Фельдман Дебора

Неортодоксальная. Скандальное отречение от моих хасидских корней

Дебора Фельдман

Неортодоксальная

Скандальное отречение от моих хасидских корней

Deborah Feldman

UNORTHODOX

The Scandalous Rejection of My Hasidic Roots

Перевод с английского Дины Ключаревой

© Deborah Feldman, 2012, 2020

© Ключарева Д., перевод на русский язык, 2020

© Netflix, 2020. Used with permission.

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри®

* * *

Ярко, трогательно и эмоционально… Нет сомнений, что девушки по всему Бруклину покупают эту книгу, прячут ее под матрасом, втайне читают по ночам и — возможно, впервые в жизни — обдумывают собственный побег.

HuffingtonPost.com

Фельдман позволяет нам проникнуть в мир замкнутый и репрессивный… Ее мемуары свежи, терпки и чрезвычайно увлекательны.

Library Journal

«Неортодоксальная» хороша до боли… В отличие от многих других авторов, поведавших о своем отказе от ортодоксального иудаизма, сердце Фельдман не ожесточено ненавистью, а дух ее ранен, но цел. Она чувствительная и талантливая писательница.

JewishJournal.com

Оторваться от «Неортодоксальной» невозможно. Она рассказывает уникальную историю взросления, которая вызывает личный отклик у каждого, кто хоть раз в жизни чувствовал себя аутсайдером.

School Library Journal

Эволюция Деборы Фельдман, равно как и ее взгляд внутрь закрытого сообщества, — залог увлекательного чтения… Ее талант рассказчика и острый глаз на детали дают читателям ощущение присутствия и сопричастности тому, каково это — быть другой, когда все остальные одинаковы.

Booklist

Потрясающая книга… Голос Фельдман находит отклик повсюду.

The Forward

Беспрецедентный взгляд на хасидское сообщество — то, что доступно мало кому из посторонних… «Неортодоксальная» напоминает нам, что в Соединенных Штатах существуют религиозные общины, которые ограничивают молодых женщин браком и материнством. Ожидается, что эти женщины будут послушны своей общине и религии любой ценой, без вопросов и жалоб.

Minneapolis Star Tribune

За лаконичным стилем Фельдман скрываются пронзительные откровения.

New York Times

Захватывающая… и необыкновенная история.

Marie Claire

В списке «10 книг, которые нужно прочесть прямо сейчас».

O magazine

Все имена и узнаваемые черты реальных фигурантов в этой книге были изменены. Все описанные события случились на самом деле, однако их пересказ был сокращен и уплотнен, а очередность некоторых изменена — ради безопасности упомянутых здесь людей и складного повествования. Все диалоги реальны и переданы настолько точно, насколько я смогла вспомнить.

От автора

Сату-Маре (или Сатмар на идише) — город на границе Венгрии и Румынии. Как же случилось так, что хасидская община носит название в честь трансильванского городка? Рудольф Кастнер, еврейский адвокат и журналист из Венгрии, во время Второй мировой войны взял на себя миссию спасти как можно больше евреев от верной смерти, и среди спасенных им оказался раввин из того городка. Этот раввин позже иммигрировал в Америку, собрал вокруг себя большую группу последователей из уцелевших евреев, основал хасидское течение и назвал его в честь своего родного города. Другие спасшиеся раввины последовали его примеру и тоже назвали собственные течения в честь городов, в которых родились, дабы сохранить память о штетлах[1] и общинах, стертых с лица земли во время холокоста.

В Америке хасиды быстро возродили оказавшиеся на грани исчезновения традиции предков — оделись в традиционные костюмы[2] и стали говорить исключительно на идише[3]. Многие демонстративно выступали против создания Государства Израиль, считая, что геноцид стал наказанием евреям за ассимиляцию с другими народами и сионизм[4]. Но в первую очередь хасиды сосредоточились на размножении, нацелившись заменить погибших евреев и восстановить численность в своих рядах. Хасидские общины и сейчас продолжают стремительно разрастаться — все для того, чтобы одержать окончательный реванш над Гитлером.

Пролог

Мне вот-вот исполнится двадцать четыре. Я беседую с матерью. Мы в вегетарианском ресторане на Манхэттене, который подает «органику» и продукты «только что с фермы», и вопреки моему недавнему увлечению свининой и морепродуктами я предвкушаю бесхитростную трапезу, которую обещает меню. Официант, который нас обслуживает, очевидно, гой[5] — у него растрепанные светлые волосы и большие голубые глаза. Он обращается с нами как с королевскими особами, потому что мы в Верхнем Ист-Сайде[6] и готовы отвалить сотню баксов за ужин, состоящий преимущественно из овощей. Думаю, есть своя ирония в том, что он не подозревает, что обе мы из другого мира, что он по умолчанию считает наше присутствие здесь нормой. Не думала я, что этот день настанет.

Перед встречей я предупредила маму, что у меня есть к ней вопросы. Несмотря на то что в последний год мы с ней общались больше, чем во все мои подростковые годы, я чаще всего избегала разговоров о прошлом. Наверное, я не хотела ничего знать. Возможно, мне не хотелось обнаружить, что рассказы о матери, которыми меня потчевали всю жизнь, — это ложь. Или наоборот — принять факт, что они правдивы. Но публикация истории моей жизни все же требует абсолютной честности — и не только от меня.

Ровно год назад я навсегда покинула хасидскую общину. Мне двадцать четыре, и у меня вся жизнь впереди. Будущее моего сына переполнено возможностями. У меня ощущение, что я успела точно к старту забега — как раз перед выстрелом. Глядя на мать, я понимаю, что какие-то сходства у нас, может, и есть, но различий куда больше. Она была старше, когда ушла из общины, и она не забрала меня с собой. Ее путь был скорее борьбой за уверенность в завтрашнем дне, чем поисками счастья. Наши мечты витают над нами словно облака: мои кажутся большими и пышными в сравнении с ее — тонкой рябью перистой дымки в зимнем небе.

Сколько себя помню, мне всегда хотелось брать от жизни все — все, что она может мне дать. Эта жажда отличает меня от тех, кто готов мириться и с малым. Мне не понять, почему желания людей столь ничтожны, а амбиции так малы и скромны, когда возможности, которые предлагает им мир, безграничны. Я недостаточно хорошо знаю свою мать, чтобы судить о ее мечтах, — знаю лишь, что для нее они велики и значимы, и я стараюсь относиться к этому с уважением. Само собой, при всех наших различиях кое в чем мы с ней все же едины — в решении изменить жизнь к лучшему.

Мама выросла в общине немецких евреев в Англии. Ее семья была религиозной, но к хасидам они не принадлежали. Дитя разведенных родителей, она вспоминает, что в юности была «проблемной», «нескладной» и «несчастной». Ее шансы выйти замуж в принципе — не говоря уже о том, чтобы выйти замуж удачно, — стремились к нулю, говорит она.

Официант ставит перед ней тарелку с жареной полентой и рагу из черной фасоли, и она втыкает вилку в еду.

Перспектива выйти замуж за моего отца, которая внезапно перед ней нарисовалась, была похожа на сказку, сообщает она, прожевав кусочек. Его родственники были богаты, и им не терпелось поскорее его женить. Его помолвки дожидались и младшие в роду за ним — им тоже пора было устраивать личную жизнь. Ему было двадцать четыре года — слишком много для приличного еврейского парня для того, чтобы ходить в холостяках. Чем старше становились женихи, тем сложнее было найти им невесту. Рэйчел, моя мать, была для отца последним шансом.

Все мамины близкие были в восторге, вспоминает она. Она поедет в Америку! Его родственники вызвались все оплатить. Там ее ждала красивая, совершенно новая и полностью обставленная квартира. Украшения и изящные наряды. И золовки, которые мечтали с ней подружиться.

— То есть они хорошо к тебе относились? — спрашиваю я, имея в виду своих теток и дядей, которые, как мне помнится, в большинстве своем презирали меня, причин чему я так до конца и не поняла.

— Сперва да, — говорит она. — Понимаешь, я была новой игрушечкой из Англии. Худой симпатичной девочкой с забавным акцентом.

Она фактически их спасла — тех младших его родственников. Избавила их от участи состариться в одиночестве. Поначалу они радовались, что брата наконец-то пристроили.

— Я превратила его в менша[7], — говорит мне мама. — Я заботилась о том, чтобы у него был опрятный вид. Он не умел следить за собой, и этим занималась я. Благодаря мне он выглядел прилично и больше не вызывал у родственников стыд.

Стыд — только это я и ощущала по отношению к отцу. Помню, что вид у него всегда был запущенный и грязный, и вел он себя слишком непосредственно и неприлично.

— А ты сейчас что об отце думаешь? — спрашиваю я. — Как считаешь, что с ним не так?

— Ой, не знаю. Думаю, он не в себе. Психически больной.

— Серьезно? И все? Тебе не кажется, что он просто умственно отсталый?

— Ну, он как-то раз был у психиатра уже после того, как мы поженились, и психиатр сказал мне, что почти не сомневается в том, что у твоего отца какое-то расстройство личности, но неясно, какое именно, потому что тот отказался от дальнейших исследований и на лечение больше не приходил.

— Ну, даже не знаю, — задумчиво говорю я. — Тетя Хая однажды рассказала мне, что в детстве ему диагностировали умственную отсталость. Она сказала, что IQ у него был 66 баллов. Такое не особо лечится.

— Да они ведь и не пытались его лечить, — настаивает мать. — Могли бы хоть попробовать.

Я киваю.

— В общем, вначале они были добры к тебе. А потом-то что случилось? — Я вспоминаю, как тетки шептались о маме и говорили о ней всякие гадости.

— Ну, после того как суматоха улеглась, они стали меня игнорировать. Устраивали всякое, а меня не приглашали. Они смотрели на меня свысока, потому что я была из бедной семьи, а у них были богатые мужья и солидное наследство и жили они совсем другой жизнью. Мы же почти не зарабатывали — ни твой отец, ни я, так что нас обеспечивал твой дедушка. Но он был прижимистый — отсчитывал нам на продукты жалкие гроши. Очень умный он был, твой зейде[8], но людей совсем не понимал. Он был оторван от жизни.

Меня до сих пор задевает, когда кто-то плохо отзывается о моих родных, — как будто я обязана их оправдывать.

— С другой стороны, я знала, что твоя баби[9] меня ценит. Никто к ней не прислушивался, но она уж точно была куда более разумной и непредвзятой, чем считали окружающие.

— О, тут я согласна! — Я радуюсь, что наши мнения сходятся, что есть человек, которого мы обе воспринимали одинаково. — Она и со мной была такой же. Она относилась ко мне с уважением, даже когда все остальные думали, что от меня одни проблемы.

— Да, но… веса в семье у ее голоса не было.

— Увы.

В общем, мать там ничто не держало. Ни муж, ни семья, ни дом. В колледже у нее была бы хоть какая-то жизнь, цель, вектор развития. Когда тебя ничто не держит, ты уходишь. Уходишь туда, где можешь принести какую-то пользу, туда, где тебя примут.

К нашему столу приближается официант, в руках у него шоколадный брауни со свечкой. «С днем рожденья тебя…» — поет он негромко и на секунду встречается со мной глазами. Я опускаю взгляд, ощущая, как вспыхнули щеки.

— Задуй свечу, — торопит мать, вынимая фотоаппарат. Мне смешно. Готова поспорить, официант думает, что я самая обычная девушка, которая отмечает день рождения с мамой, и что это наша ежегодная традиция. Придет ли кому-то в голову, что мать пропустила почти все мои дни рождения? Как ей удается так быстро снова влиться в роль матери? Неужели для нее это естественно? Для меня точно нет.

Когда мы расправляемся с брауни, она промокает рот салфеткой и на миг замолкает. Она говорит, что хотела забрать меня с собой, но не смогла. У нее не было денег. Семья отца угрожала превратить ее жизнь в ад, если она попытается меня увезти. Хая, старшая из теток, вела себя хуже всех, говорит она. «Когда я навещала тебя, она просто вытирала об меня ноги, словно я тебе не мать, словно не я родила тебя. Кто дал ей такое право, ведь она даже не одной с нами крови?» Хая вышла замуж за старшего из братьев и сразу же начала всеми помыкать, вспоминает мать. Она главенствовала во всех делах, везде распоряжалась, громко выражала обо всем свое мнение.

Когда мама ушла от отца, Хая начала распоряжаться и моей жизнью. Это она решила, что я буду жить у бабушки с дедушкой, что пойду в сатмарскую школу, что выйду замуж за хорошего сатмарского парня из религиозной семьи. В итоге именно Хая научила меня управлять своей жизнью, быть несгибаемой, как она, и не давать себя в обиду.

Как я узнала позже, именно Хая убедила Зейде обратиться к свахе, когда мне едва исполнилось семнадцать лет. По сути, она сама и выступила моей свахой, это она решила, за кого мне выходить. Я могла бы вменить ей в вину все, что мне пришлось в итоге пережить, но мне хватает мудрости этого не делать. Я знаю, как устроен наш мир и как людей с головой заносит мощной лавиной наших вековых традиций.

Август 2010

Нью-Йорк

1

Я ищу свою тайную силу

Матильде ужасно хотелось, чтобы у нее были добрые, любящие, понимающие, честные и умные родители. Но ей ничего другого не оставалось, как смириться с тем, что они такими не были. <…> Поскольку она была очень маленькой и ростом, и возрастом, то единственным преимуществом, которым Матильда обладала по сравнению с другими членами семьи, было ее умственное превосходство[10].

Роальд Даль. МАТИЛЬДА

Отец держит меня за руку и шарит по карманам в поисках ключей от склада. Здесь, в индустриальной стороне Вильямсбурга[11], улицы непривычно пустые и тихие. В ночном небе над нами слабо мерцают звезды, невдалеке по автостраде, словно призраки, проносятся редкие машины. Я рассматриваю свои лакированные туфельки, которыми нетерпеливо топаю по тротуару, и прикусываю губу, чтобы тормознуть импульс заныть. Я рада, что я тут. Не каждую неделю Тати[12] берет меня с собой.

Одна из подработок моего отца — включать печи в кошерной[13] пекарне Бейгеля, когда заканчивается шабат[14]. Любой еврейский бизнес должен приостанавливать работу во время шабата, и закон требует, чтобы заново запускал его тоже еврей. Для работы с такими простыми требованиями отец вполне годится. Работники-гои уже трудятся, когда он приходит, — замешивают тесто, лепят из него буханки и булки, и, когда отец шагает по длинному складу, на ходу щелкая выключателями, вокруг нас нарастает гудение и жужжание, пока мы движемся сквозь просторные гулкие помещения. Сегодня редкий случай: он взял меня с собой, и мне ужасно нравится быть среди всей этой суеты и знать, что в центре ее — мой папа и что все эти люди обязаны дождаться его прихода, прежде чем продолжить работу в обычном режиме. Я ощущаю себя важной, потому что знаю, что он тоже важный человек. Сотрудники приветственно кивают ему с улыбкой, несмотря на то что он опоздал, и гладят меня по голове ладонями в припыленных мукой перчатках. К тому моменту, когда отец добирается до последнего цеха, вся фабрика пульсирует от гула мешалок и конвейерных лент. Цементный пол слегка вибрирует у меня под ногами. Пока отец разговаривает с работниками, пожевывая эйер кихелех[15], я смотрю, как противни заезжают в печи и выкатываются с другой стороны, заполненные рядами глянцевитых золотистых булочек.

Баби любит эйер кихелех. Мы всегда приносим его Баби после наших походов в пекарню. Полки в вестибюле склада набиты запечатанной в коробки выпечкой, которая с утра пораньше отправится в магазины, и на выходе мы прихватываем с собой столько, сколько можем унести. Здесь и знаменитые кошерные капкейки с радужной посыпкой, и увесистые бабки с корицей и шоколадом, и семислойные торты, сочащиеся маргарином, и мелкое черно-белое печенье, у которого я люблю отгрызать только шоколадную часть. Все, что отец наберет с собой на выходе, позже отправится к бабушке с дедушкой и будет вывалено на обеденный стол словно добыча, и я смогу попробовать абсолютно все.

Что может сравниться с такой роскошью, с изобилием конфет и сладостей, разбросанных по парчовой скатерти, словно товары на распродаже? Сегодня ночью я быстро провалюсь в сон, ощущая сладость глазури, забившейся между зубами, и крошек, что тают у меня за щеками.

Это один из немногих приятных моментов, которые я могу разделить с отцом. Обычно у меня нет поводов им гордиться. У него на рубашках желтые пятна под мышками, несмотря на то что Баби стирает почти всю его одежду, и улыбается он как клоун — слишком широко и глупо. Когда он заходит к Баби, чтобы повидать меня, то приносит эскимо в шоколаде Klein’s и смотрит, как я его ем, ожидая от меня слов благодарности. Видимо, он думает, что, обеспечивая меня сладким, исполняет свой отцовский долг. Уходит он так же внезапно, как и приходит, — убегает по каким-то своим «делам».

Я знаю, что ему дают работу из жалости. Его нанимают водителем, доставщиком — кем угодно в узких рамках того, что он может делать, не попадая впросак. Он этого не осознает; он считает, что его работа очень важна.

У отца много разных подработок, но он берет меня с собой только в пекарню (изредка) и в аэропорт (еще реже). Поездки в аэропорт интереснее, но они случаются всего пару раз в год. Знаю, радоваться визиту в аэропорт странно, поскольку в самолет мне попасть не светит, но мне ужасно нравится стоять рядом с отцом, пока он дожидается того, кого должен встретить, и наблюдать за толпами мечущихся туда-сюда людей с чемоданами, поскрипывающими им вслед, знать, что все они куда-то и зачем-то летят. До чего же удивителен мир, думается мне, в котором самолеты ненадолго садятся здесь, прежде чем волшебным образом возникнуть в аэропорту где-то на другом конце планеты. Будь у меня заветное желание, я загадала бы всю жизнь провести в путешествиях из одного аэропорта в другой. Сбросить оковы постоянства.

Отец привозит меня обратно домой, и я еще долго его не увижу, возможно, несколько недель — если только не столкнусь с ним на улице. Тогда я постараюсь отвернуться и притвориться, что не заметила его, чтобы он не подозвал меня и не представил тому, с кем разговаривает. Терпеть не могу эти жалостливые и любопытные взгляды, которыми люди одаривают меня, когда узнают, что я его дочь.

— Так это твоя мейделе[16]? — снисходительно воркуют они, щиплют меня за щеки или тянут меня за подбородок скрюченными пальцами. А потом всматриваются в мое лицо, пытаясь увидеть в нем хоть какие-то черты, роднящие меня с ним, чтобы позже с кем-нибудь посплетничать: «Небех[17], бедная крошка, ее ли вина, что она родилась? У нее же на лице написано, что она не в себе».

Баби — единственная, кто считает, что я на сто процентов в себе. Она в этом не сомневается, это видно. Она никого не осуждает. Она так и не навесила никакого ярлыка на моего отца, хотя, может быть, она просто ушла в отрицание. Когда она рассказывает истории из его детства, то описывает его как милого шалуна. Он был совсем тощим, поэтому она испробовала все способы, чтобы хоть как-то заставить его есть. Он получал все, что хотел, но не мог выйти из-за стола, пока не опустошит тарелку. Однажды он привязал куриную ножку к леске и бросил ее в окно дворовым котам на съедение, чтобы не сидеть за обедом часами, в то время как его друзья играют на улице. Когда Баби вернулась, он показал ей пустую тарелку, и она спросила:

— А где косточки? Косточки ты съесть не мог.

Так она и догадалась.

Я была готова восхититься отцовской смекалкой, но пузырь моей гордости лопнул, когда Баби рассказала, что ему не хватило мозгов продумать все наперед — вытянуть леску обратно и вернуть уже обглоданные кости на тарелку. Одиннадцатилетней мне хотелось, чтобы этот план — довольно хитроумный — был исполнен с большей сноровкой.

В подростковом возрасте его невинные проказы уже больше не казались милыми. Он по-прежнему не мог спокойно высиживать занятия в ешиве[18], поэтому Зейде отправил его в лагерь Гершома Фельдмана на севере штата Нью-Йорк. Там была ешива для проблемных детей — обычная ешива, вот только за непослушание в ней наказывали побоями. Отца от чудачеств это так и не избавило.

Наверное, ребенка проще оправдать за причуды. Но как объяснить поведение взрослого, который месяцами хранит у себя в комнате пирог — пока запах плесени не становится невыносимым? Как объяснить, что делают в его холодильнике штабеля бутылочек с жидким розовым антибиотиком для детей, который отец считает нужным употреблять каждый день, дабы излечиться от неведомой болезни, которую не способен диагностировать ни один врач?

Баби по-прежнему старается о нем заботиться. Специально для него она готовит говядину, притом что Зейде не ест говядину уже десять лет — со времен скандала из-за куска кошерной говядины, которая оказалась совсем не кошерной. Баби до сих пор готовит для всех своих сыновей — даже для женатых. Они приходят к ней на ужин, хотя у них есть свои жены, которые должны их кормить, и Баби ведет себя, будто все так и должно быть. Каждый день в десять вечера она протирает столы на кухне и шутливо объявляет «ресторан» закрытым.

Я тоже здесь питаюсь и чаще всего здесь же и ночую, потому что мамы рядом больше нет, а на отца полагаться невозможно. Помню, что, когда была совсем маленькой, мама читала мне перед сном истории о голодных гусеницах и красной собаке по кличке Клиффорд. У Баби дома есть только книги с молитвами. Перед сном я произношу молитву Шма[19].

Я хотела бы снова читать книги, потому что воспоминания о них — самые светлые в моей жизни, но английский я знаю плохо и не могу доставать себе книги сама. Так что вместо книг я поглощаю капкейки от Бейгеля и эйер кихелех. Еда приносит Баби особенное удовольствие и радость, и ее любовь к вкусностям заражает и меня.

Кухня Баби — что-то вроде центра вселенной. Это место, где все собираются поболтать и посплетничать, пока Баби вливает ингредиенты в чашу электрического миксера или помешивает варево в вечно булькающих на плите кастрюльках. Тяжелые разговоры ведут с Зейде за закрытыми дверями, а вот хорошие новости всегда приносят в кухню. Сколько себя помню, меня всегда тянуло в эту маленькую, выложенную белой плиткой комнатку, так часто окутанную паром от готовки. Еще малышкой я проползала один лестничный пролет из нашей квартиры на третьем этаже в кухню Баби на втором, осторожно переставляя свои пухлые ножки по выстеленным линолеумом ступенькам в надежде, что в конце пути меня ждет вознаграждение в виде стаканчика вишневого желе.

Именно в этой кухне я всегда ощущала себя вне опасности. От чего — я и сама не смогла бы объяснить, но только в кухне я не чувствовала себя потерянной в чужой стране, где никто не знал, кто я и на каком языке говорю. В этой кухне мне казалось, что я вернулась туда, откуда я родом, и обратно в хаос мне совсем не хотелось.

Обычно я залезаю с ногами на маленький кожаный табурет, притаившийся между столом и холодильником, и наблюдаю, как Баби взбивает жидкое тесто для шоколадного пирога, дожидаясь, когда мне дадут лопатку, которую я смогу облизать дочиста. Перед шабатом Баби пестиком заталкивает в мясорубку здоровые куски говяжьей печени, то и дело перемежая их горстями золотистого поджаренного лука, а с другой стороны придерживает миску, в которую похожая на крем перемолотая печенка сочится из отверстий мясорубки. Иногда по утрам она вливает в ковш молоко, добавляет туда дорогое голландское какао, доводит смесь до кипения и угощает меня густым темным горячим шоколадом, который я подслащиваю кубиками рафинада. Ее яичница-болтунья истекает сливочным маслом; ее бундаш — венгерская версия французских тостов — всегда идеально поджарен и хрустит. Смотреть, как она готовит, нравится мне даже больше, чем есть то, что в итоге выходит. Обожаю, когда дом наполняется ароматами; они медленно путешествуют сквозь анфиладу комнат, поочередно заглядывая в каждую. Я просыпаюсь по утрам в своей маленькой комнатке в самом дальнем конце квартиры и с интересом принюхиваюсь, гадая, над каким же блюдом Баби корпит сегодня. Она всегда рано встает, и к тому моменту, когда я открываю глаза, еда уже вовсю шкварчит на плите.

Если Зейде нет дома, то Баби поет[20]. Мастерски взбивая пышный купол меренги в блестящей металлической миске, она напевает без слов своим тонким, слабым голоском. Это венский вальс, сообщает она мне, или венгерская рапсодия. Мелодии из ее детства, говорит она, воспоминания о Будапеште. Когда Зейде приходит домой, она прекращает петь. Я знаю, что женщинам не положено петь, но в присутствии семьи это дозволено. Но Зейде одобряет пение только в шабат. Поскольку Храм[21] был разрушен, говорит он, нам не следует петь или слушать музыку, если для того нет особенного повода. Иногда Баби достает старый кассетный магнитофон, подаренный мне отцом, и снова и снова проигрывает на нем музыку со свадьбы моего двоюродного брата — негромко, чтобы услышать, если кто-то войдет. Стоит половицам скрипнуть в коридоре, она совсем его выключает.

Ее отец был коэном[22], напоминает она мне. Он мог отследить свой род до священников, служивших в Храме. Коэны — обладатели красивых, звучных голосов. Зейде музыкальным слухом обделен, но он очень любит петь песни, которые пел ему отец еще в Европе, — традиционные мелодии шабата, которые в его исполнении превращаются в неблагозвучное блеяние. Баби качает головой и посмеивается над его стараниями. Она уже давно смирилась с тем, что подпевать ему невозможно. Из-за Зейде никто не попадает в тональность — его громкие, заунывные рулады заглушают все прочие голоса до такой степени, что мелодия становится неузнаваемой. Лишь один из ее сыновей унаследовал ее голос, говорит Баби. Остальные — такие же, как отец. Я сообщаю ей, что меня выбрали солисткой в школьном хоре, что, возможно, сильный и чистый голос достался мне от ее родных. Мне хочется, чтобы она мной гордилась.

Баби никогда не спрашивает, как у меня дела в школе. Ее не волнует, чем я занята. Будто ей вовсе и не интересно, что я на самом деле собой представляю. Она со всеми такая. Думаю, это оттого, что вся ее семья была убита в концлагерях и у нее больше не осталось моральных сил, чтобы привязываться к людям.

Все, что ее заботит, — это достаточно ли я ем. Достаточно ли ржаного хлеба, щедро смазанного сливочным маслом, достаточно ли наваристого овощного супа, достаточно ли квадратиков влажного, глянцевитого яблочного штруделя. Кажется, что Баби постоянно мечет тарелки с едой в мою сторону — даже в самые неподходящие моменты. Попробуй-ка эту жареную индейку на завтрак. Поешь салата коул-слоу в полночь. Что готовится — то и ешь. В буфете нет ни пакетов с чипсами, ни даже обычных хлопьев. У Баби едят только то, что было приготовлено дома.

О школе меня расспрашивает Зейде, но его интересует только, хорошо ли я себя веду. Ему важно, чтобы поведение мое было пристойным и никто не мог сказать, что у него взбалмошная внучка. На прошлой неделе он велел мне покаяться перед Йом Кипуром[23], чтобы новый год я могла начать с чистого листа, волшебным образом превратившись в тихую богобоязненную девочку. В этот раз я впервые постилась — согласно Торе в двенадцать лет я стану женщиной[24], а в одиннадцать девочкам положено сделать пробную попытку воздержания от пищи. Меня ждет великое множество новых правил, когда я перейду из детства во взрослую жизнь. Ближайший год — своего рода репетиция этой жизни.

До следующего праздника, Суккота[25], остается всего несколько дней. Зейде нужна моя помощь, чтобы построить сукку — маленький домик из дерева, в котором мы будем принимать пищу в следующие восемь дней. Для того чтобы сделать крышу из бамбука, Зейде взгромоздится на вершину стремянки и будет выкладывать настил из тяжелых бамбуковых стволов поверх только что сколоченных балок, поэтому ему нужен тот, кто будет подавать ему бамбуковые палки. Бамбук издает гулкий стук, когда падает на свое место. Почему-то именно мне всегда достается эта скучная работа — часами стоять у подножия лестницы и по одной подавать палки в протянутые руки Зейде.

И все же мне приятно чувствовать себя полезной. Несмотря на то что бамбуковым стволам как минимум десять лет и весь предыдущий год они провели в подвале, у них свежий и сладковатый аромат. Я катаю их в ладонях, и их поверхность, отполированная до лоска за годы использования, кажется прохладной. Зейде медленно и бережно поднимает каждую палку. Зейде — небольшой любитель заниматься домашними делами, но на подготовку к праздникам он всегда находит время. Суккот — один из моих любимых праздников, потому что его отмечают на улице, на свежем осеннем воздухе. Когда дни начинают убывать, я смакую все до последнего солнечные лучи на крыльце у Баби, даже если от холода приходится закутываться в несколько свитеров сразу. Я ложусь на три составленных в ряд деревянных стула лицом к солнечным лучам, которые как могут пробиваются сквозь узкий проулок между теснящимися вдоль него «браунстоунами»[26]. Нет ничего приятнее, чем чувствовать на коже ласку бледного осеннего солнца, и я нежусь в его лучах, пока они тают за унылым пыльным горизонтом.

Суккот — длинный праздник, но в середине его есть четыре дня без особых церемоний. В эти дни, называемые Холь ха-Моэд[27], водить машину и тратить деньги не запрещено, и они почти не отличаются от привычных будней — за исключением того, что работать нельзя, поэтому многие куда-нибудь выбираются всей семьей. Мои кузены всегда куда-то ездят в Холь ха-Моэд, и я уверена, что кто-нибудь из них возьмет меня с собой. В прошлом году мы были на Кони-Айленде. Мими говорит, что в этом году мы поедем в парк кататься на коньках.

Мими — одна из немногих родных, кто хорошо ко мне относится. Думаю, это потому, что ее отец в разводе. Ее мать теперь замужем за мужчиной из другого рода, но Мими все равно часто заглядывает к Баби, чтобы повидаться с отцом — моим дядей Синаем. Иногда мне кажется, что наша семья делится надвое: на проблемных людей и на идеальных. Со мной общаются только первые. В любом случае с Мими очень весело. Она старшеклассница, и может ездить по городу сама, а еще она красиво укладывает свои медовые волосы, подкручивая их на концах.

Я провожу два беспокойных дня, помогая Баби подавать праздничные блюда: хожу с загруженными едой подносами из кухни в сукку и обратно. И вот они позади — наконец-то наступает Холь ха-Моэд. С утра пораньше за мной заходит Мими. Я уже готова и одета в соответствии с ее указаниями. Носки поверх плотных колготок, толстый свитер поверх рубашки (так теплее), на руках дутые варежки, на макушке шапка. Я кажусь себе пухлой и нелепой, зато хорошо подготовившейся. На Мими шикарное темно-серое шерстяное пальто с бархатным воротником и бархатные перчатки, и я завидую ее элегантному виду. Я выгляжу как разряженная обезьяна — тяжелые варежки по-дурацки оттягивают мои руки вниз.

Кататься на коньках — просто чудесно. Поначалу я неуверенно пошатываюсь на коньках из проката и цепляюсь за бортик, объезжая каток по кругу, но вскоре понимаю принцип движения, и, как только у меня начинает получаться, мне кажется, будто я лечу. Я делаю толчок ногой и прикрываю глаза во время скольжения, стараясь держать спину прямо, как велела Мими. В жизни не чувствовала себя такой свободной.

Я слышу чей-то смех, но он кажется далеким и тонет в шуме воздуха, свистящего у меня в ушах. Скрежет коньков по льду громче всего остального, и я пропадаю в его ритме. Мои движения становятся размеренными, словно в трансе, и мне хочется провести в них всю жизнь. Всякий раз открывая глаза, я жду, что окажусь в каком-то другом месте.

Через два часа меня настигает зверский голод. Этот голод ощущается иначе — вероятно, такой голод приходит после сладостного изнурения, и пустота внутри меня в кои-то веки не мучительна. Мими взяла с собой кошерные сэндвичи. Мы устраиваемся на скамейках возле катка и едим.

С энтузиазмом вгрызаясь в своего тунца на ржаном хлебе, я разглядываю семью за соседним столиком для пикника и девочку с ними — похоже, мою ровесницу. Ее наряд куда больше подходит для катка (в отличие от моего) — на ней короткая юбка и толстые разноцветные колготки. И даже меховые наушники.

Она замечает, что я смотрю на нее, и слезает со скамьи. Она протягивает мне кулачок, открывает его, и там оказывается конфета в блестящем серебристом фантике. Я таких конфет еще не видела.

— Ты еврейка? — спрашиваю я, чтобы убедиться, что угощение кошерное.

— Ага, — говорит она. — Я даже хожу в еврейскую школу и все такое. Я знаю алеф-бет[28]. Меня зовут Стефани.

Я с опаской беру у нее шоколадку. На ней написано «Хирши»[29]. «Хирш» на идише означает «олень». А еще это популярное еврейское имя, которым называют мальчиков. Окончание «и» делает его уменьшительно-ласкательным. Интересно, что за человек такой этот Хирши, испытывают ли гордость его дети, когда видят на конфетных фантиках имя отца. Был бы у меня такой папа. Не успеваю я развернуть обертку, чтобы посмотреть, что за шоколадка там внутри, как Мими бросает на меня суровый взгляд и предостерегающе качает головой.

— Спасибо, — говорю я Стефани и прячу конфету в кулаке.

Девочка вскидывает голову и убегает к своему столу.

— Тебе нельзя эту шоколадку, — объявляет Мими, как только Стефани оказывается за пределами слышимости. — Она не кошерная.

— Но она же еврейка! Она сама сказала! Почему мне ее нельзя?

— Потому что не все евреи соблюдают кашрут. А те, что соблюдают, не всегда выбирают полностью кошерную пищу. Смотри, видишь эту отметку на обертке? Тут написано OUD[30]. Это означает кошерную молочную продукцию. Это не халав Исраэль[31] — значит, молоко, из которого сделали конфету, не прошло раввинскую проверку. Зейде будет в ужасе, если ты принесешь это в его дом.

Мими забирает у меня шоколадку и выбрасывает ее в ближайший мусорный бак.

— Я куплю тебе другую шоколадку, — говорит она. — Потом, когда вернемся домой. Кошерную. Батончик La-Hit, например — ты же их любишь, да?

Я покорно киваю. Доедая свой сэндвич с тунцом, я слежу за Стефани, которая тренируется прыгать на резиновом покрытии. Зазубренные носики лезвий на ее коньках глухо стучат в пол, когда она приземляется — всякий раз с безупречной выправкой. Как можно быть еврейкой и не соблюдать кашрут, удивляюсь я. Как можно знать алеф-бет, но при этом есть шоколадки «Хирши»? Она что, совсем не соображает?

Выражение лица тети Хаи не сулит ничего хорошего. Она сидит рядом со мной за праздничным столом и учит меня есть суп не хлюпая. Угрозы в ее свирепом взгляде вполне достаточно для того, чтобы урок вышел быстрым и эффективным. Я опасаюсь привлекать ее внимание — оно никогда не бывает к добру. Тетя Хая принимает все важные решения относительно моей жизни, хотя вижу я ее теперь нечасто. Когда моя мать только покинула нас, я жила у нее и каталась в ее маленькой черной «хонде» — все в округе высовывались из окон, чтобы поглядеть на такое зрелище. Видимо, она была первой женщиной в Вильямсбурге, которая водила машину сама.

Я была очень несчастна, когда жила с тетей Хаей. Когда я плакала, она орала на меня, но чем больше я старалась успокоиться, тем быстрее текли предательские слезы. Я умоляла, чтобы мне разрешили переехать к Баби, и, хотя дедушка с бабушкой были старенькими и уже давно вырастили собственных детей, мне в конце концов позволили поселиться у них. Зейде до сих пор прислушивается к советам Хаи о том, как меня воспитывать, правда, мне неясно, с какой стати она считается авторитетом, если все три ее дочери избавились от колготок со швами[32], как только закончили школу, и переехали в Боро-Парк, когда повыходили замуж[33].

Накануне Суккота Баби отправляет меня в квартиру Хаи на четвертом этаже, чтобы помочь ей прибраться перед праздником. У Хаи везде разложены мышеловки, потому что у нас вечные проблемы с грызунами (как и у всех, кто живет в старых домах в Вильямсбурге), несмотря на то что дважды в неделю к нам приходит дератизатор. Хая всегда дополнительно мажет арахисовым маслом эти липкие желтые прямоугольники и заталкивает их под мебель. Когда я поднялась к ней, она как раз проверяла мышеловки. Она выдвинула метлой одну из-под плиты, и в ней, жалостно пища, отчаянно трепыхалась мышь. Я поняла, что извлечь ее оттуда уже нельзя, но мне все равно хотелось найти какой-то более милосердный выход — вроде как с пойманными насекомыми, которых выпускаешь за окно. Но не успела я даже словечка вымолвить, как Хая подняла мышеловку двумя руками и сложила ее пополам одним быстрым, резким движением, моментально раздавив мышь насмерть.

У меня глаза на лоб полезли. Я никогда не видела, чтобы кто-то с таким наслаждением избавлялся от мыши. Когда Баби находила мышь, та обычно была уже мертва, и Баби заворачивала ее в пакет и выбрасывала в мусорный бак на улице. Пару месяцев назад я открыла свой гардероб и обнаружила на полке семейство мышей, которое устроилось на моем аккуратно сложенном свитере: девять розовых вертлявых существ, каждое размером с мой ноготь, радостно носились в кучке ошметков фольги и бумаги, которые, судя по всему, притащила их мать. Я дала им пожить там неделю и никому не рассказывала о своей находке. Однажды они пропали. Я, дуреха, позволила десяти взрослым мышам свободно разгуливать по нашему дому, пока Баби переживала, как бы от них избавиться.

Не то чтобы я любила мышей. Я просто не люблю убивать живность. Зейде считает, что такое милосердие неадекватно, неуместно. Вроде как умение сострадать само по себе хорошо, но я сострадаю не тем, кому надо, или что-то в этом роде. Я тревожусь о том, о чем не следовало бы. Лучше бы я переживала о тех, кто меня растит, говорит он. Лучше бы я трудилась усерднее, чтобы он мог мной гордиться.

Мне кажется, что все мои тетки и дяди жестоки со своими детьми. Они распекают их, стыдят их и кричат на них. Это хинух[34] — воспитание детей согласно заветам Торы. Обязанность родителей — вырастить из детей богобоязненных законопослушных евреев[35]. Допускается любой способ добиться дисциплины, если он служит этой цели. Зейде часто напоминает мне, что строгие выговоры он делает своим внукам исключительно из чувства долга. Настоящий гнев под запретом, говорит он, но ради хинуха его нужно убедительно изображать. В нашей семье поцелуи и объятия не приняты. Мы не делаем друг другу комплименты. Вместо этого мы внимательно приглядываем друг за другом, всегда готовые отметить чей-то духовный или физический недостаток. Это, по словам Хаи, и есть участие — забота о духовном благосостоянии близких.

И Хая заботится о моем духовном благосостоянии больше, чем кто-либо еще в семье. В гостях у Баби она следит за мной как коршун и каждую минуту отпускает мне замечания. В ее присутствии сердце мое колотится сильнее — его ритм громко отдается у меня в ушах, заглушая звук ее голоса. Не то чтобы никто, кроме нее, меня не критиковал. Тетя Рахиль всегда смотрит на меня так, будто я забыла смыть с лица грязь, а дядя Синай отвешивает оплеухи, если я попадаюсь ему на пути. Но Хая во время разговоров сверлит меня взглядом, злобно поджав губы, и причин этому я понять не могу. Она всегда одета в дорогие костюмы и туфли и умудряется не испачкать и не измять свой наряд, даже если подает еду или прибирается. Когда на мой воротник попадает капелька супа, она неодобрительно цокает. У меня явное ощущение, что ей нравится пробуждать во мне страх; он приносит ей чувство могущества. Остальные вроде бы не замечают, как я на них реагирую, но она-то знает, что пугает меня, и это приносит ей удовольствие. Иногда она даже притворяется доброй, и из уст ее льются сахарные речи, но прищур голубых глаз намекает на обратное — она просит помочь ей испечь вишневый пирог, а потом пристально следит, как я вымешиваю сдобное тесто в большом металлическом тазу, и ждет, когда я сделаю хоть мельчайшую промашку.

Хая — единственная натуральная блондинка в нашей семье. Еще две мои тетки носят светлые парики[36], но всем известно, что задолго до замужества волосы у них были пепельного цвета. Только у Хаи внешность настоящей блондинки: ровная белая кожа и голубые как лед глаза. В Вильямсбурге натуральные блондины большая редкость, и я вижу, что Хая гордится своей красотой. Иногда я выдавливаю сок лимона себе на голову и размазываю его по волосам в надежде, что они посветлеют, но ничего не происходит. Как-то раз я намазала одну прядь бытовым отбеливателем, и это сработало, но я переживала, что окружающие заметят, потому что контраст вышел слишком явный. Красить волосы запрещается, и я бы не вынесла пересудов, которые непременно пойдут, если у кого-нибудь возникнут подозрения насчет моих новых золотистых локонов.

Хая убедила Зейде, что меня надо отвести еще к одному психиатру. Мы сходили уже к двоим — оба оказались ортодоксальными евреями с офисами в Боро-Парке. Первый сообщил, что со мной все нормально. Второй передал Хае все, что я ему рассказала, поэтому я замкнулась и отказывалась с ним разговаривать, пока он не сдался. И вот теперь Хая заявила, что отведет меня к врачу-женщине.

Я понимаю, почему мне нужно ходить к врачам для сумасшедших. Подозреваю, что я тоже ненормальная. Я жду того дня, когда однажды проснусь с пеной у рта, как старая тетя Эстер, у которой эпилепсия. К тому же Хая намекает, что это наследственное со стороны матери. С моей дурной генетикой вряд ли стоит надеяться на душевное здоровье. Чего я не могу понять, так это почему моих родителей не отправили к этим врачам, если они способны помочь? Или если их отправили и это не сработало, то почему должно сработать на мне?

Женщину-врача зовут Шифра. У нее лист с таблицей, которую она называет эннеаграммой. Это система, в которой существует девять разных типов личности, и она объясняет мне, что можно быть одним из девяти этих типов, а также иметь «крылья» в другие типы — например быть пятым типом с «крыльями» в четвертом и шестом типах.

— Четвертый — это Индивидуалист, — сообщает она мне. — Это ты и есть.

Как быстро она загнала меня в рамки — всего за десять минут с момента знакомства. И что плохого в человеке, который, по ее описанию, проявляет индивидуальность, самодостаточен и закрыт? Может, это тот самый невроз, который Хая хочет выбить из меня, чтобы я стала похожей на нее — жесткой, дисциплинированной и, что самое важное, покорной?

Я выскакиваю из кабинета, не дождавшись конца приема. Наверняка «врач» использует это в качестве доказательства, что я и правда представляю собой проблему, которая требует решения, разболтанную личность, которой надо подкрутить гайки. Я гуляю взад и вперед по Шестнадцатой авеню, наблюдая, как женщины и девушки закупаются перед шабатом. Из сточной канавы струится запах тухлой селедки, и я морщу нос. Не понимаю, почему я не могу вести себя, как остальные девочки, у которых скромность в крови. Уверена, что они даже думают тихо и не спеша. На моем же лице написано все, что у меня на уме. И несмотря на то что я никогда не озвучиваю свои мысли вслух, по мне видно, что они о чем-то запретном. У меня и сейчас крутится в голове запретная идея. Я думаю о том, что в ближайшие полтора часа меня никто в Вильямсбурге не ждет, а в паре кварталов к северу есть библиотека, мимо которой я проходила много раз. Проскользнуть в нее здесь не так страшно — в этом районе у меня нет знакомых. Можно не опасаться, что меня узнают.

В библиотеке так тихо и мирно, что мои мысли занимают все свободное пространство — на сколько хватает высоты далеких потолков. Библиотекарь наводит порядок в детской секции, в которой, к счастью, никого нет. Мне нравится в детской секции, потому что здесь есть где присесть, и книги для меня уже подобраны. Библиотекари всегда мне улыбаются, в их глазах сквозит молчаливая поддержка.

У меня нет читательского билета, поэтому я не могу взять книги на дом. А мне бы очень этого хотелось, потому что чтение приносит мне невероятную радость и чувство свободы, и я уверена, что жизнь моя была бы вполне сносной, будь у меня постоянный доступ к книгам.

Иногда кажется, что авторы этих книг понимают, что я такое, что они писали свои истории, представляя себе именно меня. Иначе как объяснить сходство между мной и героями Роальда Даля: невезучими умницами, которых презирают и обижают их недалекие родственники и ровесники?

Когда я прочла «Джеймса и чудо-персик», то размечталась о том, как спрячусь во чрево фрукта из сада Баби и укачусь прочь. Мне кажется, что в литературе о детях — детях необыкновенных и недооцененных, как я, — в какой-то момент случается нечто такое, что меняет жизнь героев, перемещает их в волшебные края — туда, где их истинное место. И тогда они понимают, что вся прошлая их жизнь была ошибкой, что с самого начала их ждала особенная судьба и лучшая жизнь. Я тоже втайне жду, когда провалюсь в Страну чудес или пройду сквозь шкаф в Нарнию. Разве у меня есть другие варианты? В этом мире я точно не на своем месте.

Я поджимаю ноги в сладостном предвкушении, когда читаю о том, как однажды в классе Матильда обнаруживает свою силу в тот отчаянный поворотный момент, который, похоже, есть в любой истории: когда кажется, что надежды уже нет, но она находится снова, причем в самом неожиданном месте. Вдруг я тоже однажды открою в себе неведомую силу? Что, если она уже во мне дремлет? Если бы, подобно Матильде, я в итоге могла уехать домой вместе с мисс Хани, моей унылой жизни нашлось бы объяснение.

В детских книгах всегда счастливый конец. Поскольку до взрослых книг я еще не добралась, я принимаю такой порядок вещей как данность. В детском воображении есть правило: мир должен быть справедливым. Я долго ждала того, кто придет и спасет меня — прямо как в сказках. Когда я осознала, что никто не отправится за мной на край света, чтобы вернуть мне потерянную хрустальную туфельку, то испытала горькое разочарование.

«В пустой бочке звону много». Я постоянно слышу эту пословицу от Хаи, от учительниц в школе, из учебников идиша. Чем громче ведет себя женщина, тем вероятнее она духовно бедна, как порожний сосуд, который на все отвечает гулким эхом. Заполненная содержимым емкость не издает звуков; звенеть она не может. Все детство мне талдычат разные пословицы, но эта задевает меня сильнее прочих.

Как я ни стараюсь, не могу избавиться от врожденной привычки пререкаться. Мне нужно, чтобы последнее слово всегда было за мной, — это неразумно, я знаю. От этого у меня масса проблем, которых можно было бы легко избежать, научись я держать язык за зубами. Но я не способна оставить без внимания чужие промахи. У меня необъяснимая потребность в истине — я вечно комментирую грамматические ошибки и неверные цитаты учителей. Такое поведение принесло мне клеймо мехицеф[37] — нахалки.

Я хожу в сатмарскую школу. Хая выбрала для меня класс — она директор начальной школы. Другие ученицы поначалу завидовали мне, решив, что меня ждут бесконечные поблажки, но на самом деле для Хаи это просто еще одна возможность надзирать за мной и докладывать о моем поведении дедушке с бабушкой. Она говорит, что отправила меня в продвинутый класс, чтобы мне было к чему стремиться. В моей параллели двенадцать шестых классов, и каждый известен по-своему. Девочки в моем классе религиозные и прилежные и не разделяют мою страсть к развлечениям.

Я тихо постукиваю карандашом по столу, пока учительница объясняет еженедельный отрывок из Торы[38]. Слушать ее монотонный бубнеж часами напролет просто невыносимо. Высидеть это время было бы не так сложно, напрягись она немного и сделай свой рассказ чуть более интересным. Что ж, если развлечь меня ей не под силу, я сама решу этот вопрос.

Две недели назад под батареей нашли дохлую мышь. Все одновременно попытались выскочить из класса, и случился дурдом. Вонь была чудовищная. Помню, как Хая спустилась из своего кабинета на четвертом этаже, чтобы узнать, о чем весь сыр-бор. Она медленно прошла до конца класса, гулко стуча квадратными каблуками по деревянному полу и скрестив руки позади прямой спины. Прежде чем нагнуться и заглянуть под батарею, она забросила за плечо конец шарфа, накрывавшего ее короткий светлый парик. Когда она поднялась, из ее ладони, затянутой в перчатку, свисал ссохшийся серый комок. Кто-то рядом со мной захлебнулся визгом. Хая — губы сжаты, брови выгнуты от отвращения — положила мертвое создание в пакетик с застежкой. Даже учительница побелела лицом — ей явно было не по себе. Одна лишь я не потеряла дара речи от изумления.

Тетя Хая для меня непостижима. Она нам не кровная родственница, и я почти ничего не знаю о ее прошлом. Знаю только, что дети у нее такие же странные. Демонстрируют то же хладнокровие, ту же жесткую осанку и тот же гонор. Она гордится ими и хочет, чтобы я была такой же. Видимо, она считает, что я научусь вести себя как положено, если утрачу способность ощущать боль. Иногда мне кажется, что она права. Но я не готова отказаться от радостей жизни и влачить существование подобно ей — то есть жить, отбросив чувства. Я убеждена, что именно моя высокая эмоциональность делает меня особенной и что она — мой билет в Страну чудес. На моей прикроватной тумбочке вот-вот появится эликсир с ярлычком «Выпей меня». Но до того я обречена торчать в этом классе. Нужно придумать, как подстегнуть время.

Вот бы еще одна мышь нашлась. Я постукиваю карандашом по парте, и тут меня приятным холодком пронзает идея. А что, если — нет, я не смогу. Но вдруг — нет, слишком рискованно. Заявить, что увидела мышь, которой не существует? Но если я буду убедительна, то кому придет в голову меня обвинить? Подскочить при виде бегущей по полу мыши — это разве баловство? Такое нарочно не выдумаешь. Мои конечности зудят в нервном предвкушении. Получится у меня провернуть эту шалость? Вот что я сделаю — я уроню карандаш. Потом я наклонюсь за ним и запрыгну на стул, трясясь от ужаса. И закричу: «Мышь!» — вот и все.

У меня сосет под ложечкой, пока я медленно подкатываю карандаш к краю парты и наблюдаю за его падением, изображая скучный и максимально сонный вид. Я тянусь за ним под стол и замираю, мучительно колеблясь целый миг, а затем взлетаю на стул с ногами.

— А-а-а! — кричу я. — Мышь! Я видела мышь!

Класс тут же наполняется визгом, девочки взбираются на парты, чтобы спастись от грозного грызуна. В ужасе даже учительница. Она отправляет старосту за уборщиком. И никакой больше учебы, пока уборщик не проверит класс и не объявит, что мышей тут нет — что мне и так известно.

И все же он допрашивает меня, пытаясь понять, в какую сторону убежала мышь и где она могла скрыться, и ни на секунду не сомневается в моих словах. Это потому, что он просто не допускает мысли, что хорошая сатмарская девочка способна на такую проказу? Или потому, что страх и шок, написанные на моем лице, отчасти реальны? Я и сама ошеломлена собственной дерзостью.

На перемене снедаемые болезненным любопытством одноклассницы окружают меня и требуют описать увиденное в мельчайших подробностях. «Ты так побледнела!» — замечают они. «Ты выглядела ужасно напуганной». Какая же я искусная актриса. Побелевшее лицо и трясущиеся руки в дополнение к воплю. Подумать только, а мне ведь может пригодиться такой талант — способность убеждать окружающих в чувствах, которых я не испытываю! Эта мысль завораживает.

Чуть позже Баби и Зейде узнают от Хаи о случившемся и хохочут. Только Хая поворачивается ко мне с подозрением в глазах, но ничего не говорит. Впервые я ощущаю победу и смотрю на нее без страха. Это и есть моя сила. Может, я и не умею передвигать предметы силой мысли, как Матильда, но я могу притворяться — и притворяться так убедительно, что никто меня не раскусит.

— Баби, а что такое девственница?

Баби поднимает на меня взгляд от теста для креплех[39], которое она вымешивает на чугунной столешнице. Сегодня пасмурно — самое то, чтобы тесто взошло. От плиты поднимается пар, и крапчатые от дождя окна запотевают. Мои испачканные мукой пальцы оставляют следы на стеклянной бутылке оливкового масла — на ее этикетке женщина в искусно задрапированной тунике изгибается над словами extra virgin[40].

— Где ты услышала такое слово? — спрашивает Баби. Я замечаю шок на ее лице и понимаю, что сказала что-то плохое, поэтому отвечаю, заикаясь от тревоги:

— Я не-не знаю, Баби, я не помню… — Я поворачиваю бутыль этикеткой к стене.

— Это слово девочкам знать не положено, — говорит Баби и снова начинает голыми руками разминать нежное тесто из картофельной муки. Ее розовый тюрбан[41] из хлопка съехал набок, так что блестящая брошка из страз, приколотая к его узлу, теперь висит над ее правым ухом, и из-под тюрбана выглядывает седой пушок. Когда я выйду замуж, то буду носить элегантные тюрбаны, красиво повязанные на макушке, и шея моя будет выбрита начисто, хотя Баби жалуется, что шея чешется, когда часто сбриваешь волосы.

Баби обожает рассказывать историю о том, как Зейде попросил ее побрить голову. Это случилось через два года после их свадьбы — он просто пришел однажды домой и заявил:

— Фрайда, я хочу, чтобы ты сбрила все свои волосы.

— Дорогой мой муж, — возмутилась она, — ты, может, тронулся умом или как? Мало тебе того, что я прячу волосы под париком, чего моя мать даже в Европе не делала, так ты еще хочешь, чтобы я совсем их сбрила? В жизни не слышала я о таком фрумкейте[42], о такой религии, которая велит женщинам брить свои головы.

— Но, Фрайда, — взмолился Зейде, — так же ребе[43] сказал! Это новое правило. Все мужчины так велели своим женам. Ты хочешь, чтобы я был единственным, чья жена не бреет голову? Ну, неужели ты хочешь навлечь такой позор на нашу семью? Хочешь, чтоб ребе решил, что я не могу убедить жену соблюдать правила?

Баби выразительно вздохнула.

— Ну и что это за ребе такой? Мне он не ребе. Тебе он ребе до войны тоже не был. И теперь у нас вдруг новый ребе? И скажи-ка мне, кто он такой, этот ребе, который велит мне побрить голову, хотя ни разу меня не встречал? Ему не знать женщины скромнее и благочестивее, чем я, пусть даже у меня и есть волосы на голове, — так ему и передай.

Но после нескольких просьб Баби все-таки капитулировала и взялась за бритву.

— Думаешь, так сложно было побрить голову? Совсем не сложно. Я очень быстро к этому привыкла! Честно говоря, так гораздо удобнее, особенно летом, — всегда говорит она.

В конце концов, это мелочь, говорит она. Иногда это звучит так, будто она старается убедить не только меня, но и себя саму.

— Почему ребе решил, что женщины должны брить головы, — всегда спрашиваю я, — если в Европе так никто не делал?

Баби немного раздумывает, прежде чем ответить.

— Зейде говорит, что ребе хочет, чтобы мы были более эрлих[44], более набожными, чем все прочие евреи. Ребе считает, что если мы изо всех сил будем стараться радовать Бога, то он никогда больше не пошлет нам таких страданий, как во времена войны. — После этих слов она всегда замолкает, погружаясь в печальные воспоминания.

Я смотрю на Баби, корпящую над своей нескончаемой работой, и вижу, как она поправляет тюрбан рукой в муке, оставляя белый мазок на лбу. Она вырезает квадратики из раскатанного теста для креплех и кладет на каждый из них творог, а затем складывает квадратики пополам, чтобы получились треугольники. Я опускаю креплех в кастрюлю с кипящей водой и наблюдаю, как они толкаются друг с другом за место у поверхности. Хотела бы я забрать свой вопрос обратно или хотя бы сказать Баби гут вурт[45], что-нибудь такое, что убедило бы ее, что я хорошая девочка, которая не говорит плохих слов. Но все, на что я способна, — это только вопросы. «Ой-вэй, — вздыхает Баби, когда я начинаю задавать вопросы, — почему тебе всегда надо все знать?» Не знаю почему, но знать мне действительно надо — это правда. Мне хочется узнать, что за книгу она прячет у себя на полке с бельем — в дешевом бумажном переплете с фигуристой женщиной на обложке, — но я понимаю, что спрятана она не просто так, что это секрет, который я должна сохранить.

У меня тоже есть секреты. Может, Баби и знает о них, но она молчит о моих тайнах, покуда я молчу о ее. А может, я просто выдумала, что она со мной заодно, — вполне возможно, что это соглашение действует в одностороннем порядке. Выдаст ли меня Баби? Я прячу свои книги под кроватью, она свои — среди нижнего белья, и когда раз в год Зейде осматривает дом перед Песахом[46], копаясь в наших вещах, мы мечемся в тревоге, опасаясь, что нас раскроют. Зейде даже нижнее белье мое ворошит. И только когда я говорю ему, что это мои личные женские вещи, он отступает, не желая вторгаться на женскую территорию, и переходит к бабушкиному шкафу. Как и я, она ершится, когда он роется у нее в белье. Мы обе знаем, что наши скромные заначки с мирской литературой шокируют дедушку сильнее, чем какой-нибудь хамец[47] — запрещенная выпечка на дрожжах. Баби, вероятно, отделается выговором, а вот на меня обрушится вся мощь дедушкиного гнева. Когда Зейде сердится, кажется, будто его длинная белая борода вздымается вокруг его лица, как свирепое пламя. От жара его гнева я моментально чахну.

— Дер тумене шпрах![48] — гремит он, когда слышит, что я общаюсь с двоюродными сестрами на английском. Нечестивый язык, говорит Зейде, он словно яд для души. Чтение книг на английском и того хуже — оно гостеприимно распахивает дьяволу мою душу.

Сегодня я сама не своя, потому и сболтнула лишнего. У меня под кроватью появилось кое-что новенькое, и вскоре (когда Баби больше не нужна будет моя помощь с креплех) я плотно закрою дверь в свою комнату и достану его — чудесный томик в кожаном переплете — и вдохну дурманящий аромат свежей книги. Это один из трактатов Талмуда[49] с запрещенным английским переводом и длиною в тысячи страниц, что обещает мне несколько недель захватывающего чтения. Мне не верится, что я наконец-то смогу расшифровать древний язык Талмуда, созданный специально, чтобы отвадить неучей вроде меня. Зейде не разрешает мне читать еврейские книги, запертые у него в шкафу: это только для мужчин, говорит он, а девочкам место на кухне. Но мне интересно, о чем его штудии и что же написано в книгах, за которыми он проводит столько часов, трепеща в ученом экстазе. Капли изрядно разбавленной мудрости, которыми делятся мои учителя в школе, только подогревают мое любопытство. Я хочу узнать правду о Рахили, жене рабби Акивы[50], которая прожила в нищете двенадцать лет, пока ее муж изучал Тору где-то в чужих краях. Как могла избалованная дочь богача согласиться обречь себя на такое жалкое существование? Учительницы говорят, что она святая, но наверняка все куда сложнее. Зачем она вообще вышла замуж за такого бедного, невежественного человека, как Акива? Уж точно не потому, что он был красавчиком — иначе она не дала бы добро на его поездку длиной в двенадцать лет. Дело в чем-то другом, и, если никто не желает мне об этом рассказать, я сама все разузнаю.

Я купила Талмуд в переводе Шоттенштайна на прошлой неделе в магазине иудаики в Боро-Парке. В магазинчике никого не было, а подсвечивали его только вялые лучи солнца, сочившиеся сквозь мутные окна. Серебристые пылинки, казалось, висели в лучах света, медленно поднимаясь, когда до них долетало слабое дуновение кондиционера. Укрывшись в тени нависающих книжных полок, я пробормотала продавцу, что книгу меня попросили купить для двоюродной сестры. Я переживала, не слишком ли заметно нервничаю — моя ложь уж точно была написана на лбу, как всегда предупреждал меня Зейде. «Дер эмес штейт ойф ди штерн»[51], — говорит он. «Как бы убедительно ты ни лгала, твой лоб тебя выдаст». Представляю, как слова проступают сквозь мою кожу и светятся, словно неон в темноте, когда внезапный ветерок сдувает вверх мою жидкую темную челку.

