точно пришел не для того, чтобы потащить ее на какую-нибудь вечеринку или обжиматься с ней по углам, если вы намекаете на это. Про шуры-муры мы уже прояснили. Сейчас у нас с Лили целомудренные отношения, у которых есть шанс перерасти в пылкую страсть. Все зависит от нашей первой личной встречи. Человек, которому я доверяю, посоветовал мне не рисовать образ Лили в своей голове, поскольку я могу ошибаться. И я собираюсь последовать этому совету. Скажу честно, для меня все это – неизведанная территория. Terra enigma. И нас с Лили может ждать как будущее, так и тупик. Если вы с ней сделаны из одного теста, то, скорее всего, мы поладим. Мне так кажется.

– Из какого она теста, еще не ясно, – ответила женщина. – Но для меня она – чудо. Чудеса, они…

– Дивные? – предложил я.

– Светлые. Сияющие надеждами.

Я вздохнул.

– Что такое?

– Я страшно дотошный, – признался я. – И замысловатый. Дивность и замысловатость не очень сочетаются.

– Хочешь знать, почему я никогда не была замужем?

– Этот вопрос волнует меня меньше всего.

Женщина посмотрела мне в глаза.

– Послушай меня: я никогда не была замужем, потому что мне слишком быстро становится скучно. Это ужасная, пагубная черта. Намного лучше тем, кого легко всем заинтересовать.

– Понятно, – сказал я, хотя ничего не понял. Ни тогда. Ни сейчас.

Я оглядел комнату. Из всех мест, где я побывал, оно было самым подходящим для красной записной книжки.

– Дэш, – произнесла женщина. Она словно протянула мне мое имя в руке, как до этого я ей – сапог.

– Да?

– Да? – эхом повторила она.

– Думаете, мне пора?

Женщина поднялась и сказала:

– Я только сделаю один звонок.

Глава 12

Лили

26 декабря

– Ты все еще убиваешь мышек? – спросила я Эдгара Тибо.

Мы стояли возле дома его одноклассницы, устроившей сегодня вечеринку, глядя на эту самую вечеринку с улицы через окна гостиной. Все было довольно прилично. Никакого шума, который обычно устраивают подростки и который слышит вся улица. По гостиной расхаживали двое взрослых – видимо, родителей, – предлагая на серебристых подносах соки и газировку. Наверное, это объясняло распахнутые в гостиной шторы и отсутствие шума.

– Не вечеринка, а черте что, – проворчал Эдгар. – Пойдем в другое место?

– Ты не ответил на мой вопрос. Эдгар Тибо, ты все еще убиваешь мышек?

Если он сейчас как-нибудь сострит, то установившееся между нами перемирие закончится так же быстро, как началось.

– Лили, – со всей серьезностью произнес Эдгар, взяв мою руку в свою. От его прикосновения моя ладонь мгновенно покрылась потом и задрожала. – Мне очень жаль твою мышку. Правда. Я бы никогда намеренно не причинил вреда разумному существу. – Он коснулся легким поцелуем каждого пальчика.

Вообще-то я знала, что из первоклассника, убивающего мышек, Эдгар Тибо вырос до четвероклассника, поджаривающего лучами солнца через лупу червяков и других насекомых.

Возможно, приятели дедушки были правы, талдыча мне о том, что парням нельзя доверять. Их намерения не так уж чисты.

Наверное, таков грандиозный план Матери Природы: сделать парней настолько неотразимыми, дерзкими и бесстыжими, что чистота их намерений уже не имеет значения.

– И куда же мы пойдем? – спросила я Эдгара. – Мне нужно вернуться домой к девяти, не хочу пугать дедушку.

Я обманула дедулю. Уже второй раз. Сказала, что нашей футбольной команде устроили тренировку, поскольку она раз за разом проигрывает. Дедушка купился на это только потому, что все еще не может отойти от отказа Мэйбл.

– Дедуска не лазлешает маленькой Лили гулять допозна? – детским голоском, коверкая слова, спросил Эдгар.

– Издеваешься?

– Нет, – посерьезнел он. – Я уважаю тебя и правила твоего дома, Лили. И приношу извинения за свое бесцеремонное сюсюканье. Если тебе нужно вернуться домой к девяти, значит, у нас есть лишь один вариант – сходить в кино. Видела «Бабулю сбил олень Санты»?

– Нет.

Похоже, я навострилась лгать.

* * *

«Я пытаюсь открыться опасности».

Стала писать я Буке, запершись в туалете. Туалет в кинотеатре был немного чище клубного, а вечерний сеанс знаменовался отсутствием карапузов. Но опять же, стоило вокруг меня забурлить жизни и действиям, как мне захотелось одного: поделиться мыслями с записной книжкой.

«Полагаю, опасность проявляется в разных формах. Для одних она – прыжок с моста или подъем на высоченные горы. Для других – грязная интрижка на стороне или послание на три веселые буквы противного водителя, не желающего останавливать автобус для шумных подростков. Опасным может быть шулерство в карты или поедание арахиса, когда ты аллергик.

Для меня опасность заключается в побеге из-под защитного колпака семьи и самостоятельном выходе в мир, ведь я не знаю, что – или кто – ждет меня там. Мне жаль, что тебя нет сейчас со мной. А ты опасен? Вряд ли. Я боюсь, что ты лишь плод моего воображения.

Пора мне познать жизнь вне этой записной книжки».

Когда я вернулась на свое место в зале, Эдгар Тибо хохотал над толстой бабулькой на экране. Не в силах смотреть наиглупейший фильм, я уставилась на бицепсы Эдгара. Руки у него были красивыми: не перекачанные, но и не слишком худые. Самое то. Они меня гипнотизировали.

Ладонь этой руки оказалась весьма шаловливой. Пока Эдгар не отрывал взгляда от экрана и гоготал над тем, как олень сбивает рогами бабулю, его ладонь жила своей жизнью и спокойно легла на мое бедро.

Удивительно наглый маневр! (Я об олене и Эдгаре). Что он себе позволяет? Да, я жаждала опасности, но мы еще даже не целовались. (Тут я только об Эдгаре, а не олене. Я, конечно, люблю животных, но не настолько же.)

Я всю жизнь ждала первого поцелуя. И не позволю испортить его наглым распусканием рук.

– Ав! – гавкнула я на Эдгара, выписывавшего ладонью круги по вышитому на моей юбке пуделю. После чего вернула его руку на подлокотник и продолжила любоваться бицепсом.

* * *

В такси, по дороге домой, я позволила Эдгару расстегнуть и снять с меня кофту. Юбку стянула сама. Под кофтой и юбкой у меня были шорты и футболка, на случай если дедушка будет ждать дома моего возвращения. Я достала из сумочки бутылку воды и намочила лицо и волосы, чтобы выглядеть вспотевшей.

Когда такси остановилось у моего дома, счетчик показывал шесть с половиной долларов и время: без пяти девять.

Эдгар наклонился ко мне. Было ясно, что дальше произойдет.

Я никогда не тешила себя иллюзией, что мой первый поцелуй приведет к «жили долго и счастливо». Не верю во всю эту романтическую чушь про принцев на белом коне. Но я уж точно не желала, чтобы мой первый поцелуй случился на заднем сиденье пованивающего такси.

– У тебя есть деньги заплатить свою часть? – прошептал Эдгар мне на ухо. – Я сейчас на мели, мне не хватит денег оплатить дорогу до дома. – Его палец скользнул по моей щеке.

Я отпихнула его, хотя жаждала прикосновений. Но, боже мой, не в такси!

Отдав Эдгару пять долларов, я молча послала вслед миллион проклятий.

– В следующий раз я все оплачу, – прошептал он, почти касаясь моих губ своими.

Я отвернулась, и его губы скользнули по щеке.

– Будешь строить из себя недотрогу, Лили?

Его бицепс снова гипнотизировал меня, и я с трудом отвела от него взгляд.

– Ты убил мою мышку, – напомнила я.

– Я люблю охоту, Лили.

– Хорошо.

Я вышла из такси и захлопнула дверцу.

– Так же, как и олень из фильма! – крикнул Эдгар из окна отъезжавшей машины.

27 декабря

«Где ты?»

Похоже, мне теперь суждено общаться с Букой посредством записной книжки в туалетах. На этот раз я закрылась в уборной ирландского паба на Восточной одиннадцатой улице Алфабет-сити[23]. Этот паб был из тех, в которых днем отдыхают семьями, а вечером рекой льется спиртное. Сейчас день, так что дедушка может расслабиться.

Я не хотела снова обманывать его, поэтому сказала правду: что встречаюсь со своей группой распевателей гимнов, для воссоединения. Мы собирались петь «С днем рождения» нашей злюке Эрин, вегетарианке и панк-феминистке, у которой день рождения двадцать седьмого декабря.

Однако я умолчала о том, что договорилась там же встретиться с Эдгаром Тибо. Дедуля не спрашивал, будет ли Эдгар на празднике, поэтому врать не пришлось.

Поскольку Эрин стукнуло двадцать один – легальный возраст для выпивки, – моя группа вместо традиционных гимнов распевала застольные песни. К моему приходу они уже порядком поднабрались пива и пели «Ирландскую застольную песню» группы «Бак-О-Найн». Эдгара еще не было, ребята затянули пошлятину, и я ускользнула в туалет. Там открыла свою любимую записную книжку и вывела в ней первые слова.

Но о чем писать дальше?

Я снова надела на одну ногу сапог, на другую – кроссовку. Вдруг Бука будет меня искать? Однако если я собираюсь очертя голову броситься в омут, то, наверное, должна признать, что, позабыв вернуть молескин, порвала с Букой. И в качестве утешительного приза должна принять ту опасность, которую сулит мне общение с Эдгаром Тибо.

Зазвонил мобильный, на экране появилось фото Дома Щелкунчика на Дайкер-Хайтс в ореоле сверкающих рождественских огней.

– С прошедшим Рождеством, дядя Кармин, – ответила я на звонок и осознала, что, взяв у него в Рождество молескин, ни слова не спросила о Буке. – Ты видел парня, принесшего вам домой записную книжку?

– Возможно, Медвежонок Лили. Но я тебе звоню по другому поводу. Слышал, твой дедушка вернулся из Флориды и там все прошло не очень гладко. Это правда?

– Правда. А тот парень…

– Я ничего не знаю о нем, милая. Но он выкинул забавную штуку. Помнишь пятнадцатифутового красного солдата-пса, которого мы ставим во дворе?

– Лейтенанта Клиффорда? Конечно!

– Так вот, твой таинственный приятель оставил рядом не только записную книжку, но и кое-что еще. Самую страшенную куклу, какую я только видел.

Не мог же Бука?.. Неужели…

– Эта кукла похожа на раннего битла в прикиде для Маппет-шоу?

– В очень плохом прикиде.

Наш разговор перебил еще один звонок. На этот раз на дисплее появилась моя любимая фотография миссис Бэзил, на которой она сидит в своей замечательной домашней библиотеке, скрестив ноги и попивая чай. Что могло понадобиться от меня бабушке Иде? Наверное, тоже хочет поболтать о дедушке, когда меня заботят вещи поважнее: я только что узнала, что кукольный Бука, которого я любовно, своими руками, сделала для настоящего Буки, был беспечно брошен!

Я не ответила на звонок миссис Бэзил и сказала дяде Кармину:

– Да, насчет дедушки. Он подавлен. Пожалуйста, навести его и скажи, чтобы он перестал постоянно спрашивать, куда я иду. И, пожалуйста, когда в следующий раз окажешься в городе, верни мне прекрасную куклу.

– «I love you, yeah yeah yeah», – пропел дядя Кармин строчку из песни «Битлз» «She loves you», изменив местоимение.

– Я очень занята, – ответила я ему.

– «She’s got a ticket to ride», – переключился дядя Кармин на другую песню битлов, – «But she don’t care!»

– Позвони дедушке. Он обрадуется. Чмоки. Пока. – И, не удержавшись, пропела: – «Good day, sunshine».

– «I feel good in a special way», – отозвался дядя Кармин.

На этом мы и расстались. Миссис Бэзил оставила мне голосовое сообщение, но мне не хотелось его слушать. Душа требовала погоревать над тем, что переписке в записной книжке пришел конец, и над тем, что идеализированный мной Бука выкинул моего кукольного Буку. Но жизнь продолжается, пора двигаться дальше.

Я оставила в записной книжке последнюю запись – строку из стихотворения Мэри Хоу – и закрыла ее, возможно, навсегда.

Моя компания переместилась за столик на террасе. До этого довольно теплый позднедекабрьский день стал ветреным и холодным, и все перешли на горячий пунш.

– «I’m dreaming of a white Christmas», – пели они.

Приятная песня: мягкая и нежная, подобно витающему в воздухе ожиданию первого снега, когда весь мир умиротворенно затихает.

Пока меня не было, пришел Эдгар Тибо. Он не пел, а, приставив ко рту кулак, битбоксил, читая рэп:

– «Go… snow… snow that Mary MacGregor ho…» – Увидев меня, он присоединился ко всеобщему пению, по ходу импровизируя: – «Just like the Lily— white one I used to know…»[24]

Когда песня закончилась, злюка Эрин сказала:

– Эй, Лили, этот шовинист и империалист Эдгар Тибо – твой дружок?

– Да. – Я приготовилась закрыть уши красными помпонами своей шапки, ожидая длинную и матерную тираду, касающуюся Эдгара.

– У него приятный баритон. Для мужчины.

Шина, Энтвон, Роберта и Мелвин подняли бокалы и чокнулись ими:

– За Эдгара!

– Это мой день рождения! – возмутилась Эрин.

– За Эрин! – снова подняла бокалы компания.

Эдгар спел поздравление в стиле Стиви Уандера. Изображая слепого пианиста, он прикрыл глаза, бесцельно кивал, барабанил пальцами по столу и голосил: «Happy birthday to you! Happy biiiiiirrrrrrthdayyyy…»

Эрин к этому времени, видно, совсем припьянела, иначе ее страшно выбесило бы такое неполиткорректное выступление. Однако, вместо того чтобы разозлиться, она вдруг закричала:

– Хочу, чтобы мой день рождения стал национальным праздником! – Эрин забралась на стул и провозгласила всем в пределах слышимости: – Сегодня всем даю выходной!

Мне показалось глупым напоминать ей, что у большинства людей сегодня и так выходной, так как нынешняя неделя – неделя между Рождеством и Новым годом.

– Что ты пьешь? – спросила я ее.

– «Кенди Кейн»! Попробуй!

Я же флиртую с опасностью? Вот и отпила ее пунша. Он и правда оказался на вкус как конфета… только лучше! Понятно, почему мои распеватели гимнов обладали привычкой пускать по кругу фляжку со шнапсом во время всех наших репетиций перед Рождеством.

Вкуснятина.

Я глянула на Эдгара.

Тот фотографировал мои ноги: одну – в сапоге, другую – в кроссовке.

– Я разошлю всем ориентировку, чтобы найти твой второй сапог, – объяснил он и как заправская Сплетница тыкнул под фото кнопку «отправить».

– За Лилин сапог! – засмеялись все. Снова звякнули бокалы.

Еще Вкуснятины! Еще Опасности!

– Я тоже хочу выпить. Кто поделится своим пуншем?

Когда я потянулась за бокалом Мелвина, записная книжка выскользнула из висевшей на моем плече сумочки.

Я не стала поднимать ее с пола.

Зачем?

* * *

– Ли-ли! Ли-ли! – радостно скандировала моя группа, а к этому моменту и весь бар.

Я танцевала на столе и пела битлов, грозно потрясая кулаком:

– «It’s! Been! A! Long! Cold! Lonely! Winter!»

– «Here comes the sun», – подпевали десятки голосов.

Хватило три глотка мятного шнапса, четыре глотка пунша и пять глотков какого-то напитка Шины, чтобы Визгля-Не-Смей превратилась в сущую тусовщицу.

Столько всего произошло с Рождества. А началось все с записной книжки, которую я оставила валяться на полу. Я превратилась совершенно в другую девушку. Нет, женщину.

В лгунью. В Лили, флиртующую с убийцей мышек. В девушку, расстегнувшую две перламутровые пуговки на своей кофте, чтобы слегка приоткрыть декольте.

Но настоящая Лили – слегка захмелевшая и которой неплохо бы прикорнуть и/или проблеваться – была не в своей тарелке на этой вечеринке, превратившейся в оргию с тусовщицей Лили во главе.

Зимой быстро темнеет. Всего шесть, а на улице темень, и, если я вскоре не вернусь домой, дедуля пойдет меня искать. Но если я вернусь домой, дедуля увидит, что я слегка… слегка… навеселе. И не важно, что я не заказывала себе в баре спиртное и выпила всего пару-тройку глотков у других. А еще он узнает об Эдгаре Тибо. Что делать?

В бар вошла компания, и я поняла: нужно прекращать петь и танцевать на столе, пока она тоже не присоединилась к вечеринке. С меня и так достаточно. Я и так разошлась дальше некуда.

Время было на исходе. Часы тикали. Я спрыгнула со стола и потащила Эдгара в укромный уголок. Нужно было объяснить ему, как привезти меня домой без неприятностей.

И хотелось, чтобы он меня поцеловал.

Хотелось, чтобы наконец пошел снег – что, учитывая морозный воздух и серые небеса, могло случиться в любую секунду.

Еще мне хотелось вернуть свой второй сапог, поскольку в кроссовке нога сильно мерзла.

– Эдгар Тибо, – надеюсь, сексуально промурлыкала я и прижалась к его крепкому как скала и теплому телу. И навстречу его губам приоткрыла свои.

Вот и поцелуй.

Наконец-то.

Я уже собиралась прикрыть веки, когда краем глаза заметила поблизости парня, державшего в руке нужную мне вещь.

Мой второй сапог.

Эдгар повернулся к парню.

– Дэш? – удивленно спросил он.

Парень – вроде Дэш, – смотрел на меня странным взглядом.

– Это записная книжка там на полу? – спросил он.

Неужели это он?

– Тебя зовут Дэш? – поразилась я. И рыгнула. На этом мой обнаглевший рот не остановился: – Если мы поженимся, я стану миссис Дэш!

Я расхохоталась.

А потом, видимо, отключилась, упав в руки Эдгара.

Глава 13

Дэш

27 декабря

– Откуда ты знаешь Лили? – спросил меня Тибо.

– Не уверен, что знаю ее, – ответил я. И правда, чего я ожидал?

Тибо покачал головой:

– Не бери в голову. Хочешь выпить? Красотке Эрин исполнилось двадцать один, она всех угощает.

– У меня сегодня день чая.

– Из чая у них тут может быть только «Лонг-Айленд»[25]. С этим ты уж как-нибудь сам, дружище.