Как я успела заранее разведать, в этом крошечном магазине на Нью-Ютрект-авеню работает всего один человек. Он подслеповатый старик с трясущимися руками, и, пока он заворачивал в оберточную бумагу здоровенную увесистую книгу, я поверить не могла, что мне сошло это с рук. Может, этот мужчина не умел читать, что написано на лбу, а может, это я так хорошо прикинулась глупышкой, нацепив бездумный и равнодушный вид. Он взял мои шестьдесят долларов, заработанные за присмотр за чужими детьми, — пачку, состоявшую по большей части из долларовых банкнот, — и медленно пересчитал их, после чего кивнул. «Все гут[52]», — произнес он: я могла идти. Я постаралась выйти из магазина с невозмутимым видом и, только удалившись от него на квартал, запрыгала от неописуемого счастья. У меня тряслись коленки, пока я ехала в Вильямсбург на автобусе, упиваясь запретным восторгом от свершенного. Само собой, всем было понятно, что я напроказничала. На передних сиденьях автобуса сидели мужчины[53], к счастью смотревшие в другую сторону, а вот женщины в платках и толстых колготках с видимым неодобрением разглядывали меня и внушительный сверток на моих коленях.

Я шагала по Пенн-стрит на дрожащих ногах, заряженная смесью ужаса и триумфа, и прижимала к груди свою ношу в оберточной бумаге. Я избегала взглядов прохожих, опасаясь встречи с любопытствующими соседями. Вдруг кто-то спросит, что это у меня в руках? Я обходила стороной мальчишек на виляющих велосипедах и подростков, толкавших скрипучие коляски с младшими братьями и сестрами. В этот душистый весенний день на улице было полно народу, и на то, чтобы преодолеть полквартала, ушла, кажется, целая вечность.

Дома я быстро спрятала книгу под матрас, на всякий случай затолкав ее поглубже. Я разгладила простыню и одеяло и расстелила покрывало так, чтобы оно свисало до самого пола. Я села на краешек кровати — внезапно меня захлестнуло чувством вины и словно пригвоздило к этому месту.

Мне хотелось забыть, что этот день вообще случился. Весь шабат книга жгла меня сквозь матрас, то укоряя, то взывая ко мне. Я игнорировала ее зов: слишком опасно, слишком много людей вокруг. Что сказал бы Зейде, если бы узнал? Уверена, даже Баби пришла бы в ужас.

Воскресенье обволакивает меня, словно запечатанный креплех: уютный, ленивый день с секретной начинкой. Нужно только помочь Баби с готовкой, а потом в моем распоряжении останется еще целых полдня. Баби и Зейде приглашены на бар-мицву[54] моего двоюродного брата, что для меня означает как минимум три часа никем не нарушаемого уединения. В морозилке есть кусок шоколадного торта, и я не сомневаюсь, что Баби с ее дырявой памятью его не хватится. Ну разве не прекрасный рисуется день?

После того как на лестнице затихает звук тяжелых шагов Зейде, я смотрю из окна своей комнаты на втором этаже, как мои родные садятся в такси, а затем вытягиваю книгу из-под матраса и с благоговением кладу ее на стол. Ее страницы из полупрозрачного пергамента заполнены убористым текстом: словами Талмуда в оригинале, их английским переводом и комментариями раввинов, которые располагаются в нижней части каждой страницы. Больше всего мне нравятся комментарии — записи бесед древних раввинов о каждом священном изречении в Талмуде.

На шестьдесят пятой странице раввины спорят о царе Давиде и его жене Батшеве, которую он заполучил нечестным способом, — эта таинственная библейская история всегда вызывала у меня интерес. Судя по тому, что тут написано, похоже, что Батшева уже была замужем, когда Давид положил на нее глаз, но царя так к ней влекло, что он намеренно отправил ее супруга Урию на линию фронта, где того убили, после чего Батшева могла снова вступить в брак. Когда Давид наконец женился на бедной Батшеве, он заглянул ей в глаза, увидел в них отражение своего греха и испытал отвращение. После этого он отказался вновь встречаться с Батшевой, и до конца своей жизни она жила в царском гареме, презираемая и позабытая[55].

Теперь понятно, почему мне не разрешают читать Талмуд. Учителя вечно твердят: «Давид безгрешен. Давид святой. Нельзя клеветать на любимого сына Божьего и помазанника». Не о том ли самом достославном прародителе рассказывает Талмуд?

Я узнаю, что Давид любил порезвиться не только со своими многочисленными женами, но и с любовницами, с которыми не был связан узами брака[56]. Таких называют конкубинами. Я громко шепчу это новое слово: кон-ку-би-на, и оно не звучит неприлично (хотя должно бы), а лишь наводит меня на мысль о высоком раскидистом дереве. Конкубиновое дерево. Я представляю себе прекрасных женщин, которые раскачиваются на его ветвях. Кон-ку-би-на.

Батшева не была конкубиной, поскольку Давид почтил ее замужеством с ним, но Талмуд утверждает, что она была единственной женщиной, которую Давид взял уже не девственницей. Я думаю о той красивой женщине на бутылке с оливковым маслом — экстра-девственнице. Раввины говорят, что Богом для Давида предназначались только девственницы и что его святость была бы осквернена, останься он с Батшевой, которая прежде уже бывала с мужчиной.

Говорят, что царь Давид — это мерило, в сравнении с которым нас будут оценивать на небесах. Нет, ну правда, насколько мой грех в виде стопки книг хуже, чем конкубины?

Я не осознаю, что в этот самый момент теряю невинность. Я пойму это только много лет спустя. Однажды я нырну в воспоминания и увижу, что был в моей жизни особенный момент — как и тот, когда я поняла, в чем заключается моя сила, — когда я перестала верить в высшую силу, просто потому, что так было принято, и начала опираться на собственные умозаключения о мире, в котором живу.

А тогда эта потеря невинности привела к тому, что мне стало сложно притворяться. Внутри меня закипал конфликт между моими собственными мыслями и учением, которое я впитывала. Иногда он выплескивался через край моего благопристойного фасада, и окружающие пытались спасти меня от пламени любопытства, пока оно не выжгло меня дотла.

В понедельник утром я не слышу звон будильника, и, когда наконец просыпаюсь, на часах уже 8:40, и у меня только и остается времени, чтобы одеться и выскочить из дома. Я натягиваю толстые черные колготки, которые Баби вчера постирала и высушила на веревке, растянутой над крыльцом; их жесткий и холодный после зябкого осеннего воздуха материал не желает приспосабливаться к форме моих ног и некрасиво морщится у колен и щиколоток. Под светом люминесцентной лампы я смотрюсь в треснутое зеркало в ванной и выдавливаю черные точки на носу. Мои волосы растрепаны и висят как сосульки, хмурый взгляд прикрыт опухшими веками.

Я забыла надеть рубашку под свитер. У нас новое правило: не носить трикотаж на голое тело. Учителя говорят, что, поскольку мы взрослеем, нужно избегать облегающих тканей. Мне грозят проблемы, но уже без десяти девять, и если я выйду сейчас, то как раз успею к утренней молитве в кафетерии. Сегодня мне нельзя опаздывать — на моем счету и и так уже достаточно замечаний. Бог с ней с рубашкой.

Я вбегаю в школу до того, как младший секретарь успевает закрыть дверь в молельную. При виде меня она вздыхает, и я знаю, что она колеблется — впустить меня или отправить в кабинет директора за опоздание. Я с робкой улыбкой просачиваюсь мимо нее в прикрытую дверь. «Спасибо», — шепчу я, не обращая внимания на ее недовольный вид.

Внизу уже стоит восьмиклассница, которую выбрали для чтения молитвы. Я проскальзываю на одно из пустых мест в задних рядах возле Рейзи, которая все еще расчесывает свой каштановый хвост. Я опускаю глаза на молитвенник, что лежит у меня на коленях, но не фокусирую взгляд, и буквы плывут по странице. Я шевелю губами, изображая молитву, когда старший секретарь проходит по рядам, проверяя, повторяем ли мы слова. Рейзи прячет расческу в страницах своего молитвенника и громко напевает вместе со всеми.

Мы молимся Богу нашего народа, которого зовем Ашем, что буквально означает «Имя». Истинное имя Бога невероятно священно и весомо, произнести его значит обречь себя на смерть, поэтому у нас для него есть безопасные эвфемизмы: Святое Имя Твое, Единый, Единственный, Творец, Разрушитель, Всевидящий, Царь Всех Царей, Единоправный Судия, Милостивый Отец, Господин Вселенной, О Великий Создатель — длинный список имен в соответствии с его заслугами. Во имя вот этой божественной сущности я должна каждое утро отрекаться от себя, от своей души и тела; во имя Господа, как говорят мои учителя, я должна научиться молчанию, чтобы один лишь его глас был слышен во мне. Бог живет в моей душе, и я должна провести всю жизнь в попытках отмыть ее от любого греховного следа, дабы быть достойной его присутствия во мне. Покаяние — ежедневная обязанность: каждое утро во время молитвы мы должны каяться наперед за те грехи, которые совершим в течение дня. Я оглядываюсь на остальных, которые, должно быть, искренне верят в свое греховное начало, поскольку беззастенчиво рыдают и взывают к Богу, чтобы тот очистил их души от йецер ха-ра[57] — то есть от стремления к злу.

Я разговариваю с Богом, но не посредством молитв. Я беседую с ним в душе и сама признаю, что обращаюсь к нему не так смиренно, как должна бы. Я говорю с ним откровенно, как говорила бы с другом, и постоянно прошу его об одолжениях. При этом мне кажется, что мы с Богом довольно неплохо ладим друг с другом. Сегодня утром, пока все страстно раскачиваются вокруг, я спокойно стою посреди моря девочек и прошу Бога, чтобы этот день вышел сносным.

Найти повод придраться ко мне несложно. Учителя знают, что я не из важных персон, что никто не встанет на мою защиту. Мой отец не раввин, так что, когда они злятся, из меня выходит отличный козел отпущения. Я стараюсь даже глаз не отводить от своего сидура[58] во время молитвы, но Хави Хальберштам, дочка раввина, может ткнуть локтем свою подружку Эльке, указывая на приставшую к туфле учительницы туалетную бумагу, и ей сходит это с рук. Если я хотя бы ухмыльнусь, мне тут же сделают замечание. Вот почему я нуждаюсь в том, чтобы Бог был на моей стороне — за меня больше некому заступиться.

Как только я вхожу этим утром в свой класс на четвертом этаже, меня подзывает миссис Мейзлиш, наша учительница идиша. Ее монобровь злобно насуплена. За глаза я зову ее миссис Мейзел — то есть миссис Мышь. Не могу сдержаться — ее фамилия просто напрашивается на насмешку, а еще ее вздернутая верхняя губа открывает два передних зуба так, что она действительно напоминает крысу. Она меня недолюбливает.

— У тебя под свитером нет рубашки, — рявкает на меня миссис Мышь из-за большого стального стола во главе класса, так резко поворачиваясь в мою сторону, что толстая черная коса у нее за спиной хлещет словно хвост. — Даже не думай садиться за парту. Ты идешь прямиком в кабинет директора.

Я медленно отступаю, отчасти радуясь, что меня выгнали. Если мне повезет, у директора будет занято все утро, и я смогу посидеть у нее в кабинете вместо того, чтобы мучиться на уроке идиша. Неплохая альтернатива. На меня, конечно, наорут и, может, даже отправят домой переодеться. Если Зейде не будет дома, я смогу во имя «переодевания» прогулять большую часть учебного дня. Возможно, успею дочитать свою новую книгу об индейской девушке, которая влюбляется в американского колониста в XVII веке. Но всегда есть шанс, что он окажется дома. Тогда он захочет узнать, почему меня отослали из школы домой, а я не выношу абсолютного разочарования на его лице, когда он обнаруживает, что я не та примерная ученица, какой он хочет меня видеть.

— Ну, Двойре[59], — вздохнет он с сожалением. — Неужели не можешь ты быть хорошей девочкой для своего зейде, доставить мне немного нахес[60], чтобы я мог порадоваться за тебя? — Его идиш звучит грубо, по-европейски, и от его душераздирающе печального ритма я ощущаю себя старой и усталой, когда бы его ни слышала.

Может, и не стоит мне просить Бога о том, чтобы меня отправили домой переодеваться, ради пропуска пары уроков — особенно если есть шанс, что вместо этого мне придется выслушать за обеденным столом лекцию о послушании и долге.

В кабинете у ребецн[61] Кляйнман кавардак. Чтобы попасть в него, я толкаю плечом скрипучую дверь, сдвигая с дороги коробки с конвертами и буклетами, и стараюсь не перевернуть открытые коробки, стоящие на краю ее стола. Присесть мне, похоже, негде: на единственном доступном сиденье — деревянной табуретке — лежит стопка молитвенников. Я пристраиваюсь на краю подоконника, там, где краска не слишком облупилась, и готовлюсь к долгому ожиданию. Для таких случаев у меня есть особенная молитва, тринадцатый псалом[62] — мой любимый, в таких ситуациях я всегда повторяю его тринадцать раз. «Услышь мою молитву, Ашем, и мольбе моей внемли», — тихо бормочу я на иврите. Драматичное воззвание, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. К тому же это самый короткий псалом, и запомнить его проще всего. Пожалуйста, пусть обо мне не сообщат Зейде, молча молюсь я. Пусть она просто сделает мне выговор, и я больше никогда не забуду надеть рубашку. Пожалуйста, Боже. «Доколе врагу моему возноситься надо мною…»

Снаружи громко сплетничают секретари, поглощая перекусы, конфискованные во время утренней молитвы у тех ребят, которые не успели позавтракать и надеялись закинуть что-нибудь в свои урчащие желудки во время первого урока. Следующая перемена только в 10:45. «Доколе будешь скрывать лицо твое от меня, Ашем…»

Я слышу за дверью шаги и вытягиваюсь по струнке, когда директриса втискивает свое внушительное тулово в кабинет, раскрасневшись от усилия. Я мысленно дочитываю псалом: «Воспою Ашему, облагодетельствовавшему меня». Пара минут уходит у нее на то, чтобы разместиться в огромном кресле за столом, и, даже устроившись, она дышит шумно и тяжело.

— Ну и, — говорит она, оценивающе глядя на меня, — что мы будем с тобой делать?

Я застенчиво улыбаюсь. Не первый раз я в этом кабинете.

— Твоя учительница говорит, что ты постоянно нарушаешь правила. Я вот не пойму, почему ты не можешь просто вести себя, как все другие. Остальные без проблем поддевают рубашку под свитер. Почему же для тебя это проблема?

Я не отвечаю. Ответа от меня и не ждут. Все ее вопросы риторические — я знаю это по опыту. Я должна просто тихо сидеть, склонив голову, с выражением смирения и раскаяния на лице, выжидая конца этой речи. Скоро она выпустит пар и станет более благожелательной, готовой к компромиссу. Я вижу, что ей надоело меня дисциплинировать. Она не из тех директрис, что любят добивать жертву, типа той, которая в шестом классе заставляла меня часами стоять за дверью ее кабинета.

Вердикт вынесен.

— Иди домой и переоденься, — говорит ребецн Кляйнман, вздыхая от безысходности. — И смотри не попадись мне опять на нарушении правил приличия.

Я благодарно выскальзываю из ее кабинета и слетаю вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Тот миг, когда весеннее солнце бросается мне в лицо, похож на вкус вина для кидуша[63] у Зейде, и первый вдох свежего воздуха — длинный, медленный — щекочет мне глотку.

На углу Марси-авеню и Хупер-стрит я не задумываясь перехожу дорогу, чтобы обойти стороной огромную католическую церковь, которая украшает собой перекресток. Я отвожу глаза от соблазнительных статуй, наблюдающих за мной из-за ограды[64]. Смотреть на земли церкви — это как смотреть на дьявола, в открытую взывать к Сатане, говорит Баби, когда мы идем мимо этих мест. Я перехожу дорогу обратно к Хьюс-стрит, ускоряя шаг, потому что чувствую на спине взгляды и представляю, как каменные фигуры оживают и грузно ковыляют по Марси-авеню, потихоньку растрескиваясь с каждым шагом.

Я обнимаю себя за плечи и тру их, чтобы избавиться от мурашек. Второпях я почти врезаюсь в идущего мне навстречу мужчину с раскачивающимися пейсами[65], который бормочет про себя молитвы. Чтобы обойти его, мне приходится ступить в сточную канаву. Забавно, замечаю я вдруг, а ведь на улице вообще нет женщин. Я прежде не бывала на улице в это время, когда все девочки в школе, а матери заняты уборкой в доме и приготовлением обеда. Вильямсбург кажется пустым и необитаемым. Я шагаю быстрее, перескакивая через лужи грязной воды, которую хозяева магазинов выплескивают наружу. Единственный звук — гулкое эхо моих шагов, отбивающих стаккато по растрескавшемуся асфальту.

Я сворачиваю на Пенн-стрит, прохожу мимо продуктового магазина мистера Майера на углу и взбегаю по лестнице нашего «браунстоуна». Толкаю тяжелые двойные двери и прислушиваюсь, но не слышу ни звука. На всякий случай я тихонько закрываю двери. Мои туфли еле слышно щелкают, пока я поднимаюсь по лестнице, но если Зейде и сидит в своем кабинете внизу, то он меня не слышит. Я достаю ключ из-под коврика, где Баби оставляет его для меня, когда уходит по делам, — и действительно, свет погашен, а дом замер в тишине.

Я быстро переодеваюсь, застегиваю простую голубую рубашку с длинным рукавом до самого верха, так, что воротничок давит мне на шею. Надеваю поверх рубашки свитер и вытаскиваю наружу уголки воротничка, чтобы они аккуратно лежали на темно-синей шерсти. Дважды кручусь перед зеркалом, проверяя, все ли заправлено. Я выгляжу как приличная девочка — такая, какой хочет меня видеть Зейде, какой учителя всегда называют Хави, дочку раввина. Приличная — как дорогая ткань, как изящный фарфор, как вино.

Я спешу по пустым улицам обратно в школу. Мужчины бредут домой с учебы, чтобы пообедать тем, что приготовили их жены, и обходят меня на тротуаре, показательно отворачиваясь в сторону. Я съеживаюсь.

В школе я с облегчением расслабляюсь. Окно классной комнаты выходит на Марси-авеню, и я с безопасного расстояния изучаю улицу и вновь дивлюсь отсутствию цвета и жизни внизу — что разительно отличается от гвалта тысячи девочек, запертых в этом квадратном пятиэтажном здании. Время от времени по Марси-авеню в сторону сатмарской синагоги на Родни-стрит проходит одинокий молодой человек — весь в черном, пальцы закручивают болтающиеся вдоль щек пейсы в тугие спирали. Мужчины постарше носят пейсы заправленными за уши, а руками придерживают свои окладистые бороды, когда те, словно флаги, колышутся на ветру. Все они ходят быстро, опустив головы.

В нашей общине очень важно демонстрировать набожность. Для того чтобы считаться воистину избранными Богом, мы обязаны постоянно являть собой благочестие. Внешний облик — это главное; он может влиять на то, что творится у нас внутри, но также и сообщает миру, что мы от него отличаемся, что ему следует блюсти дистанцию. Думаю, что сатмарские хасиды одеваются таким специфическим и броским образом как раз потому, что этим они обозначают и для сопричастных, и для чужаков глубокую пропасть между двумя нашими мирами. «Ассимиляция, — говорит моя учительница, — стала причиной холокоста. Мы пытаемся быть как все, и Бог наказывает нас за то, что мы его предаем».

Щелк. Миссис Мейзлиш громко щелкает пальцами у меня под носом. Я вздрагиваю.

— Почему не следишь? — строго спрашивает она.

Я нервно листаю свою тетрадь на кольцах и пытаюсь отыскать правильную формулу. Из-за миссис Мейзлиш на меня теперь смотрит весь класс: она показательно ждет, пока я с собой справлюсь. Я чувствую, как щеки заливает краска. Кажется, сейчас мы изучаем брохес[66], и у меня точно где-то тут есть «Сборник стандартных благословений». Отыскав правильное место, я демонстрирую свою находку, и миссис Мейзлиш едва заметно утвердительно кивает.

— Как благословляем клубнику? — спрашивает миссис Мейзлиш на идише нараспев, все еще стоя перед моей партой.

— Борэ при ха-адама[67], — поет класс в унисон. Я тихо подпеваю вполголоса, чтобы она меня услышала и поскорее ушла обратно в середину класса, чтобы мне не приходилось смотреть на ее подбородок, заросший темным пушком.

После перемены наступает очередь лекции о приличиях. Миссис Мейзлиш продолжает историю о Рахили, святой жене рабби Акивы, с того места, на котором мы остановились, и весь класс увлеченно ее слушает. Она талантливая рассказчица, миссис Мейзлиш, а ее низкий баритон, которым она играет с ритмом рассказа, не дает слушателю заскучать. Она всегда делает паузы на лучших моментах истории, чтобы заправить пару выбившихся волосков в косу или снять невидимую ворсинку со своей юбки, и напряжение нарастает, и девочки взволнованно ждут продолжения разинув рты.

— Не только поистине праведной женщиной была Рахиль, жена Акивы, но еще и исключительно благонравной, до такой степени, что, — тут миссис Мейзлиш делает эффектную паузу, — однажды приколола юбку булавками к собственным икрам, чтобы та не поднималась на ветру и не открывала ее колени.

Меня передергивает, когда я это слышу. Перед глазами рисуются проткнутые женские икры, и в моем воображении эти проколы происходят снова и снова, и всякий раз в этой картинке все больше крови, разорванных мышц, исполосованной кожи. Неужели Бог хотел от Рахили именно этого? Чтобы она изуродовала себя, лишь бы только никто краем глаза не заметил ее колени?

Миссис Мейзлиш пишет на доске слово ЭРВА[68] большими печатными буквами.

— Словом эрва обозначают любую часть женского тела, которую следует закрывать, начиная с ключиц и заканчивая запястьями и коленями. Мужчинам предписано покинуть помещение, где присутствует обнаженная эрва. Ни молитвы, ни благословения нельзя произносить, пока в поле зрения есть эрва. Понимаете, девочки, — провозглашает миссис Мейзлиш, — как легко попасть в категорию хоте умате эс харабим — стать грешницей, вынуждающей грешить других, худшей из грешниц, всего лишь отказавшись придерживаться высочайших правил приличий? Всякий раз, когда мужчина замечает ту часть вашего тела, которую Тора велит прикрывать, он грешит. Но что еще хуже — это вы вынуждаете его грешить. Это вы понесете наказание за его грех в Судный день.

Когда звенит звонок — сигнал свободы, моя сумка с учебниками уже собрана и наготове, а куртка в руке. Как только учительница нас отпускает, я вылетаю из класса, надеясь успеть спуститься хотя бы до второго этажа, прежде чем на лестнице случится столпотворение. Я уверенно сбегаю по первым двум пролетам, но притормаживаю на повороте ко второму этажу, откуда вытекают группки галдящих учениц, и пытаюсь пробиться сквозь давку на лестнице. Мне приходится медленно ступать со ступеньки на ступеньку, дожидаясь, пока спустятся другие девочки, которые никуда не торопятся. Кажется, что на преодоление последних двух пролетов уходит вечность, и мне почти нечем дышать, пока я наконец не вырываюсь из лестничной толчеи на первый этаж, где зигзагами пробираюсь между кучками первоклашек к выходу. Я прокладываю прямой путь по двору, окруженному высокими кирпичными стенами с колючей проволокой поверху, сбегаю по широким каменным ступеням и бросаю последний взгляд на безголовых горгулий, восседающих на башенках ветшающего здания.

Свежий весенний воздух будоражит меня, пока я, громко шлепая туфлями по тротуару, мчусь по Марси-авеню, оставляя позади неспешно текущую толпу. Я хочу успеть домой первой. Улицы запружены школьницами в складчатых юбках, переполняющими тротуар и стекающими на обочину. Машины гудят, медленно проезжая мимо. Я чувствую, как рубашка врезается мне в шею, расстегиваю верхнюю пуговку и с глубоким вдохом расслабляю воротничок. Вокруг нет ни одного мужчины — не сейчас, не в это время, когда вся улица принадлежит мне, и только мне одной.

2

Эпоха моей невинности

У хасидов были великие вожди — цадики, как они их называли, буквально — праведники. У каждой хасидской общины был свой цадик, к которому люди могли идти со своими горестями, чтобы получить от него совет. Члены общины слепо следовали за своим вождем[69].

Хаим Поток. ИЗБРАННИК

Зейде встает в четыре утра и отправляется изучать Тору в синагогу через дорогу. Когда я просыпаюсь около восьми, он возвращается домой, чтобы по-спартански позавтракать цельнозерновым тостом с ломтиком плавленого сыра и кусочком бледно-зеленого перца. Он сидит напротив меня за маленьким кухонным столом, и я с любопытством наблюдаю за тем, как он ест, превращая этот процесс в ритуал с точно выверенными движениями — нарезает еду мелкими кусочками и вдумчиво их жует. Зачастую его так поглощает процесс еды, что он не реагирует, когда я к нему обращаюсь.

Он вслух произносит благословение после еды, перед тем как уйти в свой кабинет этажом ниже, где он вроде как работает над каким-то проектом о недвижимости или финансовой сделкой, которую сейчас проводит. Никто не знает, чем на самом деле занимается Зейде. Купец он или мудрец? Я всегда задаюсь вопросом, где его место на древней шкале равновесия между коленами Иссахара и Звулуна?

Они были одними из родоначальников двенадцати колен Израилевых. Звулун занимался морской торговлей, а Иссахар изучал Тору, и для того, чтобы семье Иссахара было на что жить, а Звулуну на том свете зачлись добрые дела, они заключили договор: Звулун будет обеспечивать Иссахара, если сможет разделить половину благословений Иссахара, которые тот получит благодаря учебе. Соглашение было достигнуто — и его блюли на протяжении тысяч лет, и в Вильямсбурге такой взаимообмен до сих пор в ходу.

Вильямсбург изобилует коллелями[70] — специальными учебными заведениями. Эти заведения полнятся серьезными молодыми людьми, приникшими к древним текстам, а их самих и их семьи спонсируют богатые члены общины. Иногда этих ученых зовут бенк-кветчерами — буквально «завсегдатаями скамеек» из-за того, что все свое время они проводят на грубых деревянных скамьях, которыми уставлены здания коллелей.

Даже если у вас нет состояния, вы можете с тем же успехом изучать Талмуд. Это престижно. Любая девушка брачного возраста мечтает, чтобы ее свели с блестящим молодым ученым — тогда она сможет хвалиться подружкам, какой отхватила улов, и обзавестись солидным приданым, которое обеспечит ее богатый отец. Деньги всегда роднятся с ученостью. Так происходит на протяжении множества поколений.

Зейде в местной общине считают и ученым, и бизнесменом. Днем погруженный в финансовые отчеты, ночами — в Талмуд, он берется и за то, и за это, но все ли ему удается? Я не так-то много знаю о жизни Зейде. Деньги у нас, может, и есть, но мы точно ими не разбрасываемся. Баби много лет умоляет его заменить потертый синий ковролин в столовой, но Зейде настаивает, что люксус — роскошь — не то, чем следует наслаждаться на этом свете. «Насыщение разума, а не тела, — говорит Зейде, — вот в чем цель жизни. Роскошь только умертвит твое сознание, притупит твою душу».

Роскошь ли это — освободить Баби от хлопот с уборкой крошек от халы[71] и выведением пятен от виноградного сока, въевшихся в ворс? Она так мечтает о деревянных полах.

Я ношу подержанную одежду, в то время как девочки в школе щеголяют модными штучками из «Галантереи Фридмана». Всем известно, что плиссировка вышла из моды, а узор в ромбы — вошел, но к тому времени, когда я смогу надеть такую вещь, будет уже слишком поздно.

Зейде говорит, что я должна нести свое страдание с достоинством, как стяг победителя. «Ты избранная, — говорит он, — и это куда дороже, чем что угодно из галантерейного магазина».

Каждая еврейская девочка, говорит Зейде, есть бас мелех — дочь царя. Будь твой отец важным человеком, спрашивает меня Зейде, например, королем, стала бы ты разгуливать в рваной и грязной одежде, позоря его? Нет, пылко возглашает он, обрушивая ладони на стол, ты вела бы себя так, как подобает королевской особе, потому что весь мир ждет, что ты продемонстрируешь истинное величие. Точно так же, продолжает объяснения Зейде, обстоит дело и с нами, богоизбранным народом, и нам следует вести себя подобающим образом — как отрокам славного монарха, дабы не посрамить Отца нашего Небесного.

Учительницы в школе часто повторяют нам эту метафору. Иногда меня подмывает спросить у Зейде, не стоит ли мне бегать по улице с криками, словно ненормальная, как и подобает дочери моего истинного биологического отца, который бесцельно разгуливает всюду в грязных рубашках, беседуя сам с собой, но я этого не делаю, потому что не хочу видеть боль на лице Зейде при напоминании о его бремени. Подумать только, Зейде пережил войну, чтобы привести в этот мир новых еврейских детей на замену погибшим, но при этом сам вынужден сносить страдания, которые причиняют ему собственные дети!

Мой отец был не первым и не последним бедствием из тех, что постигли нашу семью. Совсем недавно сын моего дяди Шулема семнадцати лет от роду сошел с ума. Нервный срыв Баруха стал для Зейде сильным ударом. В родной семье его считали вундеркиндом, раввины и учителя нахваливали его за выдающиеся успехи в изучении Талмуда. К моменту, когда ему диагностировали острую параноидальную шизофрению, он уже утерял способность складно говорить и изъяснялся на странном наречии, которого никто не мог понять. Зейде несколько месяцев держал его запертым в одной из комнат в своем офисе, подсовывая ему под дверь подносы с едой, которую готовила Баби. Он не хотел выпускать его, опасаясь ущерба, который нанесет нашей семье появление еще одного помешанного, разгуливающего по Вильямсбургу. Но однажды Барух все же вырвался на свободу, пробив дверь кулаками и изранив все руки до крови. Крики его звучали утробно, они безостановочно вырывались из его глотки, будто выло раненое животное. Он разломал все, до чего смог добраться. Врачам из скорой пришлось скрутить его в коридоре и вколоть ему успокоительное. Я наблюдала за всем этим с верхней лестничной площадки, заливаясь слезами.

Позже, когда Баби закончила прибирать оставленный им кавардак, она села за кухонный стол с побелевшим лицом. Складывая кухонные полотенца, я слышала, как она шепчется с кем-то по телефону. Он везде напачкал, оставив аккуратные кучки стула на ковре. У меня сердце щемило за Баби, которая совсем не считала, что держать Баруха взаперти под лестницей — хорошая идея, но все же молча согласилась на это — как делала всегда, когда Зейде единолично принимал решения.

И все же я понимала, почему Зейде поступил именно так, — в нашей общине было немыслимо отправить умственно больного человека в учреждение. Разве могли мы доверить лечебнице, которой управляли гои, уход за хасидом и надеяться, что там обеспечат его потребности? Даже безумцы не освобождаются от обязанности блюсти законы и традиции иудаизма. В каком-то смысле Зейде проявил отвагу, взяв на себя заботу о душе Баруха, пусть даже и не будучи готовым справляться с проявлениями его психоза. Мне было жаль Баруха, который теперь будет заточен в незнакомом месте, где его не понимают, и больше никогда не сможет вернуться в единственную знакомую ему общину.

Дети приносят больше всего нахес — величайшую гордость, — всегда говорит Зейде, — и величайшую боль. Цаар гидуль баним[72] — мучения при воспитании детей — это главнейшее испытание веры на прочность, считает он. Бог дает нам детей, чтобы всю свою жизнь мы страдали, стремясь обеспечить их, защитить их и создать из них благочестивых слуг Ашема.

Притеснения у Зейде в генах. Многие поколения его предков, обитавших в Восточной Европе, переживали погромы, не так уж сильно отличавшиеся от гонений во времена Гитлера. Мне не понять, как человек, у которого в роду столько боли и потерь, может добровольно продлевать гнет над самим собой. Зейде ограничивает себя в мелочах, лишает себя безобидных удовольствий, но при этом кажется, что сами эти лишения приносят ему удовлетворение. Неужели чувство вины побуждает моих родных налагать на себя бесконечные страдания и сносить тяготы, не допуская даже возможности облегчить себе жизнь?

Я думаю, что боль приносит Зейде чувство очищения, искупления. Пятничными вечерами он кладет ладони на восточную стену в столовой и своими словами молится Богу, и, когда он молится, слезы дождем сбегают по его щекам, чего я никогда не видела у других мужчин. Думаю, что так ему становится легче, что боль позволяет ему жить, не испытывая отвращения от пресыщенности мира, который его окружает. Зейде убежден, что души приходят в этот мир, чтобы очищаться страданием перед тем, как отправиться на тот свет, и жизненные испытания приносят ему утешение. Лишения не вызывают во мне подобных чувств. Из-за них я ощущаю себя грязной и раздраженной, и плач забивает мне горло и ноздри до тех пор, пока я снова не смогу дышать без боли. И все же я способна сносить их, как это делают все дети и внуки Баби и Зейде. Лишения — наше общее наследие.

— Я выжила только ради того, чтобы ты могла родиться, — периодически напоминает мне Баби. Зейде соглашается.

— Сколько раз я гадал, почему остался жив, — размышляет он вслух. — Но со временем мне стало ясно, что у меня должны были родиться дети и внуки, и моя обязанность — вырастить из них хороших евреев, эрлихе йидн[73], и что в этом и заключается смысл моей жизни. Я бы не посмел растратить бесценный дар, которым меня наградили, когда столь многие оказались его лишены. — Он достает остатки еды из холодильника и перемешивает их в одной кастрюле, творя себе обед. Он не разрешает Баби выбрасывать пищу.

Баби срезает плесень с овощей и кладет их обратно в холодильник. Свежеиспеченные торты и пироги хранятся в морозилке для особенных случаев, и после того, как их разрежут и посмакуют, Баби собирает все оставшееся до крошки и снова прячет в холодильник. Я мечтаю о магазинных снеках типа шоколадных батончиков и картофельных чипсов, поскольку сейчас расту и вечно чувствую себя голодной, и между трапезами у меня в желудке словно открывается бездонная пропасть.

Голод, который терзает меня, физический — но не только; это пустота, которая требует заполнения хоть чем-то, и еда — самый доступный вариант. Как объяснить мои отношения с едой, которой кормит меня Баби? Я в деталях продумываю историю каждого блюда, фантазируя о том, как оно появилось на свет, и тем самым утоляю аппетит, который кажется чем-то большим, чем просто свербящая пустота в желудке. Зияющая бездна во мне грозит разверзнуться еще шире, если я не заполню ее всем, чем могу. Еда — временное спасение, но лучше уж с ней, чем жить с той опустошенностью.

В последнее время на меня находят странные приступы. Когда Бабе и Зейде уходят и я остаюсь дома одна, меня не отпускают мысли о пирогах в морозилке. Они так громко взывают ко мне, что я не могу думать ни о чем другом, не могу сосредоточиться даже на самой увлекательной книге. С виноватым видом я открываю морозильник и взираю на штабеля затянутых фольгой емкостей с яблочным пирогом, шоколадным брауни, ореховой помадкой и мраморным кексом. Всего лишь крошечку, говорю я себе, осторожно вынимая из морозилки лежащий сверху пирог. Но как только он оказывается передо мной на кухонном столе, я отрезаю и отрезаю от него ломти, заталкиваю их пальцами в рот и глотаю так быстро, как только могу, подстегиваемая страхом, что меня могут застать на месте преступления. Набивая рот кусками политого глазурью брауни, я смотрю, как вокруг меня сыплются жирные крошки. Повзрослев, я буду помнить то чувство отчаяния, которое испытывала, сознавая, до чего докатилась. Позже я тщательно оттираю кухонный пол, решительно настроенная замести все следы; еда вызывает во мне те же угрызения совести, что и чтение. Я живу с непреходящим ощущением, что совершила нечто ужасное, но все равно не насытилась.

Я решаю, что, когда вырасту, не буду жалеть денег на еду. Иногда меня тянет к простым удовольствиям вроде свежего помидора с крепкой кожицей и нежной мякотью. Я вытягиваю четвертаки из пушке[74] — коробочки, куда Баби складывает мелочь на благотворительность, и покупаю румяные арбузные ломтики, которые ем на крыльце, роняя капли сока и черные зерна в цветочные горшки. Через несколько недель их мелкие всходы пробиваются между петуниями, и Баби с удивлением выдергивает их и изучает, прежде чем провозгласить сорняками.

На заднем дворе клубничная поросль начинает свешивать завязи на известняковые тропинки, а дикие розы прокладывают путь вверх по забору, увенчанному колючей проволокой. Кусты ежемалины[75] тяжело нависают над крыльцом. Баби переживает, что они заслоняют солнце ее тюльпанам, но Зейде говорит, что срезать их нельзя, потому что это плодовые деревья, а библейский закон плодовые деревья срезать запрещает. Даже прищипывание под большим вопросом.

К Песаху ягоды уже осыплются на крыльцо и превратятся в мягкие темно-фиолетовые кляксы на коврике из искусственной травы. Баби снова ждет уборка.

В еврейском книжном в Боро-Парке продаются книги, которые Зейде не одобряет. Он любит читать мне на идише — безвкусно иллюстрированные сказки о легендарных цадиках[76], которые творят предсказуемые чудеса посредством молитвы и проявлений веры, и истории об их похождениях неожиданно выливаются на двадцать с лишним страниц монотонного текста. Он приносит домой еженедельники на идише — периодику с новостями, добытыми в старых журналах и энциклопедиях, устаревшими эссе о политике полувековой давности или еврейской канторской музыке. Я знаю, что есть и другие работы, написанные на идише, но они запрещены. На самом деле существует целый мир литературы на идише, которую мне никогда не позволят прочесть. Шолом-Алейхем[77] в этом доме под запретом; он был апикоресом[78], так называемым свободомыслящим евреем. Сатмарцы не читают того, что написано свободомыслящими евреями, даже если это написано на священном языке идиш[79].

Но все же в еврейском книжном продают то, что имеет отношение к евреям, поэтому когда я приношу книгу оттуда, а не из библиотеки, то чувство вины гложет меня куда меньше. Если меня застукают с такой книгой, то и наказание, наверное, будет менее суровым. Меня шокирует фривольный тон в «Тевье-молочнике»[80] — кто бы мог подумать, что написанное на идише может звучать так пошло и дерзко? Я всегда считала, что это формальный язык, но, похоже, существует немало слов на идише, которые вышли из моды, потому что идиш нынешнего Вильямсбурга ничем не напоминает хлесткий, непристойный идиш XIX века. От одного его чтения у меня пылают щеки.

Но самое увлекательное чтиво — это «Избранник»[81]. В книжном магазине я раскрыла его на первой странице из праздного любопытства. При виде обложки, изображающей хасида с пейсами и молитвенником, я предположила, что это очередная скучная история о хорошем еврейском парнишке. Но мои представления о литературе пошатнулись до самых основ, когда в первой же главе я встретила описания знакомых улиц Вильямсбурга — «бетонные плиты», «асфальт, который размягчался в летней духоте» — и упоминания других этнических сил, обитающих в моем маленьком, многолюдном районе Бруклина. Книга о моих родных местах! Понятия и отсылки, которые в кои-то веки мне знакомы! Восхитительное новое чувство — погрузиться в страницы книги и понять, что не испытываешь привычное ощущение чужеродности и смятение. Как же легко было отождествить себя с персонажами и событиями в «Избраннике», поскольку все это по-прежнему существовало и происходило вокруг меня. Со времен Хаима Потока Вильямсбург, конечно, изменился, но суть его и история все те же. Я была уверена, что если Зейде застанет меня с этой книгой, то вряд ли будет огорчен. В конце концов, это была книга про нас. И если существовали книги о таких, как мы, то, возможно, мы все-таки были не такими уж чужаками.

Я много раз слышала историю нашей маленькой сатмарской общины, но почти ничего не знаю об истории самого хасидизма, и «Избранник» — мое первое оглушительное знакомство с прошлым своего народа. Я начинаю видеть точки соприкосновения между вульгарными персонажами Шолом-Алейхема и собой. Когда-то я считала себя бесконечно далекой от историй о жизни в диаспоре, но, похоже, существует некая связь между хасидизмом и определенной провинциальной наивностью или даже невежественностью. У хасидов ценится неведение, которое они определяют как непорочность и добродетель, и для наших ученых это вызов: им приходится выискивать способы сохранять в себе это неведение, в то же время продолжая оттачивать свой ум за изучением Талмуда. Внезапно я по-новому смотрю на дедушку. Я всегда считала его обладателем блестящего ума, но известен он скорее своими блестящими познаниями в талмудической области. Хая часто качает головой и вздыхает об этом, приговаривая, что Зейде никогда не доведется применить свои ученые познания к реальной жизни. Законов улиц он не знает, говорит она. Но что, если его это устраивает? Что, если он добровольно выбрал для себя этот путь: идти по стопам предков, которые слепо ступали в ловушки, расставленные для них гоями, а в вопросах выживания полагаться на Бога, а не на собственную интуицию? Блестящий ум может пригодиться только для изучения Торы. Во всем остальном следует полагаться на веру.

Поскольку я впервые читаю «Избранника», то почти во всем принимаю сторону хасидского мальчика Дэнни. Талмудические доводы его отца мне знакомы, и мироощущение Дэнни кажется мне инстинктивно верным еще до того, как я успеваю в нем более-менее разобраться. На любые сионистские и вольнодумные мнения, которые демонстрирует персонаж Рувима, у меня наготове контраргументы. Позже, повзрослев, я перечитаю эту книгу и даже посмотрю ее экранизацию и пойму, что ребенком не была способна воспринять доводы, которые поставили бы под сомнение любой выбор, сделанный за меня, подорвали бы все мои устои. Я пойму, что была вынуждена верить во все, чему меня учили, — как минимум чтобы выжить. Еще долго я не буду готова принять тот факт, что мое мировосприятие могло быть ложным, но о своем неведении я вспоминаю без стыда. Это та самая чистота, которую Зейде старался мне привить, милая ребяческая наивность моих предков, которую я должна была сохранить и в зрелости, и даже в старости, от шелухи которой я почти полностью избавлюсь — за исключением самых глубинных ее слоев, лежащих в основе моей сути. Годы спустя, даже когда я уже буду смотреть на мир широко раскрытыми глазами, эта невинность по-прежнему будет жить в моей душе.

Хрясь. Люблю звук, с которым скорлупа грецкого ореха поддается моей хватке и аккуратно растрескивается вдоль своего шва. От орехоколки у меня на руке уже появились мозоли — там, где ладонь сжимает щипцы, вынуждая твердую скорлупу сдаться под моим напором. Я делаю харосет[82] для пасхального седера[83], и Зейде говорит, что в Песах запрещено использовать покупные очищенные орехи, потому что есть крошечный, но все-таки шанс, что они могли соприкасаться с тем, в чем есть хамец, — так что мы колем их сами. Ну или я их колю. Баби натирает хрен для горького марора[84], отвернувшись от миски, чтобы не вдыхать его едкий аромат. Глаза у нее покраснели и слезятся. Горькие травы будут съедены позже в память о рабском труде, к которому евреев принуждали в Египте, но, думаю, Баби на сегодня напоминаний об этом уже вполне достаточно.

Баби стирает очередную слезу и делает глубокий вдох, прежде чем снова атаковать упрямый корнеплод. Хрен трудно натирать, и у Баби в миске совсем не большая горка измельченного марора. Миниатюрная, она налегает на терку, вкладывая всю свою силу в дело. Я не привыкла считать Баби сильной женщиной, хоть она и родила одиннадцать детей и пережила невозможный ад в концлагерях. Она плохо спит, и кажется, что количество домашних дел у нее не сокращается — хотя она только ими и занимается, — а только растет. Домашний борщ, соленья, которые она консервирует сама, — даже орехи нужно наколоть, прежде чем пустить их в харосет.

Не могу это больше терпеть.

— Баби, хватит! У меня есть идея. Погоди, я сейчас вернусь.

Я несусь в свою комнату и роюсь в нижнем ящике гардероба, пока не нахожу то, за чем пришла. Баби хохочет от моего вида, когда я возвращаюсь в кухню. На мне зажим для носа и очки для плавания, сохранившиеся с прошлого лета.

— Видишь? — говорю я тонким голосом в нос. — Теперь я могу натирать марор, не опасаясь его запаха. — Очки запотевают по краям, но я вижу, как Баби трясется от смеха, когда подает мне терку.

Я натягиваю пару резиновых перчаток и ожесточенно вожу хреном по зубчатой стороне терки. И правда, запах его почти не чувствуется. На том конце стола Баби шустро колет грецкие орехи одной рукой и забрасывает их целиком в миску с харосетом. Глядя, как я приканчиваю хрен, она мотает головой, одновременно изумляясь и восторгаясь. Я ужасно горжусь тем, что пригодилась на кухне — пусть и в таком дурацком виде.

— Видишь? Теперь у тебя предостаточно марора.

Гости начинают прибывать на седер, едва Баби успевает протереть затянутые пленкой кухонные столы. Все блюда выложены в специальные пасхальные емкости и спрятаны в выстеленный фольгой холодильник. Первой приходит тетя Рахиль в сопровождении трех своих дочерей.

— Гут йонтев, гут йонтев[85], — провозглашает Рахиль, ни к кому конкретно не обращаясь. Она целует Баби в щеку, но взгляд ее блуждает, критично оценивая длинный обеденный стол, который слегка прогибается в середине, там, где стоит вся зелень. — Мами, твоя тиштех[86] коротковата, надо постелить длинную. Смотри, вот тут подстилка торчит. — Рахиль неодобрительно цокает.

— Я принесу другую скатерть, — вызываюсь я. Рахиль смотрит мимо меня в зеркало, поправляя спереди свой карамельного оттенка парик, челка от которого лезет ей в левый глаз. Ее длинные тонкие пальцы привычным жестом приглаживают густо залитую лаком прядь. Рахиль — единственная в семье, кто носит парики из стопроцентно человеческих, а не искусственных волос, хотя Зейде всегда предостерегает нас, что одно попущение тянет за собой другое. Он грозно велит нам не пускаться тернистым путем прицуса[87] (то есть распущенности), где Сатане достаточно одной ошибки, чтобы затянуть нас в бездны ада. Все знают, что Рахиль тщеславна, что она покупает свои дизайнерские наряды в Saks, а не в дисконтах Daffy’s, что она укладывает свои парики по последней моде и наносит макияж накануне, чтобы он держался весь следующий день. Однажды я даже слышала, как ее сестра Хави шепнула кому-то, что Рахиль перестала брить голову и отрастила волосы уже на целых три дюйма. Вероятно, это Зейде и зовет путем прицуса: похоже, что Рахиль решилась отрастить волосы как раз потому, что довела свое попустительство с париками до крайности. Утешиться малым трудно — это я понимаю, но решение этой проблемы, которое предлагает Зейде, не особенно применимо к среднестатистической женщине. Он бы предпочел, чтобы мы вообще отказались от заботы о внешности, но такому не бывать.

Волосы у Ройзы и Бейлы под одинаковыми бархатными ободками уложены крупными завитками, все еще пружинистыми после горячих бигуди, на которые их накрутила мать. Дочки Рахили плюс-минус мои ровесницы; сложив руки на коленки, они чинно восседают на краю дивана, затянутого в пластиковый чехол. Я с завистью любуюсь, как сочетаются их твидовые юбочки и джемперы из мягкого черного кашемира. Мне на праздники новых вещей не подарили. Я разглаживаю плиссировку своего бархатного платья с завышенной талией, которое мне досталось от одной из дочерей тети Фейги. Подол слегка махрится, отчего бордовый бархат кажется розовым по краям.

Бейла симпатичнее, потому что она блондинка. Говорят, что светлые волосы у нас в роду, но мне едва удается добиться от своих каштановых волос пары выгоревших на солнце прядей. Ройза более темной масти, зато у нее большие голубые глаза и сияющая белая кожа. У всех нас выдающиеся высокие скулы, как у Баби.

А я не похожа ни на ту ни на другую. Они как Вайсманы, родственники с отцовской стороны: коренастые, с бегающими глазками и улыбкой, больше похожей на ухмылку. Я же похожа на Баби. Я единственная, кто изрядно на нее похож. Почти у всех моих родных заметны дедовы гены, гены Мендловицев — крупный нос, синие глаза и рыжие волосы. А у меня глаза Баби: серые, с тяжелыми веками, увертливые; и ее волосы — не светлые и не темные, но густые и крепкие, как у нее на фото в паспорте; и ее улыбка — сдержанная, закрытая. Только у Баби и у меня проявились гены Фишеров.

Пока я помогаю Баби расстилать другую скатерть, в дверь стучат, и, не дожидаясь ответа, в дом заходит моя тетя Хави со своим крошечным сыном на руках. Ройза и Байла торопливо выхватывают у нее младенца, восторженно воркуя над спящим комочком, а Хави и Рахиль по-сестрински расцеловываются и удаляются с Баби на кухню посплетничать на венгерском.

Я смотрю, как девочки нянчатся с малышом. Его крохотное личико раздраженно морщится, когда они треплют его за щечки. Его зовут Шимон. Он мазинка[88] — поздний и единственный ребенок. К моменту его рождения Хави и Мордехай были женаты семнадцать лет. Все были счастливы, когда он появился на свет. Баби рыдала на церемонии обрезания. Нет проклятия страшнее, чем невозможность иметь детей, сказала мне Баби, когда мы возвращались домой, навестив Хави в роддоме. Так было с тетей Сарой — да покоится ее душа в мире, — которая умерла бездетной.

— Будь он проклят, этот Менгеле[89], дьявольское отродье, сжег ее внутренности кислотой, — говорит Баби, плюет и отмахивается рукой от нечистого. Когда Шимона привозят домой из Медицинского центра Маймонида, у него на правом запястье повязана толстая красная нить. Теперь его точно никто не сглазит.

Иногда я тоже подумываю о красной нити, хотя за что меня можно сглазить — с таким потрепанным бархатным платьем, с такими скучными прямыми волосами, никогда не знавшими бигуди. Интересно, как бы на моих волосах смотрелся бархатный ободок.

В половине десятого вечера мы слышим, как мужчины топают, поднимаясь по лестнице, свежие набойки на их праздничных башмаках гулко стучат по жестяным рейкам, удерживающим линолеум. Я иду открыть дверь, и они текут мимо меня — сначала Зейде, а за ним мои дяди и двоюродные братья.

— Гут йонтев, гут йонтев! — Поздравления слышатся со всех сторон. Сыновья Баби целуют ее в щеку; зятья уважительно приветствуют ее сдержанным кивком головы. Я целую морщинистую руку Зейде и желаю ему счастливого праздника.

Зейде уже одет в белый китл[90], и я вижу, что Баби качает головой, когда замечает глубокие заломы на ткани. Остальные, готовясь к седеру, только натягивают свои китлы: застегивают эти длинные белые льняные халаты снизу доверху, затем повязывают их на талии поясом. Они выстраиваются в ряд с правой стороны стола, оставив женщинам места со стороны кухни. Сегодня они олицетворяют ангелов — вот почему на них белые китлы, — но мне кажется, что они просто нарядились в платья.

Пока Зейде готовится произнести кидуш, я приношу пасхальные подушки и раскладываю их в большом кресле во главе стола, чтобы во время поедания мацы Зейде мог откинуться на них, как положено при агаде[91]. Остальные усаживаются за стол: взрослые — поближе к главе, дети — в дальнем конце. Баби разложила свое лучшее столовое серебро, и оно везде: каждый кубок для вина и подсвечник соперничают с соседними и так ярко отражают свет медной люстры, что больно глазам.

Мы все встаем для кидуша, каждый со своим серебряным кубком, до краев наполненным вином[92]. Мы должны выпить его после благословения — все до последней капли, чтобы освободить место для следующей порции, — но мне с трудом удается сделать даже глоток не скривившись. Баби сама делает вино для Песаха, и последние две недели я наблюдала, как оно бродило в холодильнике. Ройза смеется над моими гримасами.

— Что такое? — спрашивает она, наклоняясь ко мне. — Слишком забористо для тебя?

— Ну! — кричит Зейде с головы стола. Слух у него безупречный. — Что еще за суесловие? Во время Песаха?

Я не отвечаю, но сильно пихаю Ройзу локтем. Мы все знаем, что разговоры запрещены — как минимум пока не приступят к еде. А до тех пор мы должны сидеть тихо, пока Зейде продирается сквозь чтение агады. Я надеюсь, что он не проведет слишком много времени за драшей — ежегодной проповедью всегда на одну и ту же тему, — но в этот раз народу собралось прилично, и его уже не остановить. Сегодня первая ночь Песаха, и это означает, что последний кусочек мацы должен быть съеден до часа ночи. А на часах уже десять тридцать. Поэтому Зейде придется ускориться.

И действительно, он делает паузу после «Ма ништана»[93], вкладывает закладку в агаду, закрывает ее и отодвигает в сторону. Он готовится к рассказу.

— Начинает, — шепчет мне в ухо Ройза. — Точно по расписанию.

— Ройза Мириам! — гремит Зейде. Он упорно называет нас всех полными именами. Зейде утверждает, что, не делай он этого, мы сами позабыли бы, как нас зовут, и память о наших тезках также была бы стерта. — Двойре! Вам обеим пошло бы на пользу послушать, о чем я расскажу.

Зейде собирается поведать нам о том, как служил в венгерской армии во время Второй мировой войны. Обычно он не рассказывает о пережитом в войну, но считает, что раз в год это уместно, особенно в ночь, когда мы вспоминаем о всех гонениях, которым подвергали наших предков. Думаю, он пытается убедить нас, что праздновать Песах по-прежнему уместно и важно, причем все равно, какое освобождение мы отмечаем — от египтян или от нацистов. Наша главная задача — лелеять свободу, которой мы наделены прямо сейчас, и не принимать ее как нечто само собой разумеющееся. Зейде всегда предостерегает нас, что мы можем лишиться свободы в любой момент, будь на то воля Бога.

Я слышу, что он начинает с забавной части, чтобы увлечь детей. Да, да, я знаю, как нелепо было назначить Зейде армейским поваром, хотя он едва способен разогреть себе суп. Ему пришлось узнавать у судомойки, как готовить краут плецлах[94]. Обхохочешься.

— Трижды в день готовил я еду на всю армию. Кухня моя была кошерной — но это я, конечно, держал в секрете. Когда я выдыхался, то просил готовить судомоек, а сам отмывал кухню за них. У меня почти не было времени на молитвы, а если оно и находилось, то уединиться для этого было практически негде.

Я провожу пальцем по золотому обрезу моего томика агады в роскошном переплете из воловьей кожи, на котором золотыми буквами вытиснено имя Баби. Фрайда. Так ее зовет только Зейде. Она же его по имени не называет, разве что мейн ман — то есть «муж мой».

— Муки, чтобы сделать мацу к Песаху, не было, только картофель. Так что мы ели картошку вместо мацы — каждый по половинке, окуная ее в соленую воду[95], которой было предостаточно.

Я смотрю на Баби. Я вижу, что сейчас она чувствует то же, что и я. Она сидит, прикрыв лицо от Зейде своей натруженной рукой, и, хотя взгляд ее направлен на стол, я вижу, как она раздраженно покачивает головой. Она слышала эту историю куда больше раз, чем я.

Зато ее история звучит намного реже. Баби, которая потеряла в войну всех, та, чьи родные, все до последнего, были жестоко убиты в газовых камерах Аушвица, пока она трудилась на фабриках Берген-Бельзена[96]. Баби, которая была на пороге смерти от тифа, когда пришли освободители.

Именно Баби ставит свечи в йорцайт[97] за каждого из них, от малышки Миндель до четырнадцатилетнего Хаима. Но почти никогда об этом не говорит.

Зейде знает, что ему повезло оказаться в армии — пусть даже бороду и пейсы пришлось отрезать.

Когда за столом передают блюдо с хреном, Баби кладет себе внушительную порцию. Я притворяюсь, что набираю полную ложку, но в итоге расчетливо доношу до тарелки всего пару кусочков. Пахнет ужасно. Я вытягиваю язык, чтобы попробовать, осторожно касаясь белых волокон в ложке. При первом же контакте я едва ли не слышу шипение, с которым это растение обжигает мой язык. На глаза наворачиваются слезы.

Глядя на Баби, я вижу, что она покорно жует свою порцию. Поразительно, с какой готовностью Баби вспоминает горечь неволи, не имея возможности в полной мере отпраздновать свободу от этой горечи. Не знаю, закончатся ли когда-нибудь ее дела. После чтения агады ей нужно будет подать еду, а потом дождаться рассвета, когда мужчины наконец завершат церемонию, и прибрать все за всеми, прежде чем лечь спать.

— Ой! Ой! Ой! — внезапно вопит Ройза, показывая на свое горло. И жадно хлещет воду.

— Что такое? — спрашиваю я. — Слишком забористо для тебя?

— Ну! — говорит Зейде. — Хватит уже этой глупой болтовни!

Когда восемь дней Песаха минуют, и привычная еда возвращается в кухонные шкафчики, ничем больше не выстеленные, Зейде начинает исчисление омера: особый отсчет сорока девяти дней до Шавуота — праздника, который знаменует день, когда на горе Синай еврейскому народу была дарована Тора.

В течение этого священного периода, называемого сфира[98], нам не разрешается слушать музыку, стричь волосы и надевать новые вещи. По иронии это безрадостное время выпадает как раз на прекрасные весенние деньки.

Зейде в этот период особенно погружен в себя. После церемонии авдалы[99], которую проводят в конце шабата, он долго сидит за столом, вдыхая дым от фитилей желтых плетеных свечей для авдалы, периодически макая их в пролитое вино, отчего они издают шипение. Посудомоечная машина яростно дребезжит и пускает горячий пар, пока внутри отмывается загруженная в нее после шабата посуда, а рев гигантского пылесоса, которым я пытаюсь отдраить ковер, заглушает все прочие звуки.

Мы с Баби складываем белье в спальне, когда до нас доносится зов Зейде, голос которого едва пробивается сквозь гул полощущей стиральной машины.

— Фрайда, в печке сидит пирог? Я чувствую запах гари.

Баби возмущенно цокает, устремляясь в кухню.

— Какой пирог? Уж не думаешь ли ты, что у меня есть время печь пирог на исходе шабата? Когда бы я успела его замешать, скажи-ка мне, уж не за те ли десять минут, что прошли с тех пор, как ты произнес авдалу? До или после того, как я загрузила белье в стирку?

Я иду за Баби на кухню и вскоре вижу то, от чего включилась пожарная сигнализация. Норковая шапка на голове у Зейде задорно дымит и потрескивает, должно быть, она занялась от огарка. Ничего не замечающий Зейде отдыхает в кресле, все еще принюхиваясь к свече.

Баби бросается к нему, раздраженно ворча.

— Муж мой, это штраймл[100] твой горит, не пирог, — шипит она, и, прежде чем Зейде успевает возразить, мех уже недовольно трещит в раковине, его шипение медленно затихает под струей воды из-под крана.

— Видишь, Зейде? — говорю я с улыбкой. — Ты настолько святой, что даже штраймл твой воспылал.

Позже этот съежившийся комок, насквозь мокрый и взъерошенный, лежит на обеденном столе — свидетельство религиозности и рассеянности Зейде, двух его качеств, которые многие сочли бы равнозначными. Я с удовольствием пересказываю этот случай всем своим двоюродным сестрам, с которыми от хохота случается истерика, стоит им только представить Зейде, невинно сидящего за кухонным столом, пока на голове у него бодро пылает штраймл.

В воскресенье Зейде отправляется за новым, сердито ворча из-за цен (от двух тысяч долларов и выше), и запрещает Баби выбрасывать обгоревший, надеясь, что его можно как-то восстановить. Тут подшить, там подбить, говорит он, может, хорошенько расчесать, и я снова смогу надеть его в шабат. Баби смеется, потому что штраймл настолько опален и испорчен, что его явно больше не надеть, и, когда дядя Товье увозит Зейде в шляпную лавку, она засовывает пострадавший головной убор в черный пакет и выносит его в мусорный контейнер возле строительной площадки через дорогу.

Зейде возвращается домой с новой шляпой, куда более высокой, чем те, что были у него раньше, потому что так сейчас модно, однако мех норки слишком сильно блестит, и видно, что он выбрал модель подешевле. Дорогие штраймлы выглядят мягче, натуральнее, а у этого вид жесткий и кичливый, совершенно не подходящий к характеру Зейде.

— Только на свадьбы буду его надевать, — говорит он и убирает шляпную коробку на самую высокую полку шкафа в гостиной, пряча ее за другими шляпами.

Зейде — один из самых благородных людей, которых я знаю, хотя одевается он только в старые поношенные вещи. Мысль о том, чтобы нарядиться во что-то новое и дорогое, приводит его в ужас. Я мечтаю выглядеть благородно, но чувствую себя таковой, только когда на мне новые и изящные вещи. Насколько же самодостаточен Зейде, если, одеваясь как нищий, он все равно имеет респектабельный вид?