Похоже, как и Лили. Тибо усадил ее на ближайшую скамейку.

– Ты поцелуешь меня? – прошептала она в полубессознательном состоянии.

– Пока нет, – шепнул он в ответ.

Я уставился в небо. Пьяная вдребезги. Это про Лили. Вообще, гениальное слово – «вдребезги». Попадает в самое яблочко. Вдребезги пьяная девчонка. Вдребезги разбитые надежды. Все вдребезги.

Адекватным ответом лоха в такой ситуации стал бы уход. Но я, не желая казаться лохом, не смог заставить себя это сделать. Вместо того чтобы уйти, я снял с ноги Лили кроссовку и обул ее в сапог.

– Он вернулся! – пробормотала Лили.

– Идем, – весело позвал ее я, пытаясь скрыть терзавшее меня сильное разочарование. Хотя в ее состоянии она бы все равно ничего не заметила.

– Идем, – ответила она. И не сдвинулась с места.

– Нужно отвезти тебя домой.

Лили начала вертеться. До меня не сразу дошло, что она так качает головой.

– Нельзя домой. Нельзя. Дедушка меня убьет.

– Я не испытываю ни малейшего желания стать свидетелем твоего убийства, поэтому отвезу тебя к твоей бабушке.

– Хорошая идея. Очень, очень, очень хорошая.

Друзья Лили, надо отдать им должное, беспокоились за нее и хотели удостовериться, что она доберется до дома в целости и сохранности. Тибо, позор ему, даже не заметил нашего ухода, уговаривая именинницу примерить костюм Евы.

– Дрозофила, – проворчал я пришедшее на ум слово.

– Что? – спросила Лили.

– Почему девчонки всегда западают на парней с устойчивостью внимания дрозофилы?

– Что?

– Плодовой мухи. На парней с устойчивостью внимания, как у плодовой мухи.

– Потому что они классные?

– Сейчас неподходящее время для честности, – с нажимом сказал я.

Время поймать такси. Несколько таксистов проехали мимо, видя Лили, стоявшую в положении уличного знака, в который врезался автомобиль. Наконец к нам подъехал порядочный таксист, и мы залезли в машину. По радио играло кантри.

– Восточная двадцать вторая улица, возле Грамерси, – назвал я водителю адрес.

Я думал, Лили уснет, но нет, все было несравненно хуже.

– Прости меня, – начала она, и дальше ее словно прорвало: – Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль. Боже мой, мне безумно жаль. Я уронила ее нечаянно. Я не хотела. Я… прости меня. Я не ожидала увидеть тебя там. Я была там и… боже, мне так жаль. Мне очень, очень жаль. Если ты хочешь сейчас же выйти из такси, я тебя пойму. Я все понимаю. Прости меня. Ты же веришь мне? Я искренне сожалею обо всем. Очень сожалею.

– Все хорошо, – сказал я ей. – Все нормально, правда.

И, как ни странно, так оно и было. Я винил не ее, а лишь свои глупые ожидания.

– Нет, ничего не нормально. Пожалуйста, прости меня. – Лили наклонилась вперед. – Водитель, пожалуйста, скажите ему, что мне очень жаль. Я сегодня сама не своя. Клянусь.

– Девушка просит прощения, – сообщил мне водитель, бросив в зеркало заднего вида сочувствующий взгляд.

– Видишь? – Лили откинулась на спинку сидения. – Я просто…

Я усиленно пытался отвлечься, чтобы не слышать поток ее извинений. Смотрел на прохожих и проезжающие мимо машины. Говорил таксисту, где повернуть, хотя он и сам наверняка прекрасно знал маршрут. Я все еще пытался не слышать Лили, когда такси подъехало к нужному дому, когда я оплачивал проезд (хотя это вызвало новую волну извинений), когда помог ей выбраться из машины и подняться по ступенькам. Было физически непросто не дать ей удариться головой о дверцу и взобраться с ней на крыльцо, не выронив кроссовку, которую я держал в руке.

Входная дверь открылась, прежде чем я позвонил в звонок. Бабушке Лили хватило лишь одного взгляда на внучку.

– О боже, – вздохнула она.

Поток извинений тут же принял новое направление и обрушился на пожилую женщину. Если бы я не держал Лили, то воспользовался бы моментом и распрощался.

– Иди за мной, – велела мне бабушка Лили. Она проводила нас в спальню в задней части дома и помогла мне усадить Лили на кровать. Та уже чуть не плакала.

– Все должно было сложиться иначе, – твердила она. – Иначе.

– Все хорошо, – повторял я ей. – Все хорошо.

– Лили, – сказала ее бабушка, – твоя пижама лежит во втором ящике комода. Переодевайся, а я пока провожу Дэша. Потом я позвоню твоему деду, чтобы он не беспокоился за тебя. Скажу, что ты у меня. Утром мы придумаем тебе алиби, когда ты будешь в состоянии его запомнить.

Я совершил ошибку: перед уходом повернулся в последний раз взглянуть на Лили. Сердце сжалось. Она оцепенело сидела на постели. Ошеломленная, потрясенная. Словно очнулась после долгого сна в незнакомом месте, вот только понимала, что вовсе не спала, и это место – ее собственная жизнь.

– Все хорошо, правда, – в который уже раз повторил я.

Вынул из кармана записную и положил на комод.

– Я не заслуживаю ее! – воскликнула Лили.

– Конечно, заслуживаешь, – мягко возразил я. – Без тебя нашей переписки бы не было.

Наблюдавшая за мной из коридора бабушка Лили призывно махнула рукой. Удалившись от спальни, она заметила:

– Такое поведение ей не свойственно.

– Глупо как-то вышло, – отозвался я. – Пожалуйста, скажите Лили, что ей совершенно не за что извиняться. Никто из нас ни в чем не виноват. Я – не парень ее мечты. Она – не девушка моей мечты. И в этом нет ничего плохого. Просто так вышло.

– Почему бы тебе самому не сказать ей это?

– Потому что не хочу. Не из-за того, в каком она сейчас состоянии – я знаю, это не похоже на Лили. Просто в реальной жизни будет далеко не так просто, как в записной книжке. Сейчас я это понял.

Я направился к двери.

– Приятно было познакомиться с вами. И спасибо за чай, которым вы меня так и не угостили.

– Взаимно, – ответила бабушка Лили. – Приходи еще.

Я не знал, что на это сказать. Наверное, мы оба понимали: я сюда не вернусь.

* * *

На улице мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Но с кем? В моменты, как этот, когда тебе очень нужен кто-то рядом, мир оказывается маловат. Бумер никогда в жизни не поймет, что я сейчас переживаю в душе. Джонни и Дов могли бы понять, но они настолько увлечены друг другом, что не видят никого, кроме себя самих. Прия, расскажи я ей о своих чувствах и мыслях, просто уставится на меня странным взглядом. И этот ее взгляд я почувствую, даже если мы будем говорить по мобильному. А у Софии нет телефона. Больше нет. Во всяком случае, в Америке.

Поговорить об этом с мамой или отцом?

Какая нелепость.

Я пошел домой.

Зазвонил мобильный.

Я посмотрел на экран: Тибо.

Несмотря на глубокую неприязнь, ответил на звонок.

– Дэш! – закричал Тибо. – Вы где?

– Я отвез Лили домой.

– Она в порядке?

– Уверен, она оценит твою заботу о ней.

– Да я лишь отвлекся на секунду, а вас уже нет.

– Даже не знаю, что тебе на это ответить.

– О чем ты?

Я вздохнул.

– О том, что не понимаю, как девчонки мирятся с таким наплевательским отношением.

– Ты несправедлив ко мне, Дэш, – обиженно ответил Тибо. – Я правда волновался за Лили. Потому и позвонил тебе. Потому что волнуюсь.

– Да, но, видишь ли, ты позволяешь себе такую роскошь, как выбор, когда тебе волноваться, а когда – нет. И когда ты не находишь нужным волноваться, достается остальным.

– Ты слишком много думаешь, дружище.

– Ты прав. Зато ты не думаешь вообще. И то, и другое делает нас обоих глупцами.

– Она расстроилась?

– Тебе не все равно?

– Не все равно! Она сильно повзрослела, Дэш. Стала классная. По крайней мере, я так думал, пока она не отрубилась. Нельзя же мутить с девчонкой, когда она в таком состоянии.

– Да ты у нас джентльмен!

– Ну что ты бесишься? Вы что, встречаетесь? Она о тебе ни разу не упомянула. Если бы я знал, что вы вместе, никогда бы к ней не подкатил.

– Говорю же, джентльмен! Да что уж там – рыцарь!

Тибо вздохнул.

– Слушай, я просто хотел удостовериться, что с ней все в порядке. Вот и все. Передай, что я ей потом позвоню. И что, надеюсь, утром у нее не будет бодуна. Пусть пьет много воды.

– Сам ей это скажи, Тибо.

– Она не взяла трубку.

– Ну а я уже не с ней. Я ушел, Тибо. Ушел.

– У тебя грустный голос, Дэш.

– Усталость часто по телефону принимают за грусть. Но спасибо за беспокойство.

– Мы еще не разошлись. Возвращайся, если хочешь.

– Говорят: «Пути назад нет». Так что я пойду вперед.

Я нажал отбой. Устал и не хотел больше говорить. Во всяком случае, с Тибо. И, да, я чувствовал грусть. И злость. И растерянность. И разочарование. И все это страшно выматывало.

Я продолжил путь. Для двадцать седьмого декабря было довольно тепло, и улицы заполонили гости, приехавшие на Рождество. Мне вспомнилось, где остановилась семья Софии – в гостинице «Бельведер» на Сорок восьмой улице, – и я пошел в том направлении. Сияние огней Таймс-сквер виднелось издалека, и я двигался к его манящему свету. На улицах по-прежнему толклись туристы, но Рождество прошло, и меня они не раздражали. Таймс-сквер всех приводила в восторг, и люди запрокидывали головы, завороженные неоновой красотой. Даже моя усталая душа, видя эту пронзительную радость, оттаивала. А мне бы хотелось иметь черствое сердце. Человеческий сосуд крайне слаб.

Дойдя до гостиницы, я нашел внутренний телефон и попросил соединить меня с номером Софии. После шести гудков включился автоответчик. Я опустил трубку на рычаг и уселся на диванчике в холле. Не для того чтобы ждать – я просто не знал, куда идти. В холле стояли шум и толкотня: одни оживленно делились впечатлениями о городе, другие готовились снова нырнуть в городскую жизнь. Родители тащили за собой уставших детей. Одни парочки обсуждали в укромных уголках, что успели сделать и чего еще не успели, другие держались за руки словно подростки, хотя перестали ими быть лет так пятьдесят назад. Больше не играла рождественская музыка, а значит, с рождественской добротой покончено – да здравствует истинная доброта! А может, все это в моей душе? Все, что я вижу?

Мне захотелось это записать. Захотелось поделиться этим с Лили, даже если Лили была лишь созданным мною образом, моей идеей о том, какой должна быть Лили. Я пошел в гостиничный магазинчик подарков, купил шесть открыток и ручку, а потом снова устроился на диване и излил на бумагу свои мысли и чувства. Не обращаясь ни к Лили, ни к кому-то другому. Просто дав волю словам, которые текли из меня будто вода. Или кровь.

Открытка № 1: Привет из Нью-Йорка!

Я здесь вырос и порой задумываюсь о том, каким бы увидел этот город, будучи гостем. Разочаровался бы в нем? Мне всегда казалось, что Нью-Йорк оправдывает свою репутацию. Его здания такие же высокие, какими всем представляются. Огни такие же яркие. И каждый городской уголок славится какой-то историей. И все же здесь можно испытать настоящий шок. От осознания того, что ты – такая же ходячая история, бродящая среди миллионов других. Что тебе темно, хотя вокруг полно огней. Что душу манят не высоченные здания, а звезды.

Открытка № 2: Я – малышка с Бродвея!

Почему нам намного легче говорить с незнакомцем? Почему, чтобы почувствовать близость, нужно быть чужими друг другу? Если бы я написал вверху открытки «дорогая София», или «дорогой Бумер», или «дорогая бабушка Лили», разве это не изменило бы смысла последующих слов? Разумеется, изменило бы. Меня мучает вот какой вопрос. Когда я обращаюсь к Лили, не обращаюсь ли я к самому себе? Нет, я знаю, что все не так просто. Но в то же время не так уж и сложно.

Открытка № 3: Статуя Свободы

«О тебе я пою»[26]. Какая красивая фраза.

– Дэш?

Я поднял взгляд и увидел Софию с программкой к спектаклю «Гедда Габлер».

– Привет, София. Как тесен мир!

– Дэш.

– Я хотел сказать, что был бы счастлив, если бы мы сейчас остались в этом мире вдвоем. Без всяких намеков. В чисто разговорном смысле.

– Всегда ценила твою честность.

Я оглядел холл в поисках родителей Софии.

– Ты одна?

– Мама с папой пошли выпить. Мне захотелось вернуться.

– Хорошо.

– Хорошо.

Я не встал. Она не присела рядом. Мы просто смотрели друг на друга и видели только друг друга. Секунду, две, три. Было понятно, что случится дальше. И не было никаких сомнений. Все было ясно без слов.

Глава 14

Лили

28 декабря

Причудливый (прил.)

1. Необычный, замысловатый, затейливый

2. Чудной, со странными прихотями, фантазиями

По словам миссис Бэзил, именно это прилагательное по душе Буке – то есть Дэшу. Это объясняет, почему он откликнулся в «Стрэнде» на зов моей записной книжки и подыгрывал мне, пока не обнаружил, что настоящая Лили, в отличие от воображаемой, окажется не причудливой, а скорее унылой (1. Наводящий тоску; грустный, мрачный).

Разочарование, да и только.

Я обожаю слово «причудливый», хоть наша связь с Букой и разрушена из-за неоправданных ожиданий. (Ожиданий Дэша!) Интересно, когда оно было придумано? Так и вижу, как в старой доброй Англии какая-нибудь миссис Мэри Поппенкок из Темзберишир возвращается в хижину с соломенной крышей и говорит своему муженьку: «Дорогой супруг, как было бы чудесно, если бы наша крыша не протекала во время дождей!» А сэр Брюс Поппенкок отвечает ей: «Дражайшая супруга, ваши идеи сегодня так причудливы». На что миссис П. отзывается: «О, мой драгоценный мистер П., вы придумали новое слово! Какой сейчас год? По-моему, 1627! Давайте-ка этот год – по-моему, 1627 – вырежем на камне, чтобы никто не позабыл это знаменательное событие. Причудливый! Боже мой, да вы – гений! Я так рада, что отец заставил меня выйти за вас замуж и позволил вам осеменять меня каждый год!»

Я поставила словарь на полку, рядом с книгой «Современные поэты». Миссис Бэзил без ума от справочной литературы.

Бабушка вернулась с серебристым подносом в руках. Сразу запахло крепким кофе.

– Чему ты научилась, Лили? – спросила миссис Бэзил, наливая мне кофе в чашку.

– Несколько глотков спиртного могут привести к катастрофическим последствиям.

– Совершенно верно. Но что еще важнее?

– Не смешивать спиртное. Если сделал пару глотков мятного шнапса, то и пей только мятный шнапс.

– Благодарю.

Между родителями и бабушками с дедушками есть маленькая разница, которую я очень ценю. Последние реагируют на серьезные ситуации разумно, прагматично, с невозмутимым спокойствием, без совершенно ненужной истерии, в которую впадают первые.

– Что ты сказала дедушке? – спросила я.

– Что ты вчера пришла ко мне поужинать, а я попросила тебя остаться на ночь, чтобы утром ты очистила мне подъездную дорожку от снега. И ничуть не солгала, хотя ты и проспала ужин.

– От снега? – Я отодвинула на окне тяжелую парчовую драпировку и посмотрела на улицу.

СНЕГ!!!

Совсем забыла, что вчера вечером обещали снег. И, черт, проспала снегопад, напившись и разрушив свои и чужие надежды. Сама во всем виновата.

Грамерси укутал снег – дюйма в два, не больше, но этого было достаточно, чтобы слепить снеговика. Пушистый и сверкающий снежный ковер покрыл собой улицы, тротуары и машины. Он еще не был тронут, но вскоре утратит свое великолепие: его затопчут люди, пометят собаки, запятнают автомобильные выхлопы.

В моем перегруженном мозгу родилась идея.

– Можно я на заднем дворе слеплю снеговика? – спросила я миссис Бэзил.

– Можно. После того как очистишь мне дорожку перед крыльцом. Вовремя к тебе вернулся второй сапог, да?

Я села напротив бабушки и отпила кофе.

– А оладьи к этому кофе не полагаются?

– Я не знала, захочешь ли ты есть.

– Очень хочу! Голодна как волк!

– Я думала, наутро у тебя будет болеть голова.

– Она и болит! Но мне это не помешает. – Виски ломило, голова гудела. Оладьи с кленовым сиропом наверняка уймут боль и голод. Ужин я пропустила, так что сейчас наемся до отвала.

Несмотря на головную боль и голодный желудок, я чувствовала легкое удовлетворение.

Я сделала это. Взглянула в лицо опасности.

Пусть это и обернулось грандиозной катастрофой, но все же… я приобрела опыт.

Здорово!

* * *

– Дэш, – мурлыкала я над горкой оладий. – Дэш, Дэш, Дэш.

Мне хотелось впитать в себя это имя, как оладьи впитывали сироп и масло. Я почти не помнила, как он выглядит. Его образ в моей памяти был размытым, нечетким, окутанным золотистым туманом. Помнилось только, что Дэш высокий, волосы у него аккуратно причесаны, носит он обычные джинсы и винтажный бушлат и приятно пахнет.

А еще у него пронзительно синие глаза и длинные черные ресницы, почти как у девушки.

– Дэш – сокращение от Дэшил. – Миссис Бэзил протянула мне стакан сока.

– Все может быть, – ответила я.

– Это совершенно точно.

– Похоже, настоящей любви между нами не будет, – осознала я.

– Настоящей любви? Эта чепуховина придумана Голливудом.

– Ха-ха. Ты сказала: «чепуховина».

– Пустяковина, – добавила она.

– Фиговина, – предложила я.

– Достаточно, Лили.

Я вздохнула.

– Наверное, я испортила наши с ним отношения?

– Думаю, будет сложно преодолеть то неприятное первое впечатление, которое ты на него произвела. Но если кто и заслуживает второй шанс, так это ты.

– Но как мне добиться от него второго шанса?

– Что-нибудь придумаешь. Я в тебя верю.

– Тебе он понравился, – поддразнила я бабушку.

– Я нахожу юного Дэшила достойным образцом среди нынешних подростков. Хоть его дотошность не столь дивна, как ему кажется, но он не лишен очарования. Чересчур скор на язык, но… это простительно, и, осмелюсь сказать, неподражаемо.

Вообще не поняла, о чем это она.

– Значит, он достоин второго шанса?

– Тут, моя дорогая, более уместен вопрос: достойна ли его ты?

Верно сказано.

Дэш, как и степлер в «Братве», оказался настоящим героем. Он не только принес мне второй сапог, когда еще чуть-чуть, и я бы отморозила себе пальцы, но и обул меня, когда я отключилась, а потом еще отвез домой.

А что сделала я? Помимо того, что разрушила его надежды?

Надеюсь, хоть извинилась.

* * *

Я отправила сообщение мерзавцу, убившему мою мышку, Эдгару Тибо:

«Как мне найти Дэша?»

«Будешь сталкерить?» – спросил он.

«Возможно».

«Класс. Его мама живет на углу Восточной девятой и Юниверсити-плейс».

«А номер дома?»

«Приличные сталкеры подобные вопросы не задают».

Меня подмывало спросить Эдгара, целовались ли мы вчера вечером.

Я облизнула пересохшие губы. Они казались нетронутыми. Ну, не считая оладий с сиропом.

«Не хочешь сегодня потусить?» – пришло сообщение от Эдгара.

Мне вспомнилось, как он клеился к Эрин, пока Дэш помогал окосевшей мне выйти из клуба.

«1. Нет. Я больше не играю. 2. Особенно – с тобой. Всего наилучшего. Лили».

Под сапогами скрипел снег, когда я днем возвращалась домой, собираясь по пути пройтись по Восточной девятой улице. Большой крюк делать не придется, к тому же я получала удовольствие от зимней прогулки. Я люблю снег по той же причине, по которой люблю Рождество. И то, и другое объединяет людей, и время словно останавливается. По улицам лениво прогуливаются влюбленные парочки, детишки тащат за собой санки, собаки гоняются за снежками. Никто никуда не торопится, все наслаждаются прекрасным днем и друг другом.

По углам Восточной девятой и Юниверсити-плейс стояло четыре многоэтажных дома. Подойдя к первому, я обратилась к консьержу:

– Здесь живет Дэш?

– А что? Кто этим интересуется?

– Я этим интересуюсь.

– Не знаю тут никого по имени Дэш.

– Тогда зачем вы спросили, кто им интересуется?

– А почему ты интересуешься им, если даже не знаешь, где он живет?

Я достала из сумки пакетик с лебкухенским печеньем и протянула консьержу:

– Угощайтесь. Счастливого двадцать восьмого декабря!

Потом пересекла квартал, чтобы подойти к следующему зданию. У этого дома консьержа не было, но в вестибюле за столом сидел мужчина, а за его спиной по коридору шли пожилые люди.

– Здравствуйте! – поздоровалась я с мужчиной. – Не подскажете, здесь живет Дэш?

– Восьмидесятилетний пенсионер, певший в кабаре?

– Точно нет.

– Тогда, малая, тут нет Дэша. Это дом престарелых.

– А слепые тут есть?

– А что?

Я протянула ему свою визитку.

– Хотела бы почитать им. Мне это нужно для заявления в университет. Плюс я люблю старичков.

– Ты очень великодушна. Возможно, твоя помощь пригодится. – Он опустил взгляд на мою визитку. – Приятно познакомиться, Лили Выгульщица Собак.

– Мне тоже.

Я пересекла улицу. Возле третьего здания консьерж очищал дорожки от снега.

– Привет! Вам помочь?

– Нет. – Консьерж с подозрением оглядел меня. – Таковы правила. Никакой помощи.

Я дала консьержу подарочную карту «Старбакса», подаренную мне на Рождество клиентом, у которого я выгуливаю собаку.

– Угоститесь в перерыв кофейком, сэр.

– Спасибо! Что нужно?

– Здесь живет Дэш?

– Дэш. А фамилия какая?

– Не знаю. Это подросток, высокий, с потрясающе синими глазами. Ходит в бушлате. Тут рядом «Стрэнд», возможно, он приносит оттуда фирменные пакеты.

– Не припоминаю такого.

– Он выглядит… букой.

– О, так ты об этом пареньке. Знаю его. Живет там, – указал он на четвертое угловое здание.

Я направилась туда.

– Здравствуйте, – сказала консьержу, читающему еженедельник «Нью-Йоркер». – Дэш здесь живет?

Он оторвал взгляд от журнала:

– Из шестнадцатой квартиры? С мамой мозгоправом?

– Да. – Почему бы и нет?

Консьерж убрал журнал в ящик.

– Он ушел с час назад. Ему что-нибудь пере- дать?

Я достала из сумки сверток.

– Отдадите ему?

– Конечно.

– Спасибо.

Затем я вручила ему свою визитку. Он бросил на нее короткий взгляд.

– Животные в этом здании запрещены.

– Прискорбно.

Неудивительно, что Дэш такой бука.

* * *

В свертке, оставленном мной Дэшу, лежала подарочная коробка английского чая и записная книжка.

«Дорогой Дэш,

Знакомство с тобой посредством этой записной книжки очень много для меня значит. Особенно потому, что это произошло на Рождество.

Но я знаю, что сама разрушила все волшебство.

Мне очень жаль.

Я сожалею не о том, что была пьяной дурындой, когда ты меня нашел. Нет, об этом я, конечно, тоже жалею, но больше всего я сожалею о том, что из-за моей глупости мы утратили нечто важное: ожидавшие нас впереди большие возможности. Я не ждала от тебя влюбленности с первого взгляда, но мне бы хотелось думать, что, если бы мы встретились при других обстоятельствах, у нас бы все сложилось очень даже хорошо.

Мы могли бы стать друзьями.

Игра окончена. Я понимаю.

Но если тебе когда-нибудь захочется подружиться с (трезвой) Лили, то я всегда рядом.

Мне кажется, ты необычный и добрый человек. А я очень хочу общаться с такими людьми. Особенно если это мальчики моего возраста.

Спасибо за то, что ты стал моим степлером – то есть настоящим героем.

Во дворе моей бабушки стоит снеговик, который рад будет знакомству с тобой. Если ты рискнешь.

Искренне твоя,

Лили.

P.S. Я не обижаюсь на тебя за общение с Эдгаром Тибо и надеюсь, что ты ответишь мне взаимной любезностью».

* * *

Ниже я прикрепила степлером свою визитку Лили Выгульщицы Собак. Я не тешила себя надеждами, что Дэш пойдет знакомиться с моим снеговиком или позвонит мне. Однако если он захочет еще раз встретиться со мной лично, то меньшее, что я могу для него сделать, – не заставлять ходить по моим родственникам.

Затем я вклеила в записную книжку отрывок, который вырезала из ксерокопии страницы справочника миссис Бэзил «Современные поэты»:

«Марк Стрэнд

(Бла, бла, бла, биографическая информация, перечеркнутая ручкой).

Мы читаем историю наших жизней,

Словно сами ее прожили,

Словно сами ее написали».

Глава 15

Дэш

28 декабря

Я проснулся рядом с Софией. Ночью она отвернулась от меня, но ладонью продолжала касаться моей руки. Сквозь шторы пробивалось солнце: наступило утро. Я чувствовал прикосновение Софии и наше совместное дыхание. Чувствовал себя умиротворенным и благодарным. С улицы доносились шум машин и обрывки разговоров. Я нежно убрал с шеи Софии волосы, чтобы поцеловать. Она напряглась. Забавно. Мы даже не разделись. И, прижавшись друг к другу, искали не секса, а утешения. Никогда бы не подумал, что мы просто задремлем, ощущая в объятиях друг друга уют и покой.

Тук. Тук. Тук.

БУМ. БУМ. БУМ.

Дверь. Кто-то стучит в дверь.

– Sofia? – спросил мужской голос. – ¿Estás lista?[27]

Она вцепилась в мою руку. Сжала.

– Un minuto, Papa![28]

Оказалось, горничные в гостинице «Бельведер» пылесосили на «отлично», поэтому, спрятавшись под кроватью, я был атакован не крысами и пылевыми клещами, а лишь страхом попасться на глаза разгневанному и объятому желанием мести отцу Софии.

Снова стук в дверь. София пошла открывать.

И тут я заметил свои ботинки, торчавшие на видном месте. Когда отец Софии ввалился в комнату – солидный такой мужчина, размером с автобус, – я отчаянно протянул руку за ботами. Ее тут же лягнула босая нога Софии. Следующим пинком София загнала мои ботинки под кровать. Получив ими по физиономии, я невольно вскрикнул от боли, и София громко начала объяснять отцу, что она почти собралась.

Если он и заметил, что она не сменила с вечера одежду, то ничего не сказал. Вместо этого он все ближе и ближе подходил к кровати. После чего плюхнулся всей своей тушей на матрас, чуть не размазав меня по полу.

– ¿Dónde está Mamá?[29] – спросила София.

Наклонившись за своей обувью, она послала мне предупреждающий взгляд: не вылезай. Как будто у меня был выбор. Меня практически пригвоздили к полу, из ссадины на лбу текла кровь.

– En el vestíbulo, esperando[30].

– ¿Por qué no vas a esperar con ella? Bajo en un seg undo.[31]

Я не вслушивался в их разговор, лишь молил о том, чтобы он поскорее закончился. Наконец отец Софии встал, и на меня перестал давить матрас. Теперь место под кроватью казалось хоромами. Захотелось перевернуться.

Как только отец Софии ушел, она залезла ко мне под кровать.

– Прикольное пробуждение, – рассмеялась она и, убрав с моего лба волосы, воскликнула: – Боже, ты поранился! Как?

– Ударился головой. Такое бывает, когда спишь с бывшими подружками. Как говорится, издержки профессии.

– И хорошо такая профессия окупается?

– А то! – Я потянулся ее поцеловать и… снова ударился головой.

– Идем в место побезопаснее, – позвала София, вылезая из-под кровати.

Я выполз на животе вслед за ней и пошел в ванную вымыть лицо. София в комнате переодевалась, а я подглядывал за ней в ближайшее зеркало.

– Я вижу тебя так же хорошо, как ты – меня, – заметила София.

– Ты против?

– Вообще-то, – ответила она, снимая рубашку через голову, – нет.

Пришлось напоминать себе, что внизу Софию ждет отец и сейчас не время для милований, как бы на них ни тянуло.

Надев новую рубашку, София подошла ко мне вплотную и посмотрела на наше отражение в зеркале.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – отозвался я.

– Когда мы встречались, так весело не было.

– Это точно. Так – не было.

Я знал, что она уезжает. Знал, что мы не будем поддерживать отношения на расстоянии. Знал, что, продолжай мы встречаться, так весело уже все равно не будет, поэтому и не о чем сожалеть. Наверное, происходящее в гостиничных номерах дальше этих самых номеров не выходит. Наверное, если что-то начинается и одновременно заканчивается, оно может существовать только лишь в настоящем.

И все же. Мне хотелось большего.

– Построим планы? – решился спросить я.

И София с улыбкой ответила:

– Нет, положимся на волю случая.

* * *

Шедший на улице снег дарил ощущение покоя и волшебства, разделяемого всеми прохожими. Домой я вернулся с противоречивыми чувствами в душе: счастливый и взволнованный, но смятенный. Мне не хотелось оставлять что-либо, касающееся Софии, на волю случая, и в то же время я радовался этому шагу прочь от отношений. Напевая себе под нос, я сначала прошел в ванную полюбоваться ссадиной от ботинка, а потом отправился на кухню, открыл холодильник и обнаружил, что йогурты кончились. Утеплившись полосатыми перчатками, шапкой и шарфом – такой видок очень напоминал детсадовские годы, – я прогулялся по Юниверсити-плейс, через Вашингтон-сквер к супермаркету «Мортон Уильямс».

И только на обратном пусти столкнулся с мелкой шпаной. Понятия не имею, чем я спровоцировал их. По правде говоря, хочется верить, что дело было вовсе не во мне и жертву они выбрали наугад.

– Враг! – закричал один из мальчишек.

Я даже не успел прикрыться пакетом с йогуртами, как меня закидали снежками.

Дети, подобно собакам и диким кошкам, отлично чувствуют страх. Стоит вздрогнуть, замешкаться, и они тут же набросятся на тебя и сожрут. Я весь теперь был в снегу. Мальчишек было девять-десять, и лет им было по девять-десять. Никого из них я не знал.

– В атаку! Вон он! – кричали они, хотя я не пытался прятаться.

Ну ладно. Я наклонился за снегом, хоть и пришлось подставить зад под обстрел.

Нелегко, скажу я вам, бросать снежки с пакетом в руке, поэтому сперва я страшно косил и в цель не попадал. А эти девяти-десятилетки издевались надо мной: стоило повернуться к одному из них, как остальные обходили меня с боков и закидывали снежками сзади. Началась баталия. Ребятня сама напросилась! Более надменный подросток давно бы ушел, а более агрессивный бросил пакет и надрал бы молокососам задницы, я же отвечал на снежки снежками, смеясь так, словно играю с Бумером в школьном дворе и жалея, что рядом нет Софии…

Пока не попал снежком мальчишке в глаз.

В лицо я не целился. Просто кинул в него снежком и – бух! – он шлепнулся. Остальная мелочь, побросав в меня последние снежки, сбежалась к нему узнать, что случилось.

Я тоже подошел, спросил, в порядке ли он. Выглядел он нормально, и глаз не пострадал. Вот только теперь лица девяти-десятилеток искажала жажда мести, и это было ни черта не смешно. Одни вытащили мобильные фотографировать меня и звонить мамашам. Другие начали сгребать снег вместе с гравием, чтобы слепить снежки потяжелее.

И я дал деру. Стремглав пробежал по Пятой авеню, свернул на Восьмую улицу, где спрятался в кафешке, выжидая, когда шайка сорванцов пройдет мимо.

В вестибюле маминого дома консьерж протянул мне сверток. Я поблагодарил его, решив развернуть сверток в квартире, поскольку именно этот консьерж брал с жителей «десятину», утаскивая по одному журналу из десяти, а я не собирался делиться с ним своим добром.

Стоило мне зайти в квартиру, как зазвонил телефон. Бумер.

– Привет, – сказал он, – у нас на сегодня есть планы?

– По-моему, нет.

– Как это нет? Должны быть!

– Ну хорошо. Чем занят?

– Слежкой за ростом твоей популярности! Пришлю тебе ссылку!

Я скинул ботинки, стянул перчатки, шапку и шарф. Пройдя к ноутбуку, открыл почту Бумера.

– «Мамочки с Вашингтон-сквер»? – спросил в трубку.

– Ага! Открывай!

Сайт оказался форумом мамашек с огромным заголовком на главной странице:

ТРЕВОГА (КРАСНЫЙ УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ)!

НАПАДЕНИЕ В ПАРКЕ

28 декабря, 11.28

Elizabethbennettlives: Я объявила о красном уровне опасности, потому что какой-то молодой человек в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет десять минут назад напал в парке на ребенка. Пожалуйста, внимательно изучите фотографии и, если увидите его, немедленно сообщите в полицию. Нам известно, что он закупается в «Мортон Уильямс». В последний раз его видели на Восьмой улице.

Будьте бдительны, он без колебаний применит силу против ваших детей!!!

Maclarenpusher: расстреливать таких надо!

Zacephron: извращенец!

Christwearsarmani: напомните мне разницу между красным и розовым уровнями опасности. Всегда их путаю.

На прикрепленных к посту фотографиях можно было разглядеть разве что шапку и шарф.

– Как ты понял, что это я? – спросил я Бумера.

– По одежде, твоему любимому йогурту и тому, что ты вечно мазал, пока не зарядил снежком пацану в лицо.

– А что ты забыл на форуме для мамашек?

– Мне нравится их взаимная ненависть друг к другу. Я даже в закладки сайт добавил.

– Ну, если ты не против потусить с тем, кто вызвал красный уровень опасности, приходи.

– Какой там против. Я очень даже «за»!

Закончив разговор, я развернул сверток (перевязанную веревкой коричневую бумагу) и нашел молескин. Он снова вернулся ко мне.

А поскольку вот-вот придет Бумер, я сразу окунулся в чтение.

«Прости, что не вернула тебе записную книжку».

Кажется, с тех пор прошла вечность.

«Тебя я незнакомцем не считаю».

А почему? Кого, по-твоему, считать незнакомцем? – хотелось спросить мне ее. Не из сарказма или дотошности. Просто действительно интересно понять, возможно ли кого-то узнать по-настоящему, и нет ли в каждом чего-то такого, из-за чего ты будешь всегда оставаться незнакомцем даже для тех, кто хорошо тебя знает?

«А еще мне всегда хотелось, чтобы после того, как принц найдет Золушку и они подальше уедут в роскошной карете, она бы повернулась к нему и сказала: «Останови, пожалуйста, карету, я сойду. Теперь, когда я сбежала от страшных издевательств, которые терпела всю жизнь, мне хочется повидать мир».

Может, принц только обрадуется. Может, он устал от постоянных вопросов, на ком и когда он женится. Может, ему хочется лишь одного – вернуться в свою библиотеку и прочитать сотни книг, а его вечно все отрывают, ни на минуту не оставляя в покое.

«Я бы с удовольствием потанцевала с тобой. Если бы набралась храбрости пригласить тебя на танец».

А разве мы уже не танцуем? Разве все это – не танец? Мы ведь только и выделываем словами разные па: спаррингуемся, строим планы, оставляем все на волю случая? И хореография-то порой уже придумана. Некоторые па известны веками. А остальные… остальные спонтанны. Они решаются местом действия и мгновением между прошлым и будущим, до окончания музыки.

«Я пытаюсь открыться опасности».

Я не опасен. Только выдуманные истории опасны. Только наши измышления. Особенно когда они переходят в ожидания.

«Пора мне познать жизнь вне этой записной книжки».

Неужели ты не видишь? Мы и так ее познаем.

«Мне очень жаль».

Не о чем жалеть. Не за что извиняться. Не нужно говорить: «Игра окончена». Твое разочарование печалит меня.

А затем Марк Стрэнд:

«Мы читаем историю наших жизней,

Словно сами ее прожили,

Словно сами ее написали».

Марк Стрэнд, чьи самые известные три строчки:

«В поле

Я отсутствие

Поля…»

Я достал четвертую открытку и написал:

Открытка № 4: Таймс-сквер в канун Нового года

В поле я – отсутствие поля. В толпе – отсутствие толпы. В мечте – отсутствие мечты. Но я не хочу отсутствовать. Я хочу быть. И я двигаюсь вперед. Порой меня хмелит хорошее настроение. Порой – восхищает хитросплетение слов и жизней. И я хочу быть частью этого хитросплетения. «Игра окончена», – написала ты, и я не знаю, что меня больше задело: то, что, по твоим словам, игра окончена, или то, что ты называешь это игрой. Все закончится тогда, когда один из нас навсегда оставит у себя записную книжку. И все это – игра, только если в нашей переписке отсутствует смысл. А мы уже давно перешагнули эту черту.