Я знаю, что Баби испытывает те же чувства, что и я. Зейде никогда не разрешал ей покупать новые вещи дочерям, когда те были малы, так что она ходила в большие городские универмаги, отыскивала там модные наряды и изучала каждый их шов, якобы оценивая их качество. На самом же деле она запоминала крой платьев и позже воспроизводила их более скромные версии на собственной швейной машинке, используя лучшие ткани, которые могла достать. Для самодельных вещей Зейде разрешал ей покупать материал. Он одобрял ее рачительность, называл ее гешикт[101]. Он гордился, что у него бережливая жена.

Поэтому дети Баби всегда были хорошо одеты, и никто не знал, в чем ее секрет. Всем было известно, что Зейде состоятельный человек — неужели кому-нибудь пришло бы в голову, что те отделанные кружевом платья с изысканными деталями купили совсем не в Saks на Пятой авеню?

Бабушка выглядит невероятно элегантно и женственно на тех фотографиях, где она запечатлена еще молодой матерью. У нее изящные туфли с тонкими ремешками и на небольшом каблучке, а из-под красивой длинной юбки видны стройные икры. Ее талия на месте — даже после рождения троих детей. Она продолжала блюсти фигуру и после того, как родила одиннадцатого. Удивительно, как ей это удалось, притом что дети появлялись на свет один за другим. Даже сейчас у Баби безупречный шестой размер[102].

Впрочем, спустя столько времени она устала бороться за что бы то ни было. Она сдалась и больше не изводит Зейде просьбами купить новые вещи. И больше не пользуется швейной машинкой. Хотела бы я, чтобы она хоть раз достала ее из деревянного корпуса и сшила что-нибудь для меня, но попросить об этом было бы наглостью. Если мне повезет, одна из теток захватит для меня какое-нибудь платье во время одного из многочисленных набегов на дисконт Daffy’s и оставит его у Баби, словно запоздало о нем вспомнив.

Весеннее волшебство творится даже здесь, на мрачных улицах Вильямсбурга. Деревья взрываются цветом, заполняя все свободное пространство пышными, тяжелыми ветвями. Мощные древесные конечности настойчиво тычутся в грудные клетки «браунстоунов»; их ароматы льются в окна, распахнутые ветерку навстречу. До тех пор пока не установится удушающая летняя жара, мой район замирает в точке совершенства, превращается в фантазию, наполненную витающими в воздухе розовыми и белыми лепестками, которые дождем проливаются на залитый солнцем тротуар.

В мае Зейде присоединяется к мужчинам, которые идут на антисионистскую демонстрацию на Манхэттене. Ежегодно в день независимости Израиля сатмарские хасиды выбираются из своих общин, чтобы продемонстрировать свое неприятие Государству Израиль. Вопреки расхожему поверью о том, что евреи поддерживают Израиль, Сатмарский Ребе провозгласил, что мы должны взять на себя борьбу за разрушение Израиля, даже если ради этого нам придется пожертвовать собой. Сионизм — это крамола, какой не знала наша история, сказал ребе. До чего возмутительна идея, что мы сами можем вернуться из изгнания! Правоверные евреи ждут Мессию — они не берутся за ружья и мечи и не решают вопросы вместо него.

Эта демонстрация — странное зрелище. Людям невдомек, почему человек с очевидно еврейской внешностью держит плакат, который гласит «Долой Израиль». Но мне это понятно. Я всегда знала, что Государство Израиль не должно существовать.

Нам суждено искупить смертный грех сионизма, написал Сатмарский Ребе в своем манифесте «Вайоэль Моше»[103]. В каждом сатмарском доме есть томик этой библии анти-сионистов. Эта книга рассказывает об истории сионизма: с чего он начался в XII веке и как небольшая группа евреев загорелась вопиющей идеей сотворить для себя еврейскую родину. В те времена все считали их безумцами, но не ребе — он знал, что с ними станет. Он это предвидел.

Много раз пытались они достичь своих гнусных целей, писал он, но только после холокоста удалось им обрести ощутимый политический и общественный вес, чтобы добиться реальной власти. Использовать холокост в качестве повода для жалости — это оскорбление для погибших, рассказывает Зейде; несомненно, те невинные евреи жертвовали собой не ради того, чтобы сионисты могли встать у руля.

Баби тоже очень обижена на сионистов. Она рассказывает мне о евреях, которые пытались сбежать от нацистов в Израиль, и о сионистах, которые разворачивали прибывавшие корабли, отправляя их обратно в лагеря. Они не хотели населять свою новую страну невежественными евреями из религиозных штетлов, говорит она, им нужны были евреи нового типа — образованные, просвещенные, разделяющие их идеи. Вот почему, рассказывает Баби, они забирали малых детей, которые были еще достаточно юны и внушаемы, и, когда люди узнавали об этом, они понимали, что этот шанс спасти своих детей стоил разлуки с ними.

В школе нам рассказывают, что детей били и унижали, пока они не отрекались от своей веры и не клялись навечно посвятить себя сионизму. Я понимаю, что между евреями и сионистами есть большая разница; быть и тем и другим невозможно. Точнее, я вообще уверена, что хасиды — единственные настоящие евреи, потому что даже капля чужой крови моментально исключает любого из числа истинных евреев. Несмотря на то что женщинам протестовать запрещено, я бы с радостью пошла на демонстрацию — хотя бы ради Баби и ее родных, которых она лишилась в войну. Кто-то должен стоять за правое дело, и если уж «свободомыслящих» евреев это не касается, тогда мы точно должны удвоить свои усилия.

Я видела их всех на фотографиях. Сестры и братья Баби, ее родители, ее бабушки и дедушки на этих черно-белых портретах — все они мертвы. Я храню эти карточки, завернутые в бумажное полотенце, на верхней полке в шкафу и достаю, когда чувствую в себе достаточно сил. Их лица настолько реальны, что мне с трудом верится, что их нет. Малышка, убитая в возрасте двух лет. Как такое возможно, вопрошаю я Бога. Как сталось так, что этих живых, осязаемых людей нет на свете? Они же мои предки! Я всегда плачу, когда рассматриваю эти фотографии, и мне приходится быстро прятать их обратно в бумажное полотенце, пока мои тихие всхлипы не превратились в горестный вой. Баби не любит говорить о своих родных, и я не хочу напоминать ей о них.

Рассказами о холокосте сионисты давили на жалость, говорит она. Но скажи-ка, что им вообще известно о холокосте? Среди них нет тех, кто выжил в нем, говорит она. Ни одного. И я верю ей, потому что ее веки набухают от слез.

Ребе запретил нам ездить в Израиль. До прихода Мессии Святая земля для нас закрыта. В школе на эту тему действуют строгие правила; даже если у кого-то есть там родственники, навещать их нельзя. Поступить так — значит гарантировать себе исключение. Это правило мне кажется особенно несправедливым — что нам не дают взглянуть на земли, в которых лежат наши корни, на страну, о которой говорят учителя, когда рассказывают нам достославную историю нашего народа. И все же я знаю, что есть девочки, которые нарушили правила, чьи семьи воспользовались окольными путями и провезли своих дочерей в эту запретную страну. Больше того, всего через две недели тысячи американских евреев отправятся в Израиль на праздник Лаг ба-омер, годовщину смерти рабби Шимона бар Йохая — величайшего мыслителя II века, написавшего «Зоар», ключевой труд в Каббале. А еще я даже знаю, что моя тетя Хави ездила туда за год до рождения сына, чтобы помолиться на могиле рабби Шимона. Это распространенная среди бесплодных женщин традиция — молиться там о рождении мальчика, обещая за это вернуться на могилу, когда ребенку исполнится три года, и исполнить церемонию его первой стрижки в Лаг ба-омер. Хави обязательно повезет туда Шимона, когда тот достаточно подрастет, потому что всем известно, что его рождение — это чудо и что ответствен за такое чудо может быть только рабби Шимон. Даже Зейде одобрил старания Хави; во имя воспроизведения потомства некоторыми правилами можно пренебречь — даже теми, что создал Сатмарский Ребе.

Лаг ба-омер — эффектный праздник. На каждой улице Вильямсбурга мужчины сооружают огромные костры и танцуют вокруг них до рассвета, распевая традиционные песни, а женщины подглядывают за ними из окон или наблюдают с каменных крылечек. Языки пламени отбрасывают на лица мужчин жутковатые оранжевые отблески, их пейсы отсвечивают, резво раскачиваясь во время танцев. Я бодрствую столько, сколько могу, и глазею, потому что это зрелище впечатляет и завораживает, пусть даже мне и не понять, что оно означает.

Пожарная служба выставляет машины на каждом перекрестке, чтобы следить за кострами, и пожарные стоят, лениво облокотившись на бока своих машин, и наблюдают за происходящим с отстраненным видом. Для большинства из них охрана наших мероприятий уже привычна, и некоторых, кажется, раздражает регулярная необходимость приглядывать за нашей общиной. Они не проявляют к нам дружелюбия, потому что мы не проявляем его к ним. Мне бы хотелось пообщаться с кем-нибудь из них, но местные меня заметят. Такое поведение сочтут ужасно неприличным.

Так что я их просто разглядываю. У них громоздкая униформа, которая висит на их фигурах, но лица их чисто выбриты — яркий контраст по сравнению с лицами, которые я привыкла видеть вокруг. Их глаза, столь холодно наблюдающие за обстановкой, ясные и яркие и не скрыты за толстыми очками или шляпами. Если я буду долго смотреть на одного из них, то, возможно, он посмотрит на меня в ответ, размышляю я. Этим я и занимаюсь, мечтая схлестнуться с ним взглядами, но он об этом не подозревает. Ему не понять, что за мысли посещают меня за маской, которая делает меня похожей на всех вокруг. В кои-то веки это я сливаюсь с толпой.

Наблюдая за этими гладкощекими пожарными, я ощущаю сильное и отчаянное желание преодолеть лежащую между нами пропасть. От этого у меня горит лицо и жарко в груди, как если бы пламя костров пожирало меня изнутри. Если бы окружающие узнали о моих чувствах к этим гоям, работающим за нас, они пришли бы в ужас, и даже мне самой стыдно за свое необъяснимое влечение. Нет ничего опаснее, чем гой, но меня тянет к их загадочному и чужому миру, такому близкому и такому далекому от моего.

Пожарные не видят во мне то, что я вижу в них. Для гоев, с которыми я познакомлюсь позже, моя очарованность их миром останется непостижимой. Но то болезненное, жгучее желание будет преследовать меня многие годы, разгораясь всякий раз, стоит мне столкнуться взглядом с мужчиной, чья линия челюсти лоснится после свежего бритья, чьи глаза, не замаранные тенью меховой шляпы, смотрят прямо в мои без отвращения или стыда.

В июне жара приходит раньше обычного; она сочится росой и стекает с листьев разросшихся кленов, выстроившихся вдоль улицы. Зейде спускается в сад, чтобы срезать цветы для Шавуота — традиция велит украшать дом цветами и папоротниками в память о том, как бесплодная гора Синай расцвела в этот самый день. Пока Зейде щелкает секатором под пухлыми розовыми розами и нежными ирисами, Баби наблюдает за ним с крыльца, призывая его к осторожности и горюя о том, что сад ее лишается цвета. Зейде не вполне осознает, как радуют ее цветы — но только когда растут в земле. Через день-другой эти красивые цветы, жестоко лишенные жизни, бессильно увянут. Для чего же нам сад, говорит Зейде, если не для того, чтобы чествовать Тору?

В Шавуот мы едим сливочный чизкейк со сладким коржом из печенья и треугольные креплех с творожной начинкой, которые Баби достает из морозильника и поджаривает в топленом масле на сковородке. Выждав полчаса, мы принимаемся за мясные блюда — нарезку из копченой индейки, приправленную красным коктейльным соусом, куриные окорочка, тушенные с карамелизованным луком, и печеночный паштет. Разделение по времени молочных и мясных блюд несет символическое значение: на горе Синай евреи договорились соблюдать все законы Торы, даже те, что требовали значительных уступок — и одним из них был завет разделять молоко и мясо. «Исполним и услышим», — сказали евреи на горе Синай в обратной последовательности, дабы продемонстрировать слепую веру, которой, как считает Зейде, мы до сих пор должны гордиться. Все мы были на горе Синай, говорит Зейде, когда трапеза заканчивается и все хлопают себя по набитым животам. В мидраше[104] сказано, что все еврейские души присутствовали при даровании Торы избранному народу, и это значит, что, даже если мы того не помним, мы там были и согласились принять на себя ответственность за то, что были избраны. Вот почему, продолжает свою лекцию Зейде, отказ любого из нас соблюдать какой-либо закон означает, что мы лицемеры, поскольку мы присутствовали там, когда обязательство было взято. Для еврейских душ нет исключений.

Я гадаю, сколько же лет должно быть моей душе, если она побывала на горе Синай. Почему я тогда согласилась — не хотела выделяться? Это было бы на меня похоже — побояться вслух выразить несогласие.

И все же контракт, который мы так давно заключили с Богом, совсем не тот, что Зейде заключил с ребе пятьдесят лет назад. Когда Сатмарский Ребе объявил о своих планах основать кеилу[105] — общину в Вильямсбурге, Зейде поклялся в верности ее принципам еще до того, как узнал, что это подразумевает, и, поступив так, привязал всю свою семью и все ее последующие поколения к этой общине. В Европе родные Зейде жили иначе. Они не были радикалами; они были образованными людьми, у которых дома были деревянные полы и персидские ковры, и свободно путешествовали по всему континенту.

Это ребе решил, что мне нельзя читать книги на английском или носить вещи красного цвета. Он изолировал нас, сделал так, чтобы мы никогда не смогли смешаться с внешним миром. Если я не присутствовала во время заключения этого соглашения, то почему до сих пор обязана следовать всем этим правилам? Неужели Зейде и правда ждет, что я буду ходить в тени ребе так же слепо, как ходил он, когда ему, как и всем уцелевшим, было страшно и одиноко и на всем белом свете больше негде было укрыться?

3

Я начинаю кое-что понимать

Тогда ребенок будет расти с пониманием, что существует прекрасное и великое и что эти домишки в Вильямсбурге еще не весь мир[106].

Бетти Смит. ДЕРЕВО РАСТЕТ В БРУКЛИНЕ

Между окончанием учебы в школе и летним лагерем есть промежуток в три недели — три длинные недели невыносимой жары. Я выхожу на крыльцо всего на пару минут и даже в тени чувствую, как на меня тут же наваливается апатия, волосы безвольно повисают от влажности, и настроение сдувается как шарик. Ноги чешутся под толстыми шерстяными колготками, которые по иронии совсем не защищают от комаров. Я пристрастилась к ярко-розовому фруктовому льду из «Бакалеи Майерса». Мороженое долго не заканчивается, и к тому времени, когда я выскребаю из бумажного стаканчика последние капли, живот уже сводит от его вишневой сладости.

Когда я почти готова умереть от скуки, к нам заселяется мой двоюродный брат Моше. А все потому, что его выкинули из ешивы, шепчет Баби кому-то по телефону, думая, что я уже сплю. Вечно от него проблемы, говорит она, тяжело вздыхая.

В половине шестого утра я в своей спальне слышу, как Зейде будит Моше как на строевую подготовку. «Вставай. Пора молиться. Пойдем. Вставай. Давай уже. Солнце восходит. Мы молимся с первыми лучами. Вставай. Одевайся». Он за ухо вытаскивает парня из кровати, и я слышу, как Моше слепо блуждает по комнате в поисках своих вещей, пока Зейде отдает ему команды. Моше здесь для того, чтобы выстрадать порцию дисциплины от Зейде — лучшего лекарства от непослушания. У Моше двенадцать братьев и сестер, и его родителям хватает забот и без него.

Зейде хочет устроить ему хороший шидух[107] — посватать его, но надежды на то, что кто-то захочет замуж за восемнадцатилетнего парня, который не учится в ешиве, почти нет. На гладком лице Моше нет ни намека на бороду: то ли он что-то с ней делает, то ли еще просто не дозрел — сказать трудно. Если он как-то избавляется от волос на лице, это серьезный проступок, и меня вероятность такого безобразия приводит в сущий восторг.

Я дразню его за нехватку лицевой растительности.

— Скажи честно, — говорю я, — ты их руками выдергиваешь? Или бритвой пользуешься? А может, щипчиками?

— Заткнись, ты, мелкая стукачка, — огрызается он на меня. — Ничего ты не понимаешь. Не лезь не в свое дело.

И все равно он приходит ко мне в комнату вечерами после молитвы, перебирает мои вещи, подначивает меня. Он знает, что ему не следует общаться со мной, потому что я девочка, но Баби ему замечаний не делает, а Зейде еще в коллеле. Позже я слышу, как Зейде сурово отчитывает его за неуместное амикошонство с женским полом.

— С какой стати ты занят разговорами с девочками, — говорит Зейде тихим злым голосом, отведя Моше в сторонку, — когда должен проводить каждую свободную минуту за изучением священной Торы и в мыслях о будущем? Кому из них, скажи-ка мне, нужен такой мальчик, как ты, не способный высидеть ни шиура[108], не говоря уже о целом дне учебы?

Я поглядываю в его сторону. Моше молчит, уставившись в пол, где беспокойно топчутся его ноги, и лицо его выдает искреннюю, глубокую тоску, которая чем-то мне знакома.

Лекции с порицаниями не особенно помогают. Моше по-прежнему забрасывает свои сфорим[109] ради того, чтобы прийти и поболтать со мной, и я, ощущая смесь сочувствия и любопытства, ему это позволяю. Когда Баби по вечерам уходит в гости к подругам, я показываю Моше, как жарить маршмеллоу над плитой. Мы насаживаем кошерные зефирки на металлические шпажки, которые Баби использует, когда готовит шиш-кебаб, из-за чего они становятся флейшиг[110]. Теперь их нельзя есть, добавляя в шоколадно-молочную смесь.

Моше учит меня телефонным розыгрышам.

— Алло? Да, это Кон Эдисон. У нас обнаружились проблемы в вашем районе, и нам надо проверить, морозит ли ваш холодильник. Морозит, да? Что ж, тогда раздевайтесь и идите морозиться рядом с ним! — Я кидаю трубку, и мы ударяемся в истерический хохот. У меня приятно болят ребра.

Однажды Моше говорит, давай наберем случайный бесплатный номер со смешным словом, типа 1-800-БАБАЙКА. Иногда нам попадаются реально действующие номера; по номеру 1-800-ТУАЛЕТЫ нам предлагают починить водопровод.

— Послушай-ка, — говорит он, а потом набирает номер 1-800-ТОЛСТУХИ и включает громкую связь. Отвечает женский голос, но мне понятно, что это автоответчик. Женщина говорит с придыханием и как-то чудно. «Толстые… жирные… сочные…» — выдыхает она, и я быстро жму на кнопку отбоя. Моше хохочет над моей реакцией, и я чувствую, что разыграли меня. Атмосфера в комнате меняется.

— Сколько тебе лет, Двойре? — спрашивает он.

— Тринадцать, а что?

— Правда? Тебе тринадцать? Не верю. Я думал, тебе семнадцать. Ты выглядишь куда старше!

— Нет. Мне тринадцать. — Я зубами снимаю со шпажки последнюю зефирку.

Моше наблюдает, как я облизываю губы, и удивленно качает головой.

— Что?

— Ничего. Просто не могу поверить, что ты еще такая мелкая.

Утром Зейде отводит меня в сторонку и спрашивает, учила ли я в школе в этом году правила йихуда[111]. Какие-то из них мы действительно учили. Я знаю, что девушке нельзя оставаться наедине с мужчиной у себя в комнате, даже если там присутствуют другие женщины. Можно быть одной в компании мужчин, если их двое или больше. Если рядом присутствует мужчина, дверь в комнату следует оставить открытой. Никаких прикосновений. Никакого пения — само собой. Но Зейде и Баби спокойно оставляют нас с Моше по вечерам вдвоем, и я все равно держу дверь открытой — как и положено. К тому же Моше мой двоюродный брат. Мы все-таки родственники. Эти правила — просто условность.

Когда Баби уходит в «Айшель» — дом престарелых, где она помогает кормить пациентов, — я выскакиваю в «Бакалею Майера» за фруктовым льдом. Вишневый или лимонный — не могу выбрать. Лимонный — кислый и свежий, вишневый — приторно-сладкий, и вкус его надолго задерживается в темно-розовых следах у меня на языке и зубах.

Пока я сомневаюсь над раздвижной крышкой морозильника, Родриго, парень-мексиканец, который работает на мистера Майера, случайно задевает меня по пути в подсобку. Проходы тут узкие, и, не успев даже задуматься, я отшатываюсь. Вишневое, решаю я, и хватаю из морозильника красную упаковку. Задвигая крышку, я чувствую чью-то руку на своей заднице. Она сдавливает мне ягодицу, но только на долю секунды, и я не уверена на все сто, что именно произошло, но, развернувшись, замечаю Родриго, который исчезает в плесневелом мраке подсобной комнаты.

Я коченею — с фруктовым льдом в руке, спиной к морозильнику — в попытке защитить свое тело. Лицо мое пылает. Унижение закипает в горле. Мексиканец! На моей же улице!

Гнев подстегивает меня — я быстро топаю к выходу, рассерженно стуча каблуками по гулкому деревянному полу. За кассой старый мистер Майер погружен в свои бухгалтерские книги, обе его руки трясутся из-за болезни Паркинсона, кончик желто-белой бороды касается потрепанных страниц учетника.

Я швыряю два четвертака на деревянный прилавок. Я не даю их кассиру напрямую: это запрещено. Мистер Майер даже не поднимает глаз. Я выжидаю миг, не в силах решить, стоит ли рассказать ему о том, что случилось, или спустить все на тормозах. Как же стыдно.

— Мистер Майер.

Он не поднимает глаз. Меня посещает мысль, что он, вероятно, глуховат из-за возраста. Решившись привлечь его внимание, я повышаю голос:

— Мистер Майер!

Он приподнимает голову и смотрит на меня сквозь свои бифокальные очки.

— Скажите своему мексиканцу, чтобы не трогал покупателей.

Мистер Майер безучастно взирает на меня, сверлит меня своими большими глазами в желтых склерах. Я думаю, что он меня, возможно, не расслышал, но затем вижу, как губы его дрожат, собираясь что-то изречь, вот только слов из них так и не выходит. От шока его руки замирают на мгновение — иссохшие клешни повисают над стойкой, а потом он тянется и загребает оба моих четвертака одной ладонью, а другой пододвигает ко мне деревянную палочку, завернутую в белую салфетку. Он ничего не скажет. Я неохотно забираю палочку и выхожу на улицу, а вслед мне истошно звенит колокольчик над дверью.

Вернувшись домой, я скорчившись сижу на крыльце и наблюдаю, как голуби дерутся за крошки, рассыпанные Баби в палисаднике. Фруктовый лед все еще томится в колыбели моих ладоней, бумажный стаканчик размягчается от тающего мороженого. Вишневая жидкость просачивается с донышка и бежит по моим пальцами, испещряя их красными струйками. Меня тошнит.

Надо кому-то рассказать. Возможно, если я расскажу Зейде, он сам пойдет в магазин и накричит на мистера Майера, и тогда лавочник прислушается и поймет, что нельзя спускать рабочим с рук все, что они делают. Должна же быть справедливость. Я еврейка — хотя бы в собственной общине я должна быть в безопасности.

Но как мне заставить себя поговорить с Зейде? Какими словами описать случившееся? Даже думать об этом стыдно. И даже если я все ему расскажу — что, если он подумает, что каким-то образом я сама в этом виновата? Разве я не соучастница в этой истории? Не хочу видеть разочарование у него в глазах.

Ладони немеют от холодного стаканчика, и озноб расползается по рукам, плечам и груди. Я сильно дрожу, будто пытаюсь стряхнуть невидимого демона. При одной только мысли о тошнотворно сладком вишневом мороженом у меня в горле поднимается желчь. Я бросаю так и не раскрытый размокший стаканчик в металлическую мусорку. Поднимаясь в дом, я замечаю, что ступени у меня под ногами испачканы грязью, что я развела.

Шабаты в июне самые длинные, и на этой неделе я весь субботний день провожу на диване — виной тому загадочная боль в животе, от которой не помогает привычная доза антацидов Баби. Зейде не произносит авдалу до половины одиннадцатого вечера, но в одиннадцать часов на Мелаве малка[112], трапезу после шабата, к нам из самого Боро-Парка приходят Рахиль и Товье с детьми. Я принимаю пару таблеток тайленола, и боль угасает до слабой пульсации, и я присоединяюсь к родственникам в столовой, чтобы поесть болтунью и овощной салат, пока Моше ходит за кошерной пиццей на Марси-авеню, где очередь в субботнюю ночь обычно выползает на улицу.

Моше возвращается с широкой картонной коробкой в масляных пятнах, когда Зейде и Товье уже увязли в своих талмудических спорах, и после того, как я заканчиваю раскладывать пиццу детям, Зейде подзывает меня. Он хочет, чтобы я принесла из подвала бургундское — Kedem с желтой этикеткой. Я колеблюсь. Я боюсь спускаться в подвал по ночам. Я знаю, что там есть крысы, а иногда туда даже пробираются бродячие кошки и играют там с ними в смертельные игры.

— Одна я туда идти не хочу, — говорю я.

— Ладно, тогда Моше с тобой сходит. Но найди именно то, что я прошу. Моше! Сходи с Двойре в подвал и включи там свет, чтобы ей было видно. Вот ключи. — И он протягивает свою тяжелую связку с ключами от всех замков в доме.

Мы с Моше сползаем на три пролета вниз, последний из которых окутан темнотой и, кажется, паутиной. Я чувствую запах его дезодоранта — острый и сильный, хотя положено использовать те, что без отдушки. Его шаги тяжелее моих. Я дивлюсь, почему Зейде позволяет нам спускаться в подвал вдвоем. Я уверена, что правилами это запрещено, но Зейде бы никогда их не нарушил, так что, видимо, все в порядке.

Моше ковыряется в щитке, пытаясь отыскать в темноте нужный выключатель. Наконец из лампочек, торчащих между трубами в потолке, изливается слабое рыжее сияние и освещает сырой подвал. Груды хлама обретают очертания — дряхлые чемоданы, сложенные друг на друга, древняя коляска без одного колеса, старые матрасы — и в дальнем углу ящик с вином.

Даже с включенным светом видно плохо, и я достаю бутылку за бутылкой в поисках неуловимого бургундского, а Моше помочь и не пытается, только расхаживает у меня за спиной.

Кажется, я нашла нужное вино, бургундское Kedem с желтой этикеткой. Я прищуриваюсь, чтобы убедиться, что это оно, затем протягиваю бутылку Моше:

— Вот оно. Отнеси наверх. Я погашу свет и запру за нами.

Моше забирает у меня бутылку и ставит ее на пол.

— Что ты делаешь? Здесь же бетонный пол! Ты так бутылку разобьешь! Вот Зейде разозлится. — Я тянусь за бутылкой, но Моше перехватывает мои запястья. — Что… что ты делаешь? — У меня срывается голос.

Я чувствую, что он толкает меня к стене, и не сопротивляюсь — руки мои парализованы от шока. На пальце все еще висит тяжелая связка ключей. Моше так близко ко мне, дышит мне в лицо томатным соусом, его тело неожиданно кажется большим и крепким. Он сильно и больно сжимает мне запястья, и кажется, что руки мои вот-вот переломятся как прутики. И это у меня, способной поднять огромный кондиционер на целый пролет лестницы.

Я нервно хихикаю. Я изучаю его лицо, чтобы понять, что он глупую игру затеял — этот плохиш, которого вышибли из ешивы, решивший припугнуть меня в подвале. Но на лице его нет привычного шкодливого выражения. Челюсть напряжена, глаза сужены.

Я поднимаю колено, чтобы пнуть его, но он прижимает мои ноги к стене своими толстыми бедрами, придавливает меня всем своим весом. Одной ладонью он придерживает мои руки у меня над головой, а другой нащупывает молнию моего домашнего платья. Он дергает ее вниз резким движением, и я рефлекторно сгибаюсь в попытке прикрыться, в этот раз с криком:

— Перестань! Пожалуйста, перестань! Что ты делаешь? С ума соше…

Моше затыкает мне рот, и я чувствую соленый вкус его пота. Чувствую, как он толкает меня на пол — одна ладонь у меня на плече, другая на талии. Я вспоминаю про связку в своей руке и обращаю ее в дело: бью Моше ключами в таз, слепо тычу ими в него.

Острый конец ключа натыкается на мягкую складку его живота, и я вдавливаю в нее ключи и проворачиваю их. Моя кисть — единственная часть тела, которая хоть как-то может двигаться, и я изо всех сил работаю ею, даже когда слышу его ругательства у себя в ухе. Он корчится всем телом и слегка отступает, пытаясь нащупать орудие в моей руке. Я тихо рычу, резко и глубоко втыкая ключ ему в пах, и тогда он отпрыгивает от меня, с воплями хватаясь за свою промежность.

Я застегиваю молнию на бегу к выходу, прокладывая путь между грудами хлама, взлетаю по скрипучей деревянной лестнице и выскакиваю в яркий свет вестибюля. Я забыла вино.

Этажом выше я крадусь мимо столовой и пытаюсь незаметно проскользнуть в свою комнату, но Зейде замечает меня и зовет:

— Ну, Двойре! — Он выжидающе на меня смотрит. — Ты нашла вино?

Я тихо киваю.

— Я его Моше отдала, — говорю я.

В этот момент запыхавшийся Моше входит в комнату с бургундским в руке и как ни в чем не бывало ставит его на стол со своей фирменной ухмылочкой. Он поворачивается в мою сторону с надменным видом, в его глазах играет какая-то гордыня, и я отворачиваюсь от него, прижимая ладони к своим горящим щекам.

У себя в спальне я не включаю свет и лежу почти в кромешной темноте, разбавленной только хилым персиковым свечением уличных фонарей за окном, а тени кленовых веток рисуют узоры на стенах моей узкой комнатушки. Я провожу ладонями по телу: пальцы спускаются по шее, между грудей и останавливаются на животе. Хочу понять, ощущается ли на коже то же покалывающее жжение, что и в глубине меня, похожее на жар от лихорадки. Но кожа прохладная, гладкая и спокойная. Я лежу очень долго — слушаю, как затихают звуки в столовой, как люди тяжело топают по лестнице и выходят на улицу сквозь двойные двери. Я слышу, как Товье садится в машину и как большой синий «додж дуранго» с урчаньем уезжает в ночь.

Я слушаю, как Баби готовится ко сну, как Зейде шуршит страницами в столовой и как Моше в конце концов уходит в свою комнату в два часа ночи. Я очень долго лежу без сна — руки на животе, одежда все еще на мне, — и жду чего-то, но ни звука не выходит у меня из горла. Засыпаю я на рассвете.

Пятничным вечером в шабат я сижу за столом, слушаю, как Зейде поет традиционные псалмы, и внезапно разражаюсь громкими рыданиями со всхлипами, прерывая его на середине запева. Никто не понимает, с чего во мне вдруг проявилась склонность к истерикам; Зейде велит мне помолиться за менухас нефеш[113] — покой в моей душе. «О чем тебе плакать?» — мягко спрашивает он, поднимая взгляд от своих священных книг. И правда, хочу закричать я, не о чем мне плакать, с тобой мне не сравниться и с болью, которую ты присвоил себе.

Рассказать ему, почему я плачу, — все равно что проявить неблагодарность. Разве Зейде виноват в том, что Бог отправил меня в мир, где для меня нет места? Как объяснить ему, что за гигантская дыра живет в моей душе и поглотит меня, если я не буду заполнять ее разными вещами; как рассказать ему о гордыне, и о желаниях, и о горе от невозможности заиметь эти вещи для себя?

Все, что ты в этом мире считаешь своим, на самом деле тебе не принадлежит, говорит Зейде. В любой момент у тебя могут все забрать. Так себе утешение — знать о том, что мое скромное имущество кто-то может выкрасть посреди ночи. Родитель, брат, дом, платье — все это тоже имущество, и в долгосрочной перспективе оно ничего не значит. Зейде говорит, что знает об этом, потому что ему известно, каково это — потерять вообще все. Он говорит, что единственная ценная вещь, которой можно завладеть при жизни, — это менухас нефеш, глубокое внутреннее умиротворение, которое затмевает все даже перед лицом гонений. Наши предки были так сильны, что сохраняли спокойствие даже в тяжелейших обстоятельствах; изуверские телесные пытки и неописуемые страдания так и не смогли поколебать их безмятежное состояние духа. Если ты веришь, говорит Зейде, то тебе по силам осознать, насколько бессмысленна жизнь — в широком понимании. С божественной точки зрения наши страдания ничтожны, но если душа твоя настолько озабочена земным, что ты не видишь дальше собственного носа, то никогда не познаешь счастья.

Где отыскать этот внутренний покой, который ничто не сможет поколебать? Мир вокруг меня настолько реален и осязаем, что мне не устоять, а небеса совсем не кажутся заманчивой перспективой.

На этой неделе для Моше наконец подобрали возможную пару. Зейде в восторге от того, что кто-то заинтересовался внуком, на которого он уже практически махнул рукой. Но, когда мне звонят от имени этой девушки и расспрашивают о его характере, я не пою ему похвалы, как велит обычай. Напротив, я бесстыже попираю традиции и называю его паршивой овцой, чокнутым, шлехтер[114]. И когда дедушка узнает, что я наделала, он усаживает меня перед собой, чтобы отругать, но не успевает он закончить, как я бью руками по столу и разражаюсь слезами.

— Что? Что это еще такое?

— Он хотел… Он пытался… — Но я не знаю, что именно он пытался сделать. Я сдаюсь и выхожу из-за стола, хоть и слышу, что он зовет меня обратно. Но я не обязана рассказывать, если не хочу. Сейчас я могу просто уйти.

Зейде просит тетю Хаю пообщаться со мной, и с помощью ласковых слов ей удается меня разговорить, и я рассказываю ей о случившемся, не все, но достаточно, чтобы лицо ее исказилось от ярости. Она тихо бормочет:

— Звери. Они просто звери.

— Кто?

— Мальчишки. Парни. Уж не знаю, как Зейде взбрело в голову поселить его в одном доме с тобой.

В итоге Моше обручается с девушкой из Израиля. Всем известно, что шидух с израильтянами — это последний вариант. Отцы в Израиле так бедны, что готовы выдавать своих дочерей за кого угодно, будь он платежеспособен. Моше придется переехать в Израиль и поселиться рядом с семьей своей жены, и я больше никогда его не увижу.

Когда я обнаруживаю у себя на белье густую вязкую кровь, Баби болтает по телефону с кем-то из дочерей, и я слышу ее голос сквозь дверь ванной, огорченно о чем-то охающий. Я думаю подождать, пока она не повесит трубку, чтобы известить ее о моей неминуемой смерти, но мне так страшно, что я не могу больше сдерживаться — я приоткрываю дверь и машу ей, чтобы заканчивала разговор. Она просит собеседницу на том конце провода подождать и подходит ко мне со слегка раздраженным видом.

— Ну, что такое, мамеле[115]? — нетерпеливо спрашивает она, натягивая тюрбан обратно на ухо.

— У меня кровь идет, — говорю я как можно тише, ожидая, что она тут же начнет действовать — например, позвонит в «Ацалу», волонтерскую службу скорой помощи, чтобы меня отвезли в больницу.

— Держи, мамеле, — быстро реагирует она, открывая нижний ящик шкафчика под умывальником. Она достает оттуда нечто похожее на длинный узкий комок ваты и передает это мне. — Положи это в трусы, — говорит она, — а я скоро схожу в аптеку и куплю тебе прокладки.

Я не понимаю, почему она так спокойна. Она говорит, что нет ничего страшного в том, что из меня выливается галлон крови, потому что это, оказывается, происходит со всеми — и это нормально. Считай, что твое тело так очищается, говорит она. Через несколько дней пройдет.

Когда она приносит из аптеки коробочку Kotex, то велит мне спрятать ее в глубине шкафа, там, где никто ее не увидит. Такие вещи не обсуждают, говорит она. Никому от этого пользы нет.

Трудно сохранять в тайне смену прокладок, которые нужно менять каждые несколько часов, словно перевязки. Я заворачиваю их в бумагу и кладу в пакетик — так, как показала Баби, — а затем небрежно отправляю их в мусорное ведро так, чтобы никто ничего не заподозрил. Настроение у меня не очень — мне кажется, что мне подменили тело и новое мне не по нраву. С нетерпением жду, когда кровотечение закончится, как пообещала Баби. Надеюсь, что оно не повторится.

Вскоре я понимаю, что вообще больше не могу рассчитывать на свое меняющееся тело, некогда юркое и худощавое. У меня ощущение, что каждый день одежда садится на меня иначе, и зеркало больше не показывает мне одно и то же отражение. Я расстраиваюсь из-за своей неспособности контролировать то, что делает или как выглядит мое тело.

Мои подружки стали сходить с ума по диетам и носить с собой пластиковые контейнеры с салатом айсберг вместо привычных бейглов со сливочным сыром. Как бы я ни старалась, мне не удается устоять перед шелковистым вкусом арахисового масла на белом хлебе или ощущением того, как нежно трескается шоколадная глазурь на ванильном эскимо.

Некоторые девочки перегибают палку с диетами. Хани Райх на переменах бегает туда-сюда по коридорам, чтобы сжигать калории, которых она, судя по виду, и вообще не потребляет. Брухи Хирш проводит в больнице несколько недель после того, как однажды упала в обморок на уроке. Даже родители не могли заставить ее поесть.

Скромность — самое ценное качество для девушки. И действительно, скромные девушки худее всех: они скрывают от любопытных взглядов тела, данные им природой, и берегут свою детскую невинность и чистоту. Интересно, гадаю я, сколько еще они смогут избегать неотвратимо подступающей женственности?

В конце концов, все мы скоро станем матерями. Эти годы — сумерки нашего детства, последние беззаботные моменты перед тем, как начнется реальная жизнь.

Я уезжаю в летний лагерь с новым бельем, запасом прокладок и чувством, что я теперь девушка, что я на пороге чего-то важного и значительного. Территория лагеря располагается в дальнем углу влажной и душной долины в горах Катскилл — в нескольких милях от крупной трассы. Сатмарцы предпочитают быть как можно дальше от гоев, живущих в Катскилл круглый год, и не хотят, чтобы мы ходили в город или общались с чужаками. Поэтому летние каникулы мы проводим в местности, добраться до которой можно только по примитивной, едва заметной проселочной дороге, которая тянется на несколько миль.

Земля здесь пружинит от сырости, в тенистых местечках вылупляются грибы, и, когда в низинах проливается дождь, между пригорками образуются похожие на пруды лужи, которые держатся несколько недель, пока окончательно не обмелеют и не испарятся в и без того влажную атмосферу. Сухими остаются только просторные поляны на возвышенностях, где проходят занятия лагеря.

Я выбираю спальное место на нижнем уровне под Лейеле[116], крепкой девчонкой со светлыми волосами и голубыми глазами, которая вечно лезет на рожон. Когда ночная дежурная выходит на крыльцо подышать свежим воздухом и поболтать с другими дежурными, я задираю ноги и со всей силы бью ими в дно ее лежака, из-за чего металлический каркас кровати вибрирует. Лейеле, разумеется, начинает орать, отчего в комнату вбегают все НоСы (то есть ночные стражи — так мы зовем тех, кто дежурит в ночную смену) и светят фонариками между кроватями, пытаясь найти виновницу беспорядков. Я неподвижно лежу, укрывшись тонким летним одеялом: глаза закрыты, дыхание размеренное и медленное — сама невинность.

Лето — самое время, чтобы проказничать. Я делаю все, чего делать не положено. Я валяюсь в постели вместо занятий плаванием и прячусь в ванной, когда в поисках уклонистов приходят проверять кровати. Я ненавижу плавать в своем длинном синем купальном платье с вышивкой в виде пальмового листа, которая напоминает мне, что я сатмарская девушка. Она символизирует фамилию ребе: Тейтельбаум по-немецки означает «пальмовое дерево», и этот символ здесь везде — на домиках, автобусах, канцелярских принадлежностях и купальных костюмах. Когда мое купальное платье намокает, оно тяжело липнет к ногам и шлепает меня по икрам при каждом шаге.

Некоторые девушки закатывают рукава и штанины своих купальных костюмов и загорают на расстеленных на горячем бетоне полотенцах, пытаясь уловить хоть парочку лучей, проникающих сквозь высокое заграждение вокруг бассейна. Грозные кирпичные стены затеняют почти всю зону для купания. Ко второй неделе смены почти все подрумяниваются — кажется, все, кроме меня, не способной добиться от своей болезненно-бледной кожи даже легкого золотистого отлива. Лейеле становится смуглой и бронзовой, а у меня из достижений только шершавые коленки и россыпь веснушек на носу.

Я тут же набираю замечания, потому что опаздываю на шиур (ежедневную проповедь), и получаю выговор за то, что клюю носом во время молитвы. Единственное здание на нашей территории, где есть шанс не свариться от жары, — это гигантская столовая, в которой посменно питается весь лагерь. В столовой помещается примерно полторы тысячи человек, и ее потолок исполосован жужжащими кондиционерами, которые гоняют благословенный прохладный воздух по всему необъятному помещению.

Мы молимся вслух до и после еды, а одну из девочек ставят к микрофону. Все лето я жду, когда вызовут меня, но такая работа — только для приличных девочек. Я пробуюсь на главную роль в пьесе и сражаю вожатых своей громкой и четкой дикцией, но мне достается лишь мелкая роль, а крупные отходят к Фейге и Мириам-Малке, благовоспитанным девочкам, у которых влиятельные отцы. Возможно, если бы Зейде принимал больше участия в моих делах, то здесь со мной обращались бы получше, зная, что есть перед кем держать за это ответ. Но Зейде в таких вещах не разбирается, и поскольку вожатые знают, что им ничто не грозит, то они не особо заботятся о моем довольстве. Изредка, когда я прошу, Баби присылает мне гостинцы с пятничным автобусом на Катскилл, но они даже близко не похожи на те полные сладостей посылки, которые получают другие девочки. Она присылает завернутый в фольгу бисквитный пирог и сливы. Ну да, это лучше, чем ничего. Так хоть видно, что кому-то есть до меня дело, что я не хуже прочих.

Этим летом Милка и Фейга моются вместе, и все остальные в классе шепотом о них судачат. Лейеле пересказывает мне вульгарные байки о двух девушках в купальниках, которые плещутся в ванне за закрытыми дверьми. Однажды ночью, пока НоСы болтают снаружи, а остальные спят, она заползает ко мне в кровать, кладет ладони на мою грудь и предлагает мне потрогать свою, чтобы узнать, у кого больше. Конечно, больше у нее, и она бахвалится этим, словно выиграла в каком-то конкурсе — тоже мне, повод для гордости. На вторую половину смены я перебираюсь на другую кровать. Я выбираю место над Фримет, которая ведет себя тихо как мышка, если только не рыдает в подушку — тогда она издает тонкий скрип, как скрипят резиновые колесики на игрушечной машинке.

С недавних пор лагерь делится на две части: одна — для тех, кто происходит из семей, поддерживающих Залмана Лейба, младшего сына Сатмарского Ребе, другая — для тех, чьи родители выражают поддержку Аарону, старшему сыну[117]. Оба борются за право возглавить династию, когда нынешний ребе скончается, и затянувшаяся битва уже приняла нехороший оборот.

Голда живет в лагере ароинов (как мы их называем), поэтому мы, хоть и учимся обычно вместе, не можем повидаться все лето. Она приезжает на мой день рождения, и, когда она выходит из большого кондиционированного автобуса, который останавливается во всех хасидских поселениях и лагерях в Катскилл, мы уходим как можно дальше от топанья и хлопанья, доносящихся из домиков, чтобы поболтать без свидетелей.

Мы углубляемся в ган йегуда[118], широкое поле перед лагерем, где траву оставляют высокой, чтобы она закрывала обзор, хотя лагерь находится в Керхонксоне, штат Нью-Йорк, и до ближайших наших соседей миль двадцать. Мы с Голдой сидим в траве, скрестив ноги кренделем, и плетем венки из сорняков, и все пальцы у нас в зелени от былинок. Мы обе ненавидим лагерь. Мы ненавидим орать во всю глотку безо всякой на то причины. Мы ненавидим весь день играть на раскаленном бетоне в игры, которые изобретают для нас вожатые. Голда сочиняет песни. Я веду дневник. Мне бы хотелось петь, как она, или хотя бы выглядеть, как она, с ее темно-оливковой кожей и теплой красивой улыбкой, от которой ее скулы округляются сияющими холмиками, а зубы блестят как бриллианты на солнце. Голда хорошенькая, несмотря даже на то, что на лбу у нее начали появляться прыщи. Я думаю, что жизнь у нее будет сказочная, что все у нее будет замечательно, просто потому, что у нее такое лицо — лицо девушки, которой уготована потрясающая судьба.

В какой-то момент в этом поле я проваливаюсь в дрему, и слова Голды текут китайской каллиграфией где-то на заднем плане моих снов, а затем угасают. Солнце обжигает ткань моей одежды, а одежда обжигает меня. Металлическая молния у меня на юбке раскаляется. Голда засыпает рядом со мной. Сквозь прикрытые веки я смотрю, как ее спутанные с травой черные волосы блестят на солнце. Я чувствую, как в ногу меня кусает муравей — больно, но не как комариный укус, а как щипок крошечным пинцетом, — и чешусь. Я ощущаю, как кровь струится по ноге и просачивается сквозь колготки, и материя моментально засыхает в жесткую корку.

При звуке ревуна мы обе вскидываемся. На поле пусто, как и на парковке позади него. Весь лагерь в главном домике наблюдает за игрой в маханаим — скромной еврейской версией вышибал. Ревун воет то ближе, то дальше, звучит то громче, то тише и шуршит помехами. Звук доносится из мегафона. Мы с Голдой выглядываем из травы и видим, как мистер Розенберг, один из немногих мужчин среди сотрудников лагеря, а также миссис Хальберштам, толстенная директриса лагеря в халате и тюрбане, прокладывают путь по полю. У миссис Хальберштам в руке мегафон.

Мы с Голдой озадаченно переглядываемся. Нам следует встать? Или лучше залечь пониже? Зачем они пришли?

— Мейдлех![119] — трещит голос миссис Хальберштам в старом мегафоне. Это она нам! — Выходите с поля, девочки. Выходите сейчас же.

Теперь мне ее видно — щеки идут пятнами от жары, глаза превратились в щелочки. Дальше она не идет, но понятно, что она нас видит. Похоже, что у нас проблемы, потому что мы не там, где должны быть. Или, может, они опасаются клещей. Траву здесь едва ли стригут.

Мы с Голдой плетемся с поля. Мы стараемся натянуть на свои физиономии невинные выражения, сжимая зубы, чтобы не расхихикаться. На лице у миссис Хальберштам написана паника, что ей совсем не идет. Мистер Розенберг в гневе, глаза его распахнуты и сверлят нас, клочковатая рыжая борода стоит торчком. Они молча выпроваживают нас с поля.

Я не могу взять в толк, почему двое главных сотрудников лагеря отправились наказывать нас за такое мелкое нарушение.

На границе поля они останавливаются, и миссис Хальберштам разворачивается, чтобы что-то нам сказать, а мистер Розенберг позади нее являет собой безмолвную поддержку — маниакальный взор устремлен на нас, руки с дикой скоростью крутят огненно-рыжие пейсы, выдавая его ярость.

— Что вы там делали? — задает вопрос миссис Хальберштам.

— Ничего. Просто трепались, — непочтительно отвечает Голда. Она вообще не боится старших, особенно тех, у кого нет над ней власти. В конце дня она вернется в другой лагерь и отвечать там будет совсем перед другими людьми.

Миссис Хальберштам злится.

— Ты вообще представляешь, как это выглядело со стороны? Да что с тобой не так? Представляешь, что люди о тебе подумают? Хочешь, чтобы тебя домой отправили?

Я совсем ничего не понимаю. О чем она вообще? Голда выглядит так, будто получила пощечину.

— Слушайте, мы правда просто разговаривали. Мы подруги. Мы не виделись все лето. Она из другого лагеря, — говорю я, пытаясь успокоить миссис Хальберштам.

Директриса замолкает и смотрит на Голду. К ней подходит мистер Розенберг. Они о чем-то шепчутся.

— Это правда? — спрашивает она у Голды, и Голда кивает в ответ.

— Раз вы хотели поговорить, то зачем ушли так далеко в поле? Вы что, не могли за столом для пикников посидеть? Или хотя бы в поле, но там, где трава подстрижена? Это говорит о том, что вы не просто поболтать сюда пришли! — торжествующе объявляет миссис Хальберштам.

Что еще, по ее мнению, мы могли там делать, гадаю я. У меня голова кругом идет от попыток понять, в чем она нас обвиняет.

Голда тоже сбита с толку. Мы обе напуганы.

Я начинаю плакать, выдавливая слезы из глаз, что не так-то просто, учитывая текущую погоду. У меня талант плакать по заказу, и вскоре я перехожу к завываниям. Их лица заметно смягчаются, когда мое искреннее раскаяние становится очевидно.

— Послушайте, — говорит миссис Хальберштам, — если хотите поговорить, посидите за столиками для пикников возле столовой. Почему бы там не поболтать? Будьте хорошими девочками и смотрите больше не попадайтесь нам одни на ган йегуда.

Мы с Голдой поскорее оттуда уходим и садимся за один из столиков, поглядывая, наблюдают ли они за нами. Когда они сворачивают в сторону, мы одновременно выдыхаем с облегчением. Я сижу напротив Голды, заламывая руки у себя на коленях. Мы молчим. Кажется, что нашу дружбу только что осквернили. Мы обе осознаем, что нас в чем-то обвинили, но не до конца понимаем, в чем именно. Мы знаем, что это нечто ужасное, но как мы можем оправдаться от обвинения, сути которого не понимаем? Радостное настроение, в котором мы пребывали прежде, испарилось.

Голда уезжает домой в тот же день вместе с другими девочками, и до конца лета я больше не получаю от нее вестей. Но, когда кто-нибудь снова зовет меня сходить вдвоем на ган йегуда, я вежливо отказываюсь и начинаю подумывать, что, может, и правда кто-то из девочек ходит туда с иными целями, кроме как побыть в тишине и покое. Все же это действительно единственное место в лагере, где можно побыть без свидетелей.

Лейеле умоляет меня вернуться на старое место. Мы можем быть особенными подружками, говорит она и обещает защищать меня, потому что она крупная девушка и все вокруг боятся ее грубой силы. Даже в голосе ее звучит мощь и угроза.

За две недели до конца смены север штата Нью-Йорк наводняют тучи крошечных мошек — это результат сильных дождей, вылившихся на долины. Наша территория в осаде: рой мошкары налетает на нас, словно чума. Они забиваются в наши рты и носы, мы дышим ими. Одна мошка попадает мне в глаз, и он воспаляется. Я просыпаюсь с плотно склеенными веками, и, чтобы разлепить их, мне приходится оттирать зеленый гной теплой влажной тряпочкой. Глаз смотрит на меня в зеркало, красный и опухший, мечтающий ретироваться обратно в свой кокон и страдать там внутри.

Я вспоминаю о десяти казнях, которые Моисей наслал на египтян[120]. В школе нам рассказали, что фараон был готов отпустить евреев уже после первой (наказания кровью), но Бог намеренно всякий раз ожесточал его сердце. Только так — наслав десять казней египетских, каждая еще невероятнее и страшнее, чем предыдущая, — Моисей смог продемонстрировать истинное могущество Ашема.

Не могу решить, на какую из казней больше похожа эта напасть — на третью или восьмую, на кровососущих или саранчу. Эти мошки повсюду, как было и в Египте. Девочки слепо бродят по лагерю, зажмурив глаза и плотно сжав губы, чтобы туда не попали мошки. Но они все равно забираются к нам в носы, как гнус в мозг Титу, и я опасаюсь, что они пробурят мой череп, доберутся до мозга и, как личинки, съедят его целиком, и я останусь бессмысленной пустой оболочкой.

Живет ли моя душа у меня в мозгу? Исчезнет ли душа, если мозга больше не будет? Кем я буду, если не смогу думать или говорить? И что там насчет гоев, у которых душ нет? В чем наши различия? Моя учительница говорит, что в евреях есть искра Божья, целем Элоким[121], которая делает нас абсолютно уникальными. Все мы несем в себе частичку света, которая есть Бог. Вот почему Сатана всегда пытается соблазнить нас — он хочет завладеть этим светом.

Интересно, думаю я, не он ли наслал на нас этих мошек, этот жуткий сверхъестественный рой? Или так нас наказывает Бог? Я рассматриваю в зеркале свое бледное лицо — лицо еврейской девушки, избранной, — и гадаю, чем же так сильно провинилась, чтобы заслужить такую серьезную кару.

Отдых в лагере загублен. Нас распускают по домам на неделю раньше срока. Большой автобус тихо съезжает с шоссе в Вильямсбург, и я вижу, что улицы переполнены хасидами, преждевременно вернувшимися из Катскилл. Автобусы выстраиваются вдоль всей Ли-авеню, выплевывая ошалевших пассажиров и потрепанный багаж. Мальчишки разглаживают свои примявшиеся черные пиджаки и обтирают шляпы потными пальцами, прежде чем зашагать в сторону дома. Девочек встречают отцы, которые помогают им загрузить перемотанные скотчем картонные коробки в багажники своих мини-вэнов.

Катскилл избавился от нас, досрочно отослал нас обратно в разбухшие, влажные утробы штата. Здешний воздух насыщен пылью и выхлопами и жарко обдувает нас, словно дыхание свирепого зверя. Я стою на мостике над шоссе, под ногами зажат мой багаж. Я смотрю в мутное серое небо, чтобы убедиться, что это оно же, такое равнодушное и невзрачное, смотрело на меня сверху в лагере. Может, и нет никаких казней — только капризы природы. Может, и нет никаких последствий — просто уродливость. Может, кара — это то, что исходит лишь от людей, а не от Бога.

До начала учебного года остается неделя, и у меня есть время, чтобы заняться своими делами. Улучив момент между поездками с Баби по магазинам за новыми туфлями и колготками к школе, я сажусь на автобус до Боро-Парка, решительно настроенная добыть для себя несколько книг. Я не читала все лето; провезти книги с собой в лагерь было бы слишком рискованно. Как же хорошо снова быть наедине с собой и на воле, не опасаясь, что кто-то подслушает мои мысли.

В библиотеке все еще висят летние списки литературы для школьников, и шкафы ломятся под грузом новеньких книг, корешки которых блестят на полках. Я беру самый свежий том о приключениях Гарри Поттера и первую книгу из популярной трилогии Филипа Пулмана[122], а в дополнение прихватываю книгу из библиотечных рекомендаций: «Дерево растет в Бруклине»[123]. Я все еще помню то теплое, уютное чувство, которое испытывала, читая «Избранника», — будто прихлебываешь куриный суп Баби в холодный зимний день. В конце концов, я ведь тоже девочка, которая растет в Бруклине, — как и героиня этой книги. Так уж ли много между нами различий, если мы живем на одних и тех же пыльных улицах?

В Вильямсбурге Фрэнси литература оказывается так же неуместна, как и в моем. Элегантные слова нехотя спрыгивают со страниц и вместе с нищей героиней смешиваются с ее многолюдным окружением. В ее мире слишком много страданий, и невинной, игривой красоте классической поэзии и литературы там не место. На протяжении романа я мечтательно слежу за тем, как Фрэнси обретает все больший материальный комфорт и мелкими, но уверенными шагами уходит от крайней нищеты, в которой родилась. Но я не могу избавиться от щемящего предчувствия, что счастливый конец, на который я уповаю, скорее всего с ней так и не случится. И чем больше я переживаю за будущее Фрэнси, тем ближе к сердцу воспринимаю ее провалы и разочарования, потому что мне кажется, что если получится у нее, то каким-то образом получится и у меня — выбраться из этого унылого мира, в котором я, похоже, застряла навсегда.

В конце книги Фрэнси поступает в колледж, и я не понимаю, считать ли это триумфом. Значит ли это, что все ее мечты в итоге сбудутся? Мне-то в колледж не попасть. Само это слово наши цензоры вымарывают из книг. Говорят, что образование не ведет ни к чему хорошему. А все потому, что образование — и колледж — это первый шаг за пределы Вильямсбурга, первый на скользкой дорожке неразборчивости, о которой Зейде всегда говорит как о бесконечном цикле ошибок, настолько отдаляющем еврея от Бога, что душа его погружается в духовную кому. Да, я знаю, что образование способно убить душу, но мне все равно интересно, что же стало с Фрэнси после колледжа, вернулась ли она когда-нибудь обратно? Можно ли по-настоящему оторваться от родных мест? Не лучше остаться там, где суждено, и не рисковать, пытаясь вписаться куда-то и терпя неудачи одну за другой?

Занятия в старшей школе начинаются в понедельник. Мне осталось три года учебы, три года детства. Я принимаю решение, что однажды уеду из Бруклина. Я не могу быть одной из тех девушек, что рассеивают всю свою жизнь в пределах этих маленьких и душных домишек, в то время как снаружи целый мир только и ждет, чтобы его исследовали. Не знаю как, но, возможно, свой исход я, как и Фрэнси, тоже совершу мелкими, уверенными шагами. Возможно, на это понадобятся годы. Но я знаю, просто уверена, что это произойдет.

4

Простота моих связей

Неужто вы и впрямь могли бы полагать, что простота ваших связей может служить мне стимулом? Мог ли я радоваться тому, что породнюсь с людьми, много ниже меня стоящими в обществе?[124]

Джейн Остин. ГОРДОСТЬ И ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ

Правой рукой я держусь за торчащую потолочную балку, левой опираюсь на плечо женщины, столь же неуверенно балансирующей рядом со мной. Я пытаюсь устоять на цыпочках на узкой спинке скамьи в синагоге. Я урвала себе местечко в переднем ряду сатмарской синагоги в ночь Симхат Тора[125], и, как и все присутствующие здесь, дожидаюсь, когда Сатмарский Ребе пройдет в пятнадцати метрах подо мной. Я вглядываюсь в тонкие щели между досками плотно сколоченной перегородки женской секции[126], которая узкой галереей окружает синагогу, и пытаюсь рассмотреть, как внизу танцуют мужчины. Интересно, думаю я, что случилось бы, если бы эта хлипкая преграда сломалась, и все женщины, что на нее опираются, рухнули вниз в бездну. Ну и скандал будет, смешайся мужчины с женщинами в таком священном месте в такую священную ночь. От этой мысли я невольно прыскаю, и хмурая женщина средних лет, сидящая передо мной на корточках, оборачивается и испепеляет меня взглядом.

Я впервые на таком празднике и не уверена, что все это мне по нраву. Сутолока в маленькой галерее неимоверная. Здесь собрались тысячи женщин со всего города, разряженные в свои лучшие платья, замужние — в убранстве белых шелковых платков, девицы — в крахмальных костюмчиках и с безупречно уложенными стрижками. Все они исступленно лезут друг на друга, лишь бы хоть вполглаза увидеть, как танцует ребе. Нам с подругами, четырнадцатилетним девчонкам, тяжело соревноваться с взрослыми замужними дамами за лучший вид, однако мы не так озабочены сохранением приличий, поэтому с готовностью принимаем самые нелепые позы ради того, чтобы занять лучшие места.

До полуночи две минуты.

Я наблюдаю, как мои подруги корячатся, вытягивая шеи, чтобы получше рассмотреть происходящее; до чего же нелепо тратить столько усилий ради того, чтобы в щелочку увидеть пожилого мужчину, который раскачивается взад и вперед со свитком. Мне уже скучно, и шея затекла, а ребе еще даже не явился. Внизу мужчины движутся по кругу в море своих молитвенных шалей[127] — они текут медленными потоками, танцуют, пошатываясь из стороны в сторону. Допустимый лимит посетителей в синагоге уже давно превышен, но следящие за безопасностью копы с комфортом восседают в своих показательно припаркованных снаружи машинах, вероятно, хорошо подмазанные, чтобы не поднимали шум. Каждые десять минут кто-нибудь теряет сознание от жары, и раздается крик о вызове «Ацалы». Я вижу, как один мужчина скидывает свою молитвенную шаль и просит носилки, и жертву уносят в одну из подсобных комнат. Женщины вокруг меня нетерпеливо толкутся, все еще дожидаясь ребе. Все это для них прелюдия, подготовка к моменту кульминации, когда наш ребе станцует со своей божественной невестой — Торой.

Пусть разделить исступление толпы я не могу, но знаю, что должна выглядеть вовлеченной в происходящее, иначе как оправдаться за возню в попытках пробиться вперед, если не жаждой хоть как-то припасть к источнику священного экстаза? Я обязана здесь отметиться. Ни одна женщина в Вильямсбурге не упустила бы шанс увидеть ежегодный танец Сатмарского Ребе.