Осталось еще две открытки.

Открытка № 5: Эмпайр-стейт-билдинг на рассвете

Мы и есть история наших жизней. И пишем ее в записной книжке. Что важно, эта история не выдумка, а правда. Во всяком случае, очень близка к ней. Я не хочу, чтобы наша переписка или наша дружба закончилась всего лишь из-за неблагоприятной встречи. Давай назовем случившееся незначительным инцидентом и забудем о нем. Не думаю, что нам нужно пробовать встречаться в реальной жизни. В нашем общении столько свободы. Пусть встречаются друг с другом наши слова. (Смотри следующую открытку.)

Последнюю открытку я оставил для следующего задания.

Позвонили в дверь. Пришел Бумер. Я поспешно накорябал указания для Лили.

– Ты дома? – закричал Бумер.

– Нет! – прокричал я в ответ, прикрепляя открытки скотчем к страницам записной книжки.

– Ну серьезно! Ты там? – забарабанил в дверь друг.

Как вовремя он явился. Его-то и отправлю со следующим заданием. Как бы мне ни хотелось увидеть Лилиного снеговика, я знал, что стоит заговорить с ее бабушкой или переступить порог ее дома, и я надолго там застряну. А дело с записной книжкой не требовало отлагательств.

– Бумер, мой друг, – начал я, – не против еще раз побыть моим «Аполло»?

– В «Аполло» только чернокожие поют[32], – отозвался он.

– Я о службе доставки. Побыть моим посланником. Курьером. Доверенным лицом.

– О, да пожалуйста. Дело касается Лили?

– Да, именно ее.

– Клево, – разулыбался Бумер. – Мне она нравится.

После вчерашнего неприятного общения с Тибо было приятно видеть искреннюю улыбку друга.

– Знаешь что, Бумер?

– Что, Дэш?

– Ты возрождаешь мою веру в человечество. А в последнее время я частенько думаю о том, как здорово окружать себя людьми, возрождающими в тебе эту веру.

– Такими, как я.

– Такими, как ты. И София. И Джонни. И Дов. И Лили.

– Лили!

– Да, Лили.

Меня тянуло написать историю моей жизни. В которой важен не сюжет. А главное действующее лицо.

Глава 16

Лили

29 декабря

Мужчины – самые непостижимые создания.

Дэш так и не пришел знакомиться со своим снеговиком. Я бы обязательно пришла, если бы кто-то слепил для меня снеговика, но я женщина. Логичная.

Миссис Бэзил позвонила сказать, что снеговик растаял. Фигово быть тобой, Дэш. Девушка слепила снеговика, лебкухенскими специями нарисовав ему глаза, нос и рот. И все это – только для тебя. Ты не знаешь, что потерял. Миссис Бэзил посоветовала не расстраиваться из-за кончины снеговика.

– Растаял этот, слепишь нового, – сказала она.

Очень по-женски: логично.

Нелогичный Лэнгстон, выздоровев, первым делом разорвал отношения с Бенни, поскольку Бенни укатил на две недели в Пуэрто-Рико навестить свою abuelita[33]. Бывшие возлюбленные решили, что их отношения слишком новы и хрупки, чтобы пережить двухнедельное расставание, поэтому их компромиссом стало расставание. Расстались они с обещанием возможного воссоединения, когда Бенни вернется домой, однако если один из них встретит кого-то другого в этот короткий двухнедельный промежуток, они должны дать друг другу зеленый свет. По мне, так бред. С такой логикой они заслуживают друг друга – а скорее, заслуживают не иметь друг друга, как, возможно, и будет. Парни – чокнутые. Раздули из мухи слона.

А кто из известных мне мужчин самый чудной? Дедуля. Ухал на Рождество во Флориду делать предложение Мэйбл и, когда она отвергла его предложение, тут же умчался обратно в Нью-Йорк, убежденный, что их отношения разрушены. А четырьмя днями позже, двадцать девятого декабря, кардинально изменив свое мнение, снова укатил во Флориду.

– Хочу уладить все с Мэйбл, – объявил он нам с братом за завтраком. – Уезжаю через пару часов.

Хоть меня и не прельщала идея вечного союза дедули и Мэйбл, наверное, я смогу привыкнуть к нему, если он сделает моего любимого старичка счастливым. К тому же, если смотреть на это с практической точки зрения, то я даже получаю бонус: уехав, дедушка перестанет постоянно спрашивать, куда я иду. А то ведь у обновленной Лили начинается все самое интересное.

– Как собираешься налаживать отношения? – поинтересовался Лэнгстон у деда. Все еще бледный, охрипший и сопливый. Однако он уже доедал омлет, а до этого умял кучу тостов с джемом. Ему явно намного лучше.

– Ты о том, буду ли я снова делать предложение? Я пришел к мнению, что брак – устаревшее понятие. Я хочу, чтобы мы с Мэйбл пообещали хранить друг другу верность. Никаких колец и свадеб, просто… партнерство. Я буду ее единственным возлюбленным.

– Угадай, кто еще у нас обзавелся возлюбленным, дед, – заявил брат. – Лили!

Вот засранец.

– Неправда! – возразила я тихо, тоном Не-Визгли.

Дедушка повернулся ко мне:

– Я запрещаю тебе встречаться с парнями следующие двадцать лет, Медвежонок. На самом деле, дай бог памяти, твоей маме до сих пор запрещено это делать. Но она каким-то образом обошла этот запрет.

При упоминании мамы я внезапно осознала, как сильно по ней соскучилась. Ужасно соскучилась. На прошлой неделе я до того была поглощена своей записной книжкой и внезапными приключениями, что совсем не скучала по родителям, но тут мне захотелось, чтобы они сейчас же вернулись. Захотелось узнать, почему они считают переезд на Фиджи хорошей идеей, увидеть их загорелые лица и поболтать о том о сем, весело смеясь. Мне хотелось наконец открыть свои рождественские подарки!

Уверена, они так же сильно скучают по мне. Уверена, они ужасно скучают по мне и жалеют о том, что бросили меня на Рождество и что, возможно, потащат в отдаленный уголок на другом конце света, когда я более чем довольна жизнью здесь, в самом центре мира на острове Манхэттен.

(А может, и неплохо устроиться на новом месте? Может, и нет.)

И потом, стоит признать очевидное: из этой ситуации я уж точно извлеку выгоду в виде щенка. Родители будут так виноваты, а Лили так хочет собаку! Став хозяйкой собаки, а не выгульщицей чужих животных, я скорее стану положительным человеком. Сейчас я стопроцентно готова завести питомца.

Счастливого Рождества, Лили.

И кстати, нет, на кролика я не соглашусь.

* * *

Только я засела за поиск пушистика в собачьих приютах Фиджи, как мне пришло сообщение от кузена Марка.

«Медвежонок Лили, мой коллега второй Марк уезжает за город поухаживать за мамой, которая отравилась эгг-ногом. У тебя есть окошко в твоем клиентском списке? Нужно позаботиться о его псе Борисе. Кормить его и выгуливать. Всего пару дней».

«Конечно», – ответила я. Признаюсь, в душе я надеялась на то, что к нему заглядывал Дэш, но рада и новой подработке. Она послужит неплохим отвлечением.

«Зайдешь в магазин за ключами?»

«Скоро буду».

«Стрэнд» как всегда представлял собой смесь из шумных суетливых людей и немногословных тихих читателей, укрывшихся между стеллажами. Марка не оказалось на его рабочем месте, и я решила пройтись по магазину. Сначала зашла в раздел о животных: тут я все давно перечитала и могла лишь поумиляться на фотографии щенков, которые видела уже тысячи раз.

Побродив немного, я очутилась на первом этаже, в самой его глубине, где на книжном стеллаже висела табличка: «Секс и сексуальность». Тут же вспомнились «Радости однополого секса» (третье издание), и я, конечно же, зарделась. А потом пришла мысль о Сэлинджере. Я вернулась на второй этаж, к художественной литературе, и обнаружила там забавнецкого парня, запихивающего красную записную книжку между томиками «Фрэнни и Зуи» и «Выше стропила, плотники».

– Бумер? – спросила я.

Парень вздрогнул и повернулся ко мне с виноватым видом, словно я застукала его за магазинной кражей. Он неуклюже сцапал записную книжку с полки, свалив на пол несколько экземпляров «Девяти рассказов», и прижал ее к своей груди, точно Библию.

– Лили! Не ожидал тебя встретить здесь. Ну, то есть я надеялся увидеть тебя, но думал, что не увижу, и вдруг ты здесь, хотя я думал, что мы не встретимся и…

– Книжка для меня? – протянула я руку, прерывая поток его слов. Хотелось выхватить ее и срочно прочитать, но я постаралась говорить непринужденно, вроде: «Ах да, знакомая вещица. Прочту ее как-нибудь на досуге. Когда будет время. А пока я слишком занята мыслями о том, как не думать о Дэше и этом самом молескине».

– Да! – воскликнул Бумер, но даже не шелохнулся, чтобы отдать мне его.

– Можно?

– Нет!

– Почему?

– Потому! Ты должна найти ее на полке! Когда меня здесь не будет.

Не знала, что есть какие-то правила по обмену записной книжкой.

– Тогда давай я отойду, ты поставишь ее на полку и уйдешь, а когда ты уйдешь, я ее заберу?

– Хорошо!

Я отвернулась, чтобы отойти, но меня позвал Бумер:

– Лили!

– Да?

– Совсем забыл про «Макс Бреннер» на другой стороне улицы!

Он говорил о весьма экстравагантном местечке в квартале от «Стрэнда» – шоколаднице в стиле Вилли Вонки. Приманке для туристов, но, в отличие от музея мадам Тюссо, в лучшем смысле этого выражения.

– Поедим шоколадной пиццы? – спросила я Бумера.

– Да!

– Встретимся там через десять минут, – сказала я, уходя.

– Только не забудь вернуться за записной книжкой!

Меня удивляло и озадачивало, что у мрачного Дэша такой потрясающе эмоциональный и возбудимый друг, как Бумер. Он даже говорить спокойно не может, постоянно восклицает. То, что Дэш ценит подобного рода дружбу, говорит в его пользу.

– Не забуду, – отозвалась я.

* * *

В «Макс Бреннер» я прихватила с собой и Марка: он взрослее нас, а значит, оплатит чек, даже если потом и вернет потраченную сумму у дедушки.

Мы с Бумером заказали шоколадную пиццу – теплое тонкое тесто в форме круга с двойным слоем расплавленного шоколада, расплавленным зефиром и засахаренным фундуком – и разрезали ее на треугольные кусочки, как настоящую пиццу.

Марк заказал шоколадный шприц – сладость, полностью соответствующую названию: пластиковый шприц, наполненный шоколадом, который можно впрыскивать сразу в рот.

– Но мы же можем поделиться с тобой пиццей! – воскликнул Бумер, когда тот заказал себе шприц. – Вкуснятину веселей есть вместе!

– Нет, спасибо. Я стараюсь поменьше потреблять углеводов. Мне достаточно одного шоколада. От теста я поправляюсь.

Официантка ушла, и Марк, посерьезнев, повернулся к Бумеру:

– А теперь выкладывай все о своем дружке, хулигане Дэше.

– Он не хулиган! Скорее тихоня!

– Что, никакого криминального прошлого?

– Нет, если не считать красный уровень опасности!

– Чего? – в унисон спросили мы с Марком.

Бумер вытащил мобильный и показал нам сайт каких-то мамочек с Вашингтон-сквер.

Мы с Марком внимательно прочитали пост и просмотрели прикрепленные фотографии.

– Он ест йогурт? – поразился Марк. – Парень? Очень странно.

– У него непереносимость лактозы! – объяснил Бумер. – Дэш любит йогурт и любую кисломолочку. И обожает испанские сыры.

Марк повернулся ко мне:

– Лили. Милая. Ты же понимаешь, что он, возможно, не натурал?

– Дэш стопудово натурал! – сообщил Бумер. – И у него потрясная бывшая подружка София, к которой он, по-моему, по-прежнему неравнодушен. А еще в седьмом классе мы играли в «бутылочку». Так вот когда я ее крутанул, она указала на Дэша, но он не дал мне себя поцеловать.

– Это ничего не доказывает, – проворчал Марк.

София? София?

Мне нужно в туалет.

«Не думаю, что нам нужно пробовать встречаться в реальной жизни. В нашем общении столько свободы».

И в самом конце – так сказать, под занавес – оскорбление.

Открытка № 6: Метрополитен-музей

Встретились – прошедшее время от глагола «встретиться».

Встретиться (глагол):

оказаться рядом, сблизиться, двигаясь с разных сторон.

Найти (глагол):

заметить, застать, увидеть, обнаружить кого-то.

Соединиться (глагол):

вступить в общение, установить связь…

– Ты в порядке, Лили? – спросили меня от соседней раковины, оторвав от чтения последнего непонятного (нелогичного; то бишь, мужского) послания.

Я захлопнула записную книжку и подняла взгляд. В зеркале отражалась Элис Гэмбл, моя одноклассница и член моей футбольной команды.

– О, привет, Элис. Что ты здесь делаешь? – Я почти ожидала, что она отвернется и уйдет, оставив меня стоять дура дурой – я же не вхожу в школьную «элиту». Но она не ушла. Может, потому что сейчас каникулы?

– Я живу за углом. Мои младшие сестры-близняшки обожают эту шоколадницу, поэтому меня тащат сюда каждый раз по приезде бабушки с дедушкой.

– Парни лишены логики, – сообщила я ей.

– Однозначно! – Элис, похоже, обрадовалась возможности поболтать о чем-то поинтереснее ее родственников. Она с любопытством взглянула на мою записную книжку. – Ты говоришь о конкретном парне?

– Понятия не имею! – И я, правда, не знала. Я не поняла по последнему посланию Дэша, хочет ли он еще раз встретиться со мной или хочет общаться только через молескин. И не понимала, почему мне не все равно. Особенно учитывая появление какой-то там Софии.

– Не хочешь завтра попить со мной кофе и обсудить все в подробностях? – спросила Элис.

– Тебе настолько не хочется общаться с родными? Они такие ужасные? – Чтобы Элис приглашала меня на девчачьи посиделки и обсуждение парней, она должна быть в полном отчаянии.

– У меня классные родные. Но квартирка тесная и забита кучей гостей. Мне просто необходимо выбраться из дома. И будет здорово наконец узнать тебя получше.

– Правда? – Интересно, я часто не замечала подобных приглашений, связанная по рукам и ногам своим страхом превратиться в Визглю?

– Правда!

– Мне бы тоже хотелось узнать тебя получше.

И мы договорились встретиться завтра на кофеек.

Кому нужен этот Дэш?

Уж точно не мне.

* * *

Когда я вернулась к нашему столику, Марк выстреливал шоколадом из огромного пластикового шприца прямо себе в рот.

– Фантастика! – чавкнув, воскликнул он.

– Но этим шприцом ни с кем не поделишься! – заметил Бумер.

– Я спрашивал твое мнение?

– Нет! Но это не мешает мне его высказать!

А вот мне в одном вопросе очень даже нужно узнать мнение Бумера.

– Дэшу понравился кукольный Бука?

– Не особо! Он сказал, что тот выглядит как плод сексуальных утех мисс Пигги и безумного барабанщика.

– Мои глаза! – закричал Марк. Нет, он не попал в них шоколадом, промахнувшись. – Мерзость какая! У вас, подростков, вечно головы забиты всякими извращенными мыслями. – Он положил шприц на поднос. – Весь аппетит испортил!

– О, мама так любит говорить! – ответил Бумер и повернулся ко мне: – Видно, наши семьи похожи!

– Вряд ли, – буркнул Марк.

Бедный кукольный Бука. Я молча поклялась спасти своего текстильного милашку и подарить ему любящий дом, в котором отказал ему Дэш.

– Этот ваш Дэш… Прости, Лили, но он мне не нравится, – сказал Марк.

– А ты его знаешь вообще? – спросил Бумер.

– Я знаю достаточно, чтобы сложить о нем мнение.

– Дэш – очень хороший парень. Мама Дэша называет его привередливым. Это правда. Он слишком разборчивый и требовательный. Но, поверьте мне, он очень хороший. Нет, он замечательный! Его родители пережили неприятный развод и после него даже не говорят друг с другом. Представляете? Дэшу не понравится, что я вам все это рассказываю, но в детстве он пережил целую битву за опеку: отец пытался добиться полного попечительства, лишь бы насолить его матери, и Дэшу приходилось ходить на бесконечные встречи с адвокатами, судьями и социальными работниками. Это был сущий кошмар. Какой человек, пройдя через такое, останется супердружелюбным? Дэш из тех, кому нужно самому во всем разобраться. И знаете, что самое классное? У него всегда это получается! Такого верного друга вам нигде не сыскать. Заработать его доверие непросто, но если уж он доверяет вам, то нет такого, чего бы он ради вас не сделал. Вы можете всегда рассчитывать на него. Порой он ведет себя как одиночка, но не из-за того, что готовится податься в серийные убийцы. Просто иногда лучшая его компания – он сам. Ему так комфортно. И, по-моему, в этом нет ничего плохого.

Признаю, я была тронута тем, как сердечно защищал друга Бумер, хоть все еще и сердилась на Дэша за Буку. Марк же лишь фыркнул, передернув плечами.

Я спросила его:

– Тебе не нравится Дэш, потому что он искренне неприятен тебе или потому что ты, как и дедушка, не хочешь, чтобы я дружила с парнями?

– Ты уже дружишь со мной, Лили, – заявил Бумер. – И я тебе нравлюсь, Марк, правда?

Марк снова фыркнул. Ответ очевиден: Дэш вполне себе ничего, пока не интересует меня как мужчина. То же самое и в отношении Бумера.

* * *

Нуждающийся в выгуле пес Борис больше походил на нуждающегося в выезде пони. Это был огромный энергичный бульмастиф мне по пояс, который пытался протащить меня по всему Вашингтон-сквер. Я еле успела повесить на дерево самодельное объявление с взятой с форума мамочек фотографией и сообщением:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ парень – не извращенец, не хулиган, а просто любитель йогурта. Он должен ОБЪЯСНИТЬСЯ».

Как оказалось, вешать его было незачем.

Поскольку пять минут спустя Борис громко залаял на подошедшего парня, пока я подбирала самый большой кусок собачьего помета из всех виденных мной.

– Лили?

Я оторвала взгляд от полиэтиленового пакета с какашками.

Ну конечно.

Это был Дэш.

Кто еще мог встретить меня в такой момент? Сначала он находит меня пьяной, а теперь собирающей собачий помет, оставленный лающим и готовым броситься в атаку пони.

Красота.

Неудивительно, что у меня никогда не было парня.

– Привет, – постаралась непринужденно сказать я, но голос вышел довольно визгливым.

– Что ты тут делаешь? – Дэш отошел подальше от меня и Бориса. – И почему у тебя столько ключей? – Он указал на пристегнутую к сумочке связку ключей от квартир хозяев выгуливаемых мной собак. – Ты управляющая дома?

– Я выгуливаю собак! – попыталась перекричать я гавканье Бориса.

– Ясно! – прокричал в ответ Дэш. – А кажется, что это он выгуливает тебя!

Тут Борис рванул с места, потащив меня за собой, а Дэш побежал за нами, но несколько в стороне, словно не уверенный в том, что хочет принимать участие в этом спектакле.

– А ты что здесь делаешь? – спросила я.

– У меня йогурт закончился. Пошел купить.

– И заодно защитить свое доброе имя?

– О боже. Ты слышала об этом?

– Да все слышали.

Должно быть, он не видел моего объявления. Нужно сорвать его, прежде чем Дэш его заметит.

Я дернула поводок Бориса, чтобы развернуть пса в сторону от Вашингтон-сквер. Изменение направления почему-то успокоило Бориса, и он перешел с галопа на легкую рысь.

Основываясь на своих познаниях о парнях вообще и Дэше в частности, я ожидала, что он умчится в противоположном от нас направлении.

Вместо этого он спросил:

– Куда идешь?

– Не знаю.

– Можно мне с тобой?

Серьезно?

– Это было бы здорово. Как думаешь, куда нам пойти?

– Давай просто погуляем и посмотрим, что из этого выйдет.

Глава 17

Дэш

29 декабря

Мы оба чувствовали себя немного скованно, балансируя между возможным чем-то и возможным ничем.

– Так куда пойдем? – поинтересовалась Лили.

– Не знаю. А ты куда хочешь?

– Мне все равно.

– Уверена?

Трезвой она точно была гораздо привлекательнее, чем пьяной. Как и большинство людей. По-детски непосредственная, но не глупая, а умная и обаятельная.

– Тогда идем в парк Хай-Лайн, – предложил я.

– Это с Борисом-то?

А, Борис. Он уже, похоже, начал терять терпение.

– Может, есть особый маршрут, по которому ты обычно выгуливаешь собак?

– Да. Но мы по нему не пойдем.

Стазис. Полный стазис. Я украдкой бросаю взгляды на нее. Она – на меня. Мы оба колеблемся.

Наконец, один из нас принимает решение.

И это не я и не Лили.

На другой стороне Вашингтон-сквер собачий оркестр вдруг выдал концерт – нечто вроде увертюры Чайковского «1812 год». Или устроили парад белки. Борис стрелой помчался туда по мокрой снежной дорожке. Лили потеряла равновесие и шлепнулась на землю. В воздух полетел пакет с собачьим дерьмом. Падая, Лили, к моему глубокому восхищению, ругнулась незнакомым мне крепким словцом.

Она приземлилась весьма неграциозно, зато не пострадав. Пакет с пометом пролетел всего в дюйме от ее виска. Естественно, Лили выпустила из рук поводок, который я, по глупости своей, схватил. Теперь пес волок вперед меня, и было стойкое ощущение, что я качусь на водных лыжах по асфальту.

– Останови его! – крикнула Лили, как будто у собаки есть тормоз, на который я могу нажать.

Я просто висел позади пса бесполезным балластом, который он упрямо тащил вперед.

Понятное дело, Борис рвался к какой-то цели. Он несся к группе мамочек с малышней. И я с ужасом увидел, что он нацелился на самую легкую добычу – мальчишку с повязкой на глазу, лопающего овсяный батончик.

– Нет, Борис! Нет! – закричал я.

Мои крики были псу по барабану. Мальчишка увидел летящую на него громадину и завизжал как девчонка, да еще и младше его раза в два. Прежде чем его мама успела как-то среагировать, Борис врезался в мальчишку и сбил его с ног.

– Простите, простите, – извинялся я, пытаясь оттащить Бориса. С таким же успехом я мог бы перетягивать канат у полузащитников НФЛ.

– Это он! – завизжал мальчишка. – Это он на нас напал!

– Ты уверен? – спросила его мама.

Мальчишка сдвинул повязку, открывая совершенно здоровый глаз. Ни ссадины, ни синяка.

– Это он, клянусь.

Подошла еще одна женщина с объявлением о розыске с моим фото.

– Тревога! – заорала она на весь парк. – Красный уровень опасности!

Еще одна мамашка, вытаскивающая из коляски ребенка, отпустила малыша и коротко свистнула четыре раза. Видно, у них так передают сигнал об опасности.

Свист был плохой идеей. Борис навострил уши, повернулся и бросился на нее.

Мамашка отскочила в сторону, но ее малыш в коляске отскочить не мог.

Я шмякнулся на землю, пытаясь удержать пса всем своим весом. Удивленный Борис врезался прямо в коляску, вытряхнув оттуда малыша. Я словно в замедленной съемке смотрел, как тот с потрясенной мордочкой летит в воздухе.

Мне хотелось закрыть глаза. Я никак не смог бы его поймать. Нас всех буквально парализовало. Даже Борис застыл.

Краем глаза я уловил движение. Крик. А затем моему взгляду открылась завораживающая картина: летящая в прыжке Лили. С развевающимися волосами. И протянутыми руками. Но ей, конечно, было не до того, как потрясающе она выглядит. Она сделала невероятный прыжок. Умопомрачительный прыжок. На ее лице не было ни капли паники. Только решимость. И она поймала малыша. А тот, очутившись в ее руках, тут же начал верещать.

– Боже, – выдохнул я. Не видел ничего более ошеломляющего.

Я думал, толпа взорвется аплодисментами, но как только Лили, оправившись от прыжка, сделала несколько шагов вперед, позади меня заорала мамаша:

– Похитительница детей! Держите ее!

Все вокруг повытаскивали мобильники. Мамашки начали спорить о том, кому снова поднимать тревогу на форуме, а кому вызывать полицию. Счастливая Лили не видела этой суеты. Она прижимала к себе малыша и пыталась его успокоить.

Я попробовал встать с земли, но меня сверху придавили.

– Лежи, где лежишь, – заявила усевшаяся на меня мамаша. – Считай это гражданским арестом.

На меня навалилась еще парочка матерей и мальчишка с повязкой на глазу.

Я чуть не отпустил поводок. К счастью, Борису хватило впечатлений на сегодняшний день, и теперь он просто гавкал.

– Полиция! – крикнул кто-то.

Мамаша малыша подбежала к Лили, которая знать не знала, что это его мама.

– Секундочку, – попросила она, продолжая успокаивать карапуза.

Я думал, мама благодарит ее, но потом увидел, что Лили со всех сторон окружили.

– Я видела такое в новостях, – сказала одна из тех мамаш, что поднимала шум. – Сначала они отвлекают внимание, а потом крадут детей. Прямо посреди дня!

– Это бред! – закричал я.

Мальчишка с повязкой начал прыгать на моем копчике.

Подошедших полицейских завалили разными версиями случившегося. Ни одна из них не была правдивой. Лили отдала малыша. Она выглядела смущенной и озадаченной, не понимая, в чем провинилась. Полицейские спросили ее, знает ли она меня, и она ответила, что, конечно же, знает.

– Видите? – влезла одна из мамаш. – Она с ним заодно!

Земля была холодной и мокрой, мамаши своим весом уже расплющили во мне все что можно. Я уже готов был признаться в преступлении, которого не совершал, лишь бы убраться отсюда.

Мы так и не поняли, арестовывают нас или нет.

– Думаю, вам следует пройти с нами, – сказал один полицейский.

Ответ «я лучше не пойду» показался мне неподходящим.

Наручники на нас не надели, но сопроводили к патрульной машине и усадили вместе с Борисом на заднее сиденье. Несколько мстительных мамаш шли за нами, мамочка летающего малыша проверяла, все ли с ним в порядке. Только в тишине машины я наконец смог заговорить с Лили:

– Круто ты поймала его.

– Спасибо. – Она находилась в состоянии шока и глядела в окно.

– Это было красиво. Правда. Невероятно красиво.

Лили посмотрела на меня так, словно впервые видела. И мы несколько долгих мгновений не отрывали друг от друга глаз.

Патрульная машина тронулась. Полицейские даже не включили сирену.

– Ну, теперь-то мы знаем, куда держим путь, – пошутила Лили.

– У судьбы свои планы и порой необычные, – отозвался я.

* * *

У Лили по всей округе родственники, но, к сожалению, ни один из них не работает в правоохранительных органах.

Она составила для меня длиннющий список, пытаясь понять, кто сможет помочь нам выбраться из этой передряги.

– Дядя Мюррей как-то был обвиняемым. Такой помощник нам нужен меньше всего. Бабушка миссис Бэзил какое-то время встречалась с кем-то из окружной прокураторы… вряд ли это закончилось хорошо. Один из моих кузенов работает в ЦРУ, но мне нельзя упоминать его имя. Все это так нервирует!

К счастью, нас не заперли в камере, а проводили в комнату для допросов. Пока еще нас никто не допрашивал. Может, за нами наблюдают по другую сторону зеркала, на случай если мы что-нибудь сболтнем друг другу?

Меня удивляло то, насколько спокойно Лили воспринимала наше заключение. На робкого пугливого зверька она нисколько не походила. Наоборот, это я сидел как на иголках. Полицейские не пришли в восторг от того, что наши родители не бегут нас спасать, находясь слишком далеко. Наконец Лили решила позвонить брату, а я – Бумеру, который в это время был в компании Джонни и Дова.

– Вас показывают в новостях! – сообщил друг. – Одни называют вас героями, другие – преступниками. Видео ходит по всей Сети. Вы так в шестичасовые новости попадете.

Не таким я представлял сегодняшний день.

Нам с Лили не зачитали наши права, не предложили воспользоваться услугами адвоката и не предъявили пока никаких обвинений.

А Борис уже проголодался.

– Знаю, знаю, – отвечала Лили на его поскуливание. – Надеюсь, у твоего папочки сейчас нет Интернета.

Я стал перебирать в уме интересные темы для разговора. Лили назвали в честь цветка? Как давно она выгуливает собак? Хорошо, что обошлось без полицейских дубинок?

– Ты такой молчаливый. Не похоже на тебя, – сказала Лили, сев за стол и достав из кармана куртки красную записную книжку. – Хочешь что-нибудь написать мне?

– У тебя есть ручка?

Она покачала головой.

– Осталась в сумке. А сумку у меня забрали.

– Тогда придется разговаривать.

– Еще можно воспользоваться пятой поправкой.

– Ты впервые попала в полицейский участок? – спросил я.

Лили кивнула.

– А ты?

– Однажды маме пришлось вызволять отсюда отца. Дома некому было за мной присмотреть, поэтому она взяла меня с собой. Мне было семь или восемь. Мама сказала, с ним случилась нелепая оплошность. Я подумал, что он прилюдно описался. А потом мне сообщили, что его взяли за «нарушение общественного порядка». До суда дело не дошло, и документальных свидетельств не осталось.

– Это ужасно.

– Наверное. Тогда мне это казалось нормальным. Вскоре родители развелись.

Борис залаял.

– Похоже, он не фанат разводов, – заметил я.

– В сумке осталось и угощение для него, – вздохнула Лили.

Она на минуту-две прикрыла глаза. Просто молча сидела, отрешившись от всего вокруг. Меня не расстроило то, что я для нее тоже на некоторое время исчез. Ей нужна передышка, и я не собирался мешать.

– Ко мне, Борис, – дружелюбно позвал я это чудовище.

Он глянул на меня с подозрением и принялся вылизывать пол.

– Я слегка нервничаю от встречи с тобой, – призналась Лили, не размыкая век.

– Взаимно, – уверил ее я. – Мне кажется, я редко соответствую тому, что говорю. А поскольку ты знаешь меня в основном по моим же словам, я боюсь тебя разочаровать.

Лили открыла глаза.

– Дело не только в этом. Когда ты видел меня в прошлый раз…

– Ты была сама не своя. Неужели ты думаешь, я этого не понимаю?

– Я так не думаю. Но, возможно, именно тогда я и была собой? Может, я такая и есть, просто стараюсь ту Лили не выпускать?

– Скажу честно, мне гораздо больше нравится Лили-выгульщица-собак, ловительница-карапузов и говорительница-правды, – ответил я. – Это же чего-то стоит?

– Из-за этой Лили мы оказались в полицейском участке.

– Ну, ты же искала опасности, верно? И в полицейском участке мы оказались не из-за тебя, а из-за Бориса. Кстати, переписка через записную книжку – идея что надо.

– Это идея моего брата, – призналась Лили. – Прости.

– Но ты же ее подхватила?

Лили кинула.

– Это же чего-то стоит? – повторила она мои слова.

Я подтащил свой стул к столу, чтобы сесть рядом с ней.

– Это совершенно точно чего-то стоит, – сказал я. – На самом деле, многого. Мы все еще не знаем друг друга. И, признаюсь, я подумывал о том, что лучше нам продолжать переписываться и передавать друг другу записную книжку до самой старости. Но судьба явно уготовила нам другое. А кто я такой, чтобы спорить с судьбой?

Лили покраснела.

– «Расскажи о своем первом свидании, Лили?» – начала она так, словно давала интервью. – «Мы провели его в полицейском участке, попивая воду из пластиковых стаканчиков». – «Очень романтично». – «О да!»

– «А что вы делали на втором свидании?» – подхватил я. – «Ну, мы решили ограбить банк. Только им оказался банк спермы, и на нас напали сидящие в приемной злобные будущие мамашки. Из-за чего мы снова оказались в полицейском участке». – «Звучит захватывающе». – «О да! Потому мы и продолжаем в том же духе. Теперь, если нужно вспомнить какое-нибудь свидание, мне нужно всего лишь посмотреть свой список приводов в полицию».

– «И чем же она вас привлекла?» – подыграла дальше Лили.

– «Ну… – ответил я воображаемому интервьюеру, – наверное, тем, как она ловит детей. А делает она это превосходно». – «А вас? Что вас навело на мысль: Ух ты, такого молодчика неплохо бы оставить при себе!»

– «Мне нравятся мужчины, не отпускающие поводка, даже когда это ведет их к катастрофе».

– «Браво!» – сказал я. – «Вы просто молодец».

Я думал, Лили порадует комплимент, но она со вздохом обмякла на стуле.

– Ты чего?

– А что насчет Софии? – спросила она.

– Софии?

– Да. Бумер говорил о какой-то Софии.

– А, Бумер…

– Ты любишь ее?

Я покачал головой:

– Я не могу любить ее. Она живет в Испании.

Лили рассмеялась:

– Твоя честность – это что-то.

– Нет, правда. София замечательная. И, если честно, сейчас нравится мне в двадцать раз больше, чем когда мы с ней встречались. Но у любви должно быть будущее. У нас с Софией его нет. Мы хорошо провели с ней время, разделив настоящее, вот и все.

– Ты правда думаешь, что у любви должно быть будущее?

– Абсолютно.

– Хорошо. Я тоже так думаю.

– Хорошо, – эхом отозвался я, наклонившись к ней, – что ты тоже так думаешь.

– Не повторяй за мной, – хлопнула Лили меня по руке.

– Не повторяй за мной, – повторил я, улыбаясь.

– Дурачок, – совершенно не обидно, даже с нежностью сказала она.

– Дурочка, – тоже с нежностью отозвался я.

– Лили – самая прекрасная девчонка на свете.

Я придвинулся к ней:

– Лили – самая прекрасная девчонка на свете.

На мгновение мы забыли, где находимся.

А потом нам напомнили об этом вернувшиеся полицейские.

* * *

– Что ж, – начал чернокожий офицер Уайт[34], – вам, наверное, будет приятно, что видео о ваших сегодняшних подвигах разлетелось по Интернету и на Ютубе уже набрало две тысячи лайков. С каких только ракурсов вас не сняли! Мы удивляемся, как так вышло, что статуя Джорджа Вашингтона не выхватила мобильный, чтобы разослать фотки своим друзьям.

– Мы внимательно изучили все записи, – сказал белокожий офицер Блэк[35], – и пришли к заключению, что в этой комнате находится только один виновник происшедшего.

– Я знаю, сэр, – тут же влез я. – Это я во всем виноват. Она тут совершенно ни при чем, правда!

– Нет, нет, нет, – возразила Лили. – Объявление повесила я. В шутку. Но из-за этого мамы в парке посходили с ума.

– Слушай, – повернулся я к ней, – ты не сделала ничего плохого. Ты, наоборот, помогла! Они были настроены против меня.

– Нет, они думали, что я собираюсь украсть ребенка. Но, поверь мне, я совершенно не хочу ребенка.

– Никто из вас не виноват, – прервал наш спор офицер Уайт.

– Если кто и виноват, то этот четвероногий, – указал офицер Блэк на Бориса.

Пес смиренно отполз назад.

– По поводу Одноглазого Джонни к тебе тоже никаких претензий, – посмотрел на меня офицер Блэк. – Если ты и попал в него снежком во время снежного боя – а я, заметь, не говорю, что это был ты, – то он от этого не пострадал.

– Значит, мы свободны? – спросила Лили.

Офицер Блэк кивнул:

– И вас там ждет целый отряд.

* * *

Офицер Блэк не шутил. Меня ждали не только Бумер с Джонни и Довом, но и София с Прией. А в ожидании Лили, похоже, собралась вся семья, включая миссис Бэзил.

– Вы только гляньте на это! – Бумер поднял две распечатки: одну с сайта «Пост», другую – с «Дейли ньюс».

На обоих красовалось фото падающего в руки Лили ребенка.

«Наша героиня!» – кричал заголовок газеты «Дейли ньюс».

«Похитительница детей!» – кричал заголовок газеты «Пост».

– Снаружи репортеры, – сообщила бабушка Лили. – В большинстве своем люди наглые и непорядочные.

К нам повернулся офицер Блэк:

– Ну что, хотите стать знаменитостями?

Мы с Лили переглянулись.

Ответ был очевиден.

– Нет, – ответил я.

– Точно нет, – поддержала меня Лили.

– Тогда выйдите через заднюю дверь, – сказал офицер Блэк. – Следуйте за мной.

Мы с Лили потеряли друг друга в суматошной толпе из друзей и родных. София спросила, в порядке ли я. Бумер радовался тому, что мы с Лили наконец-то встретились, остальные переваривали случившееся.