Мужчины поют песни без слов. Существует семь мотивов для Симхат Тора — это примитивные мелодии, одинаково состоящие из бессмысленных сочетаний звуков. Но эти звуки — еврейская классика, выражение чистых животных эмоций, описания которым нет ни в одном языке. Сегодня ночью слова не нужны. Тысячи мужчин воздевают руки к небесам и ритмично топают ногами в каменный пол, распевая «Ой йой йой йой, йей ти ри рэй ти ри рэй ти ри рэй ой йой!» и «Ай яй яй яй, ай ди ри ра ра ай ди ри ра ра…». Я едва не присоединяюсь к ним сама, к мощи всех этих голосов, сливающихся в один; на мгновение кажется, что эти мужчины своим экстатическим пением стирают грань между небесным и земным. Людей вокруг меня больше нет — я окружена святыми, все грехи на время отпущены. Одна я остаюсь смертной, несовершенной. Похоже, я все-таки начинаю осознавать величие этого события; возможно, я отнеслась к нему с пренебрежением лишь потому, что я действительно невежественна, обделена божественным сиянием, которое, видимо, освещает всех остальных. Возможно, сегодня та самая ночь, думается мне, когда я наконец узнаю свое предназначение, свою судьбу, и отрину морок скепсиса, который отделяет меня от моего народа.

Я здесь с пятью подругами, самой крутой компанией в нашем девятом классе. Наша заводила тоже тут — со своим идеальным двойным именем, которое я завистливо перекатываю на языке: Мириам-Малка, блестящее каштановое каре и глубокие ямочки на щеках. Я убеждена, что ее королевский статус — результат одного только обладания этим чудесным именем[128] и редкой возможности не делить эту неповторимую комбинацию с сотнями других девочек в Вильямсбурге. (Я — одна из пяти девочек по имени Двойре в своем девятом классе и одна, наверное, из сотни во всей школе; мое заурядное имя привилегией не назовешь.) Глядя на то, как она непринужденно свисает с потолочных балок — одна нога на ручке сиденья, другая опирается на перегородку, — и наблюдает за зрелищем сквозь самую высокую щель в перегородке, я завидую ее уверенности. Мириам-Малка здесь своя; здесь ее естественная среда обитания.

Мириам-Малка, сражающая своей добротой намертво, девушка, с которой хотят дружить все, придирчива в выборе компании, и мне повезло попасть в ее ослепительную свиту, но чтобы удержаться в ее кругу, приходится постоянно доказывать, что я этого достойна. Сегодня я здесь не ради того, чтобы посмотреть на ребе, а чтобы продемонстрировать Мириам-Малке, что я такая же, как и прочие девочки в нашей компании, что я не представляю себе более увлекательного времяпрепровождения, чем поход в битком набитую синагогу в ночь Симхат Тора.

— Ш-ш-ш, ребе пришел, — восторженно шепчет женщина, тыча мне локтем в ребра, чтобы я замолкла, хотя вообще-то я не произнесла ни слова. Женская секция немедленно затихает. Я снова пытаюсь высмотреть что-нибудь в щелочку в перегородке, но десяток женщин оттесняет меня, чтобы добраться до того же отверстия, так что мне в итоге приходится коленом расчистить себе место в давке у переднего края. Внизу море мужчин раздвигается, давая дорогу ребе, и ему оставляют немного пространства в толпе, которая надвигается на него со всех сторон из-за габаим[129], молодых и крепких учеников ешивы, которые постоянно сопровождают ребе. Габаим сцепляются руками и образуют вокруг ребе живой щит, чтобы сдержать наступающую человеческую массу. Все хотят прикоснуться к раву Моше, пожать ему руку, поцеловать бахрому молитвенной шали цвета слоновой кости, которой укрыты его голова и туловище, или просто поймать его благочестивый взгляд, замутненный от возраста. Я вижу его, болезненного и согбенного, прижимающего свиток к груди, едва заметно покачивающегося в центре небольшой прогалины. С моей наблюдательной точки он, сгорбленный, в этой волнующейся массе мужчин кажется крошечным, как муравей, и его аура настолько слаба, что почти не чувствуется. На самом деле божественной благодатью этого хрупкого дряхлого старика наделяет пульсирующее во всей синагоге осязаемое почтение. Безусловная вера стольких людей, сосредоточенных на нем, не оставляет ему иных возможностей, кроме как принять на себя божественность, и я дивлюсь не столько самому ребе, сколько ликующей толпе его приверженцев и мощи их преданности. Мне почти хочется благоговеть вместе с ними, просто чтобы побыть одной из них и ощутить то, что ощущают они, но тот человек внизу слишком заурядно выглядит, чтобы пробудить во мне абсолютный и безоговорочный пыл.

Я ухожу после третьего танца, несмотря на то что до конца празднества на рассвете будет еще четыре. Уже половина четвертого утра, и в такой час я всегда с трудом держусь на ногах. Я обессилена после борьбы с другими женщинами за место, которого на самом деле не хотела. Мне еще надо добраться домой в темноте. Я прощаюсь с подружками, бормочу отговорку об ожидающей меня снаружи бабушке, хотя из-за гвалта они меня все равно не слышат. Я спускаюсь по той самой лестнице, где, как говорят, единственная дочь первого ребе была задавлена насмерть. Вместе с ней в ее чреве всего за несколько недель до рождения погибло дитя, которому суждено было возглавить завидную сатмарскую династию, на которую у других уже были виды. Ненавижу ходить по этой лестнице одна. Я чувствую ее присутствие — Ройзе, единственной, драгоценной дочери ребе, которая стоит здесь с большим беременным животом и наблюдает за мной своими узнаваемыми глазами Тейтельбаумов. Внутри меня оживает ее боль. В отличие от других я помню об этой истории. Это случилось еще на заре сатмарской общины, за главенство в которой вряд ли кому-то хотелось бороться. Сыновья же нынешнего ребе устроили грызню за престол, словно дети за пластиковый трон. Где она, задаюсь я вопросом, та братская любовь, с которой Господь повелел евреям относиться друг к другу в этой общине, что называет себя священной? Прежде в Европе, рассказывает Зейде, никто и не подумал бы бороться за звание ребе. Многие даже отказывались от этой должности, когда ее им предлагали. Только скромный человек поистине достоин быть ребе. Он не ищет власти или признания. Но в наше время ребе ездят с личными водителями на черных «кадиллаках» и владеют роскошными домами с встроенными в них ритуальными купальнями[130]. В хасидской культуре они суперзвезды. Дети меняются карточками с изображениями ребе и хвалятся родством с раввинами. Во время пуримского карнавала[131] они приклеивают скотчем к подбородкам длинные бороды из белой ваты, наряжаются в искусственные шубы и ходят, опираясь на блестящие деревянные трости. О чем еще может мечтать дитя, если не о том, чтобы стать однажды ребе или хотя бы его женой?

Я быстро шагаю домой по улицам Вильямсбурга, и за исключением редких заблудших любавичских хасидов[132], заехавших сюда из Краун-Хайтс, я совсем одна, и к тому времени, когда я дохожу до своего перекрестка, магия растворяется, и вся эта ночь кажется лишь секундной вспышкой на фоне бесконечных разочарований, сменяющих друг друга. Миг раздвоения моих чувств — просто песчинка в сравнении с древом цинизма, которое уже глубоко пустило корни в моем сознании.

Я совсем не хочу быть женой раввина. Особенно если это подразумевает, что надо вести себя как моя баби и всегда покоряться воле мужа. Я жажду власти, но не затем, чтобы распоряжаться окружающими, а чтобы распоряжаться самой собой.

В понедельник в школе все, похоже, уже позабыли про Симхат Тора. Мы не сможем увидеть ребе еще целый год, равно как и побывать в синагоге. Девушки туда не ходят. Мы молимся дома или в школе — не столь важно, где или как мы это делаем. Регламентированы только молитвы мужчин — только их молитвы имеют вес. Наш день начинается как обычно, и первый час мы проводим за повторением утренних молитв из наших сидуров — молитвенников на иврите. Я так и не научилась читать и говорить на иврите достаточно бегло, чтобы успевать за бешеным темпом, с которым поет класс, поэтому шевелю губами и иногда издаю звуки, чтобы казалось, что я молюсь. Когда мы были младше, то заучивали специальные мелодии к каждой молитве, и это помогало мне запоминать слова. Теперь же нам, пересекшим границу двенадцати лет, пение запрещено. Отсутствие мелодии лишает меня всей радости от молитвы, и я, хоть и совершаю ритуал, дабы не привлечь внимание местных блюстительниц правил, совсем не получаю от этого удовольствия.

Учебный год вступает в свои права. Несмотря на то что учеба официально началась в сентябре, последний месяц был так насыщен праздниками (включая Рош ха-Шана[133], Йом Кипур и Суккот), что учебное расписание состояло всего из нескольких дней, втиснутых между ними. Сейчас середина октября, и ближайший длинный праздник — это Песах в начале весны. Пусть перед нами и расстилается долгий и непрерывный сезон школьных занятий, мы с подругами утешаемся тем, что наконец-то обрели статус старшеклассниц, которому сопутствует солидный объем возможностей и привилегий.

У нас новый просторный класс, и стены его выложены белым кафелем; кто-то говорит, что раньше тут был туалет, а потом его превратили в классную комнату. Остатки водопроводных коммуникаций все еще заметны — обрезанные трубы торчат в разных участках стен. Прежде в этом здании была государственная средняя школа № 16, относившаяся к Восточному округу, пока весь район не оккупировали сатмарские семьи, из-за чего территориальное распределение развалилось. Пустое здание заняла Сатмарская объединенная талмудическая академия, и его превратили в частную школу для девочек.

Это массивное готическое строение (горгулий на нем ребе провозгласил идолами, после чего их тут же снесли) занимает целый квартал, и в нем больше восьмидесяти кабинетов. С тех пор как община его выкупила, прошло почти полвека, и оно давно исчерпало лимит вместимости: многие классные комнаты поделены пополам дополнительными стенами, и в каждом из классов насчитывается от тридцати до сорока учениц. Будучи одним из самых многочисленных классов в параллели (тридцать семь голов), мы получаем кабинет попросторнее, где в дальнем конце есть место, чтобы поиграть в кугелех[134] — игру, похожую на «камушки», где пять золотистых костей выбрасываются в различных комбинациях. Я не слишком сильна в таких играх, и меня редко хватает больше чем на три раунда.

Пока мои одноклассницы достают учебники и принадлежности для следующего урока, я изучаю вид из окна; с этой стороны здания я раньше не бывала. Из окна класса видно переезд магистрали Бруклин — Квинс и крошечный квартал перед самым переездом, в котором располагается библиотека. Величественное здание из красного кирпича стоит особняком, укрытое по периметру густой порослью плюща и окруженное высокой кованой оградой. Вход в него находится со стороны Дивижн-авеню и смотрит на шоссе — три пролета широких каменных ступеней, ведущие ко внушительному готическому дверному проему. Я знаю, что юные сатмарцы, чей путь в школу пролегает мимо библиотеки, стараются обходить ее сзади, а с той стороны квартала, где расположен вход в нее, бывают редко. Нам нельзя заходить в библиотеку.

Зейде говорит, что английский язык все равно что медленно действующий яд для души. Если я буду слишком много говорить и читать на нем, душа моя помутится до такой степени, что прекратит реагировать на божественный зов. Зейде всегда требует, чтобы я говорила на идише — одобряемом Господом языке моих предков. Однако идиш — не что иное, как винегрет из немецкого, польского, русского языков, иврита и еще нескольких диалектов. Многие из них прежде считались такими же мирскими, как и английский. Как же вышло так, что идиш внезапно превратился в язык праведности и добродетели?

Зейде не в курсе, но я уже даже не думаю на идише. Книги, которые он зовет змеями-искусителями, превратились в моих лучших друзей. Я уже испорчена — просто хорошо это скрываю. Вот и сейчас, глядя на библиотеку из окна своего класса, я думаю, что предсказание Зейде, наверное, сбылось, что книги притупили мою душу настолько, что я больше не подвержена набожности, окружающей меня. Это могло бы объяснить мою неспособность возрадоваться танцу ребе в Симхат Тора; все вокруг меня чисты и невинны, а я уже развращена словами и слепа и глуха к проявлениям святости.

Когда я в последний раз проникла в это запретное здание, мне было десять лет, но даже в этом возрасте я понимала, как важно было остаться незамеченной. Библиотека была практически пуста. Из-за тишины огромные комнаты казались бесконечными. Я нерешительно продвигалась по ним, не способная избавиться от парализующего смущения, которое сопутствует уверенности, что Бог наблюдает за тобой. Теперь же я боюсь туда заходить, потому что мне есть что терять. Я могу лишиться своего тщательно выстроенного социального статуса. Если Мириам-Малка об этом узнает, мне несдобровать. Не хочу страдать три следующих года в школе из-за одного необдуманного шага. И все-таки, думаю я, мне удастся усидеть на двух стульях.

В этом году я езжу на автобусе в отделение библиотеки в Мейплтоне в тридцати минутах отсюда. Маловероятно, что кто-то заприметит меня там, и я не спеша изучаю содержимое полок, прежде чем идти к стойке выдачи. У меня новый читательский — блестящая белая пластиковая карточка с эмблемой библиотеки, и дома я надежно прячу ее от посторонних глаз между сеткой кровати и матрасом. Там можно прятать и тонкие издания в бумажных переплетах; те, что в твердых обложках, хранятся у меня за комодом.

Из грез меня выдергивает тишина, которая внезапно воцаряется в классе. В дверях стоит миссис Фридман, которая ведет второй урок, и дожидается привычной почтительной увертюры; все ученицы должны столбом стоять возле своих парт, когда учитель заходит в класс. Я же стою возле окна, а не у парты, где должна быть, и учительница покашливает, выжидающе глядя на меня. Я спешу к своему месту с горящим лицом. Я уже успела выделиться.

Миссис Фридман — из высших кругов сатмарского общества; ее девичья фамилия Тейтельбаум, и она троюродная сестра самого ребе. Она реббиш, как зовут тех счастливчиков, которые могут похвалиться хоть какой-то связью с династией ребе. Миссис Фридман — с ее туго завязанным на голове платком, сутулостью и лицом без следов макияжа — просто излучает святость. Весь класс уже наготове у своих парт, ручки и тетради лежат на местах, всеобщее примерное поведение — эффект царственного присутствия учительницы.

Миссис Фридман пишет на доске еврейскими буквами слова дерех эрец[135]. На втором уроке мы изучаем кодекс приличий. К моменту выпуска, уверяет нас миссис Фридман, мы будем знать, как правильно вести себя в присутствии любого из членов хасидского общества.

— Первое и главнейшее правило дерех эрец: всегда обращаться к старшим в третьем лице. Например, никогда не используйте слово «вы», говорите только «учительница» или «директор».

Зейде старше меня. Я должна начать обращаться к нему в третьем лице? Как это будет звучать? Я не понимаю. «Зейде хочет чаю с лимоном?» А что насчет Баби? Я не могу обращаться к ней в третьем лице — это же так безлично. Мне кажется, что кодекс приличий отдаляет нас от тех, кого мы любим; обращаясь к ним в третьем лице, я подтверждаю, что возраст значит больше, чем родственные и личные связи. Мне совсем не нравится эта идея. Я не вынесу, если придется оттолкнуть от себя и без того немногих близких мне людей.

Словно по сигналу я теряю концентрацию ровно через пять минут: лицо учительницы плывет, губы ее шевелятся, но не производят звуков. Когда звенит звонок, кажется, что прошло всего несколько секунд, — но за это время я успела заполнить свой будущий замок шикарными библиотеками, отделанными дубом и бархатом, и шкафами, каждый из которых представляет собой вход в королевство, подобное Нарнии. Я с головой погружаюсь в роскошные лабиринты своего разума.

Надежду однажды попасть в волшебный мир, провалившись сквозь ложную стенку шкафа, я, может, и потеряла, но все равно уповаю, что мне уготовано большое будущее — если уж не в магической вселенной, то хотя бы в мире за пределами нынешнего.

Пообедав всухомятку в унылом школьном буфете без окон, я поднимаюсь на четыре пролета по пути в свой класс. Следующий урок — мой любимый: английский. Это слово — просто эвфемизм для ежедневного краткого отрезка времени, когда мы получаем установленную государством дозу светского образования. Это единственный урок, на котором я блистаю.

Мои учительницы по английскому — «современные девушки», выписанные из Боро-Парка. Колледжей они не заканчивали, боже упаси, но у них есть настоящие аттестаты о полном среднем образовании. Эти современные девушки, которые знают побольше, чем любая местная выпускница, выросли в менее строгой хасидской среде, которую мы, сатмарцы, считаем недостаточно аутентичной. Будучи сатмарскими девушками, мы не обязаны проявлять уважение к этим учительницам, поскольку они испорчены чрезмерно светским образованием и нерадивым отношением к религии. Нарушение дисциплины во время уроков английского никогда не наказывается с той же строгостью, как в тех случаях, когда кто-то плохо ведет себя во время уроков идиша.

Мисс Мандельбаум — высокая блондинка с волосами, собранными в высокий хвост. Невероятно — на ней блеск для губ (я вижу, что он слишком розовый, чтобы быть обычной гигиеничкой). Ее улыбка обнажает оба ряда зубов и неприлично много верхней десны. У нее хрипловатый голос, словно она не спала неделю, и в ее дерганых движениях заметно нервное желание угождать. Она ведет у нас литературу и анализ текста. Сегодня мисс Мандельбаум раздает рассказ на пять страниц, правда, большая его часть вымарана школьным цензором.

На чтение рассказа уходит вечность, потому что девочки поголовно плохо читают. У них нет другой читательской практики кроме этих еженедельных рассказов, с которыми справились бы и четвероклассники. Хоть я и обожаю читать, но уроки литературы выношу с трудом, потому что проглатываю рассказ за две минуты и после этого вынуждена сидеть без дела до конца занятия, пока остальные продираются сквозь чтение. Десять минут я беспрепятственно витаю в облаках, пока мисс Мандельбаум не замечает, что я смотрю в окно, уперев подбородок в кулак и праздно болтая ногами. Фримет спотыкается на словах, разбивая их на нелепые слоги, которые, хоть прочитанные подряд, даже близко не звучат как исконное слово, и учительница сигналит мне, указывая пальцем в текст, чтобы я следила. С помощью импровизированного языка жестов я сообщаю ей, что уже прочла весь рассказ. Судя по неприязненному выражению ее лица, она думает, что я сочиняю, и считает меня тупой девчонкой, которая не умеет читать и притворяется, что закончила. Она велит Фримет остановиться.

— Двойре, теперь ты читай.

— Окей, — говорю я, — на чем мы остановились?

Рухи, которая сидит передо мной, оборачивается и показывает мне нужное место, и я начинаю читать отрывок из сильно порезанного произведения о мальчике и его собаке. Прочитав два предложения, я поднимаю взгляд, чтобы отметить промельк шока на лице мисс Мандельбаум. Уроженка Боро-Парка, она не ожидает встретить здесь ученицу, способную сносно читать вслух — и уж тем более бегло, легко и отлично интонируя. Она явно не может понять, как мне удалось так хорошо овладеть английским.

Весь класс уже в курсе, что я хорошая чтица, и смакует то, как я утерла учительнице нос. Все обожают, когда я читаю, потому что мое громкое, живое и выразительное прочтение рассказа превращает урок в развлечение. Однако мисс Мандельбаум раздражена.

— Что ж, очевидно, что ты в практике чтения не нуждаешься, но другим девочкам она не помешает. Пусть все читают по очереди.

Класс стонет, когда Эсти приступает к своему привычному едва различимому бормотанию. Она читает шепотом, чтобы не были слышны ее ошибки. Мисс Мандельбаум велит ей читать громче, но все мы ухмыляемся, потому что знаем, что это не сработает. Эсти притворяется ужасной скромницей — вжимает голову в плечи и отчаянно краснеет до тех пор, пока учительница не сдается. Я улыбаюсь едва заметной, заговорщицкой улыбкой. Игра началась.

Мисс Мандельбаум называет одну ученицу за другой и просит их читать громко и внятно, но все они вторят исполнению Эсти. В конце концов у нее не остается иного выхода, кроме как попросить почитать меня, что я и делаю с готовностью и показательным удовольствием. Класс прячет лица в ладонях, чтобы не выдать свое веселье.

Вот так я и нашла свой собственный способ обрести популярность. Планирую весь год вести себя на английском в том же духе. Если выходки во время уроков идиша только превратят меня в парию, то выпендреж на уроках английского сделает меня в каком-то смысле героиней, если вообще не бунтаркой. Никакая польза от этих уроков не стоит того, чтобы упустить возможность повеселиться и покрасоваться перед благодарной аудиторией.

Когда звонок возвещает конец урока, я хватаю сумку и слетаю вниз по четырем пролетам ступеней, перепрыгивая по три за раз, пока наконец не вырываюсь из плена огромного здания. Марси-авеню бурлит компаниями учениц, которые бредут из школы домой, тихонько перешептываясь, и сходят с тротуара, когда навстречу им идут мужчины. Впрочем, большинство мужчин старается не показываться на Марси-стрит в час, когда на свободу выходят все девочки Вильямсбурга, спешащие по домам, чтобы помочь матерям с обедом и уходом за младшими братьями и сестрами.

Я, как всегда, возвращаюсь в пустой дом. Баби в доме престарелых помогает кормить пациентов, так что я отправляюсь в свою комнату и целый час непрерывно читаю. На этой неделе у меня под матрасом «Маленькие женщины» (издание в мягкой обложке, которое удобно прятать). Я все еще не могу понять, мальчик ли Джо и девочка ли Лори — или наоборот, или они оба мальчики. Мне нравится Джо.

Когда я слышу тяжелую дедушкину поступь на лестнице, кажется, что прошло всего несколько минут. Я быстро засовываю книгу обратно под матрас и поправляю простыню, чтобы не вызвать подозрений.

Я хорошая девочка, я хорошая девочка, я хорошая девочка.

Я меняю выражение лица на то, которое считаю подходящим для хорошей девочки, — покорное, отрешенное, кроткое. Иногда я боюсь, что Зейде, с его пронизывающими голубыми глазами и серебристо-седой бородой, видит меня насквозь, что его дарованная Богом интуиция проникает под мою тщательно сконструированную маску. Узнай он правду обо мне, сердце мое было бы разбито. Я совсем не эйдел мэйдл[136] — скромная девочка, которую он так старательно растил.

У меня новые колготки с толстым коричневым швом сзади. Теперь всем на улице видно, что я старшеклассница, потому что только старшеклассницы носят колготки со швами. Раньше их было положено носить с десятого класса, но потом ребе решил, что девятиклассницам тоже можно носить однотонные темные колготки. Моя учительница говорит, что шов нужен для того, чтобы люди не путали колготки телесного цвета с голыми ногами — эдакое напоминание, что это просто материал, а не позорная нагота. Не представляю, как можно спутать колготки с голыми ногами, учитывая, что кожа у меня на ногах очень бледная, а колготки — мутного кофейного цвета.

Мне нравится, какими тонкими и изящными выглядят мои лодыжки в новых колготках в сочетании с новыми лоферами — такими же, какие носят все девочки. Мне не верится, что я уже в старшей школе. Осталось всего три года учебы. Через четыре я уже смогу выйти замуж.

Похоже, что все преподаватели в старшей школе знают меня или слышали обо мне, хотя я их раньше не встречала. Они уделяют мне особенное внимание, потому что я живу без родителей.

Я — единственная девочка в классе, которая не живет со своими родителями. Единственная во всей параллели, за исключением Рейзы Рухи Гальперн, которая живет у тети, потому что ее родители умерли, когда она была мала. За глаза все зовут ее небех или рахмонес[137], и иногда я боюсь, что меня называют так же. Жалкая, убогая, ничтожество.

«Пожалуйста, не превращайте меня в объект для жалости», — прошу я учительницу, когда она подходит ко мне после урока с вопросом, не нужен ли мне кто-то, с кем можно поговорить. Моя инакость окружает меня словно венец. Тошно от этого.

Мои подруги повзрослели. Их старших сестер сватают одну за другой. Они знают, что отсутствие родителей означает, что мне будет труднее выйти замуж, и этим я от них отличаюсь. Это отличие — новая скользкая тема в компании, и всем от этого неуютно.

У Эсти Оберландер есть незамужняя сестра двадцати двух лет, шепчутся мои подружки. Она застряла в семье, дожидаясь, когда женится брат, и к тому времени, когда подошла ее очередь, ей уже стукнул двадцать один год — на три года больше, чем следовало бы. Даже если ты из такой же приличной семьи, как Оберландеры, и денег у тебя больше, чем ты можешь потратить, девушку в двадцать один год не так-то просто пристроить.

Меня пристроить тоже будет нелегко — с учетом препятствия в виде своевольных родителей. На улице я вынуждена проходить мимо отца и притворяться, что не узнаю его, даже если он сам энергично машет мне с противоположной стороны дороги и радостно шаркает своими тонкими ногами в мою сторону, одетый в криво натянутую на животе и заляпанную кофе рубашку. Моя мать открыто живет как гойка, и кто может гарантировать, что то же безумие не настигнет меня, как настигло ее? Только полным помешательством можно объяснить ее решение отречься от Бога и традиций своего народа.

Хорошо хоть у меня нет старших сестер, из-за которых я могла бы засидеться. Я знаю, что, как только мне исполнится шестнадцать лет, Зейде начнет подыскивать для меня пару и затягивать с этим не будет.

Если у тебя нет корней, то нет и наследия. Вся наша ценность определяется ценностью наших предков. Мы делаем себе имя ради своих детей. Кому нужна я такая, без имени?

Моя мать отсутствовала, сколько я себя помню. Ее загадочное исчезновение, то, как неожиданно она свернула на кривую дорожку — тема скандальная. Я несу бремя этого позора.

— Почему случаются всякие скверные вещи? — спрашиваю я у Баби. — Это Ашем их насылает?

— Нет, не Ашем. Только Сатана, — отвечает Баби, вытирая посуду кухонным полотенцем в красную клетку, после чего я загружаю ее в шкафчики. — Вся скверна происходит из-за него.

То есть это Сатана сделал моего отца тупым, наделил его разумом капризного дитяти, сделал не способным позаботиться о себе или обо мне? Сатана подкинул меня, нелюбимого найденыша судьбы, в руки бабушки и дедушки, и без того изнуренных взращиванием собственных детей?

Я запуталась. Разве не Ашем управляет всеми? Как Сатана может так свободно действовать в его вотчине? Разумеется, Сатану создал Ашем, он ведь создал все сущее. Но зачем он сотворил нечто настолько ужасное? Почему он его не остановит?

— У Гитлера были куриные лапы, знаешь ли, — замечает Баби. — Вот почему он никогда не снимал обувь. Чтобы никто не увидел, что он был шейд — призрак[138].

Своими заскорузлыми от многих лет домашней работы пальцами она отскребает со дна чугунной сковороды пригоревшие остатки куриного фрикасе. Не думаю, что этот мир — настолько примитивное место, что плохие люди в нем отмечены уродствами, выдающими в них злодеев. Это не так работает. Злодеи такие же, как мы. Нельзя просто снять с них ботинки и узнать истину.

В школе мы учим, что Бог ниспослал Гитлера, чтобы наказать евреев за просвещение. Он пришел, чтобы вылущить нас, чтобы уничтожить всех ассимилировавшихся евреев, всех фрайе йидн[139], которые сочли, что могут освободиться от бремени избранности. Теперь мы искупаем их грехи.

Первый и величайший Сатмарский Ребе сказал, что если мы станем образцовыми евреями, прямо как в старину, то бедствий, подобных холокосту, больше не случится, потому что Бог будет доволен нами. Но разве мы можем задобрить его всякими пустяками, колготками потолще, юбками подлиннее? Неужели этого достаточно, чтобы порадовать Бога?

Баби говорит, что такое все равно может случиться. Она говорит, что людям невдомек, но подобное холокосту происходит с евреями уже много веков, каждые пятьдесят лет или около того. Судя по графику, с нами вот-вот снова что-то случится, говорит она. Погромы, Крестовые походы, инквизиция — все одно. Глупо считать, что мы на что-то влияем, говорит она. Но она не говорит об этом в присутствии Зейде, который уверен, что Сатмарский Ребе может спасти нас от чего угодно. Все-таки Ребе и сам чудесным образом спасся из концлагерей, и теперь мы каждый год отмечаем этот день как праздник.

Баби говорит, что все ненавидят евреев, даже те, что убеждают в обратном. Таким уж Бог создал этот мир, говорит она, это не их вина. Она велит мне никогда не верить гою, не важно, насколько добрым он кажется.

Так странно представлять, что куча людей, которых я никогда не видела, уже ненавидит меня, хотя я так юна и ничего еще не сделала. Моя мать теперь гойка. Значит ли это, что она в их числе? Она тоже меня ненавидит?

Баби усмехается над моим вопросом. Еврею никогда не стать гоем, говорит она, даже если он изо всех сил попытается. Можно одеться иначе, говорить иначе, жить иначе, но еврейство — это то, что не сотрешь. Даже Гитлер это знал.

Ночью, когда улица затихает, я лежу без сна. Я складываю подушку пополам и прижимаю тугую сторону к животу, сворачиваясь вокруг нее всем телом. Я спрашиваю Бога, любит ли он меня. Пришлет ли он еще одного шейда, еще одного Гитлера, чтобы и меня убить? Он ли наслал ту боль, что гложет меня изнутри, или это проделки Сатаны?

Я чувствую себя нелюбимой. Не любимой родителями и теми, кто отвергает меня за то, что я их отпрыск, а еще тетками и кузинами, которые смотрят на меня свысока, потому что видят во мне свидетельство семейного скандала. Но сильнее всего я чувствую себя не любимой Богом, который оставил меня здесь и явно про меня забыл. Каков шанс, что я буду счастлива без Божьей любви?

Я засыпаю в обнимку с мокрой от слез подушкой, а перестук поездов надземки пронзает мой прерывистый сон. Когда офицеры в капюшонах и униформе СС мчат по Вильямсбургу на черных жеребцах, меня затягивает в толпу людей, пытающихся убежать от них, но внезапно я слышу отчетливый рокот вертолета и, взглянув вверх, вижу, что женщина, которую я считаю матерью, хочет меня спасти. И когда мы улетаем в сторону рассвета, я смотрю вниз на паникующий народ и наконец-то чувствую себя в полной безопасности.

Я просыпаюсь от звуков перебранки на улице. На будильнике три часа утра. В испуге я скатываюсь с кровати и спешу к окну. Баби и Зейде тоже просыпаются в комнате за стеной, и, высунув голову в оконную решетку, я вижу, что они тоже выглядывают в соседнее с моим окно. На улице мужчины, облаченные в белые пижамы и ночные тапочки, оголтело носятся по дороге с криками «Хаптс им! Хаптс им!»[140].

Ловите его, кричат они, ловите чужака, который вломился к нам ночью. Они кричат на всю округу, и все больше и больше мужчин в пижамах выходит из домов, чтобы присоединиться к погоне.

— Что случилось? — спрашиваю я, глядя на Баби в соседнее окно.

— Они вломились в квартиру к миссис Дойч, нашей соседке, и забрали все ее серебро, — отвечает она, в смятении качая головой. — Шварцес[141], молодые; с Бродвея которые.

Она имеет в виду афроамериканский район по ту сторону железной дороги, где нам запрещено гулять. Надземка всегда играла роль барьера между нами и представителями других наций, которые населяют эту часть Бруклина, прорастая сквозь бетон заброшенных фабрик и складов словно сорняки. Вильямсбург так уродлив, говорит Баби, кто еще согласился бы жить тут, кроме бедноты?

Впрочем, евреям хорошо живется среди бедноты. Баби говорит, что считаться бедными и невежественными нам на руку, чтобы не вызывать у иноверцев зависть и неприязнь. В Европе, рассказывает она, гои обозлились на евреев, которые забыли свое место и разжились бо́льшим богатством и мудростью, чем их соседи-неевреи.

Я вижу шомрим[142] — дружинников из общины, которые подъезжают к соседнему дому в бронежилетах с неоновыми логотипами на спине и слезают со своих мотоциклов. Трое бородатых мужчин тащат за руки темнокожего подростка, и я вижу, как тяжело он висит между ними.

— Этому мальчику и четырнадцати-то нет! — говорит Баби, глядя на схваченного правонарушителя. — Чего ради ему приходится воровать, чтобы быть в банде? Ах, как печально, такие молодые и уже такие бедовые.

Патрульные из шомрим окружают дрожащего мальчишку. Я смотрю, как они безжалостно пинают его, пока он не начинает реветь и стонать: «Ничё я не делал, клянусь! Я ничё не делал!» Он снова и снова выкрикивает свое единственное оправдание, умоляя о пощаде.

Мужчины избивают его целую вечность.

— Думаешь, ты можешь прийти сюда и делать что хочешь? Куда делись твои друзья, а? — с издевкой интересуются они. — Думаешь, тебе можно притащить в этот район свой сброд? О нет, сюда нельзя. Нет, полицию мы вызывать не будем, мы сами разберемся с тобой, как никто другой, ясно тебе?

— Да, да, ясно… — воет пацан. — Пустите меня, пожалуйста, я ничё не делал!

— Если мы поймаем тут еще кого-нибудь из ваших, мы вас убьем, понятно тебе? Мы убьем вас! Расскажи это своим дружкам, скажи им, чтобы больше к нам не совались, а то мы устроим их черным душонкам настоящее чистилище.

Они отступают, и парень поднимается и убегает во тьму. Шомрим садятся на мотоциклы, оправляя свои блестящие жилеты. Проходит пятнадцать минут, и на улице снова мертвая тишина. Мне тошно.

Баби отходит от окна.

— Ах, мазл[143], — говорит она, — как хорошо, что у нас есть своя полицейская охрана, ведь обычная полиция и орех с куста не поймает. Нам не на кого полагаться, Дворелех, — произносит она, глядя на меня, — только на самих себя. Не забывай об этом.

Я снова корю себя за то, что испытываю сочувствие в неподходящий момент. Мне не следует жалеть подростка, потому что он — враг. Мне стоило бы пожалеть бедную миссис Дойч, которая насмерть перепугалась и лишилась своего фамильного серебра. Все это я понимаю и все равно стираю стыдливую слезу с щеки. Хорошо, что в темноте этого никто не видит.

Отец топает по ступеням и громко стучит к нам в дверь.

— Мама! — зовет он, задыхаясь от восторга. — Ты видела? Видела, что случилось?

Когда Баби открывает дверь, я вижу отца в мятой грязной пижаме, его тело ходит ходуном, пока он переминается с одной босой ноги на другую.

— Я гнался за ними! — торжествующе объявляет он. — Я был там, когда их поймали.

Баби вздыхает:

— Но зачем же ты бегаешь без ботинок, Шия?

Кровь сочится из его пальцев на половик у двери, и отец выглядит рассеянно, лицо светится идиотическим энтузиазмом.

— Иди домой, Шия, — печально говорит Зейде. — Иди домой и ложись спать. — Он закрывает дверь у отца перед носом — аккуратно, едва ли не трепетно, а ладони его остаются на дверной ручке даже после того, как шаги отца затихают в холле.

Я стараюсь избегать отца. В какой-то мере я понимаю, что, дистанцируясь от него, я избегаю позора, связанного с его умственной отсталостью и чудачествами. Мне и так не по себе, когда мы с подружками гуляем в шабат и проходим мимо леди с капкейками на Хупер-стрит, у которой волосы растут из бородавок, или мимо Чокнутого Голли со стеклянным взглядом, который курит вонючие сигареты на углу Кип-стрит и Ли-авеню и странно подергивается. Девочки торопятся перейти дорогу, чтобы избежать встречи с ними, а я задумываюсь, что они бы сделали, если бы увидели моего отца, бредущего по Ли-авеню в их сторону. Возможно, они с ним уже сталкивались, не подозревая, кто он такой.

Больше всего меня злит то, что, похоже, все в этой жизни против меня. Мало мне разведенных родителей и матери-гойки, так еще и отец сумасшедший? Мои перспективы безнадежны, потому что, как бы я ни старалась быть безупречной и вписываться в окружение, мне никогда не избавиться от связи с ним.

Я не понимаю, как могу быть связана узами родства с этим человеком, на которого совсем не похожа, и абсолютно не понимаю, почему никто в нашей семье не пытается ему помочь, отправить его на лечение. Он просто разгуливает по округе и как-то добывает себе пропитание, позоря меня в процессе, и никого это не волнует.

Баби говорит, что проблемный ребенок — это наказание; Зейде говорит, что это испытание Божье. Решать эту проблему — значит избегать страдания, которое Бог счел для тебя заслуженным. А еще, говорит Баби, когда ты начинаешь разбираться, в чем суть этой проблемы, и навешиваешь на нее ярлыки, тут же все вокруг узнают, что эта проблема существует, и скажи-ка мне, говорит Баби, скажи, кто после этого захочет сыграть свадьбу с другими твоими детьми, если у тебя есть сын с подтвержденной врачами проблемой? Уж лучше не знать, говорит она. Лучше просто принять план Божий.

Они попытались по-своему извлечь выгоду из своей проблемы. Когда отцу исполнилось двадцать четыре года, а варианта для него у брачных посредников[144] так и не появилось, Баби и Зейде начали искать ему невесту за рубежом, надеясь найти малообеспеченную юную девушку, которая согласилась бы переехать в Америку ради перспективы жизни в достатке. Они подготовили отдельную семикомнатную квартиру на третьем этаже своего дома — и там было все: новый паркет и элегантные обои, мягкая мебель и роскошные ковры. Деньги проблемы не представляли: они предлагали оплатить свадьбу, расходы на переезд — все, что пожелает девушка. И нашли они мою мать, дочь обнищавшей разведенки, которая жила на иждивении у своего лондонского покровителя и училась в семинарии для еврейских девочек. Она ухватилась за шанс выбраться, переехать в другую страну, где ее ждали все мыслимые блага.

До меня Баби и Зейде думали, что закончили с воспитанием детей, но, когда брак моих родителей начал рушиться вскоре после моего рождения и мать сбежала, чтобы исполнить свою мечту о высшем образовании в Америке, забота обо мне перешла к ним. Еще одно наказание? Возможно, я — просто еще одна химера страдания, в котором Зейде находит духовную усладу. Возможно, для дедушки и бабушки я — то Божье испытание, которое нужно сносить со смирением, не ропща.

Я выискиваю идеальных родителей в книгах и представляю, каково было бы родиться в их семье, жить в комнате с розовыми стенами, где есть кровать с балдахином и окошко, которое выходит на пышную лужайку у дома.

Мои воображаемые родители оплатили бы брекеты, чтобы выровнять мои зубы, и покупали бы мне красивые вещи. Я бы пошла в настоящую школу и, возможно, даже в колледж. Я бы играла в теннис и каталась на велосипеде. Мне не приказывали бы вести себя скромно и разговаривать потише.

В шабат нехватка семьи ощущается острее, чем в будни. У меня нет ни младших братьев и сестер, с которыми можно было бы повозиться, ни старших, которых можно было бы навестить. Шабат положено проводить в кругу семьи, а мне только и остается, что сидеть дома с бабушкой и дедушкой. Вот почему я всегда с нетерпением жду гостей; иногда кто-нибудь из родных заходит повидаться с Баби и Зейде, и моя тоска на время рассеивается.

Но как только у них появляются дети, они прекращают нас навещать, потому что в шабат запрещено переносить предметы[145]. Не имея возможности воспользоваться коляской, они вынуждены торчать дома до конца шабата.

В последние недели эта тема была предметом жарких дискуссий за столом в шабат, потому что один раввин в Вильямсбурге недавно решил, что благодаря новому эруву[146] переносить вещи в шабат можно. Галаха[147] — еврейский закон — запрещает выносить личное имущество в общественное пространство, но эрув, символическая ограда, окружающая общественные владения, превращает их в частные, и тогда закон позволяет переносить детей, ключи от дома и другие необходимые предметы.

Остальные раввины считают, что новый эрув — это некошерно. Невозможно образовать частную территорию в таком месте, как Бруклин, утверждают они. Главная проблема, говорят они, это Бэдфорд-авеню, которая проходит по Вильямсбургу и тянется на мили сквозь другие районы Бруклина. Не знаю, в чем юридический смысл этого спора, но знаю, что в последние дни только это все и обсуждают.

Поначалу никто не соблюдал закон эрува, потому что люди со скепсисом относились к его способности сохранять единство в районе, где граффити возникают на свежеокрашенных стенах еще до того, как те успевают высохнуть. Но мало-помалу, когда все больше раввинов стали выказывать личное одобрение эрува, женщины начали появляться на улице с детскими колясками днем в шабат, и всякий раз, когда такое замечают, Зейде приходит из шуля[148] с рассказами о том, что все больше людей использует эрув. Группы озлобленных молодых хасидов завели обычай устраивать засады на главных улицах и бранить женщин, когда те проходят мимо, — женщин, которые, по их искреннему мнению, пренебрегают законами шабата. Некоторые даже камнями кидаются, гневно говорит Зейде. Этих ребят по-прежнему не заботит Галаха, сокрушается он, им нужен только повод пошуметь.

Зейде действительно верит в кошерность эрува; он самостоятельно изучил этот вопрос, и для меня нет религиозной точки зрения авторитетнее, чем дедушкина. Я восхищаюсь уникальной комбинацией его талмудических знаний и непредвзятости. В отличие от некоторых раввинов Зейде никогда не говорит «нет» только ради того, чтобы сказать «нет». Хороший раввин, рассказывает Зейде, это тот, кто умеет найти хетер[149] — лазейку в законе, которая допускает гибко его трактовать. Раввин, которому недостает знания Талмуда, всегда тяготеет к строгости, потому что не уверен в своей способности отыскивать лазейки.

Однако Зейде не велит мне использовать эрув, несмотря на то что считает его полностью кошерным. Если есть те, кто полагает, что это авейре[150], грех, то я могу нарушить закон марис айин[151], когда кажется, что кто-то грешит, и из-за этого окружающие по ошибке осуждают его как грешника. Его тревожат сборища людей, которые злобно орут на тех, кого считают нарушителями, снова и снова разъяренно выкрикивая: «Шабат, шабат, священный шабат!» Он не хочет навлекать на семью их праведный гнев.

Мне все равно — у меня-то нет ребенка, чтобы куда-то с ним выходить.

Во вторник 11 сентября 2011 года я опаздываю в школу. На часах четверть одиннадцатого, и я быстрым шагом преодолеваю три квартала до здания школы, но, свернув на Гаррисон-авеню, замечаю, что что-то не так. Небо зловещего серого цвета висит тяжело и низко над крышами. Не похоже, что собирается дождь, но воздух чем-то наполнен, как будто в нем плавает слишком много строительной пыли. Все окна в школе распахнуты, потому что в здании нет кондиционеров, и полноценная осень еще не наступила. Обычно уличный шум заглушает голоса учительниц, и нам приходится закрывать окна во время уроков, но сегодня на улице устрашающе тихо. Никто не сверлит и не гудит, грузовики не бряцают об металлические плиты на двухполосной дороге перед школой. Слышно только тихое чириканье воробьев.

В час дня в динамиках системы оповещения раздается треск, когда секретарь пытается включить древний интерком. Его почти не используют.

— Все девочки освобождаются от уроков. — Голос звучит невнятно, но громко. От тонкого визга помех мы затыкаем уши, но затем голос секретаря звучит снова, в этот раз четче. — Пожалуйста, соберите вещи и покиньте здание стройными организованными колоннами. Снаружи вас ждут автобусы, которые развезут по домам тех, кто живет далеко. Вам сообщат, когда школа вернется к работе в привычном режиме.

Я в замешательстве оглядываюсь на одноклассниц. Уроки отменяют только при пожаре или еще каких-то чрезвычайных обстоятельствах. Никто не заинтересован в том, чтобы девочки из общины целыми днями слонялись по улицам без дела. Но сигнализация так и не включается. Почему нас отправляют по домам? Большинство девочек просто счастливы неожиданной свободе и не собираются наводить справки о том, что послужило ей причиной. Они застегивают портфели и выстраиваются в коридорах, радостно хихикая. Судя по всему, любопытно только мне.

Я неторопливо иду домой. Зейде будет озадачен, когда я вернусь. Он может решить, что я пытаюсь прогулять уроки. Что мне ему сказать — что нас просто распустили по домам? Звучит нелепо.

Зейде нет в офисе, когда я тихо крадусь по вестибюлю. Его дверь распахнута, но за столом пусто. Наверху Баби месит в кухне тесто для халы, ее фартук испачкан налипшим тестом. Телефонная трубка покоится у нее под ухом, и она молчит, когда я шумно вхожу, кидая сумку с учебниками на стул. Я прислушиваюсь к ее беседе, но она почти ничего не говорит, только иногда кивает и задает туманные вопросы типа «Почему?» или «Но как?».

Наконец я слышу, как Зейде тяжело поднимается по лестнице. В руке у него свернутая газета. Зейде никогда не приносит светские газеты в дом, но изредка заходит в мексиканский магазинчик на той стороне Бродвея и изучает бизнес-раздел в The Wall Street Journal, когда ему нужно узнать новости рынка акций. Не могу понять, с чего вдруг он принес газету домой.

Он сигналит Баби положить трубку.

— Смотри, — говорит он, раскладывая газету на припыленном мукой столе. Кажется, на первой полосе фотография горящих башен-близнецов. Я не могу взять в толк, почему Зейде нам это показывает.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Это теракт. Сегодня утром случился, представляешь? Самолет врезался в башни-близнецы.

— Сегодня утром? — переспрашиваю я с недоверием. — Во сколько утром? — Сейчас пятнадцать минут третьего. Если самолет врезался в здание утром, то мы бы уже, наверное, что-то слышали о нем к этому времени?

— В восемь с чем-то. Я пойду куплю радио, чтобы слушать новости.

Я в шоке. Зейде вообще не разрешает нам слушать радио. Должно быть, это серьезно; видимо, поэтому нас распустили пораньше. Остаток дня мы проводим на кухне, сгрудившись вокруг крошечного радио, слушая одну и ту же передачу по кругу. «Сегодня утром в восемь сорок самолет врезался в первую башню…»

— В этом обвинят евреев, — говорит Зейде качая головой. — Как всегда.

— Не евреев, — говорит Баби, — Израиль, а не евреев.

— Нет, Фрайда, ну как ты не поймешь? — медленно произносит Зейде. — Все думают, что это одно и то же.

Баби считает, что будет еще один холокост. Она думает, что будут беспорядки и что американцы захотят выслать всех евреев. Она говорит, что всегда знала, что однажды это повторится.

— Сделай тшуву[152], — умоляет она меня. — Успей покаяться до Йом Кипура. Мир может перевернуться вверх дном за долю секунды.

Поговаривают, что в деревне Нью-Сквер, небольшом хасидском поселении на севере штата Нью-Йорк, заговорила рыба. Бьющийся в агонии карп открыл рот и выдал предостережение евреям, чтобы покаялись в своих грехах, иначе их ждет серьезная кара. В народе паника. Судя по рассказам, рыботорговец Моше собирался забить и почистить карпа, заказанного к празднику[153] и уже занес было свой тяжелый секач над рыбьей головой, как вдруг она разинула пасть, и оттуда раздался голос. Нашлись и свидетели этого события — и евреи, и неевреи с рыбного рынка, которые утверждают, что слышали, как рыба заговорила. Она назвала себя по имени и заявила, что была послана напомнить евреям о том, что Бог все еще наблюдает за ними, что накажет их за проступки. «Молите о прощении, — провозгласила рыба, — иначе будете истреблены».

Поскольку произошло это сразу же после атаки на башни-близнецы и прямо перед Йом Кипуром, ежегодным днем раскаяния, эта байка наделала много шуму. Что это, если не звоночек для всех нас? Пришло время покаяться по-настоящему. Нам только что доказали, что реинкарнация[154] реальна.

Эта история быстро разлетелась, а подробности ее менялись прямо на ходу. Каждый день кто-нибудь да заглядывал к нам, чтобы поведать предположительно истинную версию случившегося. Но не в истине было дело; в сухом остатке суть была одной и той же. Если рыба заговорила, значит, все это правда. Думать об этом было страшновато. Теперь вряд ли кто-то будет совершать обряд искупления перед Йом Кипуром, молясь только потому, что так принято. Все вокруг меня по-настоящему напряглись — люди восприняли эту историю всерьез.

Мне тоже хочется верить, что рыба заговорила, — но по иной причине. Я не желаю думать о своих грехах и пачке наказаний, уготованных мне Богом. Я хочу сосредоточиться на волшебном происшествии, на чудесном возвещении рыбы, после которого она испустила дух. Говорят, что эту рыбу в желатиновой глазури подали в доме рыботорговца во время трапезы перед постом.

Зейде не верит в говорящую рыбу. Он говорит, что Бог больше не творит чудес — не в наше время. Что он предпочитает действовать, не нарушая природный ход вещей, чтобы его вмешательство не привлекало внимания. Я понимаю, почему эта история может вызвать скепсис, но не могу согласиться с доводами Зейде. Почему это Бог вдруг перестал творить чудеса? Уж конечно, тот Бог, который раздвинул Красное море и осыпал манной пустыню, не утратил аппетит к эффектным жестам. Я скорее поверю в реинкарнацию, чем в ад. Мысль о загробной жизни кажется куда более сносной, когда знаешь, что есть возможность вернуться.

Несмотря на шумиху с говорящей рыбой, на Йом Кипур Зейде, как всегда, поедет в Нью-Сквер. Он давно дружит со Скверским Ребе и когда-то даже хотел туда переехать, но Баби воспротивилась. Она сказала, что у нее дурное предчувствие насчет этой деревни, которая тогда состояла из двух рядов коттеджей на северо-западной окраине округа Рокленд. И она оказалась права. Теперь у них там отдельные тротуары для мужчин и для женщин, помеченные разными цветами. Я сгорела бы со стыда, если бы мне пришлось жить там, где запрещено ходить по определенной стороне улицы.

Мы с Баби остаемся в Вильямсбурге и вместе идем в шуль в единственный день в году, когда женская секция используется по назначению. День поста все проведут в молитвах о прощении. Я плохо переношу пост, и необходимость простоять весь день в шуле никак не отвлекает меня от свербящего чувства голода. Все вокруг меня искренне каются, охваченные страхом, что сегодня их будущее решается на небесах.

В школе рассказывали, что если мы не покаемся в грехах до того, как в Йом Кипур в последний раз протрубят в бараний рог[155], то Ашем совершит собственное правосудие. За все в этом мире воздается по заслугам, подчеркивают учительницы; каждая толика страданий засчитывается и оценивается Богом. Я начинаю понимать, в чем заключается логика в утверждении, что мы грешны от рождения: из нее следует, что чем больше мы страдаем, тем большее зло являем собой. Но Баби и Зейде самые благочестивые люди из всех, кого я знаю, однако вся их жизнь наполнена страданиями. Что же такого они наделали, чтобы это заслужить?

Страдания сейчас совсем не те, что были раньше, объясняет мне Баби. Теперь люди жалуются на то, что у них нет красивой одежды или дорогой машины. «В моем детстве мы были счастливы, если в доме находилась хоть крошка еды, — вспоминает она. — Мы были вместе, и это было важнее всего».

Хоть Баби и не любит вспоминать о прошлом, мне изредка удается уговорить ее рассказать о своей матери. Ее звали Хана Рахиль, и многие мои сестры носят имена в ее честь. Хана Рахиль была пятым ребенком из семерых, но к тому моменту, как она вышла замуж, в живых кроме нее остались только двое. Когда она была совсем юна, по их венгерскому городку прошлась эпидемия дифтерии, и бабушка Баби смотрела, как ее дети умирают один за другим, как их глотки затягиваются пеленой и кислород прекращает поступать в их легкие. Когда умерли уже четверо и у маленькой Ханы Рахиль развился тот же жар, а кожа обрела мраморный рисунок, моя прапрабабушка громко взвыла от отчаяния и в припадке безумной ярости вонзила кулак в горло дочери, тем самым разорвав пленчатый нарост, который не давал той нормально дышать. Температура спала, и Хана Рахиль поправилась. Она пересказывала своим детям эту историю множество раз, но из всех них выжить и поведать ее мне смогла одна лишь Баби.

Не могу даже выразить, до какой степени меня волнует эта история. Я представляю себе эту мать семерых настоящей цедейкес[156] — святой, готовой на что угодно ради спасения своих детей. Баби говорит, что выздороветь ее дочери помогли материнские молитвы, а не разрыв пленки в горле. Но я совсем так не думаю. Для меня она женщина, которая взяла судьбу в свои руки, которая что-то сделала! Меня восхищает, что она решила действовать, а не опустила руки.

Я тоже хочу быть женщиной, которая сама творит чудеса, не дожидаясь воли Бога. Пусть я и бубню слова молитв вместе со всеми в Йом Кипур, но я не задумываюсь о том, что они значат, и уж точно не собираюсь молить о прощении.

Если Бог считает меня злом, пускай тогда накажет, ехидно думаю я, гадая, какую реакцию на небесах вызовет мое возмутительное требование. Ну давай, думаю я, разозлившись. Покажи, на что способен.

Учитывая, что в этом мире страдают все без разбора, Бог никак не может быть рассудительной сущностью. В чем смысл взывать к безумцу? Уж лучше играть с ним по его же правилам, бросить ему вызов.

Внезапно меня накрывает спокойной уверенностью — тем самым предполагаемым откровением Йом Кипура, которое вроде как приходит, когда небеса принимают твое покаяние. Инстинктивно я чувствую, что не так уж безнадежна — хотя есть те, кому хотелось бы убедить меня в обратном. В диалоге с Богом я вовсе не обязательно слабая сторона. С моим обаянием и умением убеждать я, может быть, даже смогу с ним договориться.

В школе до меня долетает слух, что раз в неделю в чьей-то квартире в Вильямсбурге устраивают еврейскую библиотеку, где можно брать по две кошерные, отцензурированные книги, написанные евреями. Я уговариваю Зейде разрешить мне туда сходить. Книги из кошерной библиотеки не нужно будет прятать под матрасом. Мне больше не придется усмирять сердцебиение при каждом шорохе за дверью комнаты.

Когда я прибываю по нужному адресу, в обшарпанном лобби пусто, и я поднимаюсь в дрезжащем лифте на пятый этаж. Дверь в квартиру 5Н слегка приоткрыта, свет из нее пробивается в неуютный коридор.

В квартире пара старшеклассниц внимательно изучает книжные полки, заполняющие всю стену. Одну из них я узнаю — девушку с темными прямыми волосами и широкой челюстью, с бровями, которые запятыми изгибаются над бледно-зелеными глазами. Минди учится в одном классе со старшей сестрой Рейзи — в параллели на год старше, и говорят, что в школе нет девочки умнее. Она называет себя писательницей. Я замечала, что она везде носит с собой дневник. Она заполняет его в кафетерии, покусывая сэндвич, который держит в левой руке.

Она вряд ли меня узнает, если я с ней поздороваюсь. И она старше меня на целый год. С чего ей вообще со мной разговаривать?

Минди выписывает себе две толстые книжки, и они с подругой уходят. Вот бы и у меня была одноклассница, которая любит читать — пусть даже одни только кошерные книги.

Зейде возвращается домой с одним из пашквилин[157], которыми усеяна улица, — злобной листовкой, обличающей новых «артистов», которые в последнее время полюбили Вильямсбург. Казалось бы, чем может Вильямсбург привлечь такую публику — ту, что накуривается до отупения, громко включает музыку и шатается по улицам в поисках вдохновения. Никто не ожидал, что кому-то еще захочется жить в таком уродливом людном месте с гнилым душком, поднимающимся из сточных канав.

А теперь они отнимают нашу землю, голосят раввины. Они издают постановление об эмбарго на сделки с недвижимостью. Никому не позволено сдавать или продавать жилье «артистам» — или хипстерам, как они себя называют. Однако среди них находятся те, кто готов платить втридорога за облезлые халабуды без ремонта. Разве скажешь таким «нет»?

Хасиды выходят протестовать на улицы. Они выстраиваются перед огромными особняками магнатов недвижимости на Бедфорд-авеню, потрясая кулаками и бросая камни в окна. «Предатели!» — кричат они. Ништ бесер фун а гой![158] Вы не лучше гоев.

Снедаемая желанием посмотреть на наших новых соседей, так называемых артистов, я совершаю вылазку в северную часть Вильямсбурга, на набережную, которая их, судя по всему, притягивает.

С Бруклин-Нейви-Ярд открывается панорамный вид на Манхэттен, который в этот ясный день просто ослепителен и блестит, словно ожерелье на шее у реки. От вида этого волшебного города, раскинувшегося так близко от моего дома, но все же так далеко, у меня захватывает дух. Как можно захотеть покинуть это чудо ради здешних мест, недоумеваю я. Что в этом грязном районе хорошего, кроме возможности затеряться в недрах самопровозглашенного гетто?

Я решаю в одиночку исследовать этот город. Я разглядываю в библиотеке карты — схемы движения метро и автобусов и обычные карты — и стараюсь их запомнить. Я боюсь заблудиться — нет, даже провалиться в город, словно в зыбучие пески; боюсь, что меня засосет туда, откуда я уже не выберусь.

Когда поезд линии J медленно, враскачку отчаливает по шатким путям надземки в сторону Вильямсбургского моста, я взираю на грязные бурые крыши Вильямсбурга и наконец-то чувствую, что забралась достаточно высоко, чтобы вырваться из его блеклой инертной атмосферы. Я не ожидала, что выбраться отсюда будет настолько приятно. Настолько, что хочется скакать по вагону метро, радостно прыгая от шеста к шесту.

На линии F я уже не испытываю прежней безмятежности. Возможно, это потому, что я под землей, но вероятнее всего из-за того, что напротив меня сидят две хасидские женщины средних лет. Несмотря на то что их круглые обвисшие лица лишены всякого выражения, я знаю, что они осуждают меня, прикидывают, чем это я собираюсь заняться в городе в одиночку. Внезапно меня охватывает паника: что, если они меня узнали? Или, хуже того, что, если они знают кого-то, кто знает меня? Я не переживу, если об этом прослышат.

Я выхожу на следующей остановке и поднимаюсь на Четырнадцатую улицу возле Юнион-сквер. Я оказываюсь на центральной магистрали, которая запружена транспортом и пешеходами и тонет в звуках гудящих такси и тормозящих автобусов и мясном аромате, доносящемся из тележек с уличной едой. Шум, зрелища и запахи настолько ошеломляют, что на мгновение я теряю ориентацию в пространстве. Затем я замечаю вывеску Barnes & Noble и отчаянно устремляюсь к ней, зная, что, пока у меня над головой есть крыша, а вокруг книги, я в безопасности.

В магазине меня со всех сторон манят столы с книгами, сообщая, что именно мне следует почитать, чтобы я не тратила силы на выбор, — а зря. Новые книги меня не привлекают. Их обложки кажутся мне кричащими и безвкусными. Мне нравятся книги о давних временах с изображениями узконосых женщин на обложках, наряженных в шелк и кружева. У меня куда больше общего с персонажами старинных романов, чем с героинями современных.

Я решаю купить дешевое издание «Гордости и предубеждения» в мягкой обложке. Меня притягивает первое же предложение. «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену»[159]. Мне сразу становится понятно, о чем пойдет речь в этой книге, и ничто не интересует меня так, как замужество и, что важнее, ухищрения, задействованные в процессе его устроения. Никто из моих знакомых не станет обсуждать брак и сопутствующее ему с молодой незамужней женщиной. Жду не дождусь, когда придет и мое время узнать все положенные факты, и, возможно, эта книга сможет пролить на них хоть какой-то свет.

«Гордость и предубеждение» оказывается совершенно прелестным чтением. Во-первых, мне раньше не попадались книги с таким необычайно формальным языком и элегантным тоном. И это приводит меня в восторг: взвешенные и отточенные фразы добавляют в историю напряжение и интригу. Это мое первое знакомство с довикторианской Англией; да, моя мать родилась в Великобритании, но эта книга повествует о стране совершенно другой эры, и, несмотря на то что поначалу многое мне кажется чудным, вскоре я начинаю проводить явные параллели между миром сестер Беннет и своим собственным. Взять хотя бы бесконечные сплетни и коварство женских персонажей, которые не то чтобы мне не знакомы. Разве не тем же развлекают себя женщины и в моем мире, бесконечно обсуждая посторонних, но моментально включая безупречную вежливость при встрече с объектом этих сплетен? До чего же здорово моментально ощутить свое сходство с Элизабет, разделить ее чувства по отношению к ужасным несправедливостям, которыми изобилует ее общество. Вместе с ней я смеюсь над ханжеством и предрассудками, которые демонстрируют персонажи с явно завышенным самомнением.