Мы даже не смогли попрощаться. Двери открылись, полицейские попросили нас пошевеливаться, пока не опомнились репортеры.

Лили повернула в одну сторону со своими родными, я – в другую со своими друзьями.

И тут я почувствовал что-то в кармане.

Вот хитрюшка! Засунула туда записную книжку.

Глава 18

Лили

30 декабря

Мировые новости разлетаются со скоростью света. И долетают даже до Фиджи.

Родители, конечно, не знали этого, но во время нашего с ними разговора в видеочате я периодически выключала звук на компьютерных колонках. Включаю звук, слышу тираду вроде: «Как мы теперь сможем доверять тебе, Лили, когда…», снова выключаю.

Они лихорадочно махали руками с другого конца мира, я же сосредоточенно вязала новую вещь.

– Кто такой Дэш? Дедушка знает о…

Звук выключен. Тишина.

Мама с папой негодующе кричали в компьютер, яростно упаковывая багаж:

– Мы опаздываем на самолет! Нам повезет, если мы все-таки успеем на посадку. Ты знаешь, сколько звонков мы…

Звук выключен. Тишина.

Папа, похоже, наорал на свой мобильный из-за того, что тот снова звонит. Мама уставилась в экран.

– Где все это время был Лэнгстон?!

Звук выключен. Тишина.

Я продолжала вязать тюремную полосатую собачью робу для Бориса. Подняв взгляд, увидела, как мама грозит мне пальцем.

Звук включен.

– И последнее, Лили! – Мама придвинулась насколько возможно близко к экрану компьютера. Никогда раньше не замечала, но у нее чудесная кожа. Надеюсь, у меня в ее возрасте тоже будет такая.

– Да, мам?

Папа уселся на гостиничную кровать позади нее и вновь эмоционально замахал руками, объясняя ситуацию кому-то по телефону.

– Ты потрясающе ловко поймала его, родная.

* * *

Дедуля пересекал на машине Дэлавер (по его словам, столицу пошлин в мире автострад), когда ему позвонил рассказать о статьях мистер Борщ, которому оборвали телефон шокированные мистеры Карри и Канноли. Дедушку за рулем едва удар не хватил. Он заехал в «Макдональдс» успокоить себя биг-маком, после чего позвонил Лэнгстону и наорал на него за то, что по его недогляду я стала арестанткой и международной знаменитостью. Затем помчался обратно на Манхэттен и приехал домой как раз к нашему с Лэнгстоном и миссис Бэзил возвращению из полицейского участка.

– Будешь сидеть дома до возвращения родителей! Пусть сами разбираются с этим безобразием! – проскрежетал дедушка и грозно указал на бедного маленького Бориса: – И держи этого террориста подальше от моего кота!

Борис громко гавкнул и нацелился на дедулю.

– Сидеть! – приказала я этому чудовищу.

Тот распластался на полу, положил морду мне на ноги и тихо зарычал на дедушку.

– Похоже, мы с Борисом оба не хотим сидеть дома, – сообщила я.

– Не глупи, Артур, – вступилась за нас миссис Бэзил. – Лили не совершила ничего плохого. Произошло большое недоразумение. Лили спасла ребенка! А ты ведешь себя так, словно она угнала машину, чтобы прокатиться с ветерком.

– Всем давно известно: не жди ничего хорошего от юной леди, появившейся на первой полосе «Нью-Йорк пост»! – взвыл дедушка. И тыкнул в меня пальцем: – Наказана!

– Иди к себе в комнату, Медвежонок, – шепнула мне миссис Бэзил. – Я разберусь с этим. И забери с собой своего пони.

– Пожалуйста, не говори дедуле о Дэше, – шепнула я в ответ.

– Я такую зверюгу на поводке не удержу, – громко ответила она.

* * *

В результате всеобщей истерики родных под замок меня все же не посадили. Лишь наказали сидеть тихо, пока не вернутся с Фиджи мама с папой. И посоветовали до тех пор оставаться дома.

Также мне велели не общаться с прессой, отправить весь бумажный мусор в шредер и не мечтать о том, как я буду выглядеть на обложке журнала «Пипл» (с эксклюзивным интервью, оплата за которое вполне себе может одним махом покрыть все мое обучение в университете), а если позвонит Опра, то без лишних слов направить ее к моей маме. Сказать по правде, вся семья надеялась на то, что помрет какая-нибудь знаменитость или разразится непристойный скандал, чтобы таблоиды забыли о Лили Выгульщице Собак.

Для моего эмоционального благополучия мне предложили не гуглить себя.

По словам родных, в мире мало кому можно доверять. Лучше держаться в кругу семьи, пока не уляжется шумиха.

В чем я уверена сама: собаке можно доверять всегда.

А Борису понравился Дэш.

Можно многое сказать о человеке по тому, как он относится к животным. Когда «грянул гром», Дэш не мешкая схватил поводок Бориса. Он определенно из тех, на кого можно положиться (или на ком можно посидеть, как это сделали мамочки в парке).

Бумер, похожий на собачку, тоже любит Дэша.

Собачьи инстинкты не подведут.

Дэш, наверное, многим нравится.

Мир дарит множество возможностей. Дэш. Борис. Нужно открываться этим возможностям, и, если что-то, чего ты ждешь, не случается, не считать мир безнадежным. Поскольку с тобой может произойти что-то другое, не менее замечательное.

Потому в отношении Бориса вердикт безоговорочен: оставлю его себе.

Хозяин пса, сослуживец моего кузена Марка из «Стрэнда», нелегально держал Бориса в своей квартире-студии, в здании, где любые животные запрещены. Раньше ему сходило это с рук, так как управляющая компания занималась зданием дистанционно и владелец дома там не жил. Но теперь, когда Борис прославился (согласно онлайн опросу в «Нью-Йорк пост» шестьдесят четыре процента опрашиваемых считают Бориса угрозой для общества, тридцать один процент – жертвой собственной силы и пять процентов – что он должен встретиться со своим создателем сами знаете каким путем), второй Марк явно не сможет привести его к себе домой.

И это не страшно, ведь я приняла исполнительное решение: мой дом – дом Бориса. Меньше чем за сутки со мной Борис выучил команды: «сидеть», «к ноге», «не выклянчивать еду» и «фу!» (на чуть не зажеванную обувь дедушки). Проблема в том, что хозяин пса не уделял ему достаточного внимания и ни к чему его не приучал, не давая псу возможности возмужать и стать достойным членом общества. К тому же, согласно Интернету, Марк не собирал собачий помет и использовал Бориса как наживку для знакомства с девушками. А еще меня беспокоит то, что он уже отправил мне несколько сообщений, в которых написал, что я могу держать у себя Бориса сколько захочу и что этого пса слишком сложно и затратно содержать. Марк совершенно точно не заслуживает такой собаки.

Мы с Борисом весь вечер провели за решеткой. Мы навечно повязаны. Ну, на самом деле мы провели несколько часов в комнате для допросов в компании невероятно очаровательного парня. В общем, стали достаточно близки. Теперь Борис будет жить со мной, так что пусть родители и остальные к этому привыкают. Семья заботится о своих близких, а Борис теперь – член моей семьи.

* * *

Моей группой поддержки по выходу из кризиса оказались Элис Гэмбл, Хизер Вонг и Никеша Джонсон – девочки из команды по футболу.

– Знаешь, Лили, – сказала Элис, когда мы устроились в моей комнате, – мы с тобой давно знакомы, но в действительности практически не знаем тебя. И раз уж твой дедушка пригласил нас на пижамную вечеринку, чтобы удержать тебя дома…

– Пижамная вечеринка была моей идеей, – прервала я ее. – Просто дедушка спрятал мой мобильный и я не успела позвать вас сама.

– Ты его нашла?

– Конечно. В банке с печеньем. По-моему, дедуля не особо напрягался.

Элис улыбнулась.

– Мы с девчонками сделали для тебя кое-что приятное. – Она села за мой ноутбук и нашла на Ютубе видеоклип. – Поскольку тебе запретили общаться с прессой, наша футбольная команда решила сама защитить твое честное имя.

– Что?

– Ты сногсшибательный вратарь! Только самый наикрутейший вратарь смог бы поймать так ребенка! Вратари ловят малышей инстинктивно. Не потому, что пытаются их украсть, а потому что пытаются их спасти.

– Готова? – спросила Хизер и запустила видео.

На экране ноутбука под песню «Stop» группы «Спайс Герлз» мелькали фотографии и нарезки из разных видео, демонстрировавшие меня как первоклассного вратаря: бегущую, подпрыгивающую, парящую в воздухе, отбивающую мяч.

Понятия не имела, что так здорово играю.

Понятия не имела, что мои сокомандницы это замечают и что им не все равно.

Возможно, я сама раньше не считала их своими настоящими сокомандницами? Возможно, я сама виновата в том, что у меня ни с кем не складывалось дружбы?

Как говорится, в команде нет места для «я».

Когда видеоклип закончился, девчонки заключили меня в победное кольцо, чего никогда не случалось на поле. И я не выдержала. Я разрыдалась – не от стыда или жалости к себе, а от радости и благодарности.

– Ничего себе. Спасибо, – только и смогла пробормотать я.

– Мы выбрали песню «Stop», потому что именно это ты и делаешь – останавливаешь соперников, не даешь им забить гол, – объяснила Хизер. – Точно так же ты остановила падение ребенка.

– Ну и в дань уважения Бекхэму, – добавила Никеша.

– Конечно, – отреагировали мы вместе с Элис.

– Если почитаешь комменты… – начала Хизер и передумала: – Нет, не стоит тебе этого делать, там их за восемьсот. Короче, когда мы только запостили видео, чтобы защитить твое честное имя, я внимательно просматривала все комментарии. Так вот, к тому времени уже пятеро человек позвали тебя замуж. А сейчас видео просмотрено девяносто пять тысяч двести двадцать три раза… нет, уже девяносто пять тысяч двести двадцать пять раз. В общем, не знаю даже, сколько там сейчас у тебя предложений выйти замуж и признаний в любви. Кстати, несколько университетских рекрутов написали, что тебе надо попробовать пройти отбор в их команды.

Со своей новой лежанки в углу комнаты одобрительно гавкнул Борис.

31 декабря

– Мы с Бенни снова вместе, – объявил Лэнгстон за обедом.

Наша пижамная вечеринка закончилась, и девчонки разошлись по домам готовиться к празднованию Нового года. Дедуля наверху уговаривал Мэйбл махнуть рукой на Майами и навестить его в Нью-Йорке – это в январе-то! – чтобы ему не пришлось мотаться туда-сюда из Флориды в Нью-Йорк.

Мужчины вечно не знают, чего хотят.

– Что, не выдержал двух дней разлуки? – спросила я брата.

– Не выдержал. Но мы вот еще что поняли: игру с твоей записной книжкой придумали мы вдвоем, а значит, нам судьба быть вместе.

– А еще вы ужасно соскучились! И, признавшись в этом, решили хранить друг другу верность?

– Ну, так далеко бы я не пошел. Скажем так: у нас с Бенни сегодня назначено интимное свидание по скайпу. Так что никакого нянченья с тобой и твоими глупостями.

– Фу! И ты никогда не нянчился со мной.

– Знаю. И, поверь, теперь меня всю жизнь будут винить в случившемся.

– Спасибо за то, что так плохо приглядываешь за мной, братец. Я классно повеселилась. – Меня не оставляла в покое одна мысль по поводу записной книжки. – Лэнгстон?

– Да, Звездный Медвежонок Лили? О! Звездвежонок! Я придумал тебе новое прозвище.

Я проигнорировала его слова.

– Что, если на самом деле ему нравишься ты, а не я?

– Кому? О чем ты вообще?

– Дэшу. Который нашел записную книжку. Это ведь была твоя идея. Я сама записала первое послание-задание, но слова и идея были твоими. Может, приглашая меня на свидание в новогоднюю ночь, Дэш держал в уме придуманный тобой образ?

– И что с того? Ты вела переписку. Ты продолжала это приключение. И посмотри, как все обернулось! Пока я, кашляя в своей спальне, расставался со своим бойфрендом, ты благодаря записной книжке творила свою собственную судьбу!

Он ничего не понял.

– Лэнгстон… Что, если совсем не я нравлюсь Дэшу? А мой образ, придуманный им?

– И что с того?

Я думала, брат бросится на мою защиту и станет уверять меня, что Дэшу, конечно же, нравлюсь я сама.

– Как это? – обиделась я.

– Что с того, если ты не понравишься Дэшу, когда он узнает тебя получше?

– Не уверена, что хочу рисковать. – Быть отвергнутой. Раненой в самое сердце. Как когда-то Лэнгстон.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Ты же не можешь вечно прятаться под защитным колпаком деда. По-моему, ты уже достаточно выросла. Отъезд мамы с папой, переписка в молескине – все это лишь помогло тебе повзрослеть. Теперь пора выяснить, есть ли место Дэшу в картине твоего мира. И как тебе самой обустроиться в этом мире. Рискни.

Мне очень хотелось рискнуть, но страх был не менее велик, чем это желание.

– А если все это было мечтой? Если мы лишь попусту тратим время друг друга?

– Как ты узнаешь это, не попробовав? – И брат процитировал поэта, в честь которого его назвали – Лэнгстона Хьюза: «Мечта отложенная – мечта несбывшаяся».

– Ты разлюбил его? – спросила я.

Мы оба знали, что я говорю не о Бенни, а том парне, который жестоко разбил сердце брата – его первой любви.

– В каком-то смысле я всегда буду его любить, – ответил Лэнгстон.

– Мне не нравится твой ответ.

– Потому что ты неправильно его интерпретируешь. Это не какое-то там печальное и трагичное заявление. Я говорю о том, что любовь, которую я испытывал к нему, была настоящей и сильной, пусть и болезненной. Она навсегда изменила меня. Точно так же меня меняет то, что происходит с тобой, моей сестрой. Важные и близкие люди оставляют отпечаток в нашей жизни. С тобой ли они или оставили тебя – они всегда в твоем сердце, поскольку именно они меняют и наполняют его. Их нельзя просто взять и вычеркнуть.

Мое сердце без всякого сомнения желало наполниться Дэшем. Даже если это грозит тем, что его потом растопчут. А значит, стоит рискнуть.

Борис под столом принялся лизать мне лодыжки.

– Борис останется с нами, он запечатлен в моем сердце, и маме с папой придется с этим жить.

– Смешно, Звездвежонок. Твоим рождественским подарком от родителей как раз должно было стать разрешение завести своего собственного питомца.

– Правда? А если мы переедем на Фиджи?

– Родители что-нибудь придумают. Если они все-таки решат туда ехать, то эта квартира никуда не денется. Я буду тут жить. Да и мама с папой, скорее всего, планируют жить на Фиджи не круглый год, а только в учебное время. Я позабочусь о Борисе в твое отсутствие, если ты все-таки поедешь с ними и Бориса не пропустит таможня. Как тебе такой рождественский подарок от меня?

– Ты так увлекся Бенни, что забыл купить мне подарок?

– Ага. Ты не против, если твоим подарком мне станет не кофта, которую ты, несомненно, уже связала, и не море печенья, которое ты, несомненно, напекла? Попроси, пожалуйста, деда, чтобы он не винил меня во всех твоих выходках и перестал меня этим изводить.

– Хорошо, – согласилась я. – Пусть правила устанавливают женщины. Как оно и должно быть.

– Кстати, о правилах…Что собираешься делать в новогоднюю ночь? Тебя же к тому времени выпустят из-под замка? Месье Дэшил прогуляется с тобой по нашему чудному городу?

Вздохнув, я покачала головой. Чего скрывать правду?

– Он не звонил и не писал мне после того, как мы расстались у полицейского участка.

Я резко поднялась, чтобы вернуться в свою комнату и там втихомолку пожалеть себя, обильно заедая грусть шоколадом.

* * *

Наверное, я сама могла бы послать Дэшу сообщение или письмо (даже позвонить ему – ни за что!!!), но я не хотела навязываться ему после всего, через что мы прошли. После переписки в записной книжке. Дэш из тех, кто ценит личное пространство и наслаждается одиночеством. Мне следует уважать это.

Он сам должен связаться со мной.

Верно?

Но он этого не сделал, и что это может означать?

Что, скорее всего, я ему не нравлюсь так сильно, как мне начал нравиться он. Что я никогда не стану такой же видной и интересной, как та девушка София, в то время как красивое лицо Дэша будет являться теперь мне во сне.

Мое чувство к нему безответно.

Несправедливо, что я в какой-то мере уже скучаю по нему. Не по его присутствию – я едва его знаю, – а по нашей с ним связи через записную книжку. По приятным мыслям: он где-то там, думает или делает что-то, удивительным образом связанное со мной.

Я лежала на постели, мечтая о Дэше. Опустила руку, чтобы Борис ее успокаивающе лизнул, но его рядом не оказалось. Убежал куда-то по своим собачьим делам.

Громко прозвенел дверной звонок. Я вскочила и выбежала в коридор.

– Кто там? – спросила, не открывая дверь.

– Твоя любимая бабушка. Оставила у вас ключи от своего дома, когда пришла выгулять Бориса.

Борис!

Я успела испереживаться за те двадцать минут, что его не было со мной. Борис никогда не игнорировал меня, в отличие от Дэша.

Я открыла дверь, чтобы впустить миссис Бэзил и пса.

Борис настырно касался лапой моих ног, привлекая внимание. Я опустила на него взгляд.

Он держал что-то в зубах. И не косточку или клок чьей-то одежды, а обслюнявленную записную книжку, перевязанную красной лентой.

Глава 19

Дэш

30 декабря

После полицейского участка мы всей компанией пошли в квартиру моей мамы. Бегущий по венам адреналин творил чудеса: мы то летели как на крыльях, то скакали вприпрыжку. Когда мы улизнули из участка, охватившее нас возбуждение словно превратило весь мир в гигантский трамплин.

Дома Джонни с Довом первым делом кинулись к холодильнику. Найденное их не впечатлило.

– Макаронная запеканка? – проворчал Джонни.

– Мама приготовила. Всегда оставляю ее напоследок.

Прия пошла в туалет, Бумер залез в мобильный проверить почту. София зашла в мою комнату. Не с неприличными мыслями, а просто посмотреть.

– Тут почти ничего не изменилось, – огляделась она, остановив долгий взгляд на вырезках с цитатами, которые я кнопками пришпилил к стенам.

– Почти. На стене есть новые цитаты. На полках – новые книги. Потерялось несколько ластиков с карандашей. Да и постельное белье я каждую неделю меняю.