Серьезно, я вполне могла бы быть персонажем «Гордости и предубеждения». Мое будущее тоже полностью зависит от того, насколько выгодным выйдет мой брак. Статус и репутация так же важны в моей общине и основываются на таких же прозаичных условиях; если высокоразвитых британцев в первую очередь заботит финансовое положение, то в моем мире самый ходовой товар — это богатство духовное. По мыслям и изречениям Элизабет я понимаю, что она всю жизнь провела, испытывая чувство безысходности, и, судя по всему, тоже негодует, что ее ставят в вынужденное для женщин унизительное положение, отводят ей неизбежную роль объекта, предоставленного на выбор мужчине, в чьих руках сосредоточена вся власть. Она так умна и смышлена, что, разумеется, для нее унизительно красоваться перед респектабельными мужчинами ради толики их внимания. Понятно, что Элизабет не одержима желанием заманить богача в свои силки; в отличие от других женских персонажей она проявляет непокорство духа, чем очень мне нравится. Я очень переживаю, чем закончится ее история, потому что ее судьба странным образом кажется тесно переплетенной с моей.

Я возвращаюсь к страницам «Гордости и предубеждения», как только нахожу свободное время, и, едва улучив момент, проваливаюсь в книгу. В школе я притворяюсь, что прилежно делаю записи, однако мысли мои блуждают. Городок Незефилд оживает в моем воображении, и лица его обитателей встают у меня перед глазами.

Что еще могло бы так затронуть мою душу, как не история юной девушки брачного возраста, которая отвергает выбор, сделанный за нее окружающими, и проявляет независимость? Подумать только, ведь когда-то подобным образом был устроен весь мир, и я далеко не единственная, кому не по душе такой расклад. Эх, вот бы Элизабет была рядом и могла подсказать мне, как в реальной жизни провернуть такой же бунт, как тот, который столь достойно разрешается в книге.

Этот год — мой третий, и последний, в старших классах. Мы рано заканчиваем школу, потому что нет смысла тратить лишний год на получение образования, которое нам не нужно. Мы не получим стандартные аттестаты штата Нью-Йорк — только вычурного вида свидетельства, подписанные директором и раввином. Честно говоря, от аттестата все равно было бы мало толку, потому что мне никогда не позволят искать работу на иных должностях, кроме тех немногих, что доступны женщинам в нашей общине. Вывод ясен: любые усилия, вложенные в мое образование после окончания учебы, будут абсолютно напрасными.

Однако в этот последний год нам выпадает возможность позаниматься английским с миссис Бергер, самой образованной учительницей в школе. Она каждый день приезжает из Квинса, упрятав свои волосы в широкополую шляпу. У миссис Бергер две степени магистра и надменный тон, который всех раздражает. Дурной славой среди учениц она пользуется в основном из-за своей привычки брюзжать. Я видела, как она проталкивается сквозь людные школьные коридоры, грохоча каблуками по плиточному полу. На ее лице написаны брезгливость и раздражение. Мне вот интересно, если она считает, что работать тут ниже ее достоинства, то зачем возвращается сюда каждый год?

Когда миссис Бергер заходит в наш класс в начале учебного года, она оглядывает нас с брезгливым видом.

— Ну, скажу сразу, — говорит она, — никто из вас не напишет новый великий американский роман, можете не сомневаться. — В ее голосе звучит явное презрение, но помимо него я слышу усталость и разочарование.

Мне тут же хочется ее переубедить. Да кто она такая, чтобы заявлять, что никому из нас не суждено написать что-нибудь значительное? Мы что же, становимся хуже сортом, оттого что не пишем книг? Чем чтение хуже письма? Разве книги на иврите хуже, чем на английском? Кто она такая, чтобы нас судить? Я удивляюсь своему возмущению, потому что обычно это я критикую окружающих за отсутствие интереса к образованию. Эх, если бы она могла взглянуть на меня и понять, что я не такая, как все, а не сваливала бы меня в одну кучу с остальными, как это делает любой другой чужак.

Она раздает букеты — копии, снятые с учебников грамматики, которых нам иметь нельзя, с вымаранными запретными словами.

— Мое первое правило, — говорит она, поворачиваясь к доске со свежим брусочком мела, — никаких просторечий, никаких идиом, никаких эвфемизмов. — Она подчеркивает каждое слово жирной белой линией.

Таких слов я раньше не слышала, но внезапно проникаюсь любовью к этой жесткой, хмурой даме, которая смотрит на нас с таким горьким пессимизмом. Я рада, что она продолжает возвращаться сюда год за годом и преподавать ученицам программу, к которой они не подготовлены и не пылают интересом, потому что всю свою школьную жизнь я ждала, когда кто-нибудь научит меня тому, чего я не знаю.

Я преклоняюсь перед этой женщиной, которая каждый день входит в класс, швыряя в наш равнодушный коллектив оскорбления за оскорблениями, за то, что она дарит мне мотивацию, потому что я твердо решила доказать ей, что стою ее усилий. Возможно, если среди трех сотен девочек, которых она обучает за год, среди тысяч, что она выучила за последние десять лет, хоть одна воспримет ее всерьез, то она поймет, что ее работа здесь важна, что ее ценят больше, чем она думает.

— На моих уроках никто и никогда не получал «отлично» и никогда не получит, — категорично объявляет миссис Бергер. — Максимальным результатом было «отлично» с минусом — в прошлом году, впервые с тех пор, как я начала преподавать тут пятнадцать лет назад. — Всем известно, что это была Минди. Она первая из девочек, кто получил у миссис Бергер такую оценку.

Теперь я твердо настроена получить заветное «отлично». Я слышу, как девочки вокруг заинтересованно зашевелились. Вызов, не важно, какого рода, — это интересно, хоть какое-то разнообразие. Мы все в восторге от этой перспективы.

И вскоре я получаю свое «отлично» — после нескольких месяцев усердного труда. Когда я вижу алый штамп с оценкой на листе, который возвращает мне миссис Бергер, я поднимаю на нее свой торжествующий взгляд.

— Вот видите? У меня получилось! Вы говорили, ни у кого не выйдет, а у меня вышло! — В моем голосе звучит оттенок снисхождения, потому что отчасти я рада, что могу отплатить ей той же монетой.

Миссис Бергер смотрит на меня безучастно, без малейшей реакции. Спустя миг она внезапно вздыхает и бессильно пожимает плечами, что я ошибочно принимаю за поражение.

— И что теперь? — парирует она, глядя мне в глаза. — Ну, заработала ты свое «отлично» — и что дальше?

Я не могу понять печали в ее глазах, с которой она продолжает отдавать мне мои работы с безупречными отметками — «отлично» за «отлично», — потому что думаю, что ей стоило бы гордиться, ведь мой плодотворный труд — это отражение ее преподавательских способностей.

Весь этот год выходит для меня успешным в плане учебы — и по английскому, и по идишу. Я поднажала, зная, что это мой последний шанс, и заработала безупречный табель успеваемости, которого всегда ждал от меня Зейде. Все это, разумеется, ради следующего года: только с хорошими оценками и рекомендациями я смогу устроиться на работу, о которой мечтаю, — преподавать английский в младших классах. Думаю, что если бы в детстве у меня была такая учительница, как я, то все было бы иначе и что, возможно, есть на свете еще одна девочка вроде меня, которая тоже хочет знать больше, чем ей дозволено.

Минди, еще одна девочка, которая тоже любила читать и писать, преподает светские предметы в седьмом классе. Все об этом судачат. Это и правда шокирует: все думали, что если уж она пойдет преподавать, то только религиозные предметы — учитывая ее происхождение. Интересно, как ей сошло это с рук, как родные позволили ей выбрать такой род занятий. Ее мать носит шпицель[160] с одной только тоненькой полоской искусственных волос спереди. Даже Зейде не попросил бы Баби надеть нечто подобное. Ему вполне хватило парика.

Для того чтобы меня рассмотрели на роль учительницы, в конце весны я провожу пробное занятие в восьмом классе. За уроком наблюдают методистка миссис Ньюман и моя тетя Хая, заведующая по английскому. Все уверены, что работа мне гарантирована, потому что моя тетя — директор начальной школы, но я думаю, что ее влияние переоценивают. Она всего лишь марионетка в руках состоящего из мужчин руководства школы и обладает иллюзорной и в некотором роде постыдной властью. Статус эксперта в светской области — не совсем то, чем следует гордиться. Поначалу она была завучем в классах с первого по восьмой, но постепенно ей снижали нагрузку и в итоге сократили до трех параллелей, с шестого по восьмой классы. Она лучшая из всех завучей по английскому в нашей школе — и по той же причине худшая. Она единственная, кто носит только парик и больше ничем не накрывает голову — ни шляпкой, ни платком. Его, конечно, не спутаешь с настоящими волосами, но многие считают, что это создает прецедент. Сатмарским девушкам нежелательно носить парики напоказ, никак не обозначая, что это не настоящие волосы.

В конце августа мне приходит письмо. Я получила работу и буду преподавать в шестом классе. Я буду зарабатывать 128 долларов в неделю. Я покупаю прямую юбку и пиджак из темно-синей шерсти и голубую рубашку в дополнение к ним. Я выбираю темно-синие кожаные лоферы с широкими квадратными каблуками, которые гулко стучат по натертому мозаичному полу школьных коридоров. Я помню это здание и времена, когда боялась могущественных людей, патрулировавших коридоры, — тех, у кого были ключи от скрипучего лифта, школьных служащих, которые могли учинить нам неприятности за любую мелочь. А теперь у меня есть ключ от лифта, и мне больше не приходится подниматься по забитой детьми лестнице.

Ученицы смотрят на меня с благоговением. Мне едва исполнилось семнадцать, но, с их точки зрения, я уже стою на пороге взрослой жизни, нежусь в сумерках между невинностью детства и оковами женственности.

Мы с Минди быстро становимся подругами, как я когда-то и мечтала. Наконец-то мы на равных. Когда мы заканчиваем рабочий день, то идем в пиццерию на Ли-авеню и сидим там за маленьким столиком у стойки, потягивая горячий кофе из одноразовых стаканчиков и обсуждая нашу работу и политику администрации школы. Постепенно выясняется, что Минди тоже тайком проносила домой книги, которые добывала везде, где только могла, и наш список прочитанного во многом совпадает. Поразительно, но она слушает в наушниках fm-радио и показывает мне, как искать станции на моем магнитофоне.

На радио Disney на волне 1560 Лиззи Макгуайр поет What Dreams Are Made Of[161], и меня зацепляет. Песня Last Christmas группы Wham! кажется, играет на каждой станции, а еще сиропные песни Бритни Спирс, Backstreet Boys и Шанайи Твейн. Я часами лежу по ночам в наушниках и слушаю незнакомые соблазнительные мелодии, о существовании которых даже не подозревала. Мне нравится электронная музыка и транс. Минди любит тин-поп.

Кажется, я влюблена в Минди. Я посвящаю ей стихи. Мне хотелось бы положить мир к ее ногам. Мы покупаем попкорн и слаши[162] и сидим на лавочках за многоэтажками, куда никто не суется, потому что шпана покупает там наркотики. Мы жмемся друг к дружке на скамейках под строительными лесами и дрожим от холода до четырех утра, не желая расходиться по домам.

В один январский шабат снегу выпадает столько, что он ложится толстой периной, и Минди не приходит как обычно, и мне весь день тоскливо. Воскресным утром я звоню ей и говорю: «Поехали в город на целый день. Давай сядем на линию J и затеряемся на Бродвее. Пойдем в кино в IMAX. Что, если кто-то нас увидит? Мне плевать. Замотаем шарфами лицо. Никто нас не узнает».

Обожаю, что Минди так же импульсивна, как я. Может, даже безрассудна. Мы едем на метро до Манхэттена и в вагоне не поднимаем лиц, опасаясь быть узнанными.

По дороге к Линкольн-центру мы плетемся сквозь грязную жижу и высокие заносы, будто прокладывая путь первопроходцев. Женщине за кассой в кинотеатре Sony мы, наверное, кажемся странными: в длинных юбках и толстых бежевых колготках, с одинаковыми стрижками «боб», заправленными под ободки. Я ищу вход во второй зал. И вроде бы вижу его на самом верху стеклянного здания. Мы заходим в небольшой зал с балкончиком, красным занавесом и красными бархатными сиденьями. Когда фильм начинается, я понимаю, что это совсем не IMAX, а персонажи не мультяшные, какими выглядели на плакатах. Минди вдруг пугается, потому что смотреть на живых людей в фильме — это грех посерьезнее[163]. Мне тоже страшно от собственной дерзости, но уйти сейчас было бы глупо.

Фильм называется «Таинственная река». Ребенка похищают на глазах у его друзей, и я подозреваю, что с ним случится что-то плохое. Потом убивают девушку. Убивают целую кучу людей, и все выглядят злыми и очень скрытными. Это первый фильм в моей жизни, и я пока не совсем понимаю, для чего нужно кино: то ли это изображение событий, то ли настоящие истории, или это просто для развлечения. Я чувствую себя раздавленной и виноватой, и это ли не доказательство, что я всю жизнь заблуждалась и что моя независимость и бунтарство принесут мне одно только горе?

Когда мы выходим на улицу, солнце слепит, и его сияние отражается от снега на земле. Моргая на свету, я стою на углу Шестьдесят шестой улицы и Бродвея и держу Минди за руку в перчатке. Никто из нас не произносит ни слова.

В кинотеатр мы больше не возвращаемся. Когда позже я буду вспоминать этот фильм, то не смогу воскресить в памяти ни одного лица взрослых актеров, только их трупы и ощущение дурного предчувствия. Даже в старшем возрасте, посмотрев множество фильмов и научившись различать актеров по внешности, я так и не смогу вспомнить, что в том фильме играл Шон Пенн или еще кто-то из знаменитостей. Люди в том фильме казались мне пугающе реалистичными. Не имея возможности с чем-то соотнести их голоса и выражения лиц, я была убеждена, что эти персонажи, заточенные в живой картине, так же реальны, как и мы с Минди.

В тот раз меня посетила мысль, что наши, возможно, правы насчет внешнего мира. Каким же кошмаром должна быть жизнь в таких жестоких условиях. Повзрослев, я пойму, что опасности из фильма существовали и в моей общине, разве что тут их замалчивали и относились к ним с попустительством. Я приду к выводу, что общество, которое честно говорит о своих бедах, лучше, чем то, что отказывает своим гражданам в знаниях и готовности, которые могут пригодиться, чтобы отразить эти самые беды.

Когда ежедневно сталкиваешься со своими страхами, при пристальном рассмотрении они тают, словно миражи. Возможно, из-за жизни в пузыре я стала боязливой, поэтому позже с осторожностью погружалась в мир извне, не позволяя себе окунуться в него полностью, и всегда возвращалась в привычную обстановку, когда меня переполняли эмоции. Много лет я стояла одной ногой тут, другой там, и неведомая вселенная, лежавшая по ту сторону портала, тянула меня к себе, а тревога, сиреной звеневшая у меня в голове, втаскивала меня обратно.

5

У меня появляется цель

Цель, которую она поставила себе, была вполне естественной для бедной и честолюбивой девушки, но средства, выбранные ею для достижения этой цели, были не лучшими[164].

Луиза Мэй Олкотт. МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Брачный посредник теперь звонит почти каждый вечер. Я в курсе, потому что, когда звонят Зейде, он спускается вниз в свой офис, чтобы поговорить без свидетелей, и всякий раз, когда я поднимаю трубку этажом выше, он замолкает и говорит «алло, алло» своим усталым дребезжащим голосом, и мне приходится тихонько класть трубку на место, чтобы он не услышал ее щелчок. Баби дотягивает телефонный провод в ванную, закрывается там и включает воду во время разговора, притворяясь, что это одна из ее дочерей хочет поболтать.

Неужели они думают, что я ничего не понимаю? Мне семнадцать. Я знаю, как все устроено. По ночам Баби и Зейде шепотом совещаются на кухне, и я знаю, что они обсуждают кандидатов.

Зейде хотелось бы, чтобы это был кто-то набожный, из уважаемой сатмарской семьи, тот, родством с кем он сможет гордиться. В конце концов, брак — это вопрос репутации. Чем достойнее выбор, тем достойнее фамилия. Баби хочет, чтобы это был парень, который во время разговора с ней не будет смотреть в пол, как тот фарфрумтех[165], за которого вышла моя двоюродная сестра Кайла, который религиозен до такой степени, что не общается даже с собственной бабушкой, потому что она женщина. Я же хочу, чтобы нашелся тот, кто позволит мне читать книги, писать рассказы и ездить на метро на Юнион-сквер, чтобы поглазеть на уличных музыкантов. В семье Минди первый на очереди ее двадцатичетырехлетний старший брат, и у нее-то еще есть время, а вот меня ничто не останавливает от брака. Она считает, что я выйду замуж за кого-то современного, возможно, того, кто тоже тайком слушает светскую музыку, смотрит фильмы и ходит в боулинг, как современные ортодоксальные евреи из Боро-Парка.

Сейчас мне живется вольготнее, чем в школьные годы. Я работаю, и это означает, что я заслужила право свободно распоряжаться своим временем и не отчитываться за него. Я могу встречаться с другими учительницами для планирования уроков, я могу ходить в магазины за канцтоварами. Но мне кажется, что обо мне слишком хорошо думают. Я усердно училась весь последний год, я получила престижную работу, и из меня вроде бы вышла та, кем и мечтали меня видеть Зейде и Хая. К их чести, они считают, что я выросла достойным человеком. Похоже, мои шансы на выгодный брак возросли благодаря моим достижениям, и, несмотря на то что подробностей о сватовстве мне не рассказывают, всеобщее предвкушение практически осязаемо. Шепотки, взгляды окружающих — все это подтверждает, что я, видимо, заслужила свой счастливый исход. Никогда прежде я не ощущала себя такой важной. Когда я смотрю в зеркало на свое неожиданно повзрослевшее лицо, обрамленное взрослой стрижкой-каскадом, меня захлестывает чувство собственной значимости. Это ли не лучшее время в жизни девушки, когда весь мир полнится загадочными возможностями? Все чудеса случаются неожиданно. Там, где все предрешено, радости уже не место.

Я не вникаю в оживленные обсуждения моего замужества, которые ведут мои бабушка с дедушкой и прочие родственники. Моя осведомленность ничего не изменит, разве что я буду сходить с ума из-за тревоги и неизвестности. В любом случае произойдет то, что должно; все будет так, как решит моя семья. Лучший выход для меня — просто наслаждаться текущим моментом.

Зейде больше не досматривает мою комнату, как бывало раньше. Я могу спокойно читать книги, не опасаясь, что меня застанут за этим делом. Теперь я хожу в Barnes & Noble и покупаю себе книги на самостоятельно заработанные деньги. Сначала я купила те, что когда-то брала почитать в библиотеке и о которых вспоминала потом с любовью. Новенький томик «Маленьких женщин» лежит между двумя сорочками в нижнем ящике комода, совсем не похожий на потрепанное издание, которое я держала в руках пару лет назад. Когда я была младше, то приходила в восторг от выходок бойких сестер, теперь же, на втором заходе, меня гложет тоска, когда я осознаю, в чем же на самом деле заключаются проблемы Джо. Она — женщина, которая не вписывается в свою эпоху, чьи образ жизни и судьба совсем ей не подходят. До чего же обречены персонажи, живущие во всех книгах моего детства. Их тяготит непрестанная боль несоответствия; давление общества, которому так хочется сломить их характер, подобно удушающему чувству в платье слишком маленького размера, из которого они так стараются вырваться. Наверное, и меня так же размягчат и укротят, как, видимо, случилось с Джо. Если эта книга и дарит какую-то надежду, то только на то, что каким-то образом ее персонажи находят себе комфортное местечко в мире, пусть даже им приходится идти ради этого на некоторые уступки. Возможно, и у меня получится высечь себе уголочек в этом мире, с которым я всегда была не в ладах. Я повзрослела и изменилась, как и Джо, и могу оставаться собой и в то же время быть благоразумной молодой женщиной. В конце концов, дуновение любви и замужество превратили Джо в женщину, становлению которой она так долго сопротивлялась. Быть может, и мой темперамент переживет волшебное укрощение.

Во вторник я прихожу домой с работы в четверть пятого, и снаружи уже темнеет: небо исполосовано сиренево-серыми облаками, а в розовом свете сумерек вырисовываются очертания голых ветвей. Баби ждет меня в дверях и торопливо загоняет меня внутрь, голос ее рассеян и тревожен.

— Где ты так долго ходишь, мамеле? Поздно уже, нам скоро идти пора, шнель[166] прими душ, мамеле, и волосы приведи в порядок. Надень свой синий костюм.

Я озадачена. У нас сегодня какое-то мероприятие, о котором я позабыла? Может, у кого-то из двоюродных братьев свадьба или бар-мицва?

— Ну, ну, мамеле, идешь быстрее, идешь в душ, давай. — Когда Баби волнуется, она строит фразы по-венгерски, и они звучат чудно.

Я жду от нее пояснений, но она больше ничего не говорит. Я делаю, что мне велено.

Когда я выхожу из душа в синем халате на молнии и с полотенцем, свернутым на голове тюрбаном, звонит телефон, и Баби подносит трубку близко ко рту и прикрывает ее рукой, чтобы я ничего не услышала. Она что-то бормочет туда пару секунд, затем кладет трубку и изображает, будто это ничего не значит, а я притворяюсь, что она меня убедила.

Пока я наряжаюсь у себя в комнате, она стучится ко мне и говорит сквозь закрытую дверь:

— Двойре, мы пойдем кое с кем встретимся в шесть часов. Сделай укладку и надень синий костюм, и серьги жемчужные тоже. У тебя косметика есть? Накрась лицо немножко. Не слишком сильно, чуть-чуть тонального крема и капельку румян.

Она знает, что у меня есть косметика, она видела меня накрашенной, хотя я стараюсь краситься так, чтобы не было заметно.

— С кем мы встречаемся? — кричу я из комнаты, быстро застегивая рубашку.

— Мы присмотрели тебе пару, и ты встретишься с матерью и сестрой этого мальчика. Тебя отвезут тетя Хая и дядя Товье, они заедут через час.

Я замираю, так до конца и не заправив рубашку в юбку, рука застывает на боку. Моя первая «встреча». Я знаю, что это первый шаг в любом шидухе. Ты встречаешься с потенциальной свекровью и, может, даже с сестрой, а потом то же самое происходит и с парнем. Затем, если обе стороны довольны увиденным, они знакомят парня и девушку друг с другом.

Они хотят убедиться, что я хорошенькая, что я не толстая, не коротышка и у меня нет дефектов внешности. В общем-то, для этого встречу и назначают. К этому моменту они уже знают обо мне все, что можно узнать. Теперь они хотят посмотреть, как я одеваюсь, прилично ли себя веду. Я в курсе, я знаю правила этой игры. Высушив волосы, я делаю пробор посередине и заправляю волосы с обеих сторон за уши — делаю элегантную прическу, какую носят все хорошие девочки. Я размазываю капельку тонального крема по лицу, и он придает моей коже рыжеватый оттенок. Он из аптеки — я не знаю, где покупать хорошую косметику. Я провожу по щекам маленькой плоской кисточкой, которая идет в комплекте с румянами CoverGirl, и этот жест оставляет у меня на скулах розовые полосы, которые я ожесточенно растираю пальцами, чтобы румянец выглядел естественным. В итоге мой макияж практически незаметен: лицо выглядит, как и положено, чистым, и подсвечивает его лишь мягкое сияние жемчужин у меня в ушах.

Мы встречаемся в супермаркете Landau с флуоресцентным освещением, от которого моя кожа выглядит призрачно бледной, и, когда мы заходим внутрь, я заламываю свои пальцы в черных кожаных перчатках. Хая пытается приободрить меня.

— Мы побеседуем всего пару минут. И тебе и говорить-то не придется, они просто хотят посмотреть, как ты выглядишь, и убедиться, что у тебя хорошие манеры, а потом мы разойдемся. Нам ни к чему устраивать сцену в продуктовом или привлекать внимание посторонних.

Я уверена, что окружающие все равно обратят на нас внимание. Как же я нервничаю. К счастью, сегодня вторник, а не канун шабата, когда магазины забиты битком. Меньше поводов тревожиться. Несколько минут мы осматриваем проходы между полками, но я вообще никого не вижу, не говоря уже о тех самых матери и дочери. В отделе с замороженными продуктами светло; на стеклянных дверцах выстроившихся в один ряд холодильников замерз конденсат, и я вижу там свое отражение и не узнаю эту девушку с бледными поджатыми губами и лишенными всякого выражения глазами. Свежевымытый виниловый пол под моими туфлями кажется опасно скользким. Я снимаю ворсинки с пальто, приглаживаю непослушные пряди, щиплю себя за щеки, чтобы они порозовели.

Моя будущая свекровь дожидается нас в отделе бумажных товаров. Она невысокая, худощавая женщина с морщинистым лицом и такими тонкими губами, что они выглядят как слегка растушеванная карандашная линия. Я слегка падаю духом, когда вижу, что она носит шпицель, плоско и туго намотанный у нее на черепе. Блестящий платок из серого атласа, расшитый розовыми цветами, завязан большим аккуратным узлом у нее под затылком, а хвосты его спускаются по спине. Этот головной убор вдвое больше ее собственной головы, и кажется, будто он пошатывается на вершине ее миниатюрной фигуры. Ее дочь смуглая, с волосами пепельного цвета, квадратным лицом и маленькими раскосыми глазами, ростом даже ниже, чем мать. Ее клыки цепляются за нижнюю губу, так что их кончики заметны, даже когда у нее закрыт рот. Она не мигая смотрит на меня. О чем она думает? Любопытно. Достаточно ли я симпатична для ее братца? А как насчет тебя, думаю я. Кто возьмет в жены тебя — вот такую? Эта мысль приносит мне легкое чувство триумфа, и я спокойно выдерживаю ее взгляд.

Хая обменивается фразами с женщиной в шпицеле, но я их не слышу. Чего ожидать мне от парня, связанного родством с такими людьми, думаю я, с такой страшненькой сестрой, с такой невзрачной матерью? Я, может, и сама не красотка, но в сравнении со мной они выглядят плебейками. Не для этого я создана. Неужели Хая вообще не понимает, что я такое?

Видавший виды «таун-кар» ждет нас возле супермаркета, и я забиваюсь в самый дальний угол заднего сиденья и смотрю в сторону складов, выстроившихся вдоль Ист-Ривер, и огней Вильямсбургского моста, мигающих над ними. От моего дыхания окно запотевает, и я тру его своей кожаной перчаткой. Хая дает водителю адрес, и я слышу, как она разглаживает юбку и поправляет спереди парик. Ее вид всегда должен быть идеален, даже если никто ее не видит. Даже не глядя на нее, я знаю, что спина ее идеально выпрямлена, подбородок вытянут вперед, а жилы на шее напряжены до предела.

Она не рассказывает мне о том, что мне ужасно хочется узнать, но гордость не позволяет мне спросить. За годы родства Хая приучила меня стыдиться проявлений слабости. Эмоции, по ее мнению, — это слабость. Я вообще не должна ничего чувствовать, не должна переживать за то, что со мной произойдет. Только когда такси сворачивает на Пенн-стрит, она тихо произносит: «Я дам знать, если будут новости».

Я не удостоиваю ее ответом. Дома Баби уже в кровати, а Зейде все еще в синагоге занят учеными делами. Я не торопясь раздеваюсь и складываю вещи на сундук, стоящий в изножье моей кровати. Некоторое время я стою возле него на коленях на жестком розовом ковре и перебираю клетчатый шарф, лежащий поверх стопки вещей, — шарф, который Хая купила мне к новому пальто. У кале мейдл[167] должны быть элегантные вещи, сказала она мне. Это означает, что ты готова к замужеству. Никогда в жизни меня не баловали таким количеством новых красивых вещей. У меня стильная черная сумка и туфли из итальянской кожи. Серьги-гвоздики с жемчужинами и серебряное колье с моим именем на иврите. Все детство и в подростковые годы я мечтала о побрякушках, которые постоянно видела на подругах, но даже не решалась такие попросить — на такую просьбу никто бы даже не отреагировал. Но последние шесть месяцев меня задаривают всем, о чем только может помечтать девушка, — и ради чего? Видимо, чтобы быстренько придать мне лоск. Либо чтобы умаслить меня. Если причина в последнем, то я с трудом понимаю, зачем это все, ибо в глубине души осознаю, что меня соблазняют, как ребенка конфеткой. Я ощущаю трепет оттого, что наконец-то чувствую себя окруженной заботой и вниманием. Наверное, я слишком всем этим увлечена, чтобы думать о чем-то еще.

Когда на следующий день я возвращаюсь с работы, дома никого нет. Свет выключен, в холодильнике гулкая пустота. Я обедаю маринованными огурцами с хлебом и так волнуюсь, что не могу читать. Я лежу в кровати и изумляюсь, как же скоро наступил этот момент, который всегда казался чем-то отдаленным, — но вот он здесь, и каждый вдох приближает меня к тому пику, тому обрыву, с которого я непременно рухну вниз. Я рано засыпаю, и мне снятся лошади, скачущие по краю пропасти, и всполохи уличных огней и перестук надземки периодически будят меня, словно стучащие копыта, грохот которых отдается то внутри моей головы, то снаружи.

Скрип открывающейся входной двери выдергивает меня из дремы. Я слышу шаги Зейде и Баби и звук сначала захлопнувшейся, а затем запираемой двери: замок с ключом, потом дверная ручка, потом цепочка. Уже за полночь. Я слышу голос Баби, но не разбираю, что она говорит. Я засыпаю еще до того, как они успевают подняться в квартиру.

Утром четверга никто не торопится мне ничего рассказывать, а я слишком горда, чтобы спросить напрямую. Но на работу мне звонит Хая и сообщает, что сегодня вечером у меня бешоу[168].

— Надень свое лучшее платье, — говорит она, — и не волнуйся. Все будет хорошо. Я вчера с ним встречалась, — рассказывает она, — вместе с Баби и Зейде. Мы съездили на Монро, чтобы с ним познакомиться. Он очень приятный. Думаешь, мы стали бы знакомить тебя с кем попало?

Мне хочется спросить, как он выглядит, но я, конечно, держу себя в руках. Я ухожу с работы пораньше и по дороге домой элегантно вышагиваю походкой кале мейдл, размышляя, понятно ли это кому-то со стороны. Знай прохожие, что у меня сегодня первый бешоу, они отнеслись бы ко мне иначе: оглянулись бы или, может, дали какой совет или сплюнули, чтобы не сглазить.

Я вспоминаю ту женщину в шпицеле из гастронома и снова падаю духом. Я пытаюсь представить, как может выглядеть сын этой женщины, и в моей голове рисуется некто коренастый, со скругленной бородой, возможно, брюнет с рыжеватым отливом. Я представляю широкие ноздри, мелкие, близко посаженные глаза и ноги колесом. У него наверняка отеческие повадки — впрочем, откуда у молодого парня отеческие повадки? И все же я не могу выкинуть этот образ из головы, и вспоминаю о нем в душе, и смущенно намыливаюсь, как если бы этот бородатый мужчина наблюдал за мной.

Я пытаюсь придать своим прямым темным волосам до плеч форму локонов. Меня поражает, насколько заурядным мое лицо выглядит в зеркале. Вот уж действительно наказание для меня, такой незаурядной внутри, жить с таким лицом — плоским и бледным, с маленьким ртом и нависающими веками, с лицом, большую часть которого занимают щеки. Сможет ли он понять по моему виду, какая я замечательная? Захочет ли быть со мной? Я решительно настроена его очаровать.

Баби возвращается из «Айшель» и при виде меня одобрительно кивает.

— Выглядишь так элеганте, — говорит она, произнося последнее слово на венгерский манер. — Такие хинуш лаба.

Баби всегда говорит по-венгерски, когда ее захлестывают эмоции. Хинуш лаба, или тонкие икры, — это женское сокровище, всегда говорит она. Баби достает золотое колье с кулоном из своего комода и вручает его мне.

— Я была в нем на своей свадьбе. Мне его подарила твоя танте[169], женщина, в честь которой тебя назвали. Надень его сегодня.

У меня никогда не было украшений из настоящего золота. Я аккуратно защелкиваю застежку на шее и поворачиваю колье так, чтобы кулон оказался точно в ямке между ключицами, целомудренно скрытыми воротом моей голубой шерстяной водолазки.

Зейде поднимается домой, чтобы принарядиться, — Баби уже выложила на диван его лучший габардиновый пиджак. Он надевает начищенные туфли для шабата и новенький штраймл. Я рада, что сегодня он решил надеть именно новый. Раньше он надевал его только на свадьбы. Должно быть, он считает сегодняшнее событие важным, раз вопреки обыкновению так заботится о своем внешнем виде.

Хая и Товье приезжают к половине седьмого, Хая в своей лучшей накидке с меховой оторочкой для шабата, с нарумяненными щеками и в самом светлом своем парике. Он обильно сбрызнут лаком и спереди уложен в высокий жесткий начес. Я встревоженно приглаживаю волосы. Вероятно, мне тоже следовало бы воспользоваться лаком.

— Ты готова? — бодро спрашивает она.

— А куда мы? Я думала, бешоу будет тут, в столовой.

— Нет, мамеле, мы пойдем домой к Хави. У нее больше места. — Баби втискивается в свою дубленку. — Мы готовы.

Тетя Хави живет всего в пяти кварталах от нас, так что на машине Товье мы не едем. Ну и зрелище, должно быть, мы являем собой — идущие шеренгой из пяти человек, мы занимаем всю ширину тротуара. Я соединяю рукава своего пальто, чтобы согреть руки в получившейся муфте, и ежусь от январского мороза. Все так целеустремленно шагают вперед, что я едва поспеваю, стараясь придать шагам уверенность, цок, цок, цок, но где-то на Марси-авеню теряю свой кураж, начинаю дрожать от холода и слышу, как тихий стук моих каблуков выбивается из общего ритма.

Еще квартал, и все. Что, если они уже там? Что, если у меня колени подогнутся, когда я войду в гостиную? Мне уже виден дом Хави, из его окон льется свет. Я уверена, что ноги у меня трясутся, но, взглянув на них, убеждаюсь, что с виду они в полном порядке. Мгновение я любуюсь своими узкими щиколотками, прежде чем горечь снова подступает к горлу.

Я решаю, что не буду смотреть на него в упор — на моего будущего жениха, но поскольку я не знаю, где он будет, когда мы войдем, я притворюсь скромницей и не стану смотреть вообще ни на кого, а только в пол.

Дом Хави светится теплым желтым светом настенных бра. «Их еще нет», — говорит она из окна, завернувшись в тюль, чтобы спрятать лицо от прохожих. Но ее фигура все равно отбрасывает тень — ее очертания видны сквозь полупрозрачную ткань, и мне хочется попросить ее отойти от окна, чтобы не создавать впечатления, что от восторга мы не способны усидеть на месте.

В ожидании я усаживаюсь на край кожаного дивана рядышком с Хаей. С тех пор как мы вышли из дома, я не произнесла ни слова. Я знаю, что слов от меня никто и не ждет, но все-таки обращаюсь к тете и почти шепотом прошу ее немножко побыть со мной, когда приедут гости, и не оставлять меня с ним наедине с первых же минут, потому что мне нужно собраться с мыслями, и я не переживу, если меня сразу же отвергнут. Голос мой слегка срывается и выдает мою нервозность.

Раздается быстрый отрывистый стук в дверь, и Хави бросается ее открыть, на ходу приглаживая парик на затылке и пританцовывая от предвкушения. Глаза ее сияют, и она искренне улыбается; я же улыбаюсь нервно и вяло, и углы губ опускаются, когда я забываю держать лицо.

Я не вижу, что происходит в прихожей, но слышу топот нескольких человек, приглушенные шепотки и быстрое шарканье подошв о придверный коврик, прежде чем голоса гостей заполняют дом.

Сначала я вижу женщину в шпицеле, ту, кого буду звать швигер — свекровью, и мужчину, должно быть ее супруга, такого же низкорослого, с обвислой седой бородой и жесткими холодными глазами под сенью изрядно сморщенного лба. Дочери не видать, отмечаю я с оттенком облегчения. Я замечаю, как между супругами мелькает плоская черная бархатная шляпа — плотчик, широкие поля которого скрывают лицо того, кого мне хочется незаметно рассмотреть.

Плотчик, внезапно застываю я от шока. Не высокая бобровая шапка, как у дяди, и даже не крах-хит, как у Зейде, а плотчик! Неужели никто этого не замечает? Панический вопрос проносится у меня в голове и заполняет ее целиком. Плотчик — широкая бархатная шляпа с низкой тульей и едва заметным кантом — это признак ароина, сторонника Аарона, старшего сына ребе. В нашей семье все сплошь золли. Мы верим, что истинный наследник Сатмарской династии — это Залман Лейб, третий сын ребе. Мне следовало что-то заподозрить, учитывая, что эта семья из Кирьяс-Йоэля, где девяносто процентов местных жителей поддерживает Аарона. Но мне и в голову не приходило, что такой вариант вообще возможен. Несмотря на то что Зейде не допускает обсуждения политики в своем доме и за его столом запрещено говорить о вражде между сыновьями ребе, всегда было понятно, что дедушка не симпатизирует Аарону и его радикальным методам. И он же выдает меня за ароина?

Я совершенно выбита из колеи, но здесь, на глазах у всех, не могу ничего сказать. Парень стоит, спрятав ладони в рукавах своего черного атласного рэкла[170]: плечи ссутулены, смотрит вниз, как и положено любому скромному мальчику из ешивы. Я замечаю, что у него светлые пейсы, которые аккуратно подрезаны на уровне подбородка и закручены в толстые блестящие спиральки. Когда он двигается, они мягко пружинят вверх-вниз.

Я вижу, как кончик языка нерешительно выползает из бледно-розовых губ и украдкой проходится по ним, а затем быстро ныряет обратно, будто и не показывался. Я вижу золотистый пушок, обрамляющий тяжелую челюсть, — подростковый пушок на лице у мужчины, которому, как мне известно, двадцать два года. Не похоже, что он бреется, должно быть, у него от природы не густо с растительностью. Я знаю, что зовут его Эли[171], — так же, как и всех его ровесников, именем первого и величайшего Сатмарского Ребе, ныне усопшего, за трон которого воюет его семья, раздираемая алчностью и завистью.

Сейчас их борьба протекает в светских судах, и это шанде, хилуль Ашем[172], как говорит Зейде, позор перед Богом. (Когда он сердится, то повышает голос, стучит кулаками по столу, и от этой вибрации фарфоровые блюдца скачут, а кубки звенят.) Он ненавидит, когда наше грязное белье вываливают на всеобщее обозрение. Когда победитель будет назван и дело закроют, говорит он, больше не о чем будет спорить. Быть сатмарцем станет позорно. Может, он и прав, я не знаю. Я не чувствую себя своей среди сатмарцев. Сатмарская кровь не определяет меня, она не клеймо на моей ДНК. Уж конечно, я смогу избавиться от этого ярлыка, если захочу.

Интересно, ощущает ли себя сатмарцем Эли — чувствует ли он, что у него это в крови и что от этого никуда не деться. Я делаю мысленную пометку спросить его об этом, когда мы останемся наедине. Смелый вопрос, но я смогу спрятать его за невинными фразами. Мне нужно прочувствовать, что он такое, понять, есть ли у него собственные представления о нашем мире, или он как попугай вторит мнениям тех, кто его окружает. Пусть в вопросе брака мое слово и не имеет веса, но в эти отношения мне все-таки хотелось бы войти вооруженной всем возможным знанием и рычагами давления.

Мы набиваемся в маленькую столовую Хави и рассаживаемся за столом: я оказываюсь прямо напротив Эли, Хая справа от меня, а Баби слева, Зейде во главе стола, а Шломе, мой будущий свекор, и его жена справа от него, и где-то в хвосте суетится Хави, раздавая всем минералку и линцский торт[173]. Жесткая подушка с бархатной обивкой, на которой я сижу, кажется каменной.

Зейде и мой будущий свекор по традиции произносят двар Тора[174] и добродушно подначивают друг друга, обсуждая еженедельный отрывок из Торы. Наблюдая за тем, как они обмениваются мнениями, я испытываю явную гордость за то, что Зейде очевидно обладает в этой беседе духовным превосходством. Разве есть на свете более ученый муж, чем мой дедушка? Даже Сатмарский Ребе признал, что он талмудист-гений. Мой будущий свекор мал, как статью, так и умом, замечаю я, рассматривая его непримечательное лицо, на котором вращаются глаза-бусины. Ему бы стоило гордиться возможностью пообщаться с моим дедушкой. Я уверена, что Зейде был бы рад организовать мое замужеством с человеком происхождением повыше, но, увы, несмотря на череду недавних успехов, я, со своей-то родословной, все же не тяну на замужество с кем-то из верхушки общества.

Когда формальный обмен любезностями завершается, взрослые поднимаются и дружно удаляются в кухню, оставляя нас с Эли за столом вдвоем. Я не поднимаю головы и тереблю разлохматившуюся оборку скатерти, одержимо вожу пальцами вдоль линий узоров. Парень должен заговорить первым — уж это-то я знаю. Если он не заводит разговор, я просто должна сидеть и молча ждать. На секунду я бросаю взгляд на дверь, чуть-чуть приоткрытую, чтобы не нарушать правила приличия, и задаюсь вопросом, подслушивают ли нас. Я знаю, что все остальные в соседней комнате.

Наконец он нарушает тишину — ерзает на стуле и поправляет одежду.

— Моя сестра рассказала, что ты учительница?

Я утвердительно киваю.

— Очень хорошо, очень хорошо.

— А ты? — спрашиваю я, отбивая его первую слабую подачу. — Ты еще в ешиве? Что там делают в двадцать два года? Там есть твои ровесники? — Я знаю, что, упоминая его возраст, давлю на больное место. Большинство парней женится самое позднее в двадцать лет. Эли старше и все еще холост, поэтому его младшим братьям и сестрам пришлось дожидаться его помолвки, прежде чем свататься самим, и любой на его месте испытывал бы за это вину.

— Ну, мне вроде как пришлось ждать, пока ты подрастешь, — мило улыбается он.

Туше. Спрошу-ка про шляпу.

— Твои родные из ароинов? Я вижу, что на тебе плотчик.

— Моя семья держит нейтралитет, — отвечает он после недолгой паузы и снова облизывает губы, словно такое омовение рта после каждого его изречения — это духовная необходимость. Своего рода ритуал очищения.

У меня четкое впечатление, что он прилежно следует отрепетированному сценарию, что готов сказать что угодно, лишь бы убедить меня в том, во что я хочу поверить. На каждый свой вопрос я получаю осторожный, бессодержательный ответ. Когда он говорит, то теребит пальцами свои блестящие золотистые пейсы, будто все еще сидит в ешиве за учебой.

— Хочешь еще минералки? — спрашиваю я, не зная, в какую сторону направить разговор.

— Нет, спасибо, я не хочу пить.

Мы беседуем еще некоторое время; вопросы в основном задаю я, а он отвечает. Он рассказывает мне о своих путешествиях: отец возил его в длительные туры по Европе ради посещения мест захоронения известных раввинов. Эли и девять его братьев проехали всю Европу, скрючившись на полу автофургона, делая остановки только ради того, чтобы помолиться возле надгробий.

— Ты побывал в Европе и видел одни только могилы? — спрашиваю я, стараясь не выдать голосом свое презрение. — И больше ничего?

— Я бы, может, и хотел, — отвечает он. — Но чаще всего отец не разрешал. Но я хочу однажды вернуться и посмотреть там все.

Меня тут же накрывает сочувствием к нему. Разумеется, дело в его отце, узколобом человеке, столь озабоченном духовностью, но слепом ко всему прочему. Зейде никогда не отвез бы сыновей в Европу, запретив им при этом смотреть на достопримечательности. Он всегда говорит, что мир был создан для того, чтобы мы восхищались его великолепием. Быть может, мы с Эли вернемся в Европу вместе — я всегда мечтала повидать мир. Внезапно перспектива брака, который может стать моим билетом на волю, кажется очень заманчивой.

В любой момент нас могут прервать, но я хочу еще раз попробовать вывести Эли на честный разговор. Я наклоняюсь поближе к нему, руки мои спрятаны под столом и покоятся на коленях.

— Знаешь, я не обычная девушка. Ну, то есть я нормальная, но не такая, как все.

— Да уж, вижу, — отвечает он с несмелой улыбкой.

— Ну, я просто решила, что должна это тебе сказать. Скорее даже предупредить. Со мной не так-то просто.

Эли внезапно расслабляется и раскрывает руки перед собой на столе. Я замечаю переплетенные вены, проступающие под крупными мозолистыми буграми на его ладонях, и толстые красные прожилки. Это руки работяги, грубые, но красивые.

— Знаешь, с этим у меня проблем нет, — говорит он с совершенно искренним видом. — Я такой человек, которому со всеми просто. Я не переживаю. И тебе не стоит.

— В каком смысле тебе со всеми просто?

— Ну, у меня среди друзей есть довольно непростые люди. Знаешь, мне с ними интересно. Они оживляют обстановку. В мире слишком много скучных людей. Я бы предпочел жизнь с той, у кого есть характер.

Создается впечатление, что он проходит прослушивание на роль моего жениха, хотя мы оба знаем, что все уже решено. Но его поведение подкупает, он словно действительно хочет, чтобы большой любви нашлось место там, где ей быть не суждено. И все же я испытываю облегчение от его заявлений, потому что чувствую, что сделала то, что следовало. Что бы ни случилось в дальнейшем, моей вины в этом не будет. Я предупредила его, что со мной не просто.

Когда Хая открывает раздвижную дверь в столовую и вопросительно на меня смотрит — закончила ли я, — я утвердительно киваю. Я понимаю, что знаю о нем не многим больше, чем тридцать минут назад, но я хотя бы увидела, что он русый и голубоглазый, с открытой широкой улыбкой, демонстрирующей все его зубы. У нас точно будут красивые дети.

В коридоре Хая ищет в моем лице одобрение, ожидая моего формального согласия, прежде чем мы присоединимся к остальным. Ее глаза светятся предвкушением, но это единственная перемена в ее лице. В остальном она, как обычно, невозмутима. Из узкого темного коридора у меня нет иного пути, кроме как к свету в кухне и празднику, который меня там ждет. Мне некуда пойти, ответь я отказом; другого выхода тут нет. Я должна ответить кивком и улыбкой, что я и делаю. Но не ощущаю при этом грандиозности момента, которой ожидала.

В кухне алкоголь уже разлит по серебряным кубкам, расставленным перед мужчинами, чтобы те могли провозгласить лехаим[175] и объявить нас женихом и невестой. Хая начинает обзванивать всех наших родственников, я звоню паре одноклассниц и сообщаю им новость, и вскоре дом переполняется людьми, которые целуют и поздравляют меня и моего будущего мужа.

Моя будущая свекровь преподносит мне уродливый серебряный браслет с цветочным орнаментом (я притворяюсь, что он мне нравится), а мои подружки приходят с воздушными шарами, румяные с ночного морозца. Хая делает фотографии на одноразовый фотоаппарат Kodak.

Мы назначаем дату свадьбы в августе, через семь месяцев. До свадьбы я смогу увидеть жениха только разок-другой, и Зейде неодобрительно относится к тому, чтобы хосн[176] и кале болтали по телефону. Когда все расходятся, я прощаюсь с ним и стараюсь запомнить его лицо, потому что это единственное в нем, что не вызывает у меня сомнений. Но этот образ быстро угасает, и спустя две недели кажется, что я его никогда не видела.

Шпринца, младшая сестра моего жениха, обручается через неделю после нас. Ей двадцать один год, и обручиться раньше она не могла, потому что ее старший брат все еще был холост. Мне не понять, как кому-то могла понравиться та девушка, которую я видела в гастрономе — с этими торчащими зубами и жестким взглядом, с грубым голосом и мужеподобными манерами. Оказалось, что она выходит замуж за лучшего друга Эли, и мне кажется, что затеяла она это только ради того, чтобы быть как можно ближе к брату — раз уж браком сочетаться она с ним не может.

Они с Эли очень близки, рассказала она мне в вечер нашей помолвки, оттащив меня в сторонку ради совместной фотографии. Ближе, чем любые брат и сестра. Она произнесла это, сверля меня взглядом, из-за чего ее слова показались мне угрозой и прозвучали как «Мой брат никогда не полюбит тебя так, как любит меня».

Но он, конечно, полюбит. Я всегда буду для него на первом месте. Я красивее, приятнее и веселее, чем она, — разве можно предпочесть ее мне?

На следующей неделе у нас с Эли тноим[177] — вечеринка, на которой мы подпишем договор о помолвке. Как только тноим подписан, обратного хода больше нет. Раввины говорят, что лучше уж развестись, чем разорвать договор о помолвке. На вечеринке я получу свое кольцо с бриллиантом (надеюсь, изящное, в моем вкусе) и подарю Эли часы жениха. Вместе с тетей Хаей я отправляюсь в ювелирный и выбираю часы Baume & Mercier с гладким золотым циферблатом и золотым сетчатым браслетом за две тысячи долларов. Хая выписывает чек на предъявителя, который Зейде выдал ей без тени сомнения. На мои нужды никогда прежде не тратили такие деньги, и мне с трудом верится в происходящее. Внезапно деньги вообще перестают быть проблемой. Финансы безграничны, когда речь идет о моей помолвке. В бутике Хая выбирает темно-бронзовое бархатное платье с атласной оборкой цвета меди и отдает его портнихе, чтобы та подогнала его точно по моей фигуре. (Хая говорит, что хорошее ателье — лучший друг женщины.) Тетя Рахиль подстригает мне волосы в короткий «боб», так что шея видна над высоким воротом платья. Она говорит, что к свадьбе волосы отрастут.

Утром в день вечеринки я просыпаюсь с конъюнктивитом. Сделать с ним ничего нельзя — сколько бы тонального крема я ни размазывала под глазом, из-за отека все лицо выглядит перекошенным. В отчаянии я спешу за глазными каплями в клинику на Хейуорд-стрит, но даже к вечеру воспаление не уходит. Мне приходится нацепить отважную мину и делать вид, что все в порядке. Несмотря на то что на протяжении вечеринки улыбка не сходит у меня с лица, я чувствую себя как в тумане. Я с трудом различаю предметы и ощущаю слабую пульсацию во лбу. Все, что я могу, — это только молиться, что никто ничего не заметит. Не представляю ничего унизительнее, чем выволочка от Хаи за мой несчастный вид на празднике в честь собственной помолвки.

Нанятый нами профессиональный фотограф приезжает пораньше и фотографирует нас с Эли вдвоем: на этих снимках мы стоим в метре друг от друга, а между нами — ваза с мрачными, несимпатичными тропическими цветами. Такой букет заказала к празднику моя будущая свекровь. Я уже ненавижу ее вкус. Я мечтала о воздушной конструкции в японском стиле из пастельных орхидей и гортензий, какие сейчас делают некоторые местные флористы. Вместо этого мне приходится вдыхать острый запах эвкалипта. Не очень по-свадебному, как по мне.

Фотограф пытается добиться от нас разнообразных поз, а я слежу за тем, чтобы в кадр смотрел мой здоровый глаз. Он придвигает к нам столик с десертами и заставляет меня взять птифур и изобразить, будто я кормлю им Эли. Позади фотографа я замечаю мать Эли, у которой на лице написан шок. При виде нашей непристойной позы она осуждающе поджимает губы. Готова поспорить, она рада, что никто из гостей еще не приехал и не видит, что тут творится.

Сквозь марево от капель в глазах мне кажется, что Эли мне нравится; по крайней мере, мне нравится его улыбка, его светлые голубые глаза, его стройные плечи, его мужественные руки, его осторожные движения. Мне нравится то, что я вижу. Интересно, нравится ли ему то, что видит он.

Когда люди начинают разбредаться по залу, который представляет собой, по сути, кафетерий в школе для мальчиков, преображенный при помощи нескольких украшений на стенах в стратегических местах и кружевных скатертей, мой хосн вместе со своим отцом удаляется в мужскую половину и исчезает за металлической ширмой, которая разделяет гостей по половому признаку. Я надеюсь, что фотограф сделает достаточно снимков, чтобы я могла потом посмотреть, что происходит на мужской половине, пока девочки из школы подходят ко мне с пожеланием мазл-тов[178], традиционным поздравлением для невест.

Когда я ставлю свой росчерк на договоре о помолвке, где все условия прописаны на древнем иврите, которого я почти не знаю, мы собираемся у края ширмы, откуда мне видно мужскую половину, и Зейде разбивает блюдце тноим, купленное специально для этого дня, — тарелочку из тонкого фарфора с орнаментом в виде роз. Этот символ серьезности наших намерений раскалывается на мелкие кусочки, и Баби собирает осколки, чтобы сохранить их на память. Некоторые девушки делают из них кольца: можно отдать ювелиру обломок с цветком, чтобы тот оправил его в золото. Или превратить его в кулон. Не уверена, что мне этого захочется.

После этого свекровь дарит мне кольцо с бриллиантом, и все окружают меня, чтобы разглядеть его, и я радуюсь, что оно простое, несмотря на то что обод слишком толстый, а бриллиант — маленький и простой. Я знаю, что моему жениху понравятся часы, хотя бы потому, что их выбрала я — а у меня прекрасный вкус, Баби всегда так говорит.

Золото хорошо смотрится на его смуглом запястье с опушкой из светлых волос. Мои подружки явно считают, что я отхватила бетамте[179] — парня с хорошим вкусом. Я ужасно горда тем, что мой будущий муж как минимум красавчик. Я смотрю на него и думаю: до чего приятно обладать чем-то симпатичным, завладеть красивой вещицей, тем, кого я всю жизнь смогу демонстрировать как трофей. Мне нравится, как белоснежный воротник рубашки оттеняет золотистую кожу его шеи.

В свободное время после занятий мы с Минди рассматриваем фотографии с вечеринки в честь помолвки на нашем привычном месте в пиццерии на Ли-авеню. Мы перекладываем шарики мягкого мороженого в горячий кофе, где оно расползается густыми ручейками, и мы торопимся выловить его в тот идеальный момент, когда оно еще не совсем растаяло. Минди рассказывает, что ее брату наконец-то подыскали пару, и она уверена, что он вот-вот обручится. Поиском мужа для Минди займутся сразу же после того, как он будет пристроен.

Часть ее тоскует, опасаясь потерять меня в сладкой идиллии первого года брака, что, как уверяет она, происходит со всеми ее подругами, стоит им только выйти замуж. Другая ее часть слегка завидует моей близящейся независимости, честно признается она. Скоро и ты будешь замужем, уверяю я ее. Это вопрос времени.

«Как думаешь, кому родители тебя сосватают?» — спрашиваю я, на самом деле имея в виду «придется ли тебе носить шпицель, как твоей матери, или ты взбунтуешься и поборешься за то, чтобы в мужья тебе выбрали того, кто позволит тебе носить парик и ходить в библиотеку?». В случае с Минди замужество вовсе не обязательно подразумевает ту независимость, которой она жаждет.

Она такого не говорила, но я подумываю, что она завидует мне, семнадцатилетней, которой вот-вот откроется путь к свободе и независимости. Минди старше меня, и, даже если скоро она выйдет замуж, нет гарантий, что жизнь ее как-то изменится. Я рада, что не выхожу замуж за кого-то крайне религиозного или деспотичного. Не могу представить, каково было бы попасть в еще более суровые условия, едва отделавшись от крепкой хватки моего собственного семейства.

— Как думаешь, дадут тебе выбрать? — спрашиваю я, интересуясь, получится ли у Минди упросить отца подыскать для нее того, кто сможет проявить снисходительность к ее вкусам. — Может, кто-то из родных тебе поможет?

— Не знаю, — задумчиво отвечает она, проводя пальцами по своим блестящим черным волосам и роняя их обратно на высокий квадратный лоб. — Не хочу сейчас об этом думать, пока нет такой необходимости.

Я понимающе киваю, бездумно помешивая пластиковой ложечкой подостывшую кофейную смесь и наблюдая за тем, как повара-мексиканцы размашисто шлепают тестом для пиццы о свою рабочую стойку. Большинство моих знакомых, вышедших замуж, живут так же, как и прежде. Целыми днями они перемещаются туда-сюда между родительским домом и своей новой квартирой и исполняют дочерние и супружеские обязанности. Возможно, другого им и не надо; быть может, о такой жизни они и мечтали. Но для таких, как мы с Минди, подобной жизни недостаточно. Особенно для Минди. Она никогда не осядет и не превратится в домохозяйку.

Минди решительно встряхивает головой, словно прогоняя неприятные мысли, и ее лицо расцвечивает знакомая озорная улыбка, от которой в уголках глаз появляются морщинки.

— Обещаешь, что расскажешь все, что узнаешь на уроках для невест?

— Конечно, — хихикаю я. — Я иду на первый в воскресенье. Позвоню тебе потом.

Мое предчувствие оправдалось. Свадьбу для Минди организовали всего год спустя, и, как и все ее сестры, она вышла замуж за глубоко религиозного мужчину. Он плохо относился к светским книгам, и прятать их от него было труднее, чем от родных. Она перестала читать и с головой ушла в воспитание детей. Когда я в последний раз виделась с ней, прежде чем наши пути окончательно разошлись, у нее их было уже трое, и она была беременна четвертым. Она улыбнулась мне в дверях, придерживая малыша на бедре. «Такова воля Божья», — сказала она, глупо кивая. Я отвернулась и пошла прочь из ее дома с гадким чувством. Женщина в дверях не была той Минди, которую я знала. Прежняя Минди отстояла бы свою независимость. Она бы не сдалась и не смирилась с такой судьбой.

Эта фраза — такова воля Божья — просто взбесила меня. Нет иной воли, кроме человеческой. Не Божья воля вынудила Минди рожать детей. Неужели она этого не понимала? Ее судьбу решали окружающие ее люди, а не божественное вмешательство. Мои слова не сыграли бы никакой роли. Ее муж давно решил, что я дурно на нее влияю. Я не стала усложнять ей жизнь, настаивая на продолжении общения. Но я помню ее до сих пор.

6

Я опускаю руки

Не хочу ни за что бороться. Хочу просто жить своей жизнью и чтобы никто не говорил, что дал мне на то разрешение.

Перл Абрахам. УВЛЕЧЕННАЯ РОМАНАМИ

Нида[180], говорит моя преподавательница основ семейной жизни, буквально переводится как «отброшенная»[181], но означает совсем не это, торопливо заверяет она меня. Это слово просто описывает «состояние» женщины в течение двух недель месяца, когда, согласно еврейскому закону, она считается нечистой. Законы нида — вот что я сейчас изучаю на уроках для невест.

Я прошу ее разъяснить мне этот термин. Сперва она не хотела мне отвечать, но я надавила на нее, и, когда она принялась торопливо втолковывать мне, какую пользу законы нида приносят браку, кровь бросилась мне в голову. Термин отброшенная, хоть и по причине нечистоты, звучит унизительно. Я не какой-нибудь там мусор.

Она говорит, что во времена Храма женщинам не было позволено заходить туда из-за риска, что у них могла начаться менструация, и тогда весь Храм был бы осквернен. Не угадаешь ведь, когда у женщины начнется менструация. У женщин, говорит моя учительница, очень непредсказуемые циклы. Вот почему так важно, сообщает она, побыстрее проверить себя, если тебе кажется, что начались месячные.

Женщина входит в состояние ниды, или «отброшенной», в тот момент, когда из ее чрева выходит хотя бы одна капля крови. Когда женщина в состоянии ниды, муж не должен к ней прикасаться, он не может даже подать ей тарелку с едой. Ему нельзя видеть никакие части ее тела. Ему нельзя слышать, как она поет. Она для него под запретом.

Некоторые сведения на уроках семейной жизни становятся для меня открытием. Каждый раз выходя из невзрачной многоэтажки, в которой живет моя преподавательница, я начинаю увлеченно делить встречных женщин на две категории — тех, кто все это уже знает, и тех, кто нет. Я где-то посередине — начинаю познавать то, чем на самом деле пульсирует мир, в котором я живу, но все еще многое по-прежнему смутно себе представляю. Не могу не смотреть с осуждением на религиозных женщин, которые катят коляски-тандемы по Ли-авеню. «И вас это устраивает? — хочется спросить мне у них. — Вы согласны считаться нечистыми, просто потому что вы женщины?» Я чувствую себя преданной всеми женщинами в моей жизни.

Я не ожидала, что все на самом деле так сложно. Думала, что брак — это просто, что я наконец-то обрету собственный дом. Я планировала стать лучшей домохозяйкой, лучшей поварихой, лучшей женой.

После того как у женщины заканчивается менструация, говорит преподавательница, она должна отсчитать семь чистых дней, дважды в сутки при помощи хлопковых лоскутков проверяя, нет ли больше крови. После семи «белых» дней подряд она окунается в микву — ритуальную купальню, и снова становится чистой. Вот что рассказывает моя преподавательница уроков для невест. Мне с трудом верится, что все мои замужние сестры это проделывают.

Когда ты чиста — обычно это две недели в месяц, — все в порядке. Когда женщина «чиста», ограничений почти нет. Вот почему, говорит преподавательница, брак у евреев крепче, чем у прочих. Таким образом в союзе между мужем и женой всегда присутствует новизна, уверяет она меня. Такая жизнь не наскучит. (Она имеет в виду, что жизнь не наскучит мужчине? Наверное, не стоит об этом спрашивать.)

Мужчины хотят лишь того, чего у них нет, объясняет она мне. Им требуется постоянное чередование запретов и допущений. Не уверена, что меня устраивает такая ситуация — быть то доступным, то недоступным объектом для услаждения мужчины.

— Ты же хочешь замуж, правда? — спрашивает она с раздражением, когда я сообщаю ей о том, что меня все это коробит. Я съеживаюсь от неловкости, ибо что я могу ответить? Произнеси я что угодно, кроме «да», она раздует скандал. И все об этом узнают.

— Конечно. Конечно, я хочу замуж. Я просто не уверена, что смогу запомнить все эти правила.

Она показывает мне белые лоскутки, которые используются для проверок. Это небольшие квадратики из хлопковой ткани, по краям обрезанные зигзагом, и у каждого в одном из уголков есть маленький хвостик.

— Это для чего? — спрашиваю я.

— Это чтобы вытянуть, если он застрянет, — отвечает она. Лоскутки покоятся на жирной клеенке, слегка подрагивая, когда легкий летний ветерок залетает в кухонное окно.

Нужно проверять себя дважды в день: первый раз — с утра, когда проснешься, второй раз — перед тем, как наступит шкия — закат. Если пропустишь хоть раз, придется звонить раввину и спрашивать, нужно ли начинать все сначала или ничего страшного. Если после проверки не будет крови, но останется пятно, нужно отнести лоскут раввину, чтобы он решил, кошерно оно или нет. Если есть мазня на белье, тогда его тоже нужно нести к раввину. Или отправить с ним к раввину мужа.

В итоге, когда набирается четырнадцать чистых лоскутков, подтверждающих проверки, можно отправляться в микву и снова стать чистой и непорочной, обновленной для мужа. Всякий раз после миквы ты словно опять становишься невестой. Преподавательница сияет, когда рассказывает об этом, глаза ее расширяются от восторга.

Я много раз проходила мимо миквы, понятия не имея, что это такое. Это кирпичное здание без опознавательных знаков занимает большую часть Вильямсбург-стрит и выходит фасадом в сторону магистрали Бруклин — Квинс. Вечерами мужчины стараются не ходить по этой улице; впрочем, она и так никуда не ведет, поэтому здесь и днем довольно спокойно. Оказывается, что женщины ходят в микву только под покровом темноты, чтобы не привлекать внимания. В микве есть служительницы — сплошь пожилые женщины в менопаузе. Правило гласит, что кто-то должен подтвердить твою ритуальную чистоту.

Будучи невестой, я впервые пойду в микву за пять дней до свадьбы. Мне уже выписали противозачаточные для контроля цикла, чтобы месячные не пришли прямо перед свадьбой. Если такое случится, говорит преподавательница уроков для невест, ты будешь считаться нечистой и брак не будет консумирован. Это же катастрофа, заявляет она, ведь нечистая в день свадьбы девушка не сможет взять за руку своего жениха после торжественной церемонии, и тогда все узнают, что она нечиста. Это несмываемый позор. А еще после этого нельзя спать в одной квартире, и на протяжении всего времени, пока ты нечиста, вплоть до ритуального омовения, у тебя должен быть шомер[182] — оберегатель.

Мне не по себе от мысли, что придется раздеваться перед другой женщиной, незнакомой служительницей миквы. Я озвучиваю свою тревогу преподавательнице. Она уверяет меня, что во время осмотра можно остаться в халате, и во время погружения в купальню женщины не смотрят на тебя, пока ты в воде, а когда поднимаешься из нее по лестнице, они держат твой халат перед собой как занавеску.

Но я ведь всю жизнь прожила с убеждением, что даже мебель не должна видеть моего нагого тела. Я никогда не протирала запотевшее зеркало в ванной. Я никогда не рассматривала, что у меня там внизу. Это неправильно.

Из-за противозачаточных, назначенных мне местной акушеркой, я просыпаюсь посреди ночи и хватаюсь за живот — тошнота захлестывает меня волнами. Я пробую заесть ее крекерами и сухарем, и меня рвет небольшим сгустком размокших цельнозерновых крошек. Акушерка говорит, что со временем это пройдет, и я прекращу прием таблеток, как только выйду замуж.

Все оставшееся до свадьбы время я борюсь по утрам с навязчивой тошнотой и призываю все свои силы, чтобы ходить по магазинам и закупаться приданым.

Баби и Зейде слишком стары, и у них нет сил планировать мне свадьбу, так что практически всем занимается Хая. Мы покупаем постельное белье в магазине домашней утвари Brach’s Bed & Bath на Дивижн-авеню, а фарфор и кухонные принадлежности — в хозяйственном Wilhelm’s неподалеку. Я выбираю красивую скатерть Villeroy & Boch: она подойдет для миниатюрного ламинированного стола, сделанного на заказ под размеры крошечной кухни в квартире, которую мы сняли. Я буду жить на пятом этаже гигантского многоквартирного дома на Уоллабаут-стрит — этот район Вильямсбурга раньше состоял из торговых кварталов. Здесь полно обветшалых складов и заброшенных галерей; мобильные дома до сих пор с грохотом провозят по местным улицам в любое время суток.

В этой квартире площадью в пятьдесят пять квадратов есть кухонька в нише, гостиная (она же столовая) и крошечная спальня. Мы покупаем две кровати шириной метр десять, потому что те, что метр двадцать, уже не влезают, а Шейнди советует мне брать кровати пошире. Она говорит, что на таких удобнее кормить детей. Матрасы нам делают на заказ в мебельном Regal Furniture в Боро-Парке. Из гостиной есть выход на маленькое крылечко с видом на Ли-авеню, и когда я стою на нем, то вижу длинную шеренгу таких же крылечек по обеим сторонам от меня, которые ведут в такие же квартиры, сплошь населенные молодоженами. Слева от меня парень курит сигарету: бахрома цицит[183] болтается над его черными брюками, белая рубашка не заправлена и запачкана чем-то желтым. Пепел падает ему на бороду. Он замечает, что я на него смотрю, быстро тушит сигарету и уходит домой.

Иногда я прихожу сюда под предлогом уборки и наведения порядка в шкафах, но на самом деле просто сижу в гостиной и слушаю песни Хилари Дафф на малой громкости, чтобы соседи не узнали, что у меня играет музыка гоев. Я провожу пальцами по шершавому деревянному полу и размышляю о том, каково будет жить здесь все время и больше не возвращаться в дом на Пенн-стрит.

Я начала приносить сюда книги и прятать их в шкафчике в ванной. Баби не понимает, почему я провожу в новой квартире столько времени, если большую часть мебели еще даже не завезли. Я сворачиваюсь калачиком на голом полу и читаю — в этот раз дурную книгу, ту, с которой мне не хотелось бы быть пойманной дома. О ней мне рассказала Минди; она же одолжила ее мне, когда дочитала сама. Книга называется «Увлеченная романами». В ней рассказывается о такой же религиозной девушке, как и мы, которая хочет читать книги и носить обычные купальники. Более того, написала ее тоже девушка из ортодоксальной среды, которая свернула с дерех[184] — с пути, как это принято называть. Она отошла от религии. Минди говорит, что знакома с матерью этой писательницы, и у той свой магазин для рукодельниц в центре города. Она носит на голове платок и все такое. Говорят, что с дочерью она больше не общается.

Хоть эта книга и называется романом, я читаю ее как захватывающий журналистский труд, потому что описанные в ней истории настолько актуальны и правдоподобны, что вполне могли бы происходить со мной, и я понимаю, что писательница, скорее всего, использовала в книге эпизоды из собственной интимной жизни. Как и я, она вступает в брак по договоренности. Ее ждет неприятное открытие: ее новоявленный муж слабоволен и туп. В конце концов она разводится с ним, но при этом вынуждена возвратиться в родительский дом[185]. В моем понимании это полное поражение. Зачем она вернулась в мир, из которого так отчаянно хотела сбежать? Сначала она думала, что брак принесет ей независимость, потом — что после развода она станет по-настоящему свободна. Но возможно, пути на свободу не существует вовсе — ни для нее, ни для кого-либо из нас.

Я отмахиваюсь от своего раздражения. Мой будущий муж не окажется слабовольным или тупым. Он будет сильным и смелым, и мы с ним вместе будем делать все то, что нам когда-то запрещали. Весь абсурд мы оставим в прошлом.

В дополнение к урокам для невест Хая также записала меня на занятия по ашкафа[186]. Это тоже подготовка к замужеству, но здесь не разбираются формальности. Цель этих занятий — подготовить нас к успешным отношениям скорее на эмоциональном уровне. Мы занимаемся в группе; сюда приходит полтора десятка невест, и перед началом занятия девушки с хихиканьем сбиваются в кучки на диванах, хвалятся украшениями и в подробностях рассказывают, как ходили по магазинам.

Женщина, которая ведет эти занятия, — ребецн, то есть жена раввина. Она рассаживает нас вокруг большого дубового стола в своей столовой, а сама стоит возле маркерной доски, на скорую руку воздвигнутой в центре комнаты. На занятиях она расписывает всякие ситуации и велит нам предлагать решения к различным проблемам, способным помешать семейному счастью. Та, что предлагает верное решение, получает награду в виде одобрительного взгляда. Но она, по сути, разными словами описывает одну и ту же проблему, и я начинаю понимать, что и ответ на все полагается один и тот же. Она называет его компромиссом, но выглядит это скорее капитуляцией.

Персонажи в ее сценариях неизменно схематичные, и мне трудно представить, что существуют пары, которые общаются друг с другом в подобной манере — как незнакомцы. Думаю, что даже у тех, кому сложно преодолеть застенчивость, чувство новизны не длится вечно. Сомневаюсь, что спустя все годы брака ребецн с мужем по-прежнему обращаются друг с другом как с электроприборами, к которым требуется инструкция по пользованию. Судя по всему, девушки за столом принимают ее указания на веру. Мне хочется стряхнуть с них этот морок. Вы что, не видите, хочу выкрикнуть я, как ослепили вас все эти побрякушки и новые скатерти? Вы упускаете самое главное! В конце концов вы останетесь наедине со шкафами, полными новых вещей, и мужем, к которому прилагается пульт управления!

Я задираю нос. Уж конечно, я не буду разговаривать с мужем в такой манере — отстраненной и почтительной, как советует преподавательница. Мы с Эли будем общаться друг с другом по-человечески. Не будем обходить друг друга на цыпочках. Мужчин и женщин нам рисуют так, словно мы принадлежим к разным биологическим видам и обречены на вечное непонимание друг друга. Но на самом деле все различия между полами, которые существуют в нашей общине, навязаны нам искусственно. Под этой шелухой все мы одинаковы.

Хая постоянно спрашивает, как мои успехи. Внезапно моя жизнь интересует ее до мельчайших подробностей, и она все время звонит Баби домой и просит меня к телефону. Она выбрала этих двух преподавательниц специально для меня, подчеркивает она; она знала, что эти женщины — то, что надо. Когда я слышу эти слова, губы мои изгибаются в усмешке, хотя отвечаю я ей только утвердительным «угу». То, что надо? Как может старая, замшелая дама быть тем, что надо, если вместо нее можно было найти кого-то помоложе, поживее и попрагматичнее? Не перестаю удивляться тому, как мало на самом деле Хая знает обо мне, хотя столько лет контролирует мою жизнь.

К каждому событию, к каждому празднику семья моего будущего мужа присылает мне подарки. Они всегда завернуты в красивую бумагу и дополнены конфетами или цветами. Первым подарком стала нитка крупного блестящего жемчуга, уложенная в маленькую корзинку с искусственными фруктами, которую прислали к Ту би-шват[187] — Новому году деревьев. Я же отправила будущему мужу украшенный орнаментом серебряный футляр для этрога[188], который он будет брать с собой в синагогу во время празднования Суккота. Я поместила его в деревянный ящик, который покрасила золотой краской и наполнила листьями папоротника и лимонами, а также мелкими гостинцами для его сестер и братьев. Обмен подарками — это старинная традиция, и любая помолвка сопровождается шквалом даров; невесты соревнуются со свекровями в искусстве выбора и оформления подарков — чем роскошнее презент и оригинальнее подача, тем лучше.

В Пурим я отправляю свекрови серебряный поднос с выставленными в ряд двадцатью миниатюрными стаканчиками с шоколадным трайфлом[189], бутылку дорогого вина и два хрустальных бокала, заполненные муссом из белого и молочного шоколада. Все это я заворачиваю в прозрачную пленку и перевязываю огромным серебряным бантом. Один из моих кузенов отвезет подарок в Кирьяс-Йоэль, надежно втиснув его между передним и задним сиденьями, чтобы тот не опрокинулся. Я также отправляю будущему мужу его собственную Мегилу[190] — свиток, который дважды читают вслух во время праздника[191], древнюю летопись жизни царицы Эстер. Этот пергамент, купленный у книжника, а позже свернутый в рулон и упакованный в шикарный кожаный тубус, сделанный специально для такого документа, обошелся Зейде в тысячу шестьсот долларов. Я положила его в стеклянное ведерко для льда вместе с бутылкой шампанского и карамельками, похожими на кубики льда. Я рада, что у меня есть возможность отсылать жениху красивые подарки; я знаю, что парни сравнивают Мегилы и футляры для этрога, которые им дарят, щеголяют ими в синагоге, и мне приятно знать, что Эли сможет гордиться тем, какими ценными подарками его осыпают. Зейде не скупится, когда речь заходит о будущем муже его внучки. Я никогда не видела, чтобы он расставался с деньгами с такой радостью. Можно подумать, он каждый цент копил ради этого самого события.

Зейде говорит, что мне можно позвонить жениху в Пурим и поздравить его с праздником. Он разрешает мне воспользоваться телефоном с коротким проводом на кухне, и я знаю, что на обмен любезностями у меня есть всего пара минут, но все равно радуюсь, что смогу услышать голос Эли. Пару недель назад его сестра отправила мне его фотографию, на которой он мило улыбается и запечатлен вместе с подарком, который я ему послала, и я глаз не могла отвести от фотографии, разглядывая его длинную смуглую руку и ключицу. Я пыталась представить, как он выглядит без этой длинной свободной рубашки, но безуспешно. Я даже не помню, как звучит его голос, поэтому радуюсь, что снова могу его услышать. Я постараюсь запомнить его, чтобы и после праздника снова и снова воскрешать его тембр у себя в голове.

Сначала Зейде сам поздравляет моих свекров, затем передает мне трубку, чтобы я поговорила со свекровью.

— Мы получили твой замечательный подарок, — официально произносит она. — Очень красиво оформлено.

Подарок для меня еще не доставили, но спрашивать о нем я не буду. Интересно, что я получу — брошь или часы?

Она просит меня подождать и подзывает Эли к телефону.

— А гутн Пурим[192], — бодро говорит он, и сквозь телефонную трубку я слышу его лукавую улыбку.

Пурим — его любимый праздник, сообщает он мне. Костюмы, музыка, выпивка — что тут может не нравиться? Это единственный день, когда все могут расслабиться.

— Ты получил мой подарок? — спрашиваю я. — Тебе понравилось вино, которое я отправила? Я выбрала его специально для тебя.

— Да, получил, спасибо, очень красиво. Правда, отец забрал вино, он не разрешает мне его пить. Говорит, что считает его недостаточно кошерным. Ну, ты знаешь, какой у меня отец — он покупает вино только с сатмарской раввинской печатью. Другое его не устраивает.

Я в ужасе. Дедушка был рядом, когда мы покупали это вино. Зейде — настоящий праведник, куда более благочестивый, чем отец Эли. Да как он смеет, мой будущий свекор, намекать, что Зейде менее бдителен, чем он! Я прихожу в бешенство.

Эли нарушает неловкое молчание.

— Я тоже кое-что тебе отправил, — говорит он. — Скоро привезут. Я помогал собирать подарок, но большую часть проделали сестры. Но я все равно надеюсь, что тебе понравится.

Я изображаю холодное безразличие. Выказывать повышенную заинтересованность в подарках неприлично. Зейде нетерпеливо сигналит мне, и я прощаюсь, внезапно осознав, что все в комнате слушают мой разговор.

— Счастливого Пурима, Эли, — говорю я, беззаботно перекатывая на языке звуки его имени, и вдруг осознаю, что обратилась к нему по имени впервые. И звучит это так неожиданно и непривычно интимно, но прежде, чем я успеваю произнести еще хоть слово, щелчок на другом конце провода резко развеивает это ощущение.

Мой подарок к Пуриму прибывает после обеда, доставленный специальным курьером из самого Кирьяс-Йоэля. Видимо, его задержали пробки. Как известно, въехать в Вильямсбург во время Пурима практически невозможно. Улицы заполнены разукрашенными праздничными фургонами и пьяными гуляками. Посланник едва взбирается по лестнице со своей объемистой ношей, упакованной в обертку и перевязанной взлохмаченной рафией кричащего цвета. Это гигантский торт в форме скрипки: с отдельными струнами из помадки и даже смычком, вокруг которого разбросаны шоколадные конфеты в виде нот. Карточка на нем гласит: «Пусть твое будущее будет таким сладостным, как мелодия скрипача». Мне хочется посмотреть, что там внутри черной бархатной коробочки, которая с невинным видом восседает внутри скрипки. Я осторожно выуживаю ее из-под съедобных струн, раскрываю и вижу тяжелые золотые часы: толстый браслет мерцает на свету, а бриллианты нимбом окружают циферблат. Все обступают меня, чтобы взглянуть на подарок. Я надеваю часы, и они, звякнув, съезжают с моего узкого запястья.

— Тебе надо будет размер подогнать, — говорит Баби. Я смотрю на чужеродное украшение у себя на руке. У меня в жизни не было часов дороже десяти долларов. Эти же очень претенциозные: циферблат толщиной минимум в полдюйма блестит драгоценными камнями, выложенными в виде узоров, а браслет сделан в форме замысловатой цепочки из золотых звеньев, которые поворачиваются при каждом движении кисти. На мой взгляд, украшения должны быть изящными и женственными, притягивать внимание к их владелице, а не к себе. Эти же часы — отдельная сущность, а не аксессуар.

И все же я гордо демонстрирую запястье всем своим сестрам и теткам, которые восторженно ахают и пытаются угадать, во сколько это обошлось. Я проверяю, нет ли гравировки на задней стороне циферблата, но там пусто. Когда я купила часы для Эли, то попросила выгравировать на них его имя. Никто, кроме него, не сможет их носить. Но то, что на часах от него нет моего имени, нормально. Они не созданы для меня, в отличие от часов Эли, которые я подбирала специально для него — и подбирала сама. Это часы для девушки, которой не существует, — для той, заполучить кого планирует моя свекровь. Для девушки, которая нравится всем, которая непримечательна под всей этой тяжелой бижутерией и нанизывает на себя жемчуга и браслеты, чтобы придать себе хоть какой-то шарм, потому что без них она заурядна, как булыжник.

Мне не нужны ни эти часы, ни те жемчуга. Пока что владеть ими приятно, но я уверена, что и отказаться от них однажды будет несложно. Если бы их выбрали специально для меня, тогда, возможно, было бы иначе. Труднее было бы распрощаться с тем, что старательно подбирали именно под мой стиль. Но эти подарки покупались без мыслей о том, кто я такая или что мне по душе. И когда спустя годы я расстанусь с ними, то испытаю облегчение. Моя жизнь станет проще, когда я начну избавляться от связей с прошлым.

В самый неподходящий момент случается новый скандал. Раввины налагают временный запрет на продажу париков, потому что обнаружилось, что большая часть волос, которые изготовители париков используют, чтобы делать шейтли[193] для замужних хасидок, привозится из Индии, где женщины бреют головы и жертвуют свои волосы богам. Немыслимо, чтобы женщины из хасидской общины извлекали выгоду для себя из поклонения идолам. Это происки дьявола, заявляют раввины, наказание за распущенность наших женщин. Замужние женщины разгуливали по городу в шикарных париках из человеческих волос, и это разозлило Бога, говорят они, и вот так, пользуясь женской тщеславностью, всех нас обманывает и искушает Сатана. Газеты на идише, которые каждое утро приносят к нам на порог, кричат гневными заголовками, а раввины на фотографиях праведно потрясают кулаками в синагогах по всему Бруклину.

Больше никаких натуральных волос, объявляет раввинский суд. С этого дня можно продавать и покупать только синтетические парики. До тех пор пока в общине не смогут отыскать пригодный источник человеческих волос, не связанный с почитанием идолов, они останутся единственным доступным вариантом.

Я кляну это новое препятствие, возникшее аккурат перед моей свадьбой. Они что, не могли чуть-чуть подождать? Теперь вместо роскошных шелковистых париков, которые почти каждая девушка получает перед замужеством, Зейде купит мне только дешевые синтетические, и я знаю, что они выглядят по-уродски, блестят пластиковым глянцем, из-за которого их не спутаешь с натуральными волосами, и хватает их не больше чем на полгода. Даже если парики снова станут кошерными, у меня уже не будет денег, чтобы позволить себе такую покупку. Парик из человеческих волос может стоить больше трех тысяч долларов.

Когда Хая приводит меня к постижеру, чтобы снять мерки, я сижу с хмурым видом в крутящемся парикмахерском кресле и с отвращением разглядываю разложенные передо мной варианты.

— Единственное, по чему я скучаю, — говорит шейтльмахер[194], демонстрируя парики на маленьких пенопластовых головах, — это чувство ветра в волосах. В остальном так намного удобнее. Не нужно ждать, пока волосы высохнут, или проводить кучу времени за укладкой. Это такое облегчение.

Мои волосы никогда не доставляли мне особых хлопот — после душа они высыхают гладкими длинными прядями. И все же я нервничаю, думая о том, как буду выглядеть в новых париках, которые можно заказать в любом цвете на мой вкус и подстричь в соответствии с моими предпочтениями.

Я выбираю три парика. Тот, что для шабата, подлиннее, чтобы уместился под мой белый тихл[195] — традиционный платок, который надевают вечером пятницы, драпируя его поверх парика и завязывая под затылком. Два других — короткие и элегантные, такие же носят все женщины в нашей семье; Зейде не разрешает парики длиннее уровня плеч.

Сегодня вечером возле сатмарской синагоги разводят большой костер, и все мужчины приносят к нему парики своих жен и бросают их в огонь, а толпа вокруг восторженно ликует. Полицейские выставляют заграждения, чтобы люди не выходили на дорогу и не устраивали беспорядки. Но крики все равно продолжаются до рассвета, и, ко всеобщему негодованию, фоторепортеры успевают сделать неимоверно много снимков.

На следующее утро Зейде приносит домой газету The Wall Street Journal, и костер на первой полосе. «Сжигание париков — новое сжигание бюстгальтеров», — гласит заголовок, и я не совсем понимаю, что это значит, но чувствую, что это издевка. Читая статью, Зейде неодобрительно качает головой.

— Так уж нужен был костер? — рассерженно бормочет он сам себе. — Чтобы все вот эти гои знали, чем мы занимаемся? Нельзя было сделать все тихо? Ох, эта молодежь, вечно им надо покричать о чем-то.

Хая звонит и приглашает меня на обед в свою новую квартиру на Бедфорд-авеню. Обед с Хаей — это не просто обед. Это предлог для неудобной беседы, так что это приглашение меня тревожит. Перед выходом я наряжаюсь, заправляю одну из своих новых шелковых блузок в темно-синюю юбку-карандаш.

Ее новое жилище расположено на первом этаже одного из недавно возведенных зданий, которые вылупляются одно за другим в некогда промышленной части Вильямсбурга. У дома элегантный кирпичный фасад и мраморные коридоры, и Хае он подходит куда больше, чем ее предыдущая квартира на последнем этаже «браунстоуна», в котором я выросла. Кухню заполняют ряды шкафчиков из красного дерева, но плитка на полу и фартук на стене холодного сине-серого цвета. Весь ее дом состоит из просторных пустых комнат с минимальной меблировкой. Я сажусь за длинный стеклянный стол, на котором Хая элегантно сервировала обед, несомненно приготовленный ею сегодня же.

Пока я накладываю еду себе на тарелку, Хая заводит непринужденный разговор. Мне хочется, чтобы она уже перешла к делу и избавила меня от тягостного ожидания. Зачем она все время так делает? Ну почему ей обязательно нужно вывернуть меня наизнанку и развести драму вместо того, чтобы просто оставить меня в покое? Похоже, она сознательно мучает меня и получает от этого удовольствие.

— Итак, — наконец произносит Хая, откладывая вилку и протягивая руку за стаканом с водой. — Звонила твоя мать.

Что ж, этого я не ожидала. Я беру стакан и осторожно отпиваю, чтобы заполнить неловкую паузу. Не буду демонстрировать ей свою реакцию, обойдется.

— Она хочет прийти на свадьбу.

Я пожимаю плечами:

— С чего она вдруг решила заявиться ко мне на свадьбу? Бессмыслица какая-то. Я столько лет ее не видела.

— Ну, она утверждает, что имеет на это право. Знаешь, она, наверное, думает, что сможет помешать тебе выйти замуж или что-то в этом роде. Та еще темная лошадка.

— Ну, если она придет на свадьбу, это будет катастрофа. Все будут разглядывать и обсуждать ее. Она опозорит меня, опозорит семью Эли. Она ведь выглядит как гойка!

Хая ставит стакан и поджимает губы.

— Проблема в том, что она все равно придет, хотим мы того или нет. Если мы согласимся, то, по крайней мере, сможем выставить ей свои условия. Я прослежу, чтобы она надела парик и длинную юбку, и все время буду возле нее, чтобы приглядывать за ее поведением. Если она выкинет что-нибудь, я заставлю ее уйти.

— Ну, видимо, выбора у меня нет. — Интересно, зачем Хая позвала меня сюда, если сама уже все решила. На мое мнение ей наплевать.

За неделю до свадьбы я в последний раз посещаю свою преподавательницу основ семейной жизни. Пришло время для того самого окутанного тьмой особого урока, о котором невесты шепчутся, но никогда не обсуждают в подробностях. Я напряжена и в то же время испытываю любопытство. Хочется узнать, что же такое она должна мне сообщить, о чем не могут рассказать мне родные. Я знаю, что речь о чем-то важном, чем-то пикантном, но в то же время постыдном, настолько секретном, что только ей, женщине, которую община отрядила просвещать невест, можно говорить вслух.

Я нервно ерзаю на краю жесткого стула и разглядываю ее обшарпанную кухню в поисках ключей — к этой загадке и к ней самой, — какого-то намека, который, возможно, укажет, почему она, именно она была выбрана, чтобы развеять мрак над этим тайным знанием. Ее стол завален непонятными рисунками, которые похожи на инженерные, только не такие детализированные, но по-своему причудливые, с повторяющимися мотивами. На дворе середина августа, и в ее квартире нет кондиционера; мы экономно делим друг с другом густой, тяжелый, застарелый воздух. Скатерть у нее на столе жирная и в пятнах, и я стараюсь ее не касаться.

Когда она наконец усаживается напротив меня и начинает лекцию о священных узах брака, я теряю терпение; жду не дождусь, когда она доберется уже до самого интересного, и я смогу вырваться отсюда, из этой тесной кухоньки, затхло воняющей потом и кислыми огурцами. Сидя здесь за столом, я действительно начинаю понимать, что преподавательница за человек, что за жизнь она прожила и как завидует моей юности. Ее презрение к моему беззаботному существованию, к тому, как я сияю свежестью невесты, я ощущаю так же ясно, как и ее желание все это задавить. Я покрываюсь мурашками под ее пристальным взглядом, и тут она заводит разговор о священном месте внутри каждой женщины.

Тела мужчины и женщины были сотворены таким образом, что они могут соединяться как соседние кусочки пазла, говорит она. Я слушаю, как она описывает коридор, ведущий к дверце, которая открывает вход во чрево — мекор[196], как она его называет. Не представляю, где мог бы уместиться подобный орган. Она пытается объяснить мне, что есть «канал», который ведет к «источнику», и как в этот канал попасть, и совершает при этом нелепые поступательные движения указательным пальцем, вставляя его в кольцо из указательного и большого пальцев другой ладони. Полагаю, что эти движения обозначают тот момент, когда кусочки пазла складываются друг с другом. Но все же не могу взять в толк, где в моем теле может находиться эта точка, этот вход. Насколько я знаю, то место, откуда исходит моча, так не растягивается. Мне приходится ее перебить.

— Хм-м, у меня такого нет, — говорю я, нервно хихикая. Я уверена, что на мне нет такого отверстия, и если даже есть, то уж точно не настолько широкое, чтобы туда вместилось нечто размером с пухлый указательный палец, или что он там изображает.

Она растерянно смотрит на меня:

— Ну, конечно, есть. У всех такое есть.

— Нет, серьезно, у меня такого нет.

Я начинаю нервничать. Начинаю сомневаться в себе. Может, я и правда не заметила этот канал, о котором она твердит? Как я могла не заметить дыру в собственном теле? Меня накрывает паника. Что, если придется отменить свадьбу, потому что невеста родилась без «источника»? На глаза наворачиваются слезы, когда я в очередной раз убеждаю ее, что в моем теле нет этого загадочного органа, который она так старательно мне описывает. Мне хочется, чтобы она прекратила эти движения, они выглядят непристойно и оскорбительно.

— У меня нет того, о чем вы говорите. Я думаю, что родилась без этого. Как я могу иметь что-то подобное и не знать об этом? Наверное, я бы знала, если бы у меня там внизу была дыра!

— Ладно, погоди. — Преподавательница вздыхает. — Возможно, ты считаешь, что у тебя этого нет, но оно у тебя есть. У тебя совершенно точно нет врожденного дефекта, уверяю тебя. Может, ты прежде не замечала этого места, но если поищешь, то найдешь.

Я не хочу ничего искать — не в этом доме, не с ней в соседней комнате, но она меня заставляет — или скорее заставляет висящая надо мной как топор угроза, что мой чудовищный изъян станет предметом публичного скандала, — и я делаю то, что мне велено. Я отправляюсь в ванную, отрываю кусочек туалетной бумаги от рулона и оборачиваю им свой правый указательный палец. С опаской я исследую, что там у меня внизу, начиная сзади и медленно продвигаясь вперед, выискивая на этом пути какое-нибудь углубление. Ничего нет. Я начинаю сначала. Помимо привычных складок, по которым аккуратно проходится мой палец, ничто больше не вдается внутрь. Может, это и есть вся глубина, размышляю я, на которую входит этот кусочек мужского пазла, коему суждено сделать подношение на алтарь моего чрева.

Я выхожу из ванной и застенчиво киваю. Может, я и правда это нашла. Если так, то я ощущаю себя обманутой собственным открытием. Как могло нечто настолько важное скрываться от меня все эти годы? Зачем меня так настойчиво вынуждают это найти? Значит ли это, что до сего момента иметь мекор мне было не положено, но теперь, когда пришла пора выйти замуж, он может совершить свое грандиозное появление, внезапно став «священным»? Я стою перед преподавательницей растерянная и злая.

О том дне у меня остались мучительные воспоминания. Я бы хотела быть женщиной, которая знает себя, свое тело, свою силу, но тот момент разделил мою жизнь надвое. До визита к той преподавательнице я была просто девушкой, после него — девушкой, у которой есть мекор. Я сделала внезапное и шокирующее открытие, что мое тело было сотворено для секса. Некто создал в моем теле орган, предназначенный именно для занятий сексом. Все детство в Вильямсбурге меня успешно оберегали от любых сведений, хоть как-то связанных с сексом. Мы были духовными сущностями, вместилищами для душ. Мысль о том, что всю оставшуюся жизнь мне придется иметь дело с частью тела, о которой я прежде и не знала и уж точно не хотела знать, явно противоречила тому целомудренному образу жизни, который до сих пор я вела. Это был привычный мне с детства уклад, и мое тело отчаянно взбунтовалось против этой перемены. Именно этот бунт вскоре стал причиной моего несчастья и заронил семя раздора, которое в итоге и разрушило мой брак.

До свадьбы пять дней — пришло время миквы. Ведет меня туда Хая. Я подхватила странную летнюю простуду, от которой болит горло, и провела весь день, накачиваясь крепкой медной заваркой чая Lipton с этикетками на фламандском, потому что Баби считает, что, если покупать бельгийский чай, больше шансов получить настоящий.

Хая рассказывает мне, что взять с собой: в микве предоставляется почти все, но халат лучше иметь свой собственный (у них слишком короткие, говорит она), равно как и мыло с шампунем. Она выдает мне пакет из аптеки Walgreens, в котором мочалка из люфы на ручке. «Это чтобы ты могла достать до дальних мест. Иначе это сделают за тебя. Не хочу, чтобы тебе было неловко».

Я вздрагиваю от брезгливости. Я слышала, что некоторые религиозные женщины позволяют служительницам мыть себя, но лично я ни за что не дам какой-то незнакомой старухе хоть пальцем меня тронуть.

Мы едем в микву на гойском такси. Мы не просим Товье подвезти нас, потому что мужчинам не положено знать, когда женщины посещают микву, а идти туда пешком с сумками наперевес тоже нельзя, потому что это будет выглядеть подозрительно. Интересно, знает ли наш водитель-пуэрториканец о значимости места, в которое он нас везет, и часто ли совершает рейсы по этому адресу.

Здание миквы из желтого кирпича имеет странную форму, потому что располагается на треугольном квартале. Мы подходим к нему со стороны переулка, звоним в звонок и смотрим на стрекочущую над нами камеру наблюдения, и вскоре раздается жужжание и тяжелая железная дверь распахивается в ярко подсвеченный вестибюль. Внутри стол, за которым скучает пожилая женщина-администратор. Ее лицо озаряется радостью, когда она видит меня.

— Это же кале! — говорит она, заметив мою непокрытую голову. — Мазл-тов! Такой важный день. Я позову для вас нашу лучшую служительницу, она о вас позаботится.

Ее лицо светится восторгом, и она не сводит с меня глаз, пока говорит. Она пододвигает ко мне большой поднос, на котором полно разномастных кусачек для ногтей и инструментов для маникюра.

— Выбирайте, — говорит она, — какие хотите.

Можно подумать, она предлагает мне выбрать между золотом и серебром, жемчугами и бриллиантами. Она все еще пялится на меня — голодно, не мигая, ее редкие брови взмыли серыми дугами над голубыми глазами.

Мне все равно. Я беру маленькие кусачки и замечаю, что на них есть сколы и царапины. Интересно, сколько женщин ими уже пользовалось. Я кладу их обратно на поднос.

— Ой, у меня же свои есть.

Я слышу, как позади меня открывается дверь, и оборачиваюсь. В дверном проеме стоит смуглая женщина, рукава ее халата в цветочек закатаны до локтя и открывают жилистые руки. На ней шпицель — такой же, как у моей свекрови. Здесь работают только очень набожные женщины.

— Мамеле, — говорит она ласково и заискивающе, и я тут же понимаю, что ее широкая улыбка — фальшивка, что ее манера склонять голову при взгляде на меня выдает ее заносчивость и то, что она испытывает ко мне презрение, потому что в моей семье не носят шпицели, а только парики. Все это я замечаю за мгновение до того, как она, продолжая угодливо улыбаться, кладет руку мне на плечо и машет Хае свободной рукой: — Ожидайте здесь, миссис Мендловиц. Я позабочусь о вашей дочери, не волнуйтесь.

Хая не поправляет ее, не говорит, что я ее племянница; это слишком долгая история, чтобы рассказывать ее в коридоре незнакомке, которой знать об этом ни к чему.

Миссис Мендельсон (она сообщает мне свое имя, едва мы проходим сквозь двойные двери в громадное лобби, уставленное бархатными кушетками и монструозными букетами из искусственных цветов) ведет меня по длинному мраморному коридору, мягко подсвеченному изящными люстрами и бра. От коридора отходит множество коридорчиков поуже, но мы шагаем дальше, потому что, говорит она, я направляюсь в специальную комнату, выделенную для невест. Когда мы туда приходим, я не могу вспомнить, каким путем мы шли и как вернуться, и это немного меня пугает, потому что комната для невест тесная как шкаф (интересно, какие же комнаты тогда достаются остальным), и мне страшновато думать о том, что я превращусь в точку на карте — в маленькую женщину, которая готовится в крошечной комнатке, окруженная сотнями других женщин в других крошечных комнатках — и затеряюсь в этом потоке вещей.

— Ты знаешь, что делать, мамеле? — снисходительно спрашивает она, стоя передо мной, уперев руки в бедра и широко расставив ноги, будто демонстрируя свой авторитет. Она намекает, что я, возможно, что-то позабыла из того, что мне рассказывали про микву, но я все помню — я училась перед тем, как прийти сюда, и у меня никогда не было проблем с памятью, — поэтому я широко и наигранно улыбаюсь ей, словно разгадала ее замысел и не позволю ей меня недооценивать:

— Конечно, я все помню. У меня была отличная преподавательница для невест. Но спасибо за заботу! — Мой голос тонок и пронзителен и звенит от нервозности.

— Очень хорошо, мамеле, — уступает она. — Просто нажми кнопку на стене, если я тебе понадоблюсь. — Панель с кнопками вызова мигает красным рядом с ванной. На одной кнопке написано «Помощь», на другой «Готова». Есть и маленький интерком. Я киваю.

Когда она выходит из комнаты, я быстро разбираю свою сумку и вынимаю все, что принесла с собой. Я включаю краны, наполняю ванну водой и начинаю с первого пункта в своем списке. Сначала надо снять линзы и убрать их в футляр. Смыть весь макияж, почистить уши, поработать зубной нитью и коротко подстричь ногти. В ванне я дважды мою голову, расчесываю волосы и очень тщательно проверяю, хорошо ли помыла все изгибистые места на теле, как велела преподавательница, чтобы убедиться, что ничего не осталось у меня между пальцами ног, в пупке или за ушами. Изгибы — это очень важно. «Ничто не должно отделять тебя от воды, — предостерегала она меня. — Если ты потом обнаружишь то, что могло быть на тебе, когда ты была в микве, нужно будет вернуться и проделать все заново». Мне этого не хочется, поэтому я тщательно проверяю, достаточно ли чиста, как положено по закону.

Закончив отмокать, я вылезаю из ванны с потемневшими и сморщившимися от воды пальцами, которые стали похожи на финики, заворачиваюсь в свой новый синий махровый халат и жму на кнопку «Готова» на панели. Голос миссис Мендловиц тут же с треском откликается в интеркоме, как будто она только и ждала, чтобы ответить. «Как ты быстро, мамеле!»

Я не отвечаю. Миг спустя она заходит ко мне, скользя в тапочках. Увидев, как я в своем халате элегантно сижу на краю унитаза, она раздраженно машет руками:

— Нет, нет, мамеле, я не могу проверить тебя в таком виде, в халате — о чем ты думала? Ты должна быть в ванной, это так не делается!

Мои щеки вспыхивают, и я снимаю ногу с ноги. Это бред какой-то. С чего бы мне быть в ванне? Моя преподавательница точно говорила, что проверять меня будут в одетом виде. Я пытаюсь что-нибудь сказать, но из глотки не выходит ни звука.

Лицо служительницы непреклонно, но ее жесты выдают едва заметный триумф, и она нетерпеливо загоняет меня в ванну со словами: «Некогда мне ждать, мамеле. Мне еще много девушек сегодня надо обслужить. Не бойся, деточка, разве тебе учительница для кале не рассказывала, что надо делать? Ты же все помнишь, так ведь?»

Она пытается подловить меня, убедить, что права она, что я просто забыла, но я готова поклясться, что помню. Я перебираю воспоминания в голове, потому что не верю, что могла позабыть нечто подобное, но в той квартире все время было жарко, и, возможно, в какой-то момент я задремала — не знаю. Это ужасное чувство, но я понимаю, что у меня нет иного выбора, кроме как повиноваться ей, так что я быстро выскальзываю из халата, и спустя мгновение я уже в воде — колени согнуты и плотно прижаты к груди. Я покрываюсь мурашками и вижу, как волоски встают на руках дыбом. Миссис Мендельсон присаживается возле ванны, и у нее на лице написано такое удовлетворение, что мне кажется, что она победила, что она жаждала этой победы, что в этом и заключается ее сила. Меня охватывают злость и бессилие, и я чувствую, что в глазах начинает пощипывать, но больше всего на свете мне хочется сохранить невозмутимый вид, чтобы показать ей, что мне все равно, что меня это не трогает, что я непробиваемая как броня и никому не удастся вогнать меня в стыд.

Свет здесь такой белый. Моя кожа выглядит голубоватой под жестким ярким освещением ванной, и в воде очертания тела искажаются — под ней пальцы кажутся толстыми, а над ней — непропорционально тонкими. Я зажата и напряжена, колени гудят под руками, руки туго обхватили колени, и с помощью этого мускульного усилия я сдерживаю себя от проявления эмоций, пока она проверяет, нет ли у меня в волосах перхоти, а на коже шелушения.

— Все в порядке, мамеле, ты готова. Надевай халат и шлепанцы, и я отведу тебя в микву. — Она даже не отворачивается, когда я вылезаю. Теперь я вообще на нее не смотрю, только крепко сжимаю губы в линию, раздув ноздри от усилия. Кажется, что мозг в моей голове раскалился и распух и изнутри давит мне на глаза.

В коридоре я слепо следую за ней, потому что зрение мутится от сдерживаемых слез. Мы приходим в маленькую комнатку с небольшим голубым бассейном. Эта часть мне знакома, и я снимаю халат, отдаю его ей и спускаюсь по ступенькам в воду, стараясь не спешить, хоть и чувствую, что она за мной наблюдает — пусть думает, что я не испытываю ни тени смущения. Никто не причинит мне боль. Кто бы что ни делал, меня не сломить. Я как сталь.

Вода приносит облегчение. Я вижу благословение на иврите, напечатанное на кафельной стене слева от меня. «Благословен ты, Ашем, освятивший меня своею заповедью и повелевший мне погружаться в воду», — бормочу я тихо. Я погружаюсь один раз и поднимаюсь, чтобы услышать, как она говорит «кошер», а потом еще два раза, следя за тем, чтобы ноги не касались дна в тот момент, когда на долю секунды требуется погрузиться в воду целиком. Я слежу за тем, чтобы волосы не всплыли, а тело приняло такую позу, при которой вода попадает везде. После третьего раза я складываю руки на груди, как положено, и вслух произношу благословение. Вот теперь все.

Я поднимаюсь по ступенькам лицом к ней, и она держит мой халат так, как и описывала моя преподавательница на занятиях для невест, но я замечаю, что ее назойливые темные глаза смотрят на меня поверх воротника, и в этот момент ненавижу ее изо всех сил, и слезы, которые я подавляла, брызгают у меня из глаз. Я надеваю халат и чувствую, как глаза наполняются водой снова, снова и снова, и я пытаюсь вести себя тихо и шагаю позади нее, чтобы она ничего не видела, но забываю про обычай с поцелуем в щеку, и, когда она оборачивается, чтобы благословить меня, то замечает слезу, которая вытекает у меня из глаза и катится по щеке. Ее глаза расширяются.

— Мамеле, шефеле[197], бубеле, что случилось, милая, дорогая, ягненочек мой? Что такое? Что мне сделать? — Теперь она подлизывается ко мне, делая только хуже. Я чувствую, что громкий всхлип рвется у меня из глотки, и больше не могу сдерживаться и реву, как ребенок, чей невинный взгляд на мир разбили вдребезги. — Ой, шефеле, расчувствоваться — это нормально, в первый раз не страшно, но, мамеле, не надо плакать. Ты должна радоваться, это же самый счастливый день в твоей жизни!

Поверить не могу, что она думает, что я плачу из-за какого-то там божественного откровения. Что за бред? Впрочем, почему бы не подыграть ей, не убедить ее, что все это время дело было в набожности, позволить ей думать, что я какая-то фриме[198], чудачка, потрясенная святостью этого дурацкого бассейна.

Она ждет, пока я торопливо одеваюсь, затем провожает меня обратно в переднюю, где сидит Хая, которая беседует с женщиной по соседству. Она замечает мои покрасневшие глаза и насупленное лицо, но миссис Мендельсон снова лучезарно улыбается и говорит: «Ой, ваша доченька такая файне мейдл[199], такая чистая душа, такое святое дитя. Она немножко переволновалась, такие эмоции, но вы знаете, как это бывает, в первый-то раз…» Она кивает головой, как марионетка, и я смотрю, как та болтается вверх и вниз, и на секунду это все, что я вижу, — быстрые движения ее головы вверх-вниз. Не чувство ли вины я вижу в этих движениях, или так проявляется страх — этой нервозностью, которой прежде не наблюдалось?

Хая сует ей в руку чаевые, берет меня под руку и уводит прочь. «Так уж плохо было?» Я молчу. Она знает, каково это, она тоже через это проходила и до сих это делает, и я не обязана ей отвечать.

Кстати, я была права насчет правил. После свадьбы никто из служительниц миквы не заставлял меня садиться в ванну — только она одна. Она проявила жестокость, сочла я позже, вероятно, решила закалить меня или поступила, на ее взгляд, более религиозным образом, дошла до крайности. Мне никогда не приходило в голову, что у миссис Мендельсон могли быть более дурные, более личные причины сделать то, что она сделала тем вечером. Несколько лет спустя полиция арестовала служительницу миквы, которая домогалась всех невест, которых обслуживала, но эта история была настолько шокирующей, что никто в нее не верил. В конце концов, когда женщина говорит тебе, что ты должна покориться, потому что так повелел Бог, будешь ли ты сомневаться в ее словах? Это все равно что усомниться в Боге.

Такси все еще ждет снаружи. Я проскальзываю на прохладное кожаное сиденье, и Хая захлопывает за собой дверь. Когда мы останавливаемся на красный свет на Марси-авеню, меня внезапно поражает, как неуместно ее присутствие рядом со мной. В этот момент Хая, по сути, исполняет роль моей матери, сопровождая меня в том, что в общине считается наиважнейшим обрядом, который матери и дочери совершают вместе. По какому праву она присвоила себе эту роль, хотя наши отношения даже отдаленно не похожи на подобную близость, и вся ее забота обо мне — это надзор, чтобы я прилично себя вела и не позорила семью?

— Что пошло не так? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду? — ласково говорит Хая, поворачиваясь ко мне с озадаченной улыбкой, с лицом исполосованным рыжим светом уличных фонарей.

— С моей матерью. Что пошло не так?

Машина срывается с места, и лицо Хаи быстро ускользает из света во тьму.

— Нервный срыв. Она тронулась умом, когда родила тебя. Мы не могли оставить тебя в ее распоряжении. Ее нужно было госпитализировать.

— Мне казалось, ты говорила, что она просто меня бросила.

— Ну, это то же самое. Знаешь, она могла бы взять себя в руки и стать тебе достойной матерью. Но решила этого не делать.

Интересно, думаю я, разве можно приказать тому, кто «тронулся умом», просто взять себя в руки? Но прежде чем я успеваю отреагировать, такси подъезжает к моему дому, и Хая открывает мне дверь на выход и уезжает восвояси.

Хая отправляется со мной в гемах[200] для невест, где можно взять свадебное платье напрокат. Летних платьев моего размера там всего восемь, и все расшиты пайетками и стразами, отделаны кружевом и фатином, инкрустированы сверкающими кристаллами. Выглядит так, будто кто-то набрал обрезков от разных свадебных платьев и сшил из них один наряд. Я выбираю самое простое, но все равно вычурное, с пышной кружевной юбкой, которая заканчивается колючим подолом на уровне моих лодыжек, и с тяжелым, расшитым стразами поясом с лентами. Зато лиф лаконичный и белый, и его высокий V-образный ворот заканчивается точно у меня над ключицами. Женщина в салоне проката помечает дату моей свадьбы. Мне можно взять платье на две недели, и я должна вернуть его в срок и после химчистки. Мы несем его домой в гигантском мусорном мешке, стараясь не задевать им тротуар. Дома платье стоит, поддерживаемое весом собственной юбки, и первым бросается мне в глаза с утра, словно непрошеный гость, проникший сюда ночью. Его присутствие так осязаемо, что мне страшно, что оно поглотит меня или я каким-то образом пропаду в нем, затерявшись в его объемных фалдах.

В последнюю пятницу перед свадьбой я ложусь в постель еще до полуночи. Затихшие улицы благословенно свободны от будничного шума, и свет фонарей рисует четкие, неподвижные полосы на стенах в моей комнате. Когда я засыпаю, простыни все еще хранят прохладу, и сон мой подсвечен бледными огоньками двух свечей для шабата, которые трепещут оранжевыми всполохами и разгораются все ярче и ярче, пока не начинают полыхать повсюду. Я вижу, что Баби и мои тетки Рахиль и Хая склонились над большой кастрюлей и помешивают что-то надо мной. Я понимаю, что в этой кастрюле я сама, и надо мной хлопочут как над мудреным праздничным блюдом. Вокруг меня возвышаются стенки из нержавеющей стали, и где-то очень далеко надо мной светятся их лица. Их лбы сосредоточенно и сердито нахмурены, огонь по-прежнему полыхает вокруг их голов. Как они не замечают, что горят? Странно. Они мешают все быстрее и быстрее, и я слышу, что говорят они обо мне — обо всех моих плохих поступках, о том, что я никогда не даю им повода для гордости. Я в жизни не слышала, чтобы меня так откровенно обсуждали. Разумеется, я всегда ощущала их презрение, едва ли доказуемое, но явное, однако никто так и не сподобился объяснить мне, в чем же дело. Я полагала, что причина в том, что я была живым напоминанием о том, что наша семья далека от идеала. Так уж ли важно, как я себя веду, если происхождения моего все равно не изменить?

В этот раз, говорят они, уж в этот-то раз она выйдет нормальной. На лбу у Рахили выступают капли пота, которые падают вниз, когда она усердно мешает деревянной ложкой над моей головой, и громко шлепаются в бульон, который из меня варят. Им будто бы достался еще один шанс исправить меня, волшебным образом решить давнишнюю проблему с моим позорным положением. Вопреки всему они могут выжать из меня толк и захлопнуть уже книгу с той грустной сагой, которую являет собой моя жизнь.

Они собираются запечь меня. Я слышу, как они спорят о том, сколько времени понадобится, чтобы я как следует пропеклась. Они разогревают духовку до 180 градусов и выливают меня в алюминиевую форму. Идеальному бисквиту, говорит Рахиль, нужно всего тридцать пять минут для того, чтобы достичь безупречной комбинации ванильной сочности и воздушности. Когда я приготовлюсь, меня достанут из печи. Я по-прежнему вижу их сквозь мутную стеклянную дверцу духовки, вижу, как они постукивают по своим наручным часам. Я пекусь и удивляюсь, что не ощущаю жара. Зато испытываю чувство безопасности, надежно спрятавшись от их злобных расчетливых взглядов в теплой уютной печи. Когда пищит таймер, дверца духовки открывается, и меня вынимают вместе с решеткой. Я поднимаю взгляд, ожидая увидеть улыбки на их лицах, но вместо этого на них написан шок. Вот она я — зажаренный молочный поросенок[201] с золотистой блестящей корочкой и красным яблочком во рту. Я сама в ужасе от такого безобразного поворота событий.

Я просыпаюсь в холодном поту, моя комната погружена во тьму. Я все еще вижу перед собой охваченное яркими языками пламени злобное лицо Рахили, которая рьяно перемешивает варево своей деревянной ложкой. Я все еще чувствую то страстное желание стать идеальным бисквитом и жгучее унижение оттого, что мое истинное лицо было раскрыто.

Я переворачиваюсь на другой бок и убираю волосы с взмокшей шеи, пытаясь позабыть ту страшную, шокирующую картинку, открывшуюся мне, когда я взглянула на себя и узрела свою предательскую личину. Разумеется, я не такая. Я совершенно точно приличная девушка и заставлю всех собой гордиться. Если у меня получится, весь мой позор будет смыт. Я стану примерной, благонравной домохозяйкой, и никто не сможет осуждать моих родных.

7

Мои непомерные амбиции

Ибо мы платим за все, чего добиваемся и что получаем в этом мире; и, хотя амбиции вполне заслуживают того, чтобы их иметь, удовлетворение их обходится недешево и платить за них приходится трудом, самоотречением, а порой тревогой и унынием[202].

Люси Мод Монтгомери. АНЯ ИЗ ЗЕЛЕНЫХ МЕЗОНИНОВ

Утро в день свадьбы настолько солнечное и ясное, что я вижу блеск каждой росинки на листьях клена, раскинувшего свои пышные ветви у меня за окном, и каждая страза, нашитая на широкий пояс моего платья, мерцает в дневном свете. По традиции я воздерживаюсь от еды весь день, но совсем не чувствую голода. Я держу книгу псалмов и беззвучно произношу молитвы; мой долг как невесты — использовать эту возможность обратиться к Богу и помолиться за всех, кто нуждается в указании пути и избавлении от грехов.

Я вне себя от радости, потому что меня ждет первое в жизни преображение в руках профессионала. К нам домой приходит женщина, которая делает мне макияж: у нее с собой целый ящик переливающихся теней и искрящихся блесков для губ. Максимум, чем я пользовалась до сих пор, — это тональная основа и немного румян. Она использует металлическое приспособление, чтобы подкрутить мне ресницы, и я боюсь, что они просто отвалятся с корнями. Глядя на результат в зеркале, я с трудом узнаю себя. Я выгляжу такой взрослой и утонченной; на веках травянисто-зеленые тени, а на ресницах столько слоев туши, что я едва могу распахнуть глаза, и они кажутся слегка прикрытыми, отчего у меня заспанный, нежный вид. Наверняка есть девушки, которые торопятся замуж только ради того, чтобы походить в подобном макияже. Только невестам разрешается так изукрашивать себя.

Мы едем в свадебный зал, который расположен в школе для мальчиков на Бедфорд-авеню, и мое платье аккуратно уложено вокруг меня. В пять вечера на улице по-прежнему светло, и мы спешим внутрь, избегая взглядов прохожих. Меня усаживают на специальное кресло для невесты, белое и плетеное, по краю спинки украшенное искусственными цветами, и Баби равномерно раскладывает вокруг меня тюлевую юбку платья — ее отделанный кружевом подол образует на полу идеальную дугу. Щелк, стрекочет фотоаппарат. Я быстро позирую; сегодня на эту суету нет времени. Скромная улыбка, серьезный взгляд из-под прикрытых век, и фотографа уводят в сторону.

Прибывают гости — мои одноклассницы, которые ради моей свадьбы вернулись из летних отпусков пораньше и нарядились в лучшие платья, чтобы на них обратили внимание брачные посредники, рыщущие в поисках улыбчивых девушек с естественным румянцем и изящными щиколотками. Они по очереди подходят ко мне, целуют воздух у моих щек, поздравляют и желают мне счастья. Баби сидит рядом со мной на подиуме для невесты и, печально улыбаясь, всхлипывает в платочек. Ко мне все идут и идут люди — те, кого я никогда не видела, говорят, что они подруги моей свекрови или жены друзей моего будущего мужа, и я доброжелательно улыбаюсь им всем и щурюсь от удовольствия.

Каждая из сестер Эли требует, чтобы я позировала для фотографии со всеми их детьми, и я улыбаюсь и щекочу малышей под подбородком, чтобы те хихикали в кадре. Краем глаза я замечаю свою мать, растерянно стоящую в дальнем углу рядом с Хаей, которая с напряженным лицом держит ее под локоть. Я вижу, что на матери вечернее платье, кажется фиолетовое, что ее парик медового цвета сидит кривовато. Она стоит так далеко от невесты, что вряд ли кто-то поймет, что она приходится мне матерью. Хая обещала, что не даст ей устроить сцену. Полагаю, что ей и пообщаться со мной не дадут.

Когда начинает казаться, что минуло уже несколько часов, музыканты берутся за смычки, и начинается шествие. Женщины растекаются в стороны, освобождая дорогу ко мне мужчинам, которые начинают церемонию бадекен[203]. Зейде несет белую ткань, которой вскоре накроют мое лицо. После обряда бадекен я ничего не увижу до тех пор, пока не закончится церемония хупы[204] — то есть пока мы с Эли официально не станем мужем и женой.

Пока Зейде благословляет меня на плодовитость и увеличение семьи, я прикусываю губу, чтобы не выказать иного выражения лица, кроме смирения, которое я так старательно изображаю. В этот святейший момент веселость неуместна. Я мельком замечаю Эли, который выглядит несуразно маленьким под своим новеньким норковым штраймлом, свернувшимся у него на макушке, словно застенчивый зверек. Его плечи в новом черном атласном плаще застыли в напряжении. Не хочу встречаться с ним глазами, потому что боюсь не сдержать улыбку.

Наконец меня накрывают, и под белой материей я втайне улыбаюсь сама себе, радуясь внезапному уединению посреди толпы людей, все внимание которых принадлежит мне. По пути к балдахину я притворяюсь, будто всхлипываю, и кто-то просовывает мне под покрывало носовой платок. Я осторожно его принимаю — утягиваю его из всеобщего поля зрения элегантным скользящим движением.

Меня водят вокруг Эли — ровно семь кругов[205], после чего ставят возле него, все еще лишенную возможности видеть, и под балдахином мне видны ноги мужчин. Все они в одинаковых туфлях — в черных «оксфордах» на шнурках, которыми тихо притопывают по полу. Я слегка верчусь внутри своего платья, но под жестким кринолином мои движения не заметны тем, кто снаружи.

После того как месадер кидушин[206] произносит благословение на брак, Эли надевает обручальное кольцо мне на палец, который я высовываю из-под тяжелой вуали. Я слышу звон разбитого стекла[207], и Эли поднимает вуаль и берет меня за руку, и мы вместе идем сквозь толпу в нашу комнату для йихуда[208]. Комната для йихуда — это специальное помещение, по свадебной традиции выделенное для жениха и невесты, комната, где мы будем есть наш свадебный ужин наедине, где мы впервые останемся вдвоем и без надзора. Разумеется, это просто условность — двери мы запирать не будем. Должна прийти шейтльмахер, которая приладит парик поверх моих волос, а сверху закрепит фату. Нам едва хватит времени, чтобы съесть суп.

В комнате для йихуда Эли согласно традиции преподносит мне пару бриллиантовых серег, которые выбрала его мать. Я снимаю свои простые жемчужные «гвоздики» и вместо них надеваю вычурные драгоценные «квадратики». Мочки слегка провисают. Он наклоняется ко мне, и я подозреваю, что он попытается меня поцеловать, однако останавливаю его. «Погоди, — говорю я. — Кто-то же может войти. Давай попозже». Здесь слишком светло для такой близости.

И действительно, шейтльмахер влетает в комнату с моим новеньким париком в большом кожаном футляре. Она старательно упрятывает мои красивые блестящие волосы в белую кружевную шапочку, следя за тем, чтобы оттуда не выбилось ни пряди. Теперь, поскольку я официально замужем, никому из мужчин, кроме супруга, нельзя видеть даже сантиметра моих собственных волос. Она плотно закрепляет парик у меня на голове, подправляя его вокруг ушей, чтобы он крепко сидел на моем обтянутом кружевом черепе. Даже представить не могу, какой вид будет у моих приплюснутых волос, когда я все это сниму. Братья уводят Эли фотографироваться, и я доедаю суп в одиночестве, без энтузиазма пощипывая кусок халы с соседней тарелки. Я знаю, что мне нужно поесть, иначе я рискую упасть в обморок, но в глотку ничего не лезет. Я бесконечно пережевываю один и тот же кусочек хлеба, но в горле слишком сухо и тесно, и глотать его не хочется.

Несмотря на то что для танцев я выбрала удобные белые туфли, я оказываюсь не готова к тому, что это будет так трудно. Ткань платья настолько жесткая, что оно натирает в местах всех сгибов — в подмышках, локтях и даже запястьях. Покружиться со мной на танцполе хочется каждому, и я прилагаю неимоверные усилия, чтобы удерживать на лице улыбку. Меня поднимают на столах и пропускают сквозь человеческие тоннели, машут надо мной палочками с лентами и букетами, и я отчаянно стараюсь не жмуриться и сохранять веселый вид.

Духовые энергично играют до часу ночи, после чего большая часть гостей, сентиментально попрощавшись, отчаливает, и на мицве-танц[209] остаются только родственники. Я наконец-то могу передохнуть — я пью воду стакан за стаканом и стою под кондиционером в комнате для невесты, умоляя свое тело хоть немного остыть. Я слышу, что пианист заводит арпеджио, и возвращаюсь к родным в главный зал, где вдоль стен расставлены стулья для зрителей и зрительниц. А вот жених будет сидеть возле меня в самом центре зала, откуда открывается самый лучший вид. Мои новоявленные племянницы приносят тарелку с виноградом, который я разделяю с ним.

Все девочки, чьи родители разрешили им остаться допоздна, пристраиваются рядом со мной и исподтишка меня разглядывают — так же, как и я в детстве, когда сидела возле невест, завидуя их почти что королевскому статусу. Зейде приносит мне черный гартл[210] — длинный пояс, который соединяет меня с танцорами. Я держу один его конец, а разные члены семьи по очереди держатся за другой. А свадебный поэт[211] тем временем по традиции расхваливает каждого из родственников в шуточных стихах.

«Все знают: у Эли душа широка, таких добряков немного пока. Прилежен в учебе, он радует всех, пусть ждет и с работой такой же успех. Пусть дом его будет наполнен детьми, и счастье ему пусть приносят они». Стишки простые, и рифмы в них не идеальные, но все вокруг уже достаточно пьяны и утомлены и потому воспринимают их на ура.

Последний танец должны танцевать мы с Эли, но это не совсем танец, а скорее топтание. Следуя обычаю, Эли встает на расстоянии двух рук от меня, и только кончики его пальцев касаются моих, что символизирует, что мы женаты, но все еще храним скромность. Мы оба смотрим вниз — я уверена, что если бы мы взглянули друг на друга, то расхохотались бы. Я даже не переступаю ногами, только слегка покачиваю юбкой, изображая движение. Наконец музыка умолкает, и я выдыхаю с облегчением. Не знаю, сколько еще смогла бы удерживать смешок.

Родственники расходятся по домам, и свадебный зал пустеет. Большинству из них на работу через несколько часов. Некоторые походят ко мне, в последний раз желая «Мазл-тов!», но я отвечаю им лишь рассеянной улыбкой. Все, чего мне хочется, — это выбраться из платья. Складки в локтях у меня натерты и зудят. Родители Эли провожают нас до входа в нашу квартиру, и, пока они прощаются, я беспокойно мнусь, и, едва дверь за мной захлопывается, я скидываю свои тесные белые «лодочки» и начинаю на ходу расстегивать платье, направляясь в ванную. Уже там я медленно стягиваю рукава, потому что они прилипли к коже и от этого больно. Я осторожно трогаю красные волдыри на локтях и в подмышках. Кто бы мог подумать, что свадебные платья приносят столько боли?

В душе я смываю со слипшихся волос укладочные средства, и они стекают по моим плечам, капая с кончиков волос и обжигая мою раздраженную спину.

Пару минут я стою перед запотевшим зеркалом, и воздух, окружающий меня, кажется ледяным. Когда в зеркале проясняется, я вижу свое отражение, которое смотрит на меня без всякого выражения, и инстинктивно отворачиваюсь. Я выхожу из ванной уже в халате.

— Можешь идти в душ, — сообщаю я в темноту квартиры.

Эли, все еще одетый, открывает на кухне бутылку дешевого кошерного шампанского.

— Твое любимое. Хая мне сказала, — говорит он.

Я надеваю улыбку. Я вообще не люблю вино.

Пока он принимает душ, я иду в спальню с бокалом шампанского в руке и ставлю его на тумбочку у кровати. Свекровь уже разложила на одной из кроватей дешевые полотенца в несколько слоев, тут же и бутылочка лубриканта K-Y. Я надеваю длинную белую сорочку.

Я сажусь на кровать рядом с тумбочкой, открываю бутылочку K-Y и с любопытством выдавливаю каплю величиной с горошину себе на пальцы. Лубрикант неожиданно холодный и вязкий. Я осторожно ложусь на кровать так, чтобы бедра оказались на полотенцах, и, потянувшись вниз, с опаской смазываю себя прозрачным холодным гелем. Не хочу пачкать новое постельное белье. В комнате совсем темно, но, когда Эли открывает дверь ванной, слабый свет выплескивается в квартиру. Он заходит в спальню в полотенце, обернутом вокруг талии, и очертания его тела выглядят странно и незнакомо. Он неловко улыбается, затем взбирается на меня, как велел его учитель, и снимает полотенце. Мне почти ничего не видно. Я развожу колени, и он придвигается ближе, перенося вес на ладони. Я чувствую, как что-то твердое тычется мне в бедро с внутренней стороны. Кажется, оно больше, чем я ожидала. Он встревоженно смотрит на меня в темноте. Он тычется везде, видимо ожидая, что я как-то его направлю, но мне-то откуда знать, что делать? Для меня все это такая же загадка, как и для него.

В конце концов он, кажется, попадает в нужное место, и я приподнимаюсь ему навстречу и жду положенного проникновения и вложения. Ничего не происходит. Он все тычется и тычется, пыхтит от натуги, но ничто не расступается ему навстречу. И я даже не понимаю, что именно должно расступиться. Что тут вообще должно произойти?

Через некоторое время он сдается и, скатившись на бок, поворачивается спиной ко мне. Я лежу несколько мгновений, глядя в темный потолок, затем поворачиваюсь и мягко касаюсь его.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да. Я просто очень устал, — бормочет он.

Вскоре я слышу его тихий храп. Я перебираюсь в другую кровать и долго лежу без сна, пытаясь понять, произошло оно или все-таки нет и какие в том и в другом случае могут быть последствия.

Утром я открываю глаза, и солнце слабо пробивается сквозь жалюзи, а кондиционер лениво гоняет влажный августовский воздух. Я приподнимаю оконную раму и высовываюсь на заполненную смогом улицу и смотрю, как грузовики и автобусы подпрыгивают на металлических заплатках, скрывающих рытвины и ямы на Уоллабаут-стрит. Подъемные двери склада через дорогу открыты, и работники снуют между загрузочными доками.

Эли быстро одевается и хватает свой тфилин[212], когда его отец стучит в дверь со словами «Мен гейт давенен»[213]. Пора на утреннюю молитву. Я расслабленно гуляю по тихой, идеально чистой квартире в своем пеньюаре из органзы с узором в виде маков. Волосы мои засохли в жесткую солому. Я открываю шкафы с бельем и глажу новенькие полотенца и скатерти, пропитанные ароматом лавандовых саше, которые я заткнула между ними. Я распахиваю сервант и любуюсь своим новым столовым серебром и фарфором, опьяненная мыслью, что все это теперь мое.

Вскоре приходит Хая с электробритвой, и мы ставим стул перед зеркалом в ванной. Я удивлена, что потеря волос почти не вызывает у меня эмоций. Скорее наоборот, я чувствую, что вот-вот стану взрослой, что пройду инициацию и вступлю в новую жизнь. Странное зрелище — наблюдать, как мои волосы падают в ведро неровными каштановыми пучками. Все заканчивается так быстро, что кажется, будто у меня и не было волос, и мой гладкий череп приятно блестит под лампами ванной. Прежде я не задумывалась о том, какой формы моя голова, но вот она внезапно обнажена, и я любуюсь ее идеальными пропорциями и своим неожиданно симметричным видом. Я чувствую себя легкой и свободной, словно вот-вот взмою в воздух, и испытываю странное желание схватиться за что-то приколоченное к земле, чтобы не улететь в открытый космос. Хая приносит мне махровый тюрбан красивого малинового оттенка, и он, мягкий и приятный на ощупь, пахнет свежим бельем и удерживает меня как пресс-папье.

Мне хочется сказать Хае что-нибудь многозначительное, но в голову ничего осмысленного не идет, так что я просто улыбаюсь и говорю:

— Ну, вот и все. Ничего страшного, да ведь? — Я чувствую себя отважной и взрослой, произнося эти слова с таким спокойствием.

— А что тут может быть страшного? — Она пожимает плечами и, смотав провод бритвы, убирает ее в сторону. — Это же естественно.

Я инстинктивно тянусь потрогать свою невесомую голову, но рука касается узла тюрбана. Ничего страшного, абсолютно естественно.

Я слышу шаги в коридоре. Я думаю, что это Эли, но это моя свекровь, которая смотрит в сторону от дверного глазка — губы поджаты, руки сложены на груди. Хая убирает бритву в свою большую черную сумку и быстро расцеловывается с моей швигер перед тем, как припустить прочь по коридору.

Я предлагаю матери Эли кофе, чай — что угодно, ради того, чтобы воспользоваться новой посудой, — но, когда она вежливо отказывается, я все равно красиво раскладываю шоколадные конфеты на блюдце.

— Ну и как все прошло? — спрашивает она.

Я вежливо улыбаюсь, но при этом обескуражена. Не потому, что не понимаю, что она имеет в виду, а оттого, что поверить не могу, что она спрашивает об этом в лоб. Я уклончиво бормочу сквозь зубы «ой, нормально» и отмахиваюсь от ее вопроса как от назойливой мухи. Про себя же я думаю: «Это только наше с Эли дело, мы сами со всем разберемся; он бы не хотел, чтобы я с кем-то это обсуждала».

Лицо моей свекрови каменеет, и она убирает руки со скатерти.

— Мой муж сказал, что завершения не было.

У меня нет слов. Я ни о чем не спрашиваю. Просто сижу, униженная, и снова ощущаю эту невесомость: если я не ухвачусь за ножку стола, то улечу в небо, как шарик с гелием.

Не успеваю я что-нибудь сказать, как открывается дверь, и заходят Эли с отцом. Моя свекровь встает и тянется расцеловать меня на прощание. Я не склоняюсь к ней, и она уходит вместе с мужем, захлопнув за собой дверь. Я перевожу взгляд на Эли, но он смотрит в пол. Мое тело деревенеет, но где-то в центре остается мягким, как пюре. «Если оболочка треснет, то начинка просто выльется наружу», — думаю я, глядя на нетронутые шоколадные конфеты на столе.

— И что это было? — спрашиваю я у Эли. — Что ты рассказал отцу?

Он съеживается от моего требовательного тона.

— Я ничего ему не рассказывал, он сам меня спросил! — быстро протестует он. — Он застиг меня врасплох, и я просто рассказал ему все как было. Я не думал, что он кому-то расскажет!

— Ты рассказал отцу? Твоя мать уже знает! Она же всем об этом расскажет! Вся твоя семья уже, наверное, в курсе! Да и моя наверняка уже тоже! О чем ты вообще думал?

— Я не знаю, я не думал, меня застали врасплох!

— Ты не думаешь, что мы сами должны решить эту проблему? Ты не думаешь, что это интимный вопрос, с которым пара должна разбираться без посторонних? Ты не подумал, как стыдно будет мне оттого, что все вокруг узнали о наших личных делах?

Я паникую при мысли о том, что будет, когда один расскажет другому, о том, что слухи в моем мире разлетаются со скоростью света, и перед глазами у меня встает картина будущего, где я шагаю по Ли-авеню, а люди показывают на меня пальцами и шепчутся обо мне — о девушке, которая не сумела через это пройти. О ужас! Я такого не вынесу.

Эли перебивает меня, на лице его написана боль:

— Все будет хорошо. Отец говорит, что нам просто нужно заняться этим сегодня ночью. У нас все получится, и, когда получится, обсуждать больше будет нечего. Уйдем, как только закончится шева брахот[214], и тогда не будем такими уставшими. Может, проблема вчера была как раз в этом, может, мы просто слишком устали!

— Может, — отвечаю я, хотя знаю, что это не так. Это не объясняет, почему моему чреву не удалось открыть свои врата, несмотря на громкий и настойчивый стук извне. Моему странному, непокорному чреву, которое совсем не ждет гостей.

Эли предлагает поспать днем, чтобы вечером мы были отдохнувшими, но вместо сна я наблюдаю, как он дремлет с безмятежным лицом, заткнув руку под подушку. В дверь звонят, и я выхожу в гостиную, чтобы ответить на домофон. Это Хая, и я впускаю ее.

— Я наслышана о случившемся, — говорит она, усаживаясь за мой новый обеденный стол и аккуратно скрещивая ноги в чулках под стулом. Я жду, что она встанет на мою сторону, скажет что-то ободряющее. Но ее лицо остается каменным, когда она продолжает свою речь. — Если и существует залог успешного брака, то он заключается в том, что мужчина должен быть королем в собственной спальне. Если он король в своей спальне, то и в остальном чувствует себя королем, чего бы это ни касалось.

Она делает паузу и пытливо смотрит на меня, ее ладони сжимают ручки черной сумки-ведра, с которой она пришла.

— Ты понимаешь, о чем я? — спрашивает она, ожидая подтверждения.

Я киваю, слишком ошарашенная, чтобы произнести хоть слово.

— Хорошо, — твердо говорит она, поднимаясь и разглаживая юбку. — Тогда мы со всем разберемся. Я даже не буду рассказывать об этом Баби и Зейде — зачем тревожить их плохими новостями в таком преклонном возрасте и хрупком здоровье?

Я улавливаю в этих словах намек и тут же чувствую себя виноватой.

Но, когда дверь за ней закрывается, я все еще не понимаю, о чем речь. Каким это образом мы со всем разберемся, гадаю я. Может, у нее есть какой-то план? Потому что у меня его нет.

Лучшее в семи днях благословений после свадьбы — это возможность щеголять нарядами. Во время семи вечеров празднеств и добрых пожеланий невеста должна быть одета лучше всех присутствующих — так положено, чтобы привлечь к молодым удачу. Каждый вечер я облачаюсь в новый наряд — придирчиво выбранный и точно подогнанный портнихой по моей фигуре и потому сидящий как перчатка. Мои парики изысканно уложены и закреплены лаком для волос.

В течение этих празднеств моя новоявленная золовка Шпринца, сама вышедшая замуж всего два месяца назад — так ей не хотелось дожидаться нашей свадьбы, — мрачно восседает в углу, всем своим видом выражая горькую печаль, причину которой я не понимаю. Но я игнорирую ее, потому что, к своему несчастью, слишком занята задачей, с которой мы не можем справиться всю неделю.

Дни после свадьбы, которые должны были стать счастливейшим временем в моей жизни, наполнены попытками консумировать брак. Но с каждой неудачей Эли все больше и больше переживает, и в результате его семья все сильнее и сильнее давит на нас, чтобы мы завершили дело. К третьей попытке Эли больше не может добиться отзывчивости от своего тела, а я не могу впустить то, чего нет. Он объясняет мне, как у него происходит процесс возбуждения, и мы не спим до пяти утра, пытаясь успокоить его нервы и расслабить его настолько, чтобы он мог попробовать еще раз, но к концу недели оба практически теряем рассудок от отчаяния.

В ешиве, рассказывает Эли, парни онанируют друг другу. Поскольку там вокруг одни мужчины, а девушек нет, вид парня способен его возбудить. После стольких лет от резкой перемены ему не по себе, объясняет он, тяжко вздыхая. «Я даже не знаю, привлекаешь ли ты меня. Я понятия не имел, как выглядят девушки, пока не увидел тебя».

Внезапно я теряю всю уверенность в себе. Я предполагала, что он будет сражен, лишь только взглянув на меня. Теперь же я вижу свое тело его глазами — чужое, загадочное и непонятное.

В конце недели раввины велят нам прекратить попытки, потому что от раздражения у меня идет кровь, и с технической точки зрения определить, действительно ли эта кровь идет из разорванной плевы, невозможно, поэтому я становлюсь нечистой. Они постановляют, что сейчас я в состоянии ниды и, как и положено замужним женщинам, должна отсчитать семь чистых дней — или четырнадцать лоскутов, — прежде чем погрузиться в воды миквы.

Процесс очищения — перед тем, как я смогу повторить попытки, — занимает две недели, но за неделю до похода в микву я просыпаюсь от ужасного зуда на левой руке. Я думаю, что это укус комара, и ожесточенно расчесываю его всю ночь, то и дело проваливаясь в сон, но, проснувшись наутро, обнаруживаю на руке и плече целую гряду воспаленных красных пузырьков. Я никогда не видела такой странной сыпи, поэтому срочно записываюсь на прием в местную поликлинику на Хэйворд-стрит. Обычно я не хожу к докторам в этой поликлинике, поскольку она, хоть и управляется хасидской общиной, финансируется государством, и потому открыта для всех пациентов, и там всегда толпы и грязь. Однако быстро записаться куда-нибудь у меня не выходит.

Доктор Кац осматривает меня сверху донизу и пристально изучает сыпь, но довольно долго не может определиться с диагнозом. В конце концов он говорит, что на восемьдесят процентов уверен, что это какая-то разновидность ветрянки, но не гарантирует, что это именно она, и прописывает антивирусное лечение на случай, если его диагноз все-таки верен.

— Это поможет, только если вы примете лекарство в течение первых сорока восьми часов с момента появления высыпаний, — говорит он, — но я уверен, что у вас еще все только начинается. От вируса оно не избавит, но облегчит течение болезни и уменьшит ее длительность.

Мне с трудом верится, что у меня ветрянка. Меня прививали от нее в детстве, и с тех пор я не раз сталкивалась с больными ею, так почему же заразилась именно сейчас? Даже рассказывая об этом Эли, я недоумеваю. Но зато теперь мне нельзя идти в микву — чего мне и так не хотелось, — и я могу немного отдохнуть от всего того стресса, который испытывала в последнее время. С ветрянкой не поспоришь.

Сыпь расползается и вылезает у меня на левой ноге, на левой стороне живота и, под конец, на левой стороне лица. Выглядит так, будто кто-то провел красным маркером линию вдоль середины моего тела и велел сыпи держаться одной стороны. Она страшно чешется; я принимаю ванны с овсянкой и с ног до головы мажусь сразу несколькими кремами против зуда. Мне стыдно показываться на улице в таком виде, поэтому я сижу дома, пока все не проходит.

— Хорошо, что ты нида именно сейчас, — говорит Эли. — Мне все равно нельзя к тебе прикасаться.

Спустя три недели сыпь, хоть и начинает потихоньку заживать, все еще заметна. Я просыпаюсь среди ночи от сильной боли в животе, и меня рвет несколько часов подряд, прежде чем Эли решается позвонить своему другу-парамедику и спросить у него, как быть.

Михоэл состоит в местной организации «Ацала», которая располагает собственными машинами скорой помощи и фельдшерами. Он говорит, что по их правилам женщину с болью в животе всегда отправляют в больницу, поскольку существует вероятность, что у нее что-то с маткой. Нас привозят в приемное отделение университетской клиники, где большая очередь преимущественно из местных, которые пришли за обезболивающими. Меня долго не осматривают и дают лишь лекарство от жара, и, когда я наконец-то попадаю к доктору, он вызывает инфекциониста, чтобы тот меня осмотрел. Этот врач, тщедушный азиат с морщинистым лбом и лоснящейся кожей, сообщает, что у меня опоясывающий лишай, который, заключает он, глядя на религиозное облачение Эли, я, вероятно, подхватила в ритуальной купальне.

При воспоминании о бассейне с теплой водой, которую я, видимо, разделила с сотней-другой женщин, меня передергивает. Мне даже в голову не приходило, что можно подхватить болезнь, исполняя одну из Божьих заповедей. Меня всегда учили, что мицва, она же заповедь, не может навредить; сама ее суть защищает нас.

Я чувствую себя проклятой. С тех пор как мы с Эли сыграли свадьбу, все, что только могло, шло не так. Я унаследовала склонность Баби к суевериям — может, это знак? Если так, то он запоздал. Чуть раньше я еще смогла бы воспользоваться этим предостережением. Но изменить свое положение сейчас я уже не в силах.

В нашем доме восемь этажей, на каждом плюс-минус двадцать квартир, в которых по большей части живут такие же молодожены, как мы с Эли. Но каковы же были шансы, что Голда поселится на одном этаже с нами?

Моя старая подруга, та, с кем меня когда-то давно поймали на ган йегуда, как и ожидалось, выросла красавицей. Глаза ее блестят пуще прежнего, тело обрело приятные округлости, но талия такая же тонкая, как и тогда. Изменились ее манеры: она стала скромной тихоней — совсем не такой, какой я ее помню. Она приглашает меня на кофе, когда ее муж как-то утром уходит в шуль. Как и все недавно вышедшие замуж девушки, мы щебечем о посуде и белье и разглядываем ее свадебный альбом. Она приводит меня в спальню и показывает свой роскошный спальный гарнитур красного дерева, состоящий из внушительного платяного шкафа и громоздкого комода. Маленькая комнатка задавлена всей этой мебелью.

Она садится на одну из кроватей и разглаживает покрывало своей тонкой изящной ладонью. Она поднимает на меня взгляд, полный боли.

— Видела бы ты, что тут было в свадебную ночь, — шепчет она. — Здесь было столько… столько крови. — Ее голос надламывается на втором предложении.

Не уверена, что понимаю, что она имеет в виду. Если она говорит о потере невинности, то мне не очень-то хочется об этом знать. Я не вынесу еще одного рассказа об успешной первой ночи, тогда как самой мне так и не удалось пролить ни капли крови.

— Кровь была везде: на кровати, на стенах. Мне пришлось ехать в больницу. — Ее лицо вдруг перекашивает, и мне кажется, что она сейчас расплачется, но она делает глубокий вдох и отважно улыбается. — Он попал не туда. Мне разорвало кишечник. Ох, Двойре, ты не представляешь, как это больно. Это было ужасно!

Я в полном ступоре. Моя челюсть, вероятно, где-то на полу. Как вообще можно разорвать кишечник?

— Знаешь, — торопится она объяснить, — им на занятиях по подготовке к свадьбе велят делать все как можно быстрее, чтобы успеть до того, как они успеют стушеваться, а мы — испугаться. Так что он просто тыкался, понимаешь? Только не в то место. Откуда ему было знать? Даже я не совсем понимала, куда он там должен был попасть.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? — спрашиваю я, глубоко пораженная ее рассказом.

— Ой, сейчас я в порядке! — Она широко улыбается, но ее глаза не смеются, как раньше, и ямочки на щеках едва заметны. — Муж вернется в любую минуту, так что тебе, наверное, пора. — Внезапно она торопится выставить меня за дверь, будто боится, что ее застанут за разговором с соседкой.

Вернувшись к себе, я иду в ванную и запираю дверь. Двадцать минут я рыдаю в полотенце. Почему во все это не вмешалась семья Голды, хотела бы я знать? Почему никто не рассказывает о таком — столько ошибок и столько лет спустя?

На нашей улице открывается кошерный китайский ресторан. Раввины выступают против того, чтобы мы перенимали культуру иноверцев, но молодые пары, живущие в нашем районе, радуются возможности попробовать что-то новое, и, несмотря на то что нам недостает решимости пойти и пообедать там, мы заказываем еду навынос, и Эли забирает заказ после вечерней молитвы.

Я выкладываю ребрышки в ярко-красном желеобразном соусе на наши новенькие фарфоровые тарелки с серебряной каемкой. Мы с Эли сидим напротив друг друга за кухонным столом; я наблюдаю, как он поглощает ребра, и лениво ковыряю еду в своей тарелке. В последнее время почти ничто не задерживается у меня в желудке, так что я перестала есть. Я думаю, что больна какой-то странной болезнью (хотя лишай уже почти прошел) и что она, возможно, как-то связана с моей непроницаемой вагиной.

Хая советуется с раввинами, и они направляют нас к одобренному ими сексологу. Точнее, к семейной паре сексологов. Женщина-врач общается со мной, а мужчина с Эли. После этого они заводят нас в одну комнату и показывают нам части тела, которые склеиваются друг с другом липучками. Врач дотошно и в мельчайших подробностях объясняет нам устройство моих репродуктивных органов. Я не понимаю, как это может нам помочь. От этого все только становится еще более бездушным.

Когда женщина объясняет Эли, как все устроено у меня там внизу, мне становится немного легче, поскольку я не единственная, на кого возлагают вину за происходящее.

Затем врач-мужчина объявляет, что осмотрит меня и проверит, все ли в порядке. Поначалу я возражаю. Я никогда не проходила гинекологический осмотр и поэтому паникую и отказываюсь взбираться на кресло. В конце концов врач говорит, что использует обезболивающее; он наносит немного лидокаина, прежде чем ввести в меня палец в перчатке. После нескольких секунд неприятного тыканья он озвучивает диагноз: «У вас две плевы. Вам потребуется операция».

Это значит, что я дважды девственница. Эли пересказывает матери слова врача, но она презрительно фыркает. Когда речь заходит об операции, говорит она, решения одного врача недостаточно. Нужно второе мнение. Она дает Эли номер своего гинеколога на Манхэттене, специалистки по сложным случаям, с которой она рожала всех своих детей.

У доктора Патрик офис на Пятой авеню с окнами на заснеженные просторы Центрального парка, и, глядя в них, я вижу, как такси взрезают слякоть на дорогах, а некоторые из них по сигналу парковщика останавливаются возле отеля Pierre. Я ощущаю себя очень маленькой в этом кабинете, в этой чванливой части Манхэттена, ни секунды не сомневаясь, что медсестры и врачи смотрят на меня сверху вниз из-за того, что в семнадцать лет я уже замужем за мужчиной, который носит черные бархатные шляпы и длинные шелковые плащи, пейсы которого энергично пляшут при каждом его движении.

Доктор Патрик хмурится и сосредоточенно морщит лоб, засовывая в меня стальной расширитель и водит им то в одну, то в другую сторону. «Возможно, у вас перегородка, — говорит она. — Похоже, что там рубцы, и из-за рубцов такое иногда бывает. Это вроде дополнительной стенки внутри влагалища. Мы отправим вас на МРТ для подтверждения». Произнося это, она переводит взгляд на меня, но, похоже, не ждет никакой реакции. Видимо, она уже сочла, что особых чувств по этому поводу я не испытываю. Она с деловым видом выходит из комнаты, и, пока я одеваюсь, заходит медсестра с неприветливым лицом и выдает мне назначения. Не знаю почему, но в этом офисе мне невыносимо стыдно за свое существование — так, как никогда не бывало в Вильямсбурге.

Когда мне впервые в жизни делают МРТ, я обнаруживаю, что страдаю клаустрофобией, и так сильно плачу в трубе, что все мое тело ходит ходуном, и получить ясный снимок не удается, и на меня кричат в интерком: «Лежите спокойно!» Результаты МРТ неоднозначные, говорит доктор Патрик. Иногда продольные перегородки не видны на МРТ. Тут ничего не поделаешь, говорит она, сходите к другому специалисту. И выдает нам направление.

Эли больше не подступается ко мне так, как вначале, когда каждая ночь еще таила в себе возможность, что долгая череда наших неудач будет прервана и что каким-то образом он сумеет собрать осколки своей разбитой мужественности, и в нашем браке появится хоть какой-то смысл. Он считает, что в этом нет толку, пока мы ходим от врача к врачу и не знаем точно, в чем проблема. Думаю, он надеется, что есть какая-то серьезная загвоздка, что угодно — лишь бы отвести вину от нас, от себя самого. И хотя я так и не поверила, что проблема во мне, когда мне об этом сказали, подозреваю, что он в это поверил. Он всерьез воспринимает все, что говорит его родня.

Каждый день он все позже возвращается с работы и сразу же убегает на вечерние молитвы. А ведь поначалу он все время прогуливал их, чтобы просто побыть со мной. Я не против и отпускаю его, но, когда он приходит домой, я выговариваю ему за то, что он покидает меня. Я хочу, чтобы меня не трогали, но не хочу чувствовать себя нелюбимой. Так как же быть?

Когда он уходит, я подолгу лежу в ванне. Ванная комната стала для меня огромным утешением после всех испытаний последних месяцев. Здесь большая ванна и дорогая блестящая плитка, и с расставленными в стратегических местах ароматическими свечами эта комната превращается в мой личный оазис умиротворения.

Иногда Эли, вернувшись домой, обнаруживает, что я все еще отмокаю. «Ты превратишься в чернослив», — говорит он. Я смотрю на свои пальцы, но они выглядят не слишком сморщенными. Когда я наконец вылезаю из ванны, то всегда чувствую себя одурманенной и слабой. Видимо, это от горячей воды.

Как-то вечером я по привычке залезаю в ванну, включаю горячую воду и с удовольствием грею в ней свои вечно ледяные ноги. Но спустя несколько минут начинает казаться, что у меня горит все тело. Лицо, которое от воды довольно далеко, просто пылает огнем. Я выбираюсь из ванны и пытаюсь остыть, но не могу избавиться от этого чувства. Оно волнами поднимается у меня в груди и голове, и, поскольку я не понимаю, что происходит, мой пульс учащается. Через пару минут мой ужин поднимается по пищеводу и мощными фонтанами рвоты извергается в унитаз. Впервые в жизни меня рвет без ощущения, что я отравилась. Понятия не имею, почему это происходит, и некоторое время пытаюсь убедить себя, что что-то не так с едой, хотя на Эли она такого же эффекта не оказала. Он вечно твердит, что желудок у него железный.

Через некоторое время Эли возобновляет попытки. Раввины велели ему продолжать прилагать усилия вне зависимости от того, что говорят врачи. Наши жизни разделились на чистые дни и нечистые дни: две недели мы опасливо сближаемся, зная, что эти попытки тщетны, и еще две недели тщательно друг друга избегаем, стараясь не нарушать законов ниды. Такое чередование выбивает меня из колеи. Как только к концу двухнедельного отрезка натужного интима я начинаю приспосабливаться к новой тональности наших отношений, меня снова отбрасывает в состояние ниды, и я чувствую себя отвергнутой и нежеланной.

То, как Эли переходит от желания близости со мной к желанию быть как можно дальше от меня, кажется мне какой-то разновидностью психологических пыток. Я не могу понять, каковы его истинные чувства ко мне, когда он так легко переключается туда и обратно, заводится и остывает. Почему я не могу так собой управлять? Эли следует букве закона; кажется, что только к заповедям Божьим он испытывает настоящую любовь. Я желанна для него, только когда вписываюсь в рамки его праведной преданности Галахе.

Мои же чувства — хрупкие, пугливые создания; и, чтобы выманить их наружу, требуется время, но как только они наконец находят себе уютное местечко, их тут же отправляют обратно в изгнание. Вскоре я совсем теряю желание сближаться с мужем, потому что с ужасом жду дня, когда он опять оттолкнет меня. Я осознаю, что стала очень замкнутой; с каждым днем люди все сильнее отдаляются от меня, пока окончательно не превращаются в точки на горизонте. Мое собственное тело тоже живет отдельно от меня, и я могу совершать с его помощью разные действия, не чувствуя, что при этом присутствую.

Импульсивная рвота случается все чаще, и я обнаруживаю, что единственный способ ее избежать — это вообще ничего не есть. Меня не стошнит, если тошнить будет нечем. Отказываться от пищи легко, потому что аппетит окончательно меня покинул. При виде шоколадной плитки, некогда такой соблазнительной, у меня внутри все сворачивается. Поскольку я не способна есть, то теряю вес. Я осознаю это, только когда окружающие отмечают, что одежда, купленная пару месяцев назад, стала мне велика: юбки болтаются на бедрах, а манжеты не остаются на запястьях, а обвисают до костяшек. Раньше все посмеивались над моими пухлыми щеками — теперь же они впалые и бледные.

Когда вокруг меня много людей, мое сердце припускает, а конечности охватывают дрожь и слабость. Я боюсь, что у меня какое-то жуткое заболевание. Стоит мне заставить себя поесть, как через несколько мгновений меня настигает обильная рвота, и позывы к ней не прекращаются несколько часов. Мое тело кажется мне изнуренным и разлагающимся, как у старухи.

Врач дает мне кучу направлений — на анализы, рентген и КТ. Однажды на приеме он с сочувствием в глазах ненавязчиво протягивает мне пригоршню белых пилюль.

— Это ксанакс. Принимайте их всякий раз, когда будете чувствовать тошноту. С ними будет полегче.

— От чего они? — нерешительно спрашиваю я.

— От тревоги, — отвечает он.

— Но я же не волнуюсь! — протестую я. — Зачем они мне?

— Вы, может, и не волнуетесь, — объясняет врач, — а вот ваше тело волнуется, и симптомы ваши не исчезнут, пока вы не решите эту проблему.

Я не могу заставить себя взять у него таблетки, поэтому встаю и надеваю пальто, собираясь покинуть кабинет.

— Что ж, если не хотите таблетки, тогда возьмите хотя бы направление. — Он протягивает мне белую визитку. — Это моя хорошая подруга. Возможно, она сможет вам помочь.

«Биологическая обратная связь. Джессика Мариньи», — гласит карточка.

Ее офис расположен в доме со швейцаром в Верхнем Ист-Сайде, сразу за Парк-авеню, в самом что ни на есть гойском районе. В приемной меня ослепляют обложки глянцевых журналов со страницами, которые листают женщины с длинными наманикюренными ногтями и блестящими обнаженными ногами.

Когда Джессика заводит меня в смотровую, я удивляюсь, что здесь нет привычного оборудования. Здесь нет кушетки, на которую можно прилечь, — только удобное кресло. Я замечаю, что справа стоит какая-то техника, но не та, которую обычно видишь в кабинете врача.

С помощью кусочков серого скотча Джессика прикрепляет к моим пальцам провода и нажимает какие-то кнопки на аппарате, к которому они тянутся. На маленьком экранчике тут же выскакивает цифра — девяносто восемь, — но число быстро растет: девяносто девять, сто два, сто пять.

— Стрессуем, да? — говорит Джессика с улыбкой, убирая прядь своих светлых волос за левое ухо.

Я улыбаюсь ей в ответ, не совсем понимая, о чем она.

— Эти числа отражают уровень вашего стресса, — доброжелательно поясняет она. — Биологическая обратная связь поможет вам научиться читать сигналы своего тела и понимать, как на них реагировать. Я покажу вам, как распознать приступ тревоги и как с ним справиться, чтобы дело не дошло до рвоты.

Раз в неделю я по часу сижу в ее кресле и учусь дышать так, чтобы управлять работой надпочечников, учусь освобождать свой разум и расслаблять мышцы до тех пор, пока не вижу, как цифры на экранчике уменьшаются сами собой.

— Главное, помните: вы всегда контролируете ситуацию. Тревога не возьмет над вами верх, если вы сами ей это не позволите, — говорит она мне.

Когда я покидаю последнее занятие с Джессикой, она прощается со мной своей привычной фразой.

— Дух сильнее тела, — говорит она, постукивая себе по лбу. — Дух сильнее тела.

Эли наблюдает, как вечерами я лежу на диване и концентрируюсь на дыхательных упражнениях. Его присутствие провоцирует волны тревоги, с которыми мне приходится бороться постоянно, усмиряя каждый позыв интенсивным дыханием. Мне кажется, что я плохо стараюсь, что веду себя, как жертва в осаде, которая знает, что силы ее закончатся раньше, чем у врага, и поражение неизбежно. Но все-таки продолжаю делать упражнения. Тревога так до конца и не уходит, но теперь я хотя бы могу держать ее на расстоянии и постоянно приглядывать за тем, чтобы она не подкралась и не застала меня врасплох.

Иногда по ночам я лежу в полусне, переживая жуткую галлюцинацию, в которой одеяла и простыни пытаются поглотить меня. Я выскакиваю из кровати и прячусь в кухне, пока не отступает ощущение, что на меня нападают, хотя чувство, что даже сам воздух пытается меня удушить, никуда не девается. Кажется, что комната гнется и вертится в попытках меня раздавить; даже стул подо мной не выглядит надежным. Такое чувство, что на земле для меня нет убежища. Какое же это проклятие — не чувствовать себя в безопасности даже в собственном теле, когда все вокруг идет не так. Мое тело должно быть моей главной опорой, но вместо этого оно превратилось в моего худшего врага и постоянно меня предает.

Эли видит, что я переживаю панические атаки, но не понимает, что происходит. Вероятно, он считает, что я схожу с ума и что в себя уже не приду. Однажды в июне он не возвращается домой с работы, и, когда я пытаюсь дозвониться ему по телефону, он не берет трубку. Я жду до позднего вечера, но он так и не объявляется, так что я в итоге звоню его матери, чтобы спросить, не знает ли она, куда он подевался, но прежде, чем я успеваю задать вопрос, она холодно произносит:

— Эли не придет сегодня домой.

— Что вы такое говорите?

— Я говорю, что он больше не хочет с тобой жить. И не хочет с тобой разговаривать.

Я в шоке вешаю трубку. Я звоню тете Хае, которая уже в курсе происходящего. Она говорит, что моя свекровь считает, что Эли надо со мной развестись, потому что я не способна к соитию. Я не могу взять в толк, как Эли мог прийти к такому импульсивному решению, как он мог принять сторону матери, даже не поговорив сначала со мной.

Внезапно я чувствую, как там, где раньше во мне жил страх, поднимается волна злости. Не знаю, на кого или на что я злюсь, но я в бешенстве от несправедливости, которая до сего момента, похоже, была определением всей моей жизни, и с меня хватит бесконечных обвинений во всем на свете.

— Ладно, — твердо говорю я. — Я сопротивляться не буду. Если он и правда хочет развода, он его получит. Мне все равно. — Я вешаю трубку, прежде чем она успевает что-нибудь ответить.

В глубине души мне не все равно, потому что я боюсь остаться одна. Если муж разведется со мной, у меня не будет ни дома, ни друзей. Вероятно, я больше никогда не смогу выйти замуж. Но эти мысли уходят на задний план, потому что его предательство затмило все, и я лежу в оцепенении и не сплю до самого рассвета.

Разве справедливо, думаю я, что раз у меня есть вагина, вместилище, то я должна за все отвечать? Будь у меня пенис, разве кто-нибудь обвинил бы меня в неспособности куда-нибудь его пристроить? И как насчет всех тех ночей, когда я не спала вместе с Эли, пытаясь утешить его, потому что он не в состоянии удержать эрекцию? В этом тоже я виновата?

Я извожу себя всеми этими мыслями, но не знаю, на кого больше злиться: на Хаю, которая вечно указывает мне, что делать, не имея на то права; на Зейде, который настолько слеп, что решил, что я могу быть счастлива в браке с парнем из семейства тупых фанатиков, где буду единственной замужней женщиной, которая не носит шпицель или шляпку; на Эли, который с самого начала повел себя как бесхребетный муж, сболтнув лишнее отцу и не оставив нам шанса разобраться со всем самостоятельно; на свекровь, за то, что она постоянно суется в наши дела и втихаря сплетничает обо мне с дочерьми, за то, что она женила Эли на мне, а теперь все время талдычит ему, что он мог бы выбрать и получше; на свекра, который с особым злорадством наблюдает за нашей неспособностью консумировать брак и в любой доступный момент читает Эли лекции о галахических сексуальных традициях. Список продолжается бесконечно, пока с наступлением утренних сумерек меня не накрывает страхом, что ярость поглотит меня целиком. Я вою в подушку, чтобы не разбудить соседей.

В семь утра Эли приходит домой. Он падает мне в ноги с извинениями, но ни одно из них я не слышу. Я только вижу, как шевелятся его губы, и думаю о его бесхарактерности и слабости. В душе я уже отказалась от него, и я знаю, что, оставшись замужем за этим мужчиной, буду каждый день изображать примерную любящую жену, но никогда больше не смогу считать его за человека. Я молча киваю в ответ на все, что он говорит, и он благодарно обнимает меня, когда я соглашаюсь принять его обратно.

Мать велела ему больше не разрешать мне читать книги из библиотеки — можно подумать, причиной всех наших проблем стала моя нечестивая привычка заглядывать в их страницы. Чтобы снова читать, мне придется вспомнить все уловки из детства, но мысль об этой вынужденной лжи тяготит меня. Я уже слишком большая для всех этих битв за мелкие свободы. До этого не должно было дойти.

Я вынуждена избавиться от всех своих книг. Раньше меня радовало то, как открыто они лежат на столике у дивана, то, что я живу в собственном доме и могу больше не прятать улики, указывающие на мой любимый досуг. Но мне больше нельзя оставлять их на виду, потому что кто-нибудь увидит и донесет об этом моей свекрови. Я складываю их в большой мусорный пакет, который Эли выбросит в контейнер рядом со своей работой.

Я глажу потрепанный томик «Ани из Зеленых Мезонинов», прежде чем кладу его в пакет к «Обитателям холмов» и «Джейн Эйр». Аня была обречена, как и все дорогие моему сердцу женские персонажи из детских книг, но она была моей любимицей, потому что благодаря своей храбрости и озорству она заслужила вечную любовь всех окружающих — и я мечтала о том же. Я думала, что Эли станет тем самым, кто полюбит меня вопреки тому, что я не могу быть как все, — что он и обещал на нашей первой встрече, когда я предупредила его, что со мной будет непросто. Но похоже, под словами о том, что ему со мной будет просто, он подразумевал не любовь, а власть. Ту, что заставит меня подчиняться его желаниям и покориться его миру.

Эли говорит, что идея его внезапного исчезновения принадлежала его сестре Шпринце. Он думает, что я его простила, и теперь старается свалить вину за все неприятности на посторонних. Он говорит, что узнал о том, что Шпринца с самого начала распускала обо мне дурные слухи и сочиняла всякие небылицы. Родные уговорили его бросить меня, потому что поверили ей. Я помню, с какой горечью и злобой она смотрела на меня на шева брахот, и внезапно все становится на свои места.

— Думаешь, она просто злилась, что мы затмили ее праздник? — спрашиваю я у Эли. Все-таки недавно вышедшая замуж женщина остается центром внимания среди родных и друзей на протяжении всего первого года брака, пока не уступает эту привилегию следующей невесте. Но как только состоялась моя свадьба, о ней все позабыли. Но она ведь сама так захотела; она могла бы подождать и сама затмить мой праздник. Не думаю, что сильно этому огорчилась бы.

— Не знаю, — отвечает он. — Может, и так, а может, потому, что она ревнует, что ты теперь ближе ко мне, чем она. Мы всегда очень тесно общались друг с другом, когда жили вместе. Может, она считает тебя угрозой нашим с ней отношениям.

— Но у нее же свой муж есть! И он же твой лучший друг! Разве тебе не страшно, что она встанет между вами?

— Нет, со мной все иначе. Она вроде как вышла за моего лучшего друга, чтобы всегда быть в моем окружении. Знаешь, она давно на него глаз положила. Она сама велела брачному посреднику предложить его кандидатом.

Поверить не могу, что сестра Эли такая интриганка. Звучит так, будто она просто одержима Эли. От этой мысли мне ужасно не по себе, но я не знаю почему. И все-таки я не готова повесить всю вину на нее. Меня волнует тот факт, что Эли не смог распознать манипуляции своих родных. Как он оказался таким слабовольным человеком, хотя я была уверена в обратном? И почему, узнав о кознях Шпринцы, он не выказал ей и своим родным негодования их действиями? Он как минимум мог бы исполнить свой мужний долг и встать на мою сторону.

Поскольку я обещала Эли, что найду способ решить нашу проблему, я записываюсь на прием к сексологу, которого посоветовала доктор Патрик. Сексолог говорит, что, судя по тому, как я съеживаюсь на кресле, проблема у меня в голове. Ум, говорит она, имеет куда больше власти над телом, чем кажется. Моя вагина закрывается, если так велит ей мой разум, и, как бы я ни старалась убедить себя открыться, подсознанию виднее, и оно управляет телом.

Это называется вагинизм. Она выдает мне книгу об этом. Я вычитываю там, что такое состояние чаще всего встречается у женщин, выросших в гнетущей религиозной среде. Я начинаю понимать, что за те годы, пока я закрывала глаза на сигналы собственного тела, оно тоже научилось закрываться от меня.

Существует так называемая мышечная память, говорится в книге, которую тело задействует, чтобы сохранять навыки вроде ходьбы или плавания. Невозможно разучиться кататься на велосипеде, и тому есть причина. Вы можете позабыть ощущения, но ваши мышцы помнят. Как только вы ставите ноги на педали, они вспоминают, что делать.

Если мышцы ног научились ходить, они не могут забыть, как это делается. Невозможно лишиться этой памяти, не пережив серьезную травму. Аналогичным образом, продолжает автор книги, если мышцам вагины было приказано закрыться, мышечную память такого рода довольно трудно преодолеть. Нужно переубедить не только разум, но и сами мышцы.

Первое, что мне следует сделать, сообщает книга, — это обзавестись набором пластиковых расширителей — комплектом длинных конусов разной толщины, которые нужно учиться вставлять внутрь себя. Этот процесс может занять несколько месяцев и продлиться до тех пор, пока самый широкий конус не будет вставляться без дискомфорта. Смысл в том, чтобы научить мышцы влагалища расслабляться самостоятельно. Эти действия сопровождаются специальными дыхательными и мышечными упражнениями.

Предполагается, что я должна ходить к врачу и заниматься с расширителями у нее в кабинете, но это слишком унизительно, поэтому я отыскиваю нужный набор со скидкой в интернет-магазине и заказываю его на дом. Через неделю он приезжает в белой коробке без надписей, а сами конусы вложены друг в друга и упакованы в бархатный мешочек. Они бежевого цвета со слегка зауженными кончиками. Инструкция рекомендует использовать побольше смазки.

Каждый вечер, когда Эли уходит на молитвы, я ложусь в кровать и тренируюсь. Первые две недели — это долгая борьба за то, чтобы вставить внутрь самый тонкий конус, не толще моего пальца, а затем водить его туда и обратно, стараясь дышать при этом как можно расслабленнее. Это изматывающий и скучный труд.

Каждый вечер Эли приходит домой и спрашивает, насколько я продвинулась. Три месяца уходит у меня на то, чтобы добраться до самого большого расширителя, но сколько бы я ни тренировалась с ним, менее болезненным этот процесс не становится. Похоже, что с физической стороны я все делаю правильно, но в моральном и эмоциональном плане ничто не меняется, и я начинаю понимать, что в этом-то все и дело.

На первую годовщину свадьбы мы с Эли отправляемся на шоу гипнотизеров в Лас-Вегасе. Мы никому об этом не рассказываем, поскольку эту идею никто бы не одобрил; Эли говорит матери, что мы едем в Калифорнию, чтобы я могла отдохнуть. После шоу гипнотизер предлагает отучить людей от курения или загипнотизировать на потерю веса. Когда мы возвращаемся в отель, меня пронзает мысль, что это может сработать: меня можно загипнотизировать на раскрытие вагины!

Вернувшись в Нью-Йорк, я записываюсь к лицензированному гипнотерапевту в центре Манхэттена. Она сообщает, что это обойдется мне в двести пятьдесят долларов, но она уверена, что сможет мне помочь. Я откидываюсь у нее в кресле, а она включает ненавязчивую музыку и велит дышать глубоко. Сессия длится час. Я не чувствую себя загипнотизированной, но в таких вещах с ходу не разберешься, правда ведь?

Я сообщаю Эли, что нам пора попробовать еще разок. Когда я прихожу в микву, женщина, которая осматривает меня не в первый раз, бросает удивленный взгляд на мой плоский живот.

— Шефеле, — говорит она, — не переживай, милая. Иногда на это нужно время.

Я изображаю благодарную улыбку.

Дома я переодеваюсь в кружевную сорочку, потому что хочу, чтобы Эли расслабился и не нервничал — спустя все это время он тоже подрастерял уверенность в себе. Я убеждаю себя, что его пенис — это конус, и это срабатывает. Пусть это и больно, и внутри ритмично щиплет и жжет, но зато все быстро заканчивается — хорошо, что он быстро с этим справляется. Он так счастлив, что, кажется, смеется и плачет одновременно, и его тело мощно содрогается над моим.

Потом он перекатывается на спину и кладет руки под голову, на лице его играет довольная улыбка. Он слегка запыхался.

— Как ощущения? — тихонько спрашиваю я. Мне правда любопытно.

— Что? Ты имеешь в виду сам процесс?

— Да.

— Это лучшее чувство на свете. — У него глаза на мокром месте.

— Хм. — Я больше ничего не говорю, но мне интересно — почему лучшее для него чувство на свете не может быть таковым и для меня? Почему для мужчины это так здорово, а женщине приносит столько мороки? Понравится ли мне это когда-нибудь?

В любом случае я рада, что все закончилось. На следующий день я звоню Хае и сообщаю ей радостную новость, а она звонит и пересказывает ее всем остальным. Меня уже не волнует, что это личное. Меня уже вообще ничего не волнует.

В пятницу вечером Эли хочет снова этим заняться. Он так рад этой новизне в нашей жизни. Он залезает в кровать после ужина, и от него странно пахнет колой.

— Ты газировку пил? — спрашиваю я у него. — Ты пахнешь колой.

— Нет! О чем ты вообще? Дома же нет газировки. Где бы я взял эту колу?

— Но от тебя пахнет колой! И так сильно! Иди хоть зубы почисть.

Когда Эли возвращается, от него все еще резко пахнет чем-то вроде выдохшейся газировки. Мне тошно от этого запаха. Он думает, что я сочиняю, но запах для меня реальнее, чем простыни, на которых я сплю.

Когда следующим утром Эли приходит из синагоги, он заявляет: «Возможно, ты беременна. Мой друг в шуле говорит, что беременным иногда чудятся запахи».

Не могу я быть беременна, не так скоро. Разве так бывает? Вот так вот просто? Вряд ли это возможно. Но у беременности все-таки не накопительный эффект, достаточно одного раза. Почему бы и не с первой попытки? Подозреваю, что это возможно.

Когда заканчивается шабат, мы покупаем тест, и через пять минут на нем проявляются две розовые полоски. Похоже, мы ждем ребенка. Я сразу же чувствую, что это мальчик. На следующий день я иду в книжный магазин, покупаю книги о беременности и всю неделю провожу на диване за чтением. Я принимаю решение больше не употреблять алкоголь, хотя моя золовка считает, что пить по чуть-чуть не страшно. У меня будет самая здоровая беременность, самый здоровый малыш. Уж это я могу проконтролировать.

Я игнорирую тот факт, что вообще не испытываю эмоций, тогда как Эли буквально рыдает от счастья и сходит с ума от невозможности решить, кому рассказать об этом и следует ли ему ждать положенные три месяца, прежде чем всех оповестить. Меня же волнуют практические вопросы: где мы возьмем деньги на все необходимое, где мы все это купим и скоро ли я перестану умещаться в собственную одежду.

Я слышу, как Эли говорит по телефону с матерью в соседней комнате. И втайне улыбаюсь сама себе. Видимо, он все-таки не сдержался. Вскоре он заходит в столовую, садится рядом со мной на диван и кладет руку мне на живот.

— Она рыдала, — шепчет он. — Она так счастлива, ты бы слышала. Она думала, этот день никогда не наступит.

Ага. Потому что мне восемнадцать, и у меня осталась лишь пара лет фертильности. Она думала, что мы не сможем «решить» нашу проблему, пока мне не исполнится сорок. Что ж, Хая забеременела в шестой раз в сорок два года. Я презрительно качаю головой. Ну и парочка: Хая и моя свекровь — две паникерши.

— Знаешь, — медленно произносит Эли, — раз ты теперь беременна, значит, ты чиста. Типа на следующие девять месяцев. Тебе не нужно будет ходить в микву. Я смогу все время к тебе прикасаться.

Я прыскаю от смеха:

— Так вот чему ты так радуешься? С каких пор тебя заботит миква? Мне же туда ходить, не тебе.

— Я знаю, — говорит он, — но ты же вечно говоришь, что терпеть ее не можешь. Я радуюсь за тебя.

За себя он радуется. Он только что познал радость секса, и впереди у него девять месяцев без ограничений. Покой нам только снится.

8

Справедливость торжествует

Талмуд утверждает, что даже Бог молится. «И как же звучат его молитвы? “Да восторжествует Мое милосердие над Моим же правосудием!”»

СОКРОВИЩНИЦА ЕВРЕЙСКОГО ФОЛЬКЛОРА, под ред. Натана Осубеля

Я решаю, что в нашей квартире в Вильямсбурге растить ребенка нельзя. Она слишком маленькая; здесь нет места ни для кроватки, ни для игрушек. Я мечтаю о собственном дворике с деревьями; я избалована детством, проведенным пусть и в городе, но зато в частном доме со своим садом, а не в многоэтажках, где жили многие мои подруги.

Как же я устала от жизни в Вильямсбурге. Поверить не могу, что до сих пор вынуждена терпеть все эти взгляды и кривотолки, бесконечные соседские сплетни и невозможность сохранить хоть что-нибудь в узком кругу. Мы даже не можем выбраться в боулинг, не опасаясь, что за нами не последует какая-нибудь любопытная кумушка. Я на это не подписывалась. Я ждала от брака большей свободы, но в Вильямсбурге даже взрослая замужняя женщина живет под тем же пристальным вниманием, что и в детстве. Даже Эли не по себе от тесноты Бруклина; там, где он вырос, люди живут не так скученно. Приставив ухо к стене, там не услышишь, как соседи ругаются из-за продуктов.

Я постоянно думаю о том, как бы изменить наши жилищные условия. Эли с трудом приспосабливается к переменам; по натуре он совсем не склонен рисковать. Неделями я веду подготовительную работу, напоминая ему, как утомительна его двухчасовая дорога на работу и как сильно это скажется на времени, которое он сможет проводить с малышом. Все его братья и сестры живут на севере, отмечаю я. Здесь его ничто не держит.

Эли звонит брату, чтобы посоветоваться. Разумеется, Аарон тут же приходит в восторг и перечисляет целую кучу доводов для переезда Эли. Он знает одну свободную квартиру и может договориться о хорошей цене для нас. Когда мы с Эли приезжаем посмотреть квартиру, мне не особенно нравится ее состояние, но я решаю, что, когда мы сюда переедем, я смогу подыскать что-то поприличнее. Пока что меня греет мысль о том, что я смогу оставить в прошлом все, что так бесило меня в Вильямсбурге.

Я рассказываю о переезде тете Хае, когда наши вещи уже наполовину собраны. Почему-то я все еще чувствую себя обязанной отчитаться перед ней. К моему изумлению, она, похоже, одобряет эту идею. Когда я сообщаю ей новость, она удивленно смотрит на меня и говорит лишь: «Монси? Возможно, для вас это хороший вариант». Ударение в ее словах падает на «возможно», но она хотя бы нас не осуждает. Может быть, ей и самой надоело за мной присматривать. В Эйрмонте, маленьком городке недалеко от Монси, я буду вдали от всех и впервые заживу по-настоящему независимой жизнью.

Наша новая квартира располагается на нижнем этаже домика в стиле ранчо, который стоит на маленькой тупиковой улице недалеко от крупной автомагистрали штата. Мою городскую душу утешает шум транспорта по ночам, который смешивается с непрерывным стрекотом сверчков.

Мне очень нравится в провинции. Я больше не хочу жить в крупном городе среди назойливых взглядов и тесных кварталов. Я хожу за покупками в торговый район вдоль шоссе 59, но спустя некоторое время начинаю переживать, что не смогу ходить далеко, когда увеличусь в объемах. Я знаю, что некоторые женщины в Монси водят машину. Даже у моей золовки есть права на случай непредвиденной ситуации, хотя школа, где учится ее сын, официально запрещает ей водить. Но я не так религиозна, как она, и у меня пока нет детей-школьников, поэтому я решаю поучиться вождению. Я убеждаю Эли, что нам это пригодится; в дальних поездках я смогу сменять его за рулем.

Моего учителя по вождению зовут Стив. «Я еврей, — сообщает он, — но не религиозный». Он холостяк средних лет, живет в подвале дома у одной старой женщины, пьет пиво из банок и смотрит футбол. Я не рассказываю ему, что беременна, потому что он уничижительно отзывается о хасидских женщинах как об инкубаторах, и я не хочу, чтобы он так же думал и обо мне. Я встаю пораньше, чтобы успеть справиться с утренней тошнотой, и к тому времени, когда он гудит у меня под домом, желудок уже достаточно успокаивается, чтобы мое недомогание не бросалось в глаза.

Я жду, что он будет подшучивать над женщинами за рулем, но вместо этого он учит меня быть сильной и агрессивной и велит не давать другим водителям спуску. Поцарапав машину на парковке, я подумываю отказаться от этой идеи. Всю свою жизнь я слушала насмешки над тем, как женщины плохо водят, и до сих в какой-то мере ощущаю, что не имею права сидеть за рулем. Стив заезжает за мной и настаивает, чтобы мы немедленно продолжили занятия, и, хотя мне страшно, я ему подчиняюсь, и он вывозит меня на автомагистраль. Поверить не могу, что ему не страшно ехать со мной на скорости в сотню километров в час.

Когда мы подъезжаем к дому, Эли дожидается меня, сидя в шезлонге у нас на лужайке, и Стив, глядя на него, спрашивает:

— Это твой муж?

Я утвердительно киваю.

— Ха. Выглядит как хиппи.

Дома я пересказываю Эли слова Стива, и мы истерически хохочем оттого, что моего мужа, с его длинными развевающимися пейсами, кто-то умудрился назвать хиппи.

Экзамен по вождению у меня принимает ворчливый старик, который кряхтит на каждом повороте и всю дорогу искоса на меня поглядывает, — но я сдаю. Даже Стив слегка удивлен, отмечаю я.

Я вхожу в азарт и езжу по всей округе, и, даже когда живот начинает упираться в руль, я все равно вожу, следуя по картам на север до округа Оранж и на юг до Нью-Джерси — просто из желания исследовать местность. По воскресеньям мы катаемся вдоль шоссе 9W и делаем красивые снимки Гудзона, который змеится внизу. Эли обожает фотографировать, но я ненавижу ему позировать. Не хочу помнить, как выглядела во время беременности.

Мы навещаем мою свекровь в Кирьяс-Йоэле, и она хмурится при виде моих габаритов. Всякий раз проходя мимо дивана, она упорно одергивает мне юбку на коленях, как бы говоря, что неприлично мне быть столь очевидно беременной у нее в доме[215]. Я сильно поправилась; меня все время спрашивают, не двойню ли я жду. Доктор Патрик говорит, что это потому, что я забеременела, когда мой вес был ниже нормы — и действительно, тогда мне не хватало примерно трех-пяти кило. Из-за тревожного расстройства в первый год замужества я сильно похудела.

Теперь же я такая крупная, что не могу найти себе вещи по размеру, и моя свекровь хочет, чтобы я носила свободные платья, но я думаю: «То, что я беременна, не значит, что я должна выглядеть уродливо». У меня случаются мигрени, и больше я не могу подолгу носить парик. Более того, я начала отращивать волосы, потому что в микву мне сейчас ходить не нужно, и никто меня не проверяет. Они все еще короткие, сантиметров, может, пять длиной.

В Нью-Йорке после очередного осмотра у врача я захожу в салон красоты. Я снимаю парик и спрашиваю у мастера, может ли она что-то сделать с моими волосами — например, осветлить несколько прядей или симпатично подстричь.

— О боже, у вас девственные волосы! — восклицает она. У нее красное мелирование и волосы зализаны назад, как у парней.

— В каком смысле? — со смехом спрашиваю я.

— В том смысле, что ваши волосы никогда не красили и не стригли каким-то определенным образом, поэтому они как чистый лист.

Она не упоминает мой парик, но позже, во время стрижки, рассказывает, что в салон ходит много онкобольных, которые заново отращивают волосы, и что у нее большой опыт с такими короткими волосами, и мне не стоит переживать.

В концу дня у меня на голове красуется рыжеватая стрижка «пикси» с чуть осветленными на концах прядями. Мой вид сильно изменился, и Зейде назвал бы его распутным, но мне нравится, как я выгляжу.

Эли вроде бы перемен в моем виде не замечает, но позже спрашивает, собираюсь ли я снова брить голову, потому что, говорит он, кончики волос торчат из-под тюрбана, и люди заметят, и он не хочет, чтобы обо мне — о нас распускали слухи.

— И кто же будет распускать эти слухи? — интересуюсь я.

И хотя он отмахивается от вопроса, я знаю, что он имеет в виду свою сестру. Нам постоянно рассказывают о том, как она распространяет о нас оскорбительные сплетни, но мы ничего ей не говорим, отчасти потому что жалеем ее. Я знаю, что она занимается этим из зависти, правда, не совсем понимаю, чему в нашей жизни можно завидовать. Шпринца забеременела сразу после свадьбы и уже родила толстенького мальчика по имени Мендель, которого назвали в честь дедушки Эли.

— Как назовем ребенка? — спрашиваю я Эли. — Знаешь, имя для первого обычно выбирает жена, но можем назвать его только в честь кого-то из умерших родственников[216], так что выбор не слишком велик. Давай выберем какое-нибудь милое и не слишком серьезное имя. Такое, которое дети не поднимут на смех.

Изучив семейное древо, я останавливаюсь на имени двоюродного дедушки, брата Зейде. Его звали Ицхак Беньямин, и все говорят, что он был очень умным и дружелюбным. С иврита имя переводится буквально как «тот, кто приносит смех, сын, правая рука». Для ласковых прозвищ у него тоже много вариантов: Ици, Бинни, Юми — все прекрасно подходят для детского лепета.

Когда на УЗИ сказали, что у нас будет мальчик, Эли рыдал. Он держал меня за руку и говорил, что всегда мечтал о сыне, что даст ему все то, чего так и не получил от отца. Отец Эли — самый хладнокровный и отстраненный человек из всех, кого я встречала, и я рада, что Эли хочет быть другим, но не уверена, что он вполне понимает, насколько на самом деле похож на своих родных, что подсознательно копирует поведение отца. Он обещает мне, что будет лучшим отцом на свете, и в этот момент я ему верю, потому что плачет он искренне.