– То есть, хоть и кажется, что ничего не изменилось…

– Все постоянно меняется, просто незаметно, по мелочам. Жизнь идет, как говорится.

София кивнула:

– Забавное выражение: «жизнь идет».

– «Жизнь продолжается» звучит еще страннее.

– А бывает, она показывает нам наше будущее. И это будущее, к примеру, ловит ребенка.

Я всмотрелся в ее лицо, ища в нем сарказм или злость. И грусть… еще я искал в нем грусть или сожаление. Но нашел лишь радостное удивление.

Сев на постель, я обхватил голову руками. Затем, осознав, как драматично выгляжу, посмотрел на Софию.

– Вот честно, я ничего не понимаю, – признался я.

Она продолжала стоять, глядя мне в глаза.

– Я не могу тебе с этим помочь, прости. Не могу.

Понятно. Давным-давно, как говорится в сказках, встречаясь с ней, я притворялся, что смогу полюбить ее, всего лишь симпатизируя ей. А теперь, когда у меня нет ни малейшего желания притворяться в том, что мы когда-то любили друг друга, она мне безумно нравится.

– Может, на этот раз попробуем сохранить разумные отношения на долгое время? Морально поддерживать друг друга, советоваться?

София рассмеялась:

– Делиться неудачами, учиться на ошибках и извлекать уроки из опыта?

– Да. Это было бы здорово.

Мне хотелось закрепить наше новое соглашение. Поцелуй исключался. Объятие тоже ни к чему. Поэтому я протянул Софии руку. И она ее пожала. А потом мы присоединились к нашим друзьям.

* * *

Меня никак не оставляли мысли о Лили. Чем она занята? Как себя чувствует? Что она чувствует? Меня охватывало смятение, но это чувство не было неприятным. Никогда еще я не жаждал увидеть ее так сильно, как сейчас.

Записная книжка у меня. Только нужно подобрать правильные слова.

Позвонила мама, узнать, как у меня дела. В ее спа-курорте нет доступа в Интернет, и телевизор она вне дома не смотрит, поэтому мне не пришлось ей ничего объяснять. Сказал, что ко мне пришли друзья, но мы ведем себя прилично.

Отец обычно каждые пять минут смотрит новости на мобильном. Наверное, он видел и заголовки на сайте «Пост», и фотографии. Просто не узнал сына.

* * *

Позже этим вечером, после киномарафона фильмов Джона Хьюза, я собрал Бумера, Софию, Прию, Джонни и Дова в гостиной, притащив из маминого кабинета маркерную доску.

– Прежде чем вы уйдете, – сказал я, – мне хотелось бы устроить короткий симпозиум на тему любви.

Я взял красный маркер – почему бы и нет? – и написал на доске слово «любовь».

– Вот она. «Любовь». – Для пущего эффекта я заключил его в рамку в форме сердца. Не анатомического, конечно. – В своем первозданном виде, со своими идеями и представлениями. Но потом… приходят слова.

Я всю доску исписал словом «слова» – даже поверх слова «любовь».

– И чувства.

Я покрыл доску словом «чувства», поверх всего уже написанного.

– И ожидания. И история. И мысли. Помоги мне, Бумер.

Мы с ним раз двадцать написали каждое из этих трех слов.

Каков результат?

Полная белиберда. Невозможно прочитать не только слово «любовь», но и все остальное.

– Вот, – поднял я доску, – с чем мы имеем дело.

Прия выглядела недовольной – скорее мной, чем тем, что я говорил. София – изумленно-радостной. Джонни с Довом придвинулись друг к дружке. Бумер, все еще с маркером в руке, о чем-то задумался.

Он поднял руку.

– Да, Бумер? – спросил я.

– Ты хочешь сказать, что: либо ты влюблен, либо нет? И если влюблен, то у тебя в душе такая неразбериха?

– Мысль примерно такая, да.

– Но что, если в этом вопросе нельзя делить все на черное и белое, на «да» или «нет».

– Не понимаю, о чем ты.

– Что, если с любовью так нельзя: влюблен или не влюблен, и точка. Любовь бывает разной, и у нее разные оттенки. И может, все это – слова, ожидания и остальное – вовсе не накладывается на любовь, а имеет свои собственные места, как на карте. И если посмотреть на эту карту сверху, то… вау… обалдеешь!

Я взглянул на доску.

– Если сделать из этого карту, то все будет куда как чище и разборчивее, – признал я. – Но разве не именно так будет смотреться столкновение двух подходящих друг другу людей в подходящее время? Хаосом.

София тихонько рассмеялась.

– Что?

– Подходящий человек в подходящее время – неверная концепция, Дэш, – объяснила она.

– Точно, – согласился Бумер.

– О чем это она? – поинтересовался я у него.

– Я о том, что «подходящий человек в неподходящее время» или «неподходящий человек в подходящее время» – это просто отговорка. Говоря так, люди думают, что судьба с ними играет. Что все мы – участники какого-то романтического реалити-шоу, которое смотрит Бог. Но вселенная не решает, кто подходит тебе, а кто – нет. Ты сам это решаешь. Да, ты можешь до посинения рассуждать о том, сложились бы у тебя отношения с этим человеком в другое время или с другим человеком в это время. Но знаешь, чего добьешься этими рассуждениями?

– Посинения?

– Ага.

– Записная книжка ведь у тебя? – вклинился Дов.

– Надеюсь, ты ее не потерял? – присоединился к нему Джонни.

– У меня. Разумеется, нет.

– Тогда чего ты ждешь? – спросила София.

– Когда вы все уйдете? – предположил я.

– Тогда мы пошли! Тебе есть что написать. И не забывай: все зависит от тебя, а не от судьбы.

* * *

Я все еще не знал, что писать. Так и заснул, с записной книжкой под боком, глазея в потолок.

31 декабря

На следующее утро за завтраком мне в голову пришла великолепная идея.

Я немедленно позвонил Бумеру:

– Мне нужна услуга.

– Какая? – спросил он.

– Твоя тетя в городе?

– Моя тетя?

Я выложил ему мою идею.

– Ты хочешь пойти на свидание с моей тетей?

Пришлось снова все повторить.

– Оу. Скорее всего, я это устрою.

Мне не хотелось выдавать в записной книжке слишком много. И я лишь написал Лили время и место встречи. Дождавшись более приличного часа для визита, я направился к миссис Бэзил и наткнулся на нее на улице – она выгуливала Бориса.

– Родители не наказали тебя, раз ты свободно разгуливаешь по городу? – спросила она.

– Сами видите, – ответил я и протянул ей записную книжку. – Думаю, она готова к следующему приключению.

– Говорят, обыденность придает жизни остроту. По-моему, лучше использовать другие специи. – Бабушка Лили протянула за книжкой руку, но Борис ее опередил. – Плохая девочка! – побранила она пса.

– Я уверен на сто процентов, что Борис – кобель, – заметил я.

– О, я это знаю, – уверила она меня. – Мне нравится сбивать его с толку.

И они с Борисом ушли, прихватив мое будущее.

* * *

Когда Лили пришла к пяти часам, видно было, что она слегка разочарована.

– Смотри, сколько здесь народу катается, – оглядела она ледовый каток в Рокфеллер-центре. – Миллион. И, судя по свитерам, со всех пятидесяти штатов.

Я был как на иголках. Очень нервничал. Мы с Лили впервые встретились при нормальных обстоятельствах, без всяких собак и чокнутых мамашек, и вели обычный, нормальный разговор. А я не очень-то хорош в обычных, нормальных разговорах. Мне лучше удаются письменные беседы или рассуждения, вызванные приливом адреналина в сюрреалистические мгновения. Мне хотелось понравиться Лили и хотелось, чтобы она понравилась мне. Так страстно мне давно уже ничего не хотелось.

«Все зависит от тебя, а не от судьбы».

Так и есть. Правда, все зависит не только от меня, но и от Лили.

И в этом главная сложность.

Я сделал обиженный вид, вроде как задетый ее безрадостной реакцией на выбранное мною для свидания банальное место.

– Не хочешь кататься на коньках? – надулся я. – Мне казалось, это будет так романтично. Как в кино. С наблюдающим за нами Прометеем[36]. Ведь Прометею самое место на ледовом катке, как думаешь? Он, наверное, затем и украл для нас огонь, чтобы мы могли делать ледовые катки. Кстати, накатавшись в этой пробке из конькобежцев, мы обязательно сходим на Таймс-сквер, чтобы следующие несколько часов провести среди двух миллионов людей, где нет ни одного туалета. Идем же, я знаю, ты этого хочешь.

Забавно. Лили явно не знала, как нарядиться на свидание, поэтому оделась как обычно, по-Лилиному. Меня это приводило в восторг. Как и нескрываемое отвращение, которое она испытала при мысли оказаться не наедине со мной, а в толпе.

– Или… – начал я, – мы воспользуемся планом Б.

– Да! – мгновенно воскликнула она.

– Сказать, куда идем? Что тебе нравится больше: сюрпризы или предвкушение?

– Сюрпризы.

Мы пошли прочь от статуи Прометея и ледового катка. Шага через три Лили остановилась.

– Знаешь, я солгала. Мне больше нравится предвкушение.

И я рассказал ей, куда мы идем.

– Ну да, конечно, – хлопнула она меня по руке, не поверив.

– Ну да.

– Не верю ни единому слову, но… повтори-ка.

И я повторил. Только в этот раз вынул из кармана ключ и покачал им перед ее лицом.

* * *

Тетя Бумера – знаменитость. Не буду называть ее имя, но это имя известно всем. У нее свой собственный журнал. И кабельный канал. И линия хозтоваров в крупнейшей сети магазинов. Ее кухню-студию знают во всем мире. И в моей руке лежал ключ от этой кухни.

Я включил везде свет. Мы стояли в центре самой гламурной кухни Нью-Йорка, практически в королевстве выпечки.

– Что хочешь приготовить? – спросил я Лили.

– Шутишь? Тут можно все потрогать?

– Это тебе не экскурсия по Эн-би-си, – уверил я ее. – Смотри. Трогай. Ты – ас по части выпечки, бери и пеки что хочешь.

Тут были кастрюли и сковородки всевозможных размеров. Сладкие, соленые, кислые и любые другие ингредиенты, какие только можно найти в США.

Лили сияла от восторга. Пару минут поколебавшись, она начала заглядывать в разные ящики, изучая их содержимое.

– Там – секретная кладовка, – показал я на незаметную дверь.

Лили сразу же открыла ее.

– Ух ты! – изумилась она.

В детстве для нас с Бумером это было самое волшебное место. Сейчас я снова ощущал себя восьмилетним, видимо, как и Лили. И мы оба стояли, восхищенно глазея на представшие нашим глазам сокровища.

– Никогда не видела так много коробок с рисовыми хлопьями, – сказала Лили.

– А как тебе горы зефира и всяких добавок? Тут все виды зефира и все виды добавок.

Вот так-то. В честь тети Бумера давали винные туры и делали цветочные композиции, и при этом ее любимой едой были рисовые хлопья, а целью в жизни – их вкусовое усовершенствование.

Я рассказал об этом Лили.

– Вот ими и займемся, – ответила она.

Рисовые хлопья можно есть сразу, не готовя – никакой тебе муки, просеивания, выпекания.

И все же мы с Лили умудрились устроить ужасный бардак.

Частично из-за того, что открывали коробки и банки с разными добавками: от арахисового масла до сухих вишен, ухитрившись даже опрометчиво взяться за картофельные чипсы. Я позволил Лили верховодить, а она взяла да и выпустила на волю своего внутреннего пекаря-маньяка. Не успел я опомниться, как все было завалено тающим зефиром и коробками, а рисовые хлопья оказалась в наших волосах, ботинках и – я почти не сомневаюсь в этом – в нижнем белье.

Но все это ерунда.

Я думал, Лили методичный и кропотливый пекарь. Но, к моему невероятному удивлению – и восторгу, – она оказалась совершенно другой: импульсивной, порывистой, смешивающей ингредиенты чисто интуитивно и по желанию. В ее хлопотах чувствовалась и серьезность – она хотела, чтобы у нее все получилось, – и некая игривость. Поскольку, в конце концов, это и была игра.

– Хрум! – скормила она мне хрустящую рисовую печеньку.

– Ам! – скормил я ей пирожное с банановым кремом.

– Ням! – сказали мы в унисон, скормив друг другу с противня прикольные сливово-сырные печенья.

Лили поймала на себе мой взгляд.

– Что?

– Твоя легкость обезоруживает, – признался я.

– Ну… такой комплимент заслуживает угощения.

Я обвел взглядом кучу противней с выпечкой.

– У нас тут столько угощений, что хватит на все твое семейство. А это о многом говорит.

Она покачала головой:

– Нет. Я о другом угощении. О пище для ума. Не только ты умеешь строить тайные планы.

– Ого!

– Итак, что тебе нравится больше: сюрпризы или предвкушение?

– Предвкушение, – ответил я. Но только Лили открыла рот, как я передумал: – Нет, нет, нет. Пусть это будет сюрприз.

– Как пожелаешь, – озорно улыбнулась она. – Давай упакуем сладости, уберемся в кухне и продолжим шоу в другом месте.

– Нас ждут младенцы, которых нужно поймать? – пошутил я.

– И слова, которые нужно отыскать, – лукаво отозвалась она. Но больше ничего не сказала.

Я приготовился к сюрпризу.

Глава 20

Лили

31 декабря

Вот представьте себе:

У вас нет такого потрясающего друга, как Бумер, который может достать ключ от кулинарной студии.

А вы более чем готовы с наслаждением накинуться на сокровища, сокрытые за дверью, открываемой этим самым ключом.

Хрум! Ам! Ням!

В обмен же на эту привилегию вы можете позвонить бабушке с прозвищем миссис Бэзил и горячо попросить ее раздобыть у кузена Марка ключ от совершенно другого королевства.

Как вы поступите?

Ответ очевиден:

Достанете этот ключ.

– Грязный приемчик, Лили, – проворчал Марк, стоя у входа в «Стрэнд». – В следующий раз обращайся ко мне лично.

– Ты бы мне отказал.

– Так и есть. Представляю, кем ты меня выставила перед бабушкой Идой. – Марк смерил взглядом беднягу Дэша, затем предостерегающе указал на него пальцем: – Ты! Чтобы без глупостей тут!

– Какие глупости я мог, по-твоему, задумать, если понятия не имею, зачем мы сюда пришли, – ответил Дэш.

– Книжный извращенец, – фыркнул Марк.

– Благодарю, сэр! – просиял Дэш.

Марк повернул ключ в замочной скважине входной двери, открыв для нас магазин. Было одиннадцать часов. По Бродвею потоком шли гуляки, с Юнион-сквер в двух кварталах от нас доносился праздничный шум.

Тихий книжный – место нашего назначения – закрылся несколькими часами раньше.

И открылся в новогоднюю ночь для нас и только для нас одних.

Здорово иметь везде своих людей.

Или здорово знать людей, которые могут позвонить кое-каким кузенам, напомнить им, кто оплатил их обучение в университете, и попросить о малюсенькой услуге для Медвежонка Лили.

Мы с Дэшем вошли в «Стрэнд», а Марк запер за нами дверь.

– За то, что я впустил вас в магазин, начальство потребовало от вас двоих участие в рекламных снимках: в футболках «Стрэнда», с фирменными пакетами в руках. Хотим извлечь выгоду из вашей славы, прежде чем таблоиды забудут о вас.

– Нет, – мгновенно отреагировали мы с Дэшем.

Марк закатил глаза.

– Ну и дети пошли. Все им нужно задаром.

Он подождал, когда мы передумаем.

Подождал еще чуть-чуть. И, не дождавшись, махнул на нас рукой.

– Лили, когда будешь уходить, закрой магазин, – сказал он мне, потом повернулся к Дэшу: – Только пальцем тронь нашу драгоценную малышку и…

– Перестань сдувать с меня пылинки! – прорвалась наружу Визгля.

Упс.

– Все будет хорошо, Марк, – уже тише добавила я. – Спасибо. Пожалуйста, иди. Счастливого Нового года!

– Не передумаете насчет рекламных снимков?

– Нет, – снова хором ответили мы с Дэшем.

– Похитители детей, – буркнул Марк.

– Ты завтра придешь к нам на праздничный ужин? – спросила я его. – Утром возвращаются мама с папой.

– Приду. – Он наклонился поцеловать меня в щеку. – Люблю тебя, малышка.

– И я тебя. – Я чмокнула его в ответ. – Осторожней, а то станешь таким, как дедуля.

– В таком случае, мне повезет, – отозвался он.

Марк отпер входную дверь и вышел в новогоднюю ночь.

Мы с Дэшем остались внутри, глядя друг другу в глаза.

Совершенно одни на священной книжной земле, в преддверии большого праздника.

– Что теперь? – улыбнулся Дэш. – Еще один танец?

* * *

В метро, по дороге от кулинарной студии до «Юнион-сквер» и «Стрэнд», в нашем вагоне играли мексиканские мариачи. Целая группа из пяти человек. Красивый усатый певец в сомбреро пел красивую песню о любви. Наверное, о любви – он пел на испанском, поэтому я не уверена (нужно учить испанский!). Две сидящие поблизости парочки под эту песню начали целоваться. Хочется думать, из-за романтичных слов песни, а не из-за того, что они не хотели платить dinero[37] музыкантам, идущим по вагону с шляпой для пожертвований.

Дэш бросил в шляпу доллар.

Я рискнула и подняла ставку:

– Cinco[38] долларов, если разделишь со мной танец.

Он пригласил меня на свидание в новогоднюю ночь. Меньшее, что я могу сделать, – пригласить его на танец. В конце концов, кому-то нужно сделать следующий шаг.

– Здесь? – ужаснулся Дэш.

– Здесь! Рискнешь?

Он покачал головой. Его щеки залил яркий румянец.

Сидящий в углу бродяга крикнул:

– Да потанцуй уже с девушкой, дурень!

Дэш взглянул на меня. Пожал плечами.

– Что ж, плати, дамочка.

Я бросила в шляпу музыкантов пятидолларовую банкноту. Группа заиграла с удвоенной энергией. В воздухе остро чувствовалось всеобщее ожидание.

– Это похитительница детей? – тихо произнес кто-то.

– Спасительница! – тут же встал на мою защиту Дэш и протянул мне руки.

Не думала, что он примет мой вызов.

– Я ужасно танцую, – шепнула я ему на ухо.

– Я тоже, – шепнул он мне в ответ.

– Танцуйте же уже! – не выдержал бродяга.

Пассажиры в вагоне начали аплодировать, побуждая нас к действию. Группа играла громче и яростней.

Поезд остановился на станции «Четырнадцатая улица Юнион-сквер».

Двери открылись.

Я положила ладони на плечи Дэша. Он обнял меня за талию.