Я любуюсь снимком, который распечатывает для нас медсестра, — крошечным младенческим кулачком возле ротика, большим пальчиком, который касается губ. Невозможно поверить, что нечто, настолько похожее на человека, растет в моем невинном животе.

У меня на животе появляются мелкие красные отметины. Они выглядят как маленькие прожилки. Это растяжки, но они не похожи на обычные вертикальные, которые расходятся по бокам. Мои выглядят так, словно внутри кожи лопнули сотни маленьких резинок.

Когда младенец потихоньку толкается, я ложусь на диван и задираю свитер, чтобы общаться с этими вырастающими на моем животе бугорками, нажимая на маленькие холмики, которые возникают то тут, то там. А еще гадаю, что именно — его локоток, пяточка или, может, крошечная голова давит на мой живот изнутри?

Иногда на меня находит, и я забираюсь в кровать и плачу, и, когда Эли спрашивает меня, что случилось, я говорю, что это из-за того, что соседи слишком громко играют на пианино и я не могу уснуть, или оттого, что у нас нет ванны и я скучаю по возможности поваляться в воде. Эли говорит, что брат рассказывал ему, что беременные часто плачут и что не стоит переживать, поскольку мне, судя по всему, далеко не так плохо, как его сестре Шпринце, которая все девять месяцев рыдала каждый день. Впрочем, не уверена, что он не выдумал это, просто чтобы поднять мне настроение.

Хасидам запрещено мастурбировать, постоянно твердит мне Эли. В соответствии с этим законом, объясняет он мне, я обязана ублажать его, чтобы в нем не копилось сексуальное напряжение. Отказывая ему, я вынуждаю его грешить и потому несу на себе бремя его неправедных деяний.

Когда Эли охватывает страсть — что в последнее время не редкость, — он ластится ко мне так же, как какая-нибудь собака, атакующая ножку мебели: настойчиво трется об мое тело, словно я деревяшка, в которую можно приятно потыкаться. Я не способна объяснить ему, почему во время этих его неуклюжих попыток напрягаюсь, словно тугая гитарная струна, ведь он просто не понимает, с чего бы мне отказывать ему в этом удовольствии. Но эти его наскоки страшат меня больше, чем реальные попытки проникновения; в моменты, когда я оцепенело съеживаюсь под его елозящим по мне телом, чувство собственного достоинства и самоуважение покидают меня.

Чем более заметной становится беременность, тем больше у меня отговорок от занятий сексом. Даже Эли боится навредить младенцу. У него есть дикая идея, что ребенок сможет увидеть его изнутри, и, хотя я знаю, что полный бред, я не рассказываю ему о том, что читала в книгах про беременность; напротив, я поддерживаю в нем эту мысль — ради желанной передышки.

При этом я знаю, что лучший способ добиться чего-то от Эли — это пойти у него на поводу. Секс немного смягчает его, делает более уступчивым, и мне больше нравится, когда он довольно улыбается мне после соития, чем когда сверлит меня презрительным взглядом при каждой моей осечке. Отказы делают его придирчивее.

Как только все заканчивается, Эли одевается и уходит. Всегда. Стоит ему утолить свое желание, он будто тут же забывает, зачем вообще забрался в постель, и выбегает из дома, словно опаздывает на важное собрание. Такой контраст между его ярыми притязаниями и молниеносным исчезновением обескураживает. Мне кажется, что от меня ему нужно лишь физическое удовлетворение, и, едва достигнув его, он тут же исчезает. Я ненавижу его за то, что чувствую себя униженной, но, когда я говорю ему об этом, он высмеивает меня. Не болтай глупости, говорит он. Что я должен делать, тусоваться с тобой? Раз мы закончили, значит, я могу пойти повидаться с друзьями в шуле. Или ты знаешь, чем мне лучше заняться? — спрашивает он. Пожалуйста, поведай. Если нет, то не вынуждай меня чувствовать себя виноватым всякий раз, когда я заношу ногу над порогом.

Честно говоря, мне и не хочется, чтобы он тут был. Больше всего мне не хочется видеть его в своей постели. Но я бы не возражала, если бы меня так откровенно не тыкали носом в мое место в этом доме. Хотела бы я быть недалекой и верить, что муж ценит меня не только за те примитивные удовольствия, которые приносит ему мое тело.

Когда мой срок близится к шести месяцам, в наш город приезжает реб[217] Хаим из Йерушалаима[218]. Он известный каббалист из Израиля и бывает в Штатах несколько раз в год, и в эти дни все лезут из кожи вон, чтобы добиться его аудиенции. В этом году Эли через друга добыл для меня запись к нему — поскольку я беременна. У меня нет особого желания встречаться с каббалистом, потому что я в целом скептически отношусь к мистицизму и уже некоторое время сомневаюсь, верю ли в Бога вообще. К тому же я всегда втайне побаивалась тех, кто говорит, что ведает все обо всех; не уверена, что мне хочется быть изведанной.

Под свитшотом мой живот кажется аккуратным небольшим шаром, и я охватываю его спрятанными в карманах руками, дожидаясь приема у ребе. Меня принимают в два часа ночи; жена ребе сидит в углу комнаты — чтобы мы не нарушили законы о половом разделении, оставшись в комнате вдвоем.

Реб Хаим просит меня написать дату моего рождения и несколько минут что-то высчитывает на листочке.

— Где ваши родители? — спрашивает он. — Почему они не с вами? Я вижу, что вы не сирота, однако их тут нет.

Я кратко поясняю ему ситуацию с родителями.

— Ваше рождение окутано тайной, — объявляет он. — Кровные узы не означают родство. С рождением вашего ребенка все раскроется. Истина выйдет наружу. Вы познаете себя с появлением сына.

Он спрашивает, как я планирую назвать ребенка, и выражает одобрение моему выбору.

— Помните, — говорит он, глядя на меня в упор своим пронизывающим взором, — это дитя изменит вашу жизнь настолько, что вы и представить себе не можете. Даже если вам кажется, что все бессмысленно, ваш путь уже предначертан. У вас старая душа; все в вашей жизни наполнено значением. Не игнорируйте знаки. Запомните число девять. Для вас это очень важная цифра.

Я серьезно киваю головой, но глубоко внутри считаю, что это чушь, что мужчина, прежде меня не встречавший, не может знать, какова я на самом деле.

Прежде чем я успеваю выйти, он поднимает взгляд и останавливает меня.

— Ваша шадханит, — говорит он, — ваша брачная посредница не довольна. Она считает, что ее труды недостаточно вознаградили. Она дурно отзывается о вашей семье и о семье вашего мужа, и ее злоба как туча нависает над вашим браком. Вам с Эли не обрести счастья, не познать благодати, пока ее не задобрят.

Я даже не знаю, кто наша шадханит. Надо будет спросить у Эли, знает ли он, о чем речь. Дома встревоженному Эли не терпится узнать, как прошла моя встреча с ребом Хаимом. Мой рассказ про обиженную брачную посредницу озадачивает его.

— Спрошу у матери, — задумчиво говорит он. — Я об этом даже не думал.

На следующий день Эли звонит матери и пересказывает ей то, что сказал реб Хаим. Она тут же ершится, говорит, что заплатила посреднице тысячу долларов, вполне достойную сумму. Но Эли из-за его возраста было непросто найти пару.

Позже свекровь перезванивает Эли и рассказывает, что расспросила знакомых и узнала, что слухи оказались правдой — наша брачная посредница действительно жалуется всем, что ей недоплатили. Обиженная сваха — это не к добру, все об этом знают. Эли говорит, что задобрить ее должны мы, но у нас нет на это денег.

Я задаюсь вопросом, не из-за нее ли мне так не везет с самого начала этого брака, не связана ли ее обида напрямую с нашими распрями. Неужели Бог допускает, чтобы такая примитивная схема правосудия существовала в его великой системе воздаяния и кары? Вряд ли недовольство одного человека обладает достаточной силой, чтобы причинить столько бедствий. Если нас с Эли и карают за что-то, то не за недовольную брачную посредницу. Я могу перечислить массу куда более вероятных причин.

К концу второго триместра я набираю пять килограммов за неделю. Мой живот так сильно выпирает и становится настолько тяжелым, что мне приходится поддерживать его руками при ходьбе. Вес живота оттягивает спину и плечи, вызывая мучительную боль. К началу третьего триместра я становлюсь все менее подвижной, теряю способность без особых усилий справляться с простыми делами. Прикованная к дивану, я умираю от скуки и раздражения. Отрада моего дня — это сплетни, которые Эли приносит с работы. Я превращаюсь в одну из тех, кого всегда ненавидела, — в домохозяйку-йенте[219], которой до всех есть дело.

Когда однажды Эли приходит после молитвы с мрачным лицом, я загораюсь отчаянным любопытством. Надеясь, что интересные новости скрасят мой день, я завариваю ему чай и спрашиваю, что обсуждают мужчины в шуле.

— Помнишь Бронфельда, который живет тут рядом? Его сына выгнали из ешивы.

— За что? — удивленно спрашиваю я.

— За то, что его растлили, — глухо отвечает Эли.

— О чем ты вообще? Расскажи-ка подробнее, — настаиваю я.

— Знаешь того хромого чудака из шуля на том конце улицы?

— Старого, да? Ага, знаю. И что с ним? — нетерпеливо киваю я.

— Ну, сын Бронфельда странно вел себя в ешиве, поэтому директор вызвал его к себе, чтобы расспросить, в чем дело, и тот сказал, что этот старик, который давал ему уроки бар-мицвы[220], домогался его несколько месяцев.

— Да ладно! — в шоке восклицаю я и жажду узнать больше. — Но почему он мальчишку-то выгнал? Тот же не виноват.

— Ну, директор заявил отцу мальчика, что не может оставить его в ешиве, потому что тот испортит других ребят. И теперь говорят, что его не берут ни в одну ешиву. — Некоторое время Эли молча помешивает чай. — Вообще иногда мне кажется, что нигде не безопасно, понимаешь? Таким человеком может быть кто угодно. Твой сосед. Старый друг семьи. Как от такого защитить ребенка?

— Я все равно не верю, что тот старик — растлитель детей. Почему они так уверены?

— Знаешь, на самом деле мужчины в шуле говорят, что это похоже на правду. Ну то есть мы все давно думали, что он гей, из-за того, как он всегда подсаживался слишком близко… К тому же он упоминал, что покупал этому мальчику дорогие подарки и всякое разное. Ну это же странно, понимаешь? Однозначно странно.

— На него заявят? — спрашиваю я.

— Я думаю, что отец мальчика не захочет огласки. Если все узнают, парню будет только хуже. Но кто-нибудь что-нибудь да сделает, вот увидишь.

И действительно, через несколько дней тот старик загадочным образом исчезает — ходят слухи, что родные заставили его податься в бега. Пока его нет, несколько человек из общины пробираются к нему в дом и перерывают его вещи. Эли рассказывает, что у него нашли обувные коробки с фотографиями детей разной степени наготы. Судя по уликам, говорит он, тот всю жизнь растлевал детей. Их были сотни.

Обвиняемый в педофилии возвращается домой через несколько недель, когда его семье кажется, что шумиха уже улеглась, и каждый день я наблюдаю, как он гуляет, как медленно движется его хрупкое, согбенное тело. Мне противно, и в то же время я впечатлена тем, что мужчина такого преклонного возраста все еще верен своей ужасной тяге. Когда я проезжаю мимо него, меня захлестывает желание опустить окно и плюнуть, но максимум, что я делаю, — это подъезжаю к обочине, сбрасываю скорость, приблизившись к нему, и грозно сверлю его глазами. Он всегда выглядит так, будто не замечает этого, и его самодовольная улыбка отпечатывается у меня в памяти.

— Он староват для тюрьмы, — говорит Эли, и я прихожу в бешенство.

— Не слишком стар, чтобы растлевать детей, а для тюрьмы староват?

Хасиды кичатся своей сострадательностью[221] ко всем евреям. Что-то чрезмерна эта сострадательность, думаю я, если без разбора распространяется даже на тех, кто виновен в тяжких преступлениях. И все же именно такова любовь, которую, как утверждают хасиды, они испытывают друг к другу, — любовь безусловная, любовь неоправданная. В этой общине считается, что правосудие — дело небес; наша же задача — стараться жить в мире друг с другом. И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, — а если люди сей уговор не выполняют, оставьте это на волю Божью.

Каждую неделю Эли приглашает к нам на шабат разных людей. Мы устраиваем большое застолье, и я готовлю огромный чан чолнта[222] с мозговыми костями и щековиной, как любят все мужчины. Мне не лень как следует потрудиться, если к нам приходят гости. Слушать их разговоры куда интереснее, чем вести за столом натянутые беседы с мужем. Местные совсем не похожи на чопорное окружение, в котором я выросла. Большинство из них восстали против собственных семей и переехали сюда по той же причине, что и я, — чтобы сбежать от соглядатаев на каждом углу. Кроме того, живя в Эйрмонте, они больше не мозолят родителям глаза, постоянно напоминая им о том, что не собираются оправдывать их ожидания. Навещая родителей, они притворяются, что ведут все тот же благочестивый образ жизни, но здесь, в маленьком городке, никто за ними не следит и уж точно никто на них не доносит.

На этой неделе все, разумеется, обсуждают старого извращенца. Никто не верит, что он растлевал детей. Некоторые говорят, что на то были знаки, другие говорят, что знакомы с его детьми и что это невозможно. Мой сосед Йосеф говорит, что этот мужчина в юном возрасте выжил в холокосте, потому что в концлагере у него был покровитель из нацистов, у которого он якобы прибирался дома, а на самом деле постоянно подвергался домогательствам своего заступника. С его светлыми волосами и голубыми глазами немцам легко было закрывать на это глаза. Йосеф говорит, что поэтому он и стал растлителем, что нам следует его пожалеть. Я слышу все эти нюансы. Но не могу выбросить из головы те коробки, полные фотографий. Насколько ненормальным надо быть, чтобы делать такие снимки? Насколько тупым, чтобы хранить у себя такие улики? Что вынуждает человека этим заниматься? Но больше всего меня занимает вопрос о Галахе. В еврейском законе предусмотрено все. В Торе перечислены наказания за любое преступление, вне зависимости от его тяжести. Но как насчет насилия над детьми? Что насчет педофилии? Что Галаха говорит об этом? Как этот вопрос решается с раввинической стороны?

Но в Торе, похоже, не сказано, что делать с мужчиной, который хочет заниматься сексом с детьми. Там сказано о том, как быть с мужчинами, которые занимаются сексом с другими мужчинами, и с теми, кто занимается сексом с животными. Это непростительные грехи. Но о насилии над детьми там ни слова.

Когда за столом я озвучиваю свое негодование, Эли пытается мне все разъяснить. Он говорит, что в древние времена люди женились очень рано. Тогда не существовало такой же четкой границы между детьми и взрослыми, как сейчас. Женщин выдавали замуж с девяти лет — был ли реальный смысл в таких условиях устанавливать законы против сожительства с детьми? Социального табу на это не было.

Нынче все такие уязвимые, говорит он с сарказмом. Сейчас тебя считают ребенком до того момента, пока тебе не исполнится восемнадцать, — и ты внезапно сразу взрослый? Условности, заявляет он, презрительно отмахиваясь рукой. Остальные согласно ему вторят. Я смотрю, как мужчины прихлебывают куриный суп, который я с такой любовью варила сегодня утром, кидают нут и ломтики редиски к себе в тарелки и перемешивают их с лапшой и тыквой. Они едят мою еду за моим столом, но я все равно что невидимка. Женщине не место в разговоре. Она должна подавать еду и убирать со стола.

Я смотрю в свою тарелку и чувствую, что щеки у меня краснеют от неловкости. Эли вечно выговаривает мне за то, что я слишком распаляюсь за столом в шабат. Почему тебя все так злит, все время ноет он. Другие женщины себя так не ведут. Ты не можешь просто расслабиться?

Но я волнуюсь. Я волнуюсь, что никто, кроме меня, не воспринимает ничего всерьез. В Талмуде сказано: «Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?» Если я во всем следую советам раввинов, разве не должна я следовать и этому стиху?

Кажется, что беременность только усугубляет мою тревожность касательно всего на свете. Чем больше я узнаю об ужасах мира, в котором живу, тем сильнее сомневаюсь, хочу ли растить в нем ребенка. Всего пару лет назад ни о чем подобном я даже не слышала; лишь недавно я обнаружила, сколько опасностей в нем таится, но до сих пор не разобралась, как успешно между ними лавировать. Как же мне уберечь от них ребенка?

Через пару недель в центре местных сплетен оказывается собственный брат Эли. За столом в шабат все только о нем и говорят. Всем известно, что он уже три года тайком встречается с сефардской[223] девушкой из Вильямсбурга, но об этом узнал ее отец и теперь не выпускает ее из дома.

Мой деверь Йосси — главный смутьян в своей семье, плохиш, который курит Marlboro и пререкается с отцом, коротко бреет бороду и прячет пейсы за уши. Он неуправляем, и все от этого в ужасе.

В этот шабат мы гостим у свекров, и я смотрю, как Йосси накачивается коньяком еще до того, как мы успеваем приступить к утренней трапезе. Когда мой свекор собирается произнести благословение на вино, Йосси валится на пол без сознания. «Он дышит?» — холодно спрашивает свекор, и Хаскель, брат Эли, со скучным видом склоняется над ним, чтобы проверить.

Резко побледнев, он поднимает взгляд: «Надо везти его в больницу».

Его увозит скорая «Ацалы», и нам всем приходится сидеть в неведении до окончания шабата, потому что пользоваться телефонами нельзя. Как только шабат заканчивается, тут же звонит Хаскель и сообщает, что в госпитале Корнуолла Йосси промыли желудок и что он в порядке. Мы с Эли приезжаем за ним в госпиталь, и Йосси выходит из двойных дверей, согнувшись в три погибели, словно прямая осанка причиняет ему боль. Он выглядит бледным и смурным. Говорить он отказывается.

Все мы знаем, почему он напился. В последнее время он много пьет, опечаленный из-за этой его девушки, потому что ему пора жениться, а он хочет быть только с ней. Она красавица: черные волосы, светло-зеленые глаза в обрамлении длинных ресниц, и отец хочет сосватать ее за приличного сефардского парня со смуглой кожей и серьезными намерениями.

Женитьба Йосси на Кайле стала бы большим скандалом, потому что в сатмарской общине сефардов относят к низшему классу, а ашкеназы не женятся на тех, кто ниже их происхождением.

Йосси неделю лежит в постели и отказывается подниматься, поэтому мать звонит Эли и просит его поговорить с братом и попытаться убедить его, что эту девушку надо забыть. В этот день Эли поздно возвращается домой и растерянно качает головой:

— Он не собирается отказываться от этой девушки. Говорит, что не встанет с постели, если не сможет жениться на ней.

— Господи, ну так скажи матери, чтобы разрешила ему жениться! Чего она упрямится? В чем тут вообще проблема?

— Пойдут слухи. Если Йосси женится на сефардке, под раздачу попадет вся семья. Все будут думать, что с ним что-то не так.

— Значит, твоя мать просто позволит Йосси покончить с собой, чтобы избежать каких-то там слухов?

Эли неохотно соглашается поговорить с матерью. В конце концов она уступает и говорит, что если другая сторона согласится на брак, то она не будет этому препятствовать. Как-то вечером Эли собирает братьев у нас в столовой, и они договариваются найти того, кто поговорит с отцом Кайлы. Я решаю было, что борьба закончена, но после шабата узнаю, что Йосси снова в постели и ни с кем не разговаривает.

Мы с Эли навещаем его вместе, и я поражаюсь тому, насколько они похожи — за исключением того, что Йосси заправляет пейсы за уши и коротко стрижет свою светлую бороду. В итоге нам удается вытянуть из него правду. Оказывается, отец Кайлы отвел ее к каббалисту, который сказал ей, что если она выйдет замуж за Йосси, то в будущем ее ждут всяческие неприятности — например бородавки и болезни, — а потом приятель Йосси выяснил, что отец Кайлы заплатил каббалисту, чтобы тот наврал, но Кайла отказывается даже говорить с Йосси, потому что ей страшно.

Я сажусь на стул возле Йосси, поправляю рубашку на своем беременном животе и заглядываю ему прямо в глаза.

— Посмотри на меня, — твердо говорю я. — Ты Кайлу давно знаешь? Три года? Думаешь, одна страшилка просто сотрет это время? Так не бывает. Если она так сходит по тебе с ума, то забудет про эту ерунду с каббалистом. Просто подожди пару дней, и она позвонит тебе, вот увидишь.

Йосси приподнимается на одном локте — его светлые волосы с рыжеватым отливом взлохмачены под черной бархатной ермолкой — и умоляюще смотрит на меня:

— Ты правда так думаешь?

— Конечно! Если это любовь, то никакой каббалист вам не помешает, уж поверь мне.

И действительно, она звонит через три дня и обещает, что переубедит папу. Братья Эли находят людей, которые давят на отца Кайлы, и тот уступает, соглашаясь на брак.

Помолвку организуют быстро и по-тихому, а свадьбу назначают через шесть недель, чтобы избежать скандалов. Ходят слухи, что Кайла беременна. Это, конечно, пустые сплетни.

В выходные, когда они играют свадьбу, мы гостим в доме Шпринцы в Кирьяс-Йоэле. Я ненавижу здесь бывать, потому что она ужасно мила со мной, пока Эли рядом, но стоит ему уйти в шуль, она будто превращается совсем в другого человека. Мне отвратительна такая ее двуличность и то, что она этого совсем не стесняется.

Я втаскиваю себя и свой беременный живот в уродливом платье для будущих матерей вверх по пандусам синагоги, где моя свекровь устраивает шева брахот. В последнее время я неважно себя чувствую — большую часть времени ощущаю себя больной и изнуренной, — и нацепить на лицо улыбку после тяжелого подъема довольно трудно. Когда ночью пятницы я возвращаюсь в нашу комнату, то долго не могу уснуть, потому что живот побаливает и меня тошнит. В конце концов в три часа утра я выкатываюсь из постели и едва успеваю в ванную, где меня рвет. Позыв приходит с такой силой, что остатки еды из желудка идут носом, и я чувствую, как маленькие сосуды вокруг глаз наливаются кровью и лопаются.

Эли слышит меня и приходит, чтобы подержать мне голову — к этому он уже привык. Боль в животе не проходит. Я на седьмом месяце. Я убеждаю Эли, что надо вызвать врача, несмотря на шабат. Для вопросов жизни и смерти телефоном пользоваться можно. Мы звоним с моего мобильного и оставляем контактные данные на автоответчике, после чего дожидаемся обратного звонка.

Дежурный врач слушает описание моих симптомов и велит ехать в больницу, говорит, что при беременности боли в животе и рвота — это обычно признак родов, а мне рожать еще рановато. Эли спрашивает, можно ли подождать до конца шабата — то есть еще двенадцать часов. Врач говорит, что решать нам и это зависит от самочувствия. Я понимаю, что ей невдомек, зачем мы звоним, если хотим подождать с визитом. От Кирьяс-Йоэля до больницы ехать как минимум час.

Когда я кладу трубку, Эли умоляет меня дождаться конца шабата.

— Если мы сейчас уедем, то все узнают, и мать сойдет с ума от волнения, и это испортит всем симху[224] от свадьбы.

Я готова его придушить. Он себя вообще слышит? Как мне переломить его отношение к реальности? Очевидно, он не считает, что просит слишком многого. Неужели он настолько наивен и дремуч, что не осознает, насколько серьезна ситуация? Или просто в очередной раз ставит интересы своей семьи выше моих?

Мне не хочется будить Шпринцу и ее мужа, и я соглашаюсь подождать столько, сколько смогу. Я не хочу ругаться с Эли и давать его сестре новые поводы меня покритиковать. Когда шабат заканчивается, мы как ни в чем не бывало собираем вещи и едем в больницу. Сначала медсестра отводит меня в комнату, полную беременных женщин, которым кажется, что они рожают, — но, видимо, это еще не так; она подключает меня к аппарату и говорит, что скоро вернется. Через мгновение я слышу, как на сестринском посту звенит сигнал тревоги, и она снова возникает рядом со мной и смотрит в монитор. Она показывает мне полоску бумаги со скачущими диким зигзагом линиями. «Вы это чувствуете?» — спрашивает она меня с квадратными глазами.

Я киваю.

Меня перевозят в отдельную комнату, где возле койки стоит маленький пластиковый инкубатор с отверстиями сверху, похожий на те, куда кладут недоношенных младенцев. В тот момент я не осознаю, что означает его присутствие.

Врач делает мне несколько мелких уколов в бедро, чтобы остановить схватки, и от лекарств у меня все плывет перед глазами. Я начинаю видеть то ли галлюцинации, то ли сны — разобрать невозможно.

Эли сдвигает вместе два больничных, обтянутых пластиком кресла, чтобы сотворить себе подобие кровати, и моментально засыпает. Я всю ночь перекидываю туда и сюда провода, прикрепленные ко мне, и периодически просыпаюсь, когда медсестра приходит померить мое давление. «Бум-бум», — стучит сердце ребенка на мониторе, и в такт ему стучат шаги в коридоре. Я смотрю, как беременная женщина вразвалку бредет мимо моей двери, придерживая рукой поясницу. Она выглядит печальной и одинокой.

Когда спустя два дня врач выписывает нас с рецептом на тербуталин и рекомендацией соблюдать постельный режим, мы никому не рассказываем о случившемся и возвращаемся к привычному образу жизни — разве что Эли теперь ведет себя со мной чуть обходительнее и не ворчит, если посуда не помыта или ужин не готов, когда он возвращается домой.

Следующие несколько недель я провожу в постели. По пятницам Эли приходит домой пораньше, чтобы подготовить все к шабату — прибрать в доме и разогреть купленную им халу, потому что мне больше не хватает сил, чтобы печь и стряпать. Как-то в дождливую пятницу я лежу в кровати, в надцатый раз перечитывая «Чего ожидать, когда ждешь ребенка», и вдруг слышу, как Эли взволнованно что-то бормочет на кухне. Он говорит по телефону приглушенным, но встревоженным голосом. Интересно, о чем же там речь.

Когда он кладет трубку, я неспешно захожу в кухню и осторожно опускаюсь на стул.

— Кто звонил? — невинно интересуюсь я.

— Мой брат Хаскель. Ты же знаешь, он парамедик, член «Ацалы». У него был вызов перед шабатом, и, когда он добрался на место, мальчик был уже мертв.

— Мальчик? В каком смысле? Что случилось?

— Он сказал, что ему велели никому не рассказывать, но он позвонил мне, потому что, как он сам сказал, был травмирован. Он не знает, сможет ли сегодня уснуть.

— Почему? Что случилось? — Я выжидательно выпрямляюсь.

— Когда он туда приехал, отец показал ему на подвал, и там лежал мальчик в луже собственной крови. Его пенис был отрезан ножовкой, и горло тоже было перерезано. А отец его даже не был расстроен. Он сказал, что застукал сына за мастурбацией.

Я не сразу понимаю, где связь между событиями, которые описывает мне Эли.

— То есть он убил сына за мастурбацию? А потом позвонил в «Ацалу»? Я не понимаю!

— Нет! Не торопись с выводами. Хаскель сказал мне, что не знает точно, что там произошло. Он сказал, что соседи сообщили ему, что слышали громкую ссору в том доме. Когда он позвонил в диспетчерскую, ему велели отправляться домой и помалкивать, сказали, что обо всем позаботятся. Он сказал, что мальчика похоронили в течение получаса и даже не выписали на него свидетельство о смерти.

— То есть об этом не заявят? Возможному убийце позволят разгуливать на воле ради того, чтобы сохранить репутацию? — Я чувствую укол боли в пояснице и внезапно вспоминаю, что ради ребенка мне следовало бы пребывать в покое. — Ох, — говорю я. — Что ж это за мир такой, где мы наказываем только за банальности вроде коротких юбок, но, когда кто-то нарушает одну из десяти заповедей, мы молчим?

— Ай, ну ты точно не знаешь. В Торе сказано, что нужны двое свидетелей, чтобы осудить человека за убийство. Что тут сделаешь? Мальчика из мертвых все равно уже не вернешь. И ты лучше никому об этом не рассказывай, а то у Хаскеля будут проблемы из-за того, что он мне рассказал. Будь добра, не втягивай его в неприятности, ты не знаешь, на что способны эти люди.

— Да знаю я. Прекрасно я знаю, на что они способны.

Я умираю хочу кому-нибудь об этом рассказать. Я прикусываю язык за столом в шабат, потому что знаю, что Эли не простит меня, если я подниму эту тему, но на этой неделе ни у кого нет интересных новостей, и я неизбежно задумываюсь, не прикусил ли язык кто-нибудь еще.

Еще долго я буду хранить этот секрет у себя в сердце, но мне продолжают сниться кошмары о нем, вот только мальчик в этих снах — мой сын, и Эли стоит над его распростертым обескровленным телом, и злобное удовлетворение написано на его лице. В этом сне меня всегда парализует: конечности застывают, язык деревенеет. Я просыпаюсь посреди ночи и хватаюсь руками за живот, чтобы ощутить, как толкается ребенок. Со всем этим стрессом мне страшно повторить судьбу тети Хаи, которая была на девятом месяце, когда ее нерожденный ребенок внезапно умер. Я постоянно ищу в животе признаки жизни. Должно быть, мое тело кажется ему весьма неуютным местом. Я воображаю, что он всегда будет меня за это презирать.

Я безмолвно общаюсь с бултыхающимся у меня в животе. Я не хочу приводить тебя в мир, где принято замалчивать наихудшие преступления, говорю я ему. Не хочу, если не смогу тебя от этого защитить. Я не собираюсь молчать всегда, малыш, даю слово. Однажды я раскрою рот и больше никогда не замолкну.

Меня так раздувает, что даже беременные вещи на мне не сидят, за исключением одной блузки в розовых цветах. Мне нужна новая подходящая одежда, но покупать можно только скромные вещи в еврейских магазинах, и там дорого — а денег у нас нет.

Когда Эли сообщает мне это, я выхожу из себя, потому что если мы не можем позволить себе покупку беременной одежды, то на что будем покупать вещи для ребенка? И что насчет всех остальных расходов на его содержание?

Мне и двадцати еще нет. Зарплата за то, что я учу старшеклассниц элементарному английскому, едва покрывает траты на продукты. Эли трудится разнорабочим на складе, но нам не всегда хватает денег на оплату счетов. И каким же образом, спрашиваю я его, положение нашей семьи может улучшиться?

— Среди моих братьев нет предпринимателей или бизнесменов, — говорит Эли. — Фельдманы — трудяги и работают за зарплату; для другого мы не созданы. Я стараюсь как могу.

Я не могу понять, как можно так себя воспринимать — считать себя неспособным превзойти достижения собственной семьи. Я всегда задаю себе высокую планку — почему он так не может? Если уж он не готов спланировать наше будущее, то ради будущего моего ребенка мне придется заняться этим самой.

Я знаю, что, будучи женщиной, никогда не смогу зарабатывать даже вдвое меньше, чем мужчины, если останусь работать в хасидской общине. Но единственный путь к работе где-то за ее пределами лежит через высшее образование. Тогда, возможно, я смогу куда-то устроиться медсестрой или настоящей учительницей. Эти виды работы мне подходят. Я обещаю себе, что, когда младенец родится, я выясню все насчет обучения и дам своему ребенку шанс на лучшую жизнь.

Не знаю, как уговорю Эли позволить мне этим заняться, но я решительно настроена так или иначе этого добиться. Однако не успеваю я приступить к претворению этого плана в жизнь, как доктор Патрик сообщает, что мне пора ложиться в больницу. На очередном осмотре она стукает по моему колену металлическим молоточком, и оно дико дергается.

— Хм… Какой выраженный рефлекс. — Она измеряет мое давление. — Сто тридцать пять на восемьдесят пять. — Она снимает манжету с моей руки, отдирая ее одним ловким движением. — Думаю, пора этому малышу на свет.

Ошеломленная, я спускаюсь на лифте на улицу, где Эли ждет меня, припарковавшись вторым рядом.

— Нам надо в больницу, — сообщаю я ему.

— В смысле? Что случилось? Что-то не так?

— Все так, кажется, — медленно говорю я, — просто у меня какие-то проблемы с давлением, точно не знаю, но, видимо, это не слишком страшно, иначе нас отправили бы на скорой, так ведь?

Эли согласно кивает. Я даю ему адрес больницы Сейнт Люкс Рузвельт на другом конце города, и, добравшись туда, мы поднимаемся на лифте в родильное отделение на седьмом этаже. Мы проходим мимо предродовых палат, где женщины балансируют на гигантских пластиковых мячах, стараясь продышать схватки. Я умудряюсь рассмеяться при виде этого зрелища.

Меня отводят в симпатичную палату с обоями в цветочек, розовым пледом и видом на Мидтаун[225]. Как только я переодеваюсь в больничную сорочку, приходит врач. У нее очень короткие светлые волосы и очки без оправы, которые балансируют на кончике ее носа.

— Итак, ваш доктор попросил меня все вам рассказать, — говорит она, — и сообщить, что мы госпитализировали вас из-за преэклампсии, которая опасна для ребенка. Представьте, что у вашего тела случилась аллергическая реакция на маленького человечка внутри вас. Оно считает его угрозой, и мы не можем этого допустить, потому что вашему малышу нужна комфортная обстановка.

— Ох, — тихо произношу я. — И что теперь будет?

— Ну, — бодро говорит она, — мы мягко стимулируем роды, что не страшно, так как срок у вас приличный. Мы начнем с того, что прямо в шейку матки введем лекарство, которое поможет ей немного раскрыться, пока вы будете спать. Утром мы внутривенно введем вам питоцин[226], который запустит схватки. Когда они станут болезненными, вам можно будет сделать эпидуралку, так что не переживайте.

— Окей, — говорю я. — То есть завтра я рожу ребенка?

— Да, мэ-эм! — пропевает она, выдавливая голубой гель на мой напряженный живот, и я улавливаю легкий южный акцент. Поверить не могу, что завтра в это же время у меня будет настоящий младенец вместо беременного живота.

Врач уходит. Фрэн — так представляется моя медсестра — начинает вбивать мои данные в компьютер. Откинув темные волосы назад, она поворачивается ко мне.

— Сколько тебе лет, милая? — спрашивает она. — Ты так юно выглядишь!

— Мне девятнадцать.

— Вау! Я думала, тебе где-то двадцать, но ты даже младше. — Она делает паузу. — Ну и ладно, бодрое начало — это хорошо.

Я вяло улыбаюсь, потому что знаю, что она так не считает; она осуждает меня.

Двадцать четыре часа спустя доктор Патрик будит меня с широкой улыбкой на лице.

— Пора! — громко поет она.

Чернокожий медбрат придерживает одну мою ногу, потому что Эли больше не может прикасаться ко мне, и его руки выглядят шокирующе темными на фоне моей бледной кожи, что само по себе кажется вопиющим нарушением табу. Интересно, думаю я, чем же лучше, чтобы на мои самые интимные места смотрел чернокожий мужчина, а не мой муж. Однако сейчас я нечиста, и дело не во мне, а в том, чтобы не осквернить Эли.

Внезапно я ощущаю чудовищную тягу в животе, будто из меня высасывают все внутренности. Тяжелый груз выскальзывает из моей утробы за долю секунды, и весь живот опадает так быстро, что кажется, будто я шлепнулась с большой высоты. Это усилие выбивает из меня дух.

Доктор Патрик спрашивает, хочу ли я увидеть ребенка сразу или подождать, пока его обмоют.

— Нет, обмойте его сначала. Я пока не хочу его видеть.

Мимолетный взгляд на пищащее, скользкое розовое нечто вызывает у меня тошноту. Эли уже возле люльки, подглядывает из-за плеч врачей. Мне хочется запомнить это ощущение — как внутренности выскальзывают из меня, — но оно быстро угасает. Я в жизни не чувствовала ничего подобного. Еще долго я буду задаваться вопросом, был ли тот момент единственным за все пять лет моего брака, когда я ощущала себя по-настоящему живой. В сравнении с ним все остальные события стали казаться ложными и мутными, как галлюцинации. Думаю, что этот самый миг и пробудил меня от спячки и заставил снова бороться за счастье.

Доктор Патрик вытаскивает из меня плаценту и кладет ее на столик рядом с собой. Она спрашивает Эли, планирует ли он ее забрать, потому что некоторые евреи воздают плаценте почести, устраивая ей похороны. Он переводит взгляд на меня, и я отрицательно качаю головой. В Талмуде она зовется «древом жизни» из-за похожего на ветви рисунка вен на ее поверхности и способности поддерживать в ребенке жизнь. Она дрожит на подносе и выглядит просто омерзительно. Это мы с собой домой не повезем.

Через минуту мне приносят младенца, завернутого в чистое голубое одеяльце, и я вижу его макушку с крошечными светлыми локонами, потемневшими от влаги. Личико сморщено, но кожа у него такая золотистая, какой я не видела ни у одного новорожденного. Эли рядом со мной заливается слезами, но я спокойна.

— Привет, — говорю я своему комочку. — Как дела?

Весь последующий час я только этим и занимаюсь — общаюсь с ним, болтая о том о сем, а младенец смотрит на меня своими глубокими темными глазами и не сводит их с моего лица. Воркуя, я пытаюсь осознать связь между этим крошечным человеком у меня на руках и телом, из которого он вышел, но не могу избавиться от ощущения, что этого ребенка выдали мне на попечение случайно, а в животе моем до сего момента было не что иное, как обычная набивка.

А как же материнские чувства? Почему этот младенец кажется мне чужим, хотя я столько месяцев провела, тыкая в живот и хихикая, когда его пятки в ответ пинали стенки моей матки? Я все говорю и говорю, надеясь, что с помощью слов смогу убедить саму себя, убедить его, убедить всех, что испытываю любовь.

Через некоторое время медсестра приходит проверить, как у меня дела, и хмурится при виде моего живота. Плохо сокращается, говорит она и массирует мне живот, чтобы запустить этот процесс. Плоть на животе напоминает мне водный матрас на кровати — податливая кожа колышется, когда она разминает ее, словно тесто для халы.

Боль после родов сильнее, чем я думала. Швы, которые доктор Патрик наложила после того, как все вышло, очень неприятно тянут, а медсестра не дает мне ничего сильнее ибупрофена. Я пытаюсь покормить младенца грудью, но меня тут же накрывает волной боли, и я едва его не роняю. В глазах мутится, и я откидываюсь обратно на подушку.

Когда минуют два дня, отведенные мне на восстановление, Эли отвозит меня в дом для молодых матерей в Нью-Сквере. Я пробуду там две недели, и, когда придет время делать обрезание, Эли заберет ребенка, а затем привезет его обратно.

Мне запрещено появляться на брис[227], потому что матерям нежелательно испытывать эмоциональное потрясение — или, хуже того, впадать в истерику — при виде крови собственного ребенка. Эли не рассказывает мне, как все прошло и плакал ли он, но, когда младенца привозят обратно, он спит восемь часов кряду. Все это время я словно ястреб слежу за обретшим имя Ици, опасаясь, что он так и не проснется. В соседней комнате был случай с малышом, который весь посинел, потому что раввин слишком туго его спеленал. Я снова и снова проверяю муслиновые пеленки — не слишком ли плотно они намотаны, не нарушен ли кровоток у Ици. Местная служительница говорит, что волноваться не стоит, что от капель вина, которые используют в качестве обезболивающего, сон может быть очень крепким. «Ложись спать, — уговаривает она меня. — Я за ним послежу. Не волнуйся ты так».

Все остальные женщины в этом доме постоянно едят в общем зале, утверждая, что дополнительные калории необходимы для кормления. У меня нет ни аппетита, ни молока. Для меня вызывают консультанта по грудному вскармливанию, но Ици не хочет присасываться к груди, потому что, даже когда он пытается есть, ничего из нее не выходит. Я часами сижу с ним на руках и стараюсь покормить, но безуспешно. В конце концов приходится дать ему смесь, и мне стыдно, потому что больше ни у кого такой проблемы нет. На этой неделе я здесь единственная неопытная мать; остальные тут уже не в первый раз. А еще я единственная с книгой, и они таращатся на меня, когда я ухожу на диван читать вместо того, чтобы болтать с ними во время перекуса.

Когда приходит время мне покинуть центр восстановления, отеки после родов уже почти сошли, а кровотечение идет на убыль. Я надеваю блестящий черный тренчкот, который носила до беременности, и он хорошо на меня садится. Я настолько привыкла к постоянно меняющимся пропорциям своего тела, что не узнаю его в этом новом компактном виде. Пройтись по улице оказывается приятно и неожиданно легко, и ступни мои мягко пружинят по асфальтовой подъездной дорожке.

Эли прибрался в квартире на совесть, и к нашему приезду все готово. Кое-кто из его друзей прислал нам подарки — детские качели, люльку и множество мелких плюшевых игрушек. Я кладу Ици в качели, и голова его тут же скатывается набок. Мы подпираем ее пеленками. С закрытыми глазами у него просто идеальное личико: расслабленное в дреме, с пухлыми золотистыми щечками и ровным лобиком. С открытыми — чудное: сморщенный лоб покрывается глубокими складочками, а ротик превращается в сплющенную О. Эли шутит, что с таким тревожным лицом он похож на старичка. Мне нравится, когда у него умиротворенный вид. Это умиротворяет и меня.

Поскольку мы с Эли оба происходим из династий израэлитов, Ици в четыре недели от роду приходится пройти через церемонию пидайон ха-бен[228]. Этот древний обычай существует с тех времен, когда израэлитам приходилось выкупать своих сыновей-первенцев у священников Храма, которые имели право забрать первенца любого израэлита для службы в Храме.

Сейчас этот обряд считается символическим, но тем не менее очень важным. Свекровь арендовала элегантный зал и наняла кейтеринговую компанию, чтобы достойно накормить гостей после того, как церемония завершится. Она присылает специальный наряд для малыша — дорогой, белоснежный костюмчик, сшитый специально для этого события. Когда все гости на месте и номинальный коэн, потомок рода священников, готов к обряду, Ици кладут на золотой поднос, и все женщины снимают свои драгоценности и обкладывают его ими, как и велит обычай. Затем его, осыпанного жемчужными ожерельями и золотыми брошами, уносят на мужскую половину, где будет проводиться церемония. Я вижу, что его маленькое насупленное личико поворачивается в мою сторону, и, когда его забирают, он провожает меня своими большими встревоженными глазками.

Шестеро мужчин берут поднос с моим новорожденным сыном и поднимают его над головой. Ици лежит тихо и неподвижно, и женщины восхищаются его спокойствием. Церемония быстро заканчивается, и после того, как коэн произносит специальное благословение на ребенка, Эли с братьями возвращают его мне. Оказавшись у меня в руках, он смотрит на меня и начинает хныкать, и свекровь отмечает, как вовремя он все делает.

Через шесть недель после родов Эли уже подгоняет меня сходить в микву. Я еще даже не думала о том, чтобы начать отсчитывать семь чистых дней. Насколько я знаю, кровотечения у меня больше нет, но я все еще не набралась смелости посмотреть, что там теперь у меня внизу. Подозреваю, что многое изменилось — и не в лучшую сторону.

Процесс отсчета четырнадцати безупречно белых лоскутов мне ненавистен — особенно теперь, когда моя жизнь вращается вокруг непредсказуемого режима дня у младенца. Я с ужасом предвкушаю это бесконечное «начинай сначала» с поездками к раввинам всякий раз, когда у меня на белье обнаружится подозрительное пятнышко. Разве не должна я для начала ощущать себя морально готовой осмотреть свою вагину, прежде чем снова пускать ее в дело? А еще меня интересует вопрос противозачаточных. Они, конечно, запрещены, и все мои тетки сказали, что если «кормить чисто» — то есть если я буду постоянно кормить грудью и у меня не будет месячных, — то я вряд ли забеременею. Не уверена, что готова проверять это на практике.

Я сообщаю Эли, что хочу получить одобрение доктора Патрик, прежде чем решать, как быть дальше. Я оставляю его с малышом в приемной, чтобы пообщаться с врачом наедине. С обратной стороны двери в смотровую комнату висит плакат, на котором перечислены как минимум двадцать видов контрацептивов. Доктор Патрик замечает, как я изучаю его, пока она заполняет мою карту. Она придвигает ко мне несколько пробных пачек. «На всякий случай», — говорит она. Я благодарно прячу их в карман.

После осмотра она снимает перчатки и улыбается. «Вы готовы, — говорит она. — Даю вам зеленый свет». В ее голосе больше теплоты, чем когда-либо, и мне интересно — это потому, что я вступила в материнский клуб, или она просто меня жалеет. Она думает, что в ближайшие двадцать лет я буду частой гостьей в ее кабинете, рожая детей одного за другим и принося ее клинике солидный доход. Что ж, это мы еще посмотрим.

Через неделю я отправляюсь в микву. Мне неловко обнажать свое новое тело в присутствии служительницы. Живот все еще висит мешком, а на бедрах полно мелких красных растяжек. Кажется, будто изменилось само строение моего тела — бедра расширились, позвоночник изогнулся по-новому. Даже движется оно иначе. До беременности у меня было тело голодного подростка. Новое кажется телом старухи.

Можно было не переживать. Служительница явно видела случаи и похуже, потому что сохраняет привычный бесстрастный вид. Служительницы в микве в Монси нравятся мне куда больше, чем те, что были в Вильямсбурге. Они менее любопытны и более расторопны. Я никогда не провожу в здешней микве больше часа.

Если Эли и замечает перемены в моем теле, он этого не выказывает. Он явно очень воодушевлен, что становится понятно, когда я, вернувшись домой, натыкаюсь на приглушенный свет и простыни, усыпанные лепестками роз. Я тихонько хихикаю, потому что мне не терпится узнать, кто именно из братьев ему это насоветовал. Когда он выкидывает нечто подобное, всегда понятно, что это по чьей-то подсказке. И это смешно, потому что законы гласят, что отношения между мужем и женой должны быть таинством — но в итоге они всегда становятся достоянием всей семьи.

На тумбочке стоит бутылка кошерного шампанского, которую дополняют узкие пластиковые бокалы, купленные нами в местном гастрономе Walmart. Я пью спиртное впервые за год, и меня ведет с первого же глотка. Эли уже гладит меня по бедрам. Я чувствую, как его борода щекочет мне шею. Я лежу и стараюсь расслабиться, утешая себя мыслью о том, что следующие несколько дней Эли будет со мной особенно милым. После секса он всегда такой.

У меня проблема. Я проснулась с чувством зуда там, внизу. В последующие дни зуд нарастает, пока не начинает казаться, что кто-то разжег маленький пожар у меня в трусах. Вскоре там все отекает и краснеет, и Эли приходится снова везти меня к доктору Патрик — спустя всего полторы недели после предыдущего визита. Она явно удивлена нашему появлению, но проводит осмотр в присутствии Эли. В этот раз, выглянув из-за простыни, она не улыбается.

— У вас инфекция, — говорит она. Она откатывается на табуретке к столу и выписывает рецепт. И отдает его Эли. — Выпейте эту таблетку, — говорит она ему. — Она должна вам помочь. — Она поворачивается ко мне и похлопывает меня по ноге: — За неделю лекарство сработает, и ваша проблема уйдет.

— Погодите, — говорю я, — а почему он пьет таблетку?

— Ну, что бы там у вас ни было, вы подхватили это от него. Если я вылечу только вас, он потом снова вас заразит. — Она не углубляется в пояснения.

Я в замешательстве. Мысль об инфекции там, внизу для меня внове. До сих пор у меня были только психосоматические проблемы. Более того, их производило мое собственное тело, а не чья-то чужая зараза. Сама эта идея — что бактерия перешла ко мне от Эли — просто не укладывается у меня в голове. В тот момент я даже не понимала, что источником этой инфекции мог быть кто-то за пределами наших отношений.

Очередное осложнение нашей сексуальной жизни выводит меня из себя. Почему пострадавшая сторона — это всегда я? У Эли нет никаких симптомов, хотя именно он меня заразил! Ужасно несправедливо.

Я вдруг осознаю, что не только у меня в этом браке могут быть секреты. Я была так занята собой, что никогда не думала о том, что и Эли тоже может быть не склонен делить со мной все свои мысли и чувства. Но даже допустив мысль, что Эли мне изменяет, я понимаю, что мне все равно. Если ему есть на что отвлечься, мне это даже на руку. Вдали от бдительных глаз Эли я смогу заняться своим светлым будущим.

9

Я готова к бою

Теперь мой взор невозмутим,

И ясно предстает пред ним

Ее размеренность во всем,

Единство опыта с умом…[229]

Уильям Вордсворт. «СОЗДАНЬЕМ ЗЫБКОЙ КРАСОТЫ…»

Когда всеобщий интерес к новорожденному угасает, меня накрывает пониманием, что я стала матерью. До сих пор я была слишком занята, чтобы даже подумать обо этом. В душе меня пожирает тревога, потому что я не чувствую себя матерью, и что же я за ужасный человек, если при виде собственного сына не чувствую вообще ничего?

Чем больше я стараюсь сблизиться с младенцем, тем сильнее от него отдаляюсь. Я не понимаю, откуда взяться любви между мной и этим крошечным худосочным созданием, которое либо плачет, либо спит у меня на руках. Что, если я вообще не могу полюбить? Вдруг мои детские травмы настолько серьезны, что я вообще лишилась способности кого-либо любить? Полбеды в том, что я не смогла полюбить мужчину, за которого меня насильно выдали замуж. Но то, что я чувствую себя чужой собственному ребенку, — совсем другое дело.

Я всегда думала, что, став матерью, наконец пойму, что такое любить всем сердцем и изо всех сил. Но вот она я, играю роль самоотверженной матери и с болью осознаю, что внутри меня — пустота.

Какая-то часть меня боится сильной привязанности. В последнее время я подумываю бросить Эли, бросить эту жизнь, которой я всегда жила. Что, если однажды я больше не захочу быть хасидкой? Мне придется бросить и ребенка. Сначала полюбить его, а потом покинуть будет для меня невыносимо. Я выполняю родительские обязанности, но даже когда кормлю его и меняю ему подгузники, даже когда бесконечно укачиваю его по ночам, я прячу ту часть себя, которая хочет отдаться материнству, но сохранить свою броню.

Быть матерью младенца — то еще развлечение, думаю я, когда очередная незнакомка на улице умиляется моему ребенку. Я надеваю гордую улыбку и притворяюсь той, кем меня считают, но внутри себя ощущаю вакуум. Заметно ли, что я ничего не чувствую? Заметно ли, что я безразлична, что душа моя на замке?

Летом я возвращаюсь в Вильямсбург, чтобы навестить Баби и пофорсить ребенком, и наряжаюсь в свой длинный кудрявый парик и красивое платье, которое купила в Ann Taylor и удлинила так, чтобы оно прикрывало колени. Но оно все равно сидит в обтяжку, и мне нравится, как выглядят очертания моих бедер под его тонкой хлопковой тканью.

Проходя по Пенн-стрит с детской коляской, доставшейся нам в подарок, я слышу, как мальчик — лет шести, не больше — шепчет своему приятелю: «Фарвус вукт зи ду, ди шиксе?» — «Почему она тут гуляет, эта шикса[230]?» Я с удивлением понимаю, что он говорит обо мне, слишком хорошо одетой для его представлений о хасидских женщинах.

Его старший друг торопливо шепчет в ответ: «Она не из гоев, она еврейка. Она только выглядит как гойка», — на что получает недоверчивую, но искреннюю реакцию: «Как это? Евреи так не выглядят», — от которой меня пробирает. А он ведь прав, осознаю я. В нашем мире евреи не выглядят как гои. Они выглядят иначе.

Я вспоминаю, как в детстве сама играла летом на улицах. Липкая от пота под своими многослойными одежками, я вместе с соседскими детьми сидела на ступеньках «браунстоунов», облизывая фруктовый лед, и глазела на прохожих. Всякий раз, когда мимо проходила нескромно одетая женщина, мы напевали ей вслед: «Стыдно, стыдно, дети… Голая, голая леди…»

Наше детство было настолько пропитано этим глумливым мотивом, что прежде я даже не задумывалась, что на самом деле значила эта песенка. Зато я помню, как совместные насмешки над чужаками сплачивали нас и дарили нам чувство превосходства из-за нашей инакости. Мы были одной большой бандой набожных блюстителей морали. И небезобидной бандой: иногда мы кидались всякой всячиной — не булыжниками, но галькой или каким-нибудь мусором. Нашим любимым занятием было выливать ведра воды из окон второго этажа на ничего не подозревающих прохожих. К тому времени, когда они, ошеломленные и сердитые, поднимали взгляды, мы уже успевали присесть и хихикали как ненормальные.

Прошли годы, и все теперь наоборот. Теперь уже я иду по улицам Вильямсбурга и слышу, как дети дразнят меня — не слишком громко, чтобы мне захотелось обернуться и отчитать их за грубость, но достаточно громко, чтобы мои щеки зарделись. Когда я успела стать изгоем? Внезапно я больше здесь не своя; я чужачка.

Даже маленькие шаги в сторону независимости имеют последствия. Не представляю, что сказали бы жители моего родного города, узнай они, каковы мои планы на будущее.

Я перестала ходить в микву. Я начала страдать болями в животе за неделю до визитов туда, потому что ужасно нервничала. Больше всего я ненавидела расспросы, женщин, которым непременно нужно было знать, какой у тебя день цикла, были ли у тебя выкидыши, стараешься ли ты снова зачать, — всех тех, кто вечно лез не в свое дело. А еще эти косые взгляды, если на тебе заметили макияж или лак — можно подумать, они лучше, раз не интересуются подобными глупостями.

Так что теперь по вечерам, когда положено быть в микве, я ухожу из дома на несколько часов, прихватив журнал, чтобы было не скучно. Иногда я паркуюсь возле «Старбакса» на шоссе 59 и наблюдаю, как современные ортодоксальные[231] девушки готовятся к экзаменам.

Закон гласит, что Эли не может сношаться со мной, если я не хожу в микву, но его это никогда не останавливает, уж не знаю почему — то ли вожделение затмевает его религиозный страх, то ли ему просто не приходит в голову, что я могу обманывать его таким ужасным и непростительным образом. Таких женщин, как я, Тора страшно порицает; меня зовут Иезавелью[232], гнусной соблазнительницей, втягивающей мужа во грех. Если бы я забеременела, ребенок всю жизнь носил бы клеймо порока.

Но я не забеременею. Потому что принимаю противозачаточные и не собираюсь прекращать — никогда.

Эли любит прелюдию больше, чем я. Ему нравятся поцелуи и прикосновения перед сексом, нравится чувствовать себя обласканным. Но поскольку мы все время ругаемся или вообще не разговариваем друг с другом, эти моменты перед сексом не особенно романтичны.

— Если ты знаешь, что это не взаправду, — говорю я, — то почему все равно этого хочешь? Неужели ты думаешь, что это все искренне, если мы только что ругались за ужином?

Пока я вроде как провожу время в микве, он прибирается в кухне, чтобы, вернувшись домой, я обрадовалась, что моя работа по дому уже сделана. Какой же примитивной он, видимо, меня считает, раз думает, что так просто может добиться от меня уступчивости, осчастливив перспективой меньшего количества дел.

В общем, сначала мы целуемся. Недолго. Я покусываю его, сама не знаю почему, а он пытается целовать меня медленно, хотя мне не нравятся мокрые слюнявые поцелуи и его щетина, которая царапает мне подбородок и кожу над губой. После нескольких укусов он сдается и переходит к действию.

Он любит, чтобы акт длился как можно дольше. Я же хочу, чтобы все поскорее закончилось, и он знает об этом, но ему наплевать.

Я начинаю задаваться вопросом, не превращаюсь ли в атеистку. Сначала я верила в Бога, потом верила, но ненавидела его и вот теперь подумываю, что все на свете происходит случайно и ничто не имеет смысла. В мире столько людей, которые не относятся к хасидам и живут как хотят, но их никто за это не наказывает.

Я смотрю в библиотеке документальный фильм про ортодоксальных евреев-геев, которым тяжело примирить свою веру с собственной сексуальностью. Эти люди рассказывают в интервью о том, что хотят одновременно быть евреями и геями, о неизбежном конфликте при таком самоопределении, а меня поражает их желание принадлежать к такой душной и нетерпимой религиозной общине. Читая титры в конце фильма, я узнаю имя своей матери в числе тех, кто поделился своей историей. Рэйчел Леви. И действительно, отмотав фильм, я вижу ее — она сходит с тротуара и говорит: «Я покинула Вильямсбург, потому что я лесбиянка».

И это то, что Хая подразумевала под сумасшествием? Я в полном смятении. Хуже всего то, что в курсе все, кроме меня, даже не сомневаюсь. Неужели я настолько слепа? Мне даже в голову такое не приходило.

Накануне Шавуота я разузнаю адрес матери и отправляю ей к празднику большой букет с личной открыткой. Я не готова к общению с ней, но мне хочется сделать ей что-то приятное — то, чему я сама порадовалась бы как мать.

Она звонит мне через несколько дней, но я не беру трубку, поэтому она оставляет на автоответчике сообщение с благодарностью за цветы. В ее голосе звучит детский восторг вперемежку с низкими модуляциями толстокожего взрослого.

Эта женщина — моя мать, поражаюсь я, в который раз прослушивая ее сообщение. Эта женщина, с которой мы различаемся как день и ночь, дала мне жизнь. У меня ноль эмоций. Возможно, все дело только во мне — неспособной испытать привязанность вообще ни к кому, даже к собственной плоти и крови.

Осенью, когда мой беременный вес уходит, а Ици начинает крепко спать по ночам, я приступаю к поиску колледжа. Я решительно настроена обеспечить нам лучшую жизнь. Ханна, современная ортодоксальная еврейка, которая живет по соседству, советует мне поискать программы для взрослых — для матерей вроде меня такой вариант комфортнее, чем обучение среди обычных студентов. Она закончила колледж Рамапо в Нью-Джерси, и ей всегда там шли навстречу.

Я ищу что-нибудь неподалеку и нахожу колледжи Пэйс, Сары Лоуренс, Бард и Вассар — во всех есть программы для взрослых. Я скачиваю заявления о поступлении, но на сайте колледжа Сары Лоуренс есть телефон для записи на собеседование, так что я начинаю с него. Голос женщины на том конце провода звучит спокойно и бесстрастно. Она предлагает мне прийти на собеседование в первый понедельник марта, потому что осенний курс уже набран.

Я заранее готовлю все эссе, пишу их от руки, прежде чем напечатать. Первые два автобиографичные. Это ведь моя фишка, думаю я. Надо использовать все, что есть.

Я не рассказываю Эли, что поступаю в колледж; вместо этого я сообщаю ему, что хочу записаться на бизнес-курсы, но меня, вероятно, не возьмут. Он не возражает. Уверена, что он думает: Ну кто примет хасидку в светский колледж?

В день, когда я приезжаю в кампус колледжа Сары Лоуренс, на улице облачно и влажно после вчерашних дождей. Молодые дубовые листья тяжело свисают с ветвей, с них капает на бетонные дорожки. Студенты в галошах — обладатели рюкзаков из искусно состаренной кожи и беспечного вида — группками прогуливаются по пышным зеленым лужайкам. Я ставлю машину на главной парковке и, не глядя по сторонам, шагаю по Рексэм-роуд в сторону адреса, который мне сообщили по телефону.

В коротком черном парике и длинной юбке я контрастирую с окружающими сильнее, чем ожидала; все вокруг в джинсах. Если бы мне можно было ходить в джинсах, думаю я, то ничего другого я бы и не носила. Хотела бы я выбросить все свои юбки и до конца жизни ходить только в штанах.

Джейн на собеседовании переходит сразу к делу.

— Мы бы с радостью вас приняли, — говорит она, — но это полностью зависит от ваших писательских навыков. На этом курсе придется много писать; здесь нет ни экзаменов, ни оценок, только эссе и аттестации. Было бы жестоко с нашей стороны принять вас, зная, что вы не обладаете возможностью выполнять эту работу на должном уровне.

Я понимающе киваю.

— Конечно. Я все понимаю. — Я передаю ей три старательно сочиненных эссе и спрашиваю, когда смогу узнать, поступила ли.

— Вы получите письмо через пару недель.

И в самом деле через две с половиной недели приходит фирменный конверт, отмеченный логотипом колледжа Сары Лоуренс. «С радостью сообщаем Вам, что Вы приняты в Программу непрерывного образования в колледже Сары Лоуренс». Я весь день провожу с письмом в руках, воображая себя студенткой колледжа, может быть, даже в джинсах и жакете J. Crew им в тон.

В кои-то веки я звоню матери, чтобы сообщить ей, что поступила, поскольку