Во время остановки мы станцевали польку.

Двери закрылись.

Мы выпустили друг друга из рук.

* * *

Мы стояли у двери в особое складское помещение на цокольном этаже «Стрэнда».

– Попробуешь угадать, что там? – спросила я Дэша.

– Думаю, я уже догадался. Новая стопка красных записных книжек, которую ты хочешь заполнить цитатами из произведений, скажем, Николаса Спаркса.

– Кого? – Прошу, только не надо разговоров о томных поэтах. Я ничегошеньки о них не знаю.

– Ты не знаешь, кто такой Николас Спаркс?

Я покачала головой.

– Тогда лучше и не узнавай.

Я сняла с крючка у двери ключ от склада.

– Закрой глаза, – попросила Дэша.

Можно было обойтись и без этого. В помещении было холодно, темно и страшновато, но очень приятно пахло книгами. Однако мне хотелось эффекта неожиданности. А еще – незаметно вытряхнуть из лифчика рисовые хлопья.

Дэш прикрыл веки.

Я провернула ключ и распахнула дверь.

– Пока не открывай.

Избавившись от застрявших в лифчике хлопьев с зефиром, я достала из сумочки свечку и зажгла ее.

В холодной затхлой комнате заплясал огонек.

Я взяла Дэша за руку и повела за собой.

По пути сняла очки, чтобы выглядеть, ну не знаю… сексуальнее?

Позади закрылась дверь.

– Можешь открыть глаза, – сказала я и поспешила предупредить: – Это не подарок. Книги нельзя выносить, но их можно навещать.

Дэш послушался.

Он не заметил мой новый облик без очков (или это я сослепу не разглядела его реакцию).

– Не может быть! – закричал Дэш. Даже при столь тусклом освещении ему не было нужды объяснять, что за стопки книг лежат у бетонной стены. Он сразу бросился к ним. – Полное собрание Большого оксфордского словаря! Ничего себе! Боже мой! Ничего себе! – блаженно повторял он, потеряв голову от счастья. Так Гомер Симпсон пускал слюни по пончикам: «Ммм…. пончики».

Счастливого Нового года, Дэш!

* * *

Прошу прощения за очевидное заявление от влюбленной девушки, но Дэш такой… привлекательный. И дело не в фетровой шляпе и не в синей рубашке, оттеняющей его темно-синие глаза, а в общем строении лица: красивом, нежном и юном, с выражением мудрым и добрым.

Мне хотелось казаться спокойной и равнодушной, словно подобное со мной случается постоянно, но не получилось.

– Тебе нравится? Нравится? – спрашивала я, и, наверное, глаза у меня горели, как у ребенка, пробующего самый вкусный в мире кекс.

– Нравится? Да я в экстазе, черт возьми! – Дэш взмахнул шляпой в знак признательности.

Ой. Чертыхания ему не к лицу.

Я пропустила последние слова мимо ушей.

Мы уселись на полу и взяли один из томов.

– Мне нравится этимология слов, – призналась я Дэшу. – Люблю представлять, каким образом возникло то или иное слово.

Из моей сумочки выглядывала записная книжка. Дэш вытащил ее, выбрал какое-то слово на «К» и записал его в нашу книжку.

– Как насчет него? – спросил он.

Дэш записал слово «Кутеж». Я взяла словарь с его коленей и прочитала про это слово:

– Хмм… Кутеж – шумная, разгульная попойка. Существительное. Произошло от глагола «кутить».

Я написала рядом со словом «кутеж»:

«Выплесни эти помои, девица. Это же Новый год! Мы будем кутить!»

Дэш рассмеялся, прочитав мою запись.

– Твоя очередь выбирать слово.

Я открыла другой том и, выбрав слово наугад, записала «надпестичный». И только после этого прочитала, что оно значит: цветок с нижней завязью. Части околоцветника и тычинки прикрепляются при нижней завязи к краю цветоложа над завязью. Такая завязь у яблони, огурца, колокольчика.

Надо же было выбрать такое двусмысленное слово.

Дэш подумает, что я пошлая.

У него зазвонил телефон.

Мне кажется, мы оба вздохнули с облегчением.

– Привет, пап, – ответил Дэш на звонок. На секунду его плечи поникли, тон стал ровным и… терпеливым. Очень странным тоном говорил Дэш с отцом. – О, встречаю Новый год как обычно. Вино и женщины. – Пауза. – Нет, я не хочу говорить с твоим адвокатом. – Пауза. – Да, я помню, что завтра вечером ты возвращаешься домой. – Пауза. – Здорово. Большего всего на свете люблю душещипательные отцовско-сыновьи разговоры о моей жизни.

Такое ощущение, что на плечи Дэша легла невыносимая тяжесть, и меня это сокрушало. Не знаю, откуда взялась во мне смелость, но я осторожно пододвинула свой палец к его – для утешения. И, словно притянутый магнитом, его палец переплелся с моим.

Обожаю магниты.

* * *

– Так, что там у нас за слово… – произнес Дэш, закончив беседу с отцом. – «Надпестичный».

Я вскочила на ноги, чтобы найти какой-нибудь справочник с менее неловкими словами. Взяла словарь разговорных выражений и открыла на первой попавшейся странице.

– «Руки-крюки – о человеке, не умеющем что-либо делать, недотепе».

Дэш написал в книжке:

«Ой, прости, что пропустил бар-мицву. Сегодня все валилось из рук, в чем-то выпачкался, пришлось переодеваться, то-се».

Я взяла у него ручку и добавила:

«Ничего, у меня самого руки-крюки. Ты уж прости, но я только что облил твой костюм».

Дэш взглянул на свои часы.

– Почти полночь.

Я разволновалась. Дэш не решит, что я заманила его сюда для исполнения ужасного (или чудесного) полночного ритуала – новогоднего поцелуя?

Если мы тут задержимся, то он обнаружит, насколько я по этой части неопытна и как страстно желаю получить этот опыт. С ним.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – призналась я тихо. «Я не умею целоваться. Пожалуйста, не смейся надо мной. Если наш поцелуй будет тихим ужасом, то, пожалуйста, отвергни меня помягче».

– Что?

Я собиралась сказать это, правда. Но выдала совершенно другое:

– Дядя Кармин вернул мне кукольного Буку. И тот хочет остаться здесь, в окружении всех этих справочников и словарей. Он предпочитает эти пыльные старые тома компании Щелкунчика.

– Умница Бука.

– Обещаешь навещать его?

– Я не могу этого пообещать. Это смешно.

– Ты должен.

Дэш вздохнул.

– Обещаю попробовать. Если твой брюзга Марк впустит меня еще хоть раз в «Стрэнд».

Я посмотрела на настенные часы за головой Дэша.

Двенадцать уже пробило.

Фух.

1 января

– Лили, мы в «Стрэнде» совершенно одни! Это редчайшая возможность. Нужно воспользоваться ею по полной.

– Каким образом? – Возможно ли, чтобы сердце дрожало так же, как руки?

– Пошарим на книжных стеллажах? Сначала разворошим полки с книгами о фрик-шоу и кораблекрушениях, потом распотрошим полки с кулинарными книгами в поисках идеального рецепта с рисовыми хлопьями. О, и нужно отыскать четвертое издание «Радостей однопо…»

– Хорошо! – взвизгнула я. – Идем наверх! Люблю книги о фриках. – Потому что сама такая. А может, и ты. Давай будем парочкой фриков?

Мы пошли к двери.

Дэш наклонился ко мне с таинственным видом. Игриво. Выгнул бровь и заметил:

– Ночь только началась. Мы еще успеем вернуться к томам великого БОС.

Я взялась за дверную ручку и повернула.

Она не подалась.

И тут я заметила рядом с выключателем – свет я специально не включала, чтобы нас окружало загадочное сияние свечи – написанное от руки послание.

Оно гласило:

«ВНИМАНИЕ!

Если ты не прочитал огромную табличку на стене перед дверью, то прочитай это:

Дружище! Ну сколько раз тебе напоминать?

Дверь запирается СНАРУЖИ!

Чтобы открыть ее изнутри, нужен ключ!

Держи его при себе или застрянешь на складе».

Нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

НЕТ!!!!!

Я повернулась к Дэшу:

– Эм… Дэш?

– Эм… да?

– Я вроде как заперла нас тут.

* * *

Пришлось звонить Марку.

– Ты разбудила меня, Лили Выгульщица Собак, – рявкнул он в трубку. – Ты же знаешь – я всегда засыпаю до запуска этого глупого шара на Таймс-сквер[39].

Я объяснила ему, в каком затруднительном положении мы оказались.

– Ну-ну, понимаю. С этим тебе помочь бабушка Ида не может.

– Ты можешь, Марк!

– А если не хочу?

– Ты должен.

– Не должен. Ты меня эмоционально шантажировала, потому и угодила со своим дружком-панком в такую ситуацию.

Он прав.

– Если ты не поможешь нам, я вызову полицию.

– Вызывай. Репортеры из «Пост» и «Ньюс» прознают про это, и ты во второй раз попадешь на первые полосы. Как раз к прилету мамы и папы. Дай-ка угадаю… дедушка, наверное, думает, что ты празднуешь Новый год с подружками, а не с парнем, а твои пособники Лэнгстон и миссис Бэзил прикрывают тебя. Разразится скандал, и родичи больше никогда не оставят тебя одну. Я уж не говорю о том, что из-за шумихи в газетах я, скорее всего, потеряю работу. А знаешь, Лили, что хуже всего? Подростки со всего мира потеряют доступ к тайнику «Стрэнда» со стопками Большого Оксфордского словаря. И все из-за твоего желания показать этот словарь своему книжному извращенцу-дружку непременно на Новый год. Как тебе это, Лили? Возьмешь на душу такой грех?

Я задумалась.

Дэш, стоявший рядом и слышавший разговор, смеялся. Прям гора с плеч.

– Не знала, Марк, что ты такой вредный.

– Конечно, знала. А теперь Марки хочет поспать. Он ведь такая душка. Встанет в семь утра, чтобы спасти вас обоих из безвыходного положения. Но не раньше, не раньше.

– Дэш тут фривольничает со мной, – сменила я тактику. Как бы мне хотелось, чтобы мои слова были правдой!

Дэш снова выгнул бровь.

– Неправда, – ответил Марк.

– Откуда тебе знать?

– Оттуда, что если бы это было так, ты бы не звонила и не просила тебя спасать, Пучеглазка. Смотри, какое дело. Ты хотела узнать этого паренька получше. Лови шанс! У вас впереди вся ночь. Утром я, хорошенько выспавшись, приду. Если приспичит в туалет, найдешь его в задней части склада, за дверью. Правда, он вряд ли чистый. И, скорее всего, без туалетной бумаги.

– Ненавижу тебя, Марк.

– Поблагодаришь меня утром, Медвежонок Лили.

* * *

Мы с Дэшем занимались тем, чем занимались бы любые два подростка, застрявшие вдвоем в складском помещении «Стрэнда».

Сидели бок о бок на холодном полу и играли в записной книжке в «Виселицу».

«Б-У-К-А».

«Н-Е-П-О-Д-В-И-Ж-Н-Ы-Й».

Болтали. Смеялись.

Дэш не фривольничал.

Я думала о своем будущем и людях – особенно парнях, – которых повстречаю на жизненном пути. Как понять, что настал подходящий момент? Момент, когда ожидание переходит в предвкушение и наконец образуется… связь?

– Лили? – сказал Дэш в два утра. – Ты не против, если я вздремну? Кстати, я тоже ненавижу твоего кузена.

– За то, что он оставил нас здесь?

– Нет, за то, что он оставил нас здесь без йогурта.

Еда!

Совсем забыла: в сумочке лежат лебкухенские печенья, а пакет забит приготовленными нами рисовыми сладостями! Рисовыми хлопьями я объелась так, что еще одна порция, и я сама превращусь в хрум-ам-ням, поэтому я потянулась за печеньями.

Шаря в сумочке, подняла взгляд и увидела, что красивые глаза Дэша устремлены прямо на меня. С красноречивым выражением.

– Ты печешь изумительные печенья, – произнес Дэш тоном «ммм… пончики».

Нужно дождаться, когда он сделает первый шаг, или рискнуть и сделать его самой?

Словно думая о том же, Дэш наклонился ко мне.

И это случилось. Наши губы наконец-то встретились – а вместе с ними и лбы. Мы сильно стукнулись ими друг о дружку. Ничего похожего на романтический поцелуй.

– Оу, – отстранились мы.

Помолчали секунду.

– Попробуем снова? – спросил Дэш.

Никогда бы не подумала, что поцелуям предшествуют разговоры. Как же сложны все эти маневры с губами. Кто б знал?

– Да, пожалуйста.

Я закрыла глаза в ожидании. А потом почувствовала его. Губы Дэша коснулись моих, ласково и игриво скользнули по ним. Не зная, что делать, я, подражая ему, нежно и радостно стала исследовать его губы. Наш самозабвенный поцелуй длился не меньше минуты. И для его описания в словаре не найдется слова лучше, чем «чувственный».

– Пожалуйста, еще, – выдохнула я, когда мы разорвали поцелуй и прижались друг к другу лбами.

– Я могу быть честен с тобой, Лили?

О-о. Вот оно. Не сбыться моим надеждам. Не зря я страшилась быть отвергнутой. Я плохо целуюсь. И Дэш не даст мне времени научиться.

– Я так устал, что, боюсь, усну в любую секунду. Можно мы поспим и продолжим с поцелуями завтра?

– И поцелуев будет много?

– Очень.

Пришлось довольствоваться одним поцелуем-столкновением и одним минутным чувственным поцелуем. Пока.

Я положила голову на плечо Дэша, а он свою – на мою.

И мы сразу уснули.

* * *

Марк, как и грозился, приехал спасать нас в семь утра. Моя голова все еще покоилась на плече Дэша, когда раздались шаги спускающегося по лестнице кузена. Из-под двери пролился свет.

Нужно разбудить Дэша. А заодно и убедиться, что все это – не сон.

Я посмотрела на записную книжку, лежащую на коленях Дэша.

Ночью он, наверное, просыпался и что-то в ней писал. В его пальцах зажата ручка, книжка открыта на новой странице, заполненной его почерком.

Он записал слово «предвкушать» и его значение, а рядом, крупными печатными буквами:

«ПРОИЗВОДНОЕ: ПРЕДВКУСИТЕЛЬ»

Внизу он нарисовал двух человечков, похожих на анимешных героев боевиков: двух подростков в плащах – парнишку в фетровой шляпе и девчонку в черных очках и сапогах мажоретки, – передающих друг другу записную книжку. «Предвкусители», – назвал Дэш рисунок.

Я улыбнулась и приготовилась с улыбкой на губах будить Дэша. Мне хотелось, чтобы первым, что он увидит, открыв глаза, было радостное лицо того, кому он безумно нравится. Того, кто в это новое утро, в этом новом году, собирается всецело дорожить им – человеком, имя которого наконец-то известно.

Я мягко коснулась его руки:

– Просыпайся, Дэш.

1

Барни Раббл – персонаж из телевизионного мультсериала «Флинстоуны».

2

«Мерзкая плоть» – роман английского писателя Ивлина Во.

3

Ay, mamacita (исп.) – Боже мой! Мамочки мои.

4

Merde (исп.) – Черт. Дерьмо.

5

Papi (исп.) – Папочка.

6

Речь идет о шведских рождественских фрикадельках.

7

Петтинг.

8

Дэш (англ. Dash) – черточка, штрих, росчерк.

9

Честный Эйб – одно из самых известных прозвищ Авраама Линкольна.

10

Джон Уилкс Бут – убийца Авраама Линкольна, американский актер.

11

Мэри Тодд – супруга Авраама Линкольна.

12

Отсылка к японской дораме.

13

Мидтаун – деловой и торговый район Манхэттена.

14

Скоки – деревня в округе Кук штата Иллинойс, США.

15

Компании, производящие игры и игрушки.

16

Цитата из «Рождественской песни в прозе» Чарлза Диккенса в пер. Т. Озерской.

17

Danke! (нем.) – Спасибо!

18

Грамерси (Грамерси-парк) – район на северо-востоке Нижнего Манхэттена с роскошными домами и элитными апартаментами.

19

Дрэгквин – артист (мужчина), который переодевается в женскую одежду.

20

Отсылка к песне «It’s Not Easy Being Green», которую пел лягушонок из кукольного шоу «Маппеты».

21

Канноли – сицилийский десерт, пирожные.

22

Отсылка к фильму «Сделай Рождество голубым» про студента-гея.

23

Алфабет-сити (Алфавитный город) – квартал нью-йоркского Манхэттена.

24

В песне «I'm dreaming Of A White Christmas» эта строчка звучит как «Just like the ones I used to know» (пер. «Я мечтаю о снежном Рождестве/Таком, какое когда-то знал раньше). Эдгар спел: «… как белоснежная Лилия, какую когда-то знал раньше».

25

В коктейль «Лонг-Айленд» входит холодный чай.

26

Строка из патриотической американской песни «America (My Country, ‘Tis of Thee)».

27

Sofia? ¿Estás lista? (исп.) – София? Ты готова?

28

Un minuto, Papa! (исп.) – Минутку, пап!

29

¿Dónde está Mamá? (исп.) – Где мама?

30

En el vestíbulo, esperando. (исп.) – Ждет в вестибюле.

31

¿Por qué no vas a esperar con ella? Bajo en un seg undo. (исп.) – Может, подождешь меня с ней? Я скоро спущусь.

32

Бумер говорит о нью-йоркском театре «Аполло».

33

Abuelita (исп.) – бабуля.

34

Officer White (англ.) – офицер Белый.

35

Officer Black (англ.) – офицер Черный.

36

Имеется в виду статуя Прометея в Рокфеллер-центре.

37

Dinero (исп.) – деньги.

38

Cinco (исп.) – пять.

39

В новогоднюю ночь знаменитый новогодний шар на Таймс-сквер спускается с двадцатитрехметровой высоты по флагштоку. В полночь он достигает нижней точки, и на толпу высыпается огромное количество конфетти с пожеланиями.

Content

Дэвид Левитан, Рэйчел Кон
Записная книжка Дэша и Лили

Глава 1 Дэш

Глава 2 Лили

Глава 3 Дэш

Глава 4 Лили

Глава 5 Дэш

Глава 6 Лили

Глава 7 Дэш

Глава 8 Лили

Глава 9 Дэш

Глава 10 Лили

Глава 11 Дэш

Глава 12 Лили

Глава 13 Дэш

Глава 14 Лили

Глава 15 Дэш

Глава 16 Лили

Глава 17 Дэш

Глава 18 Лили

Глава 19 Дэш

Глава 20 Лили

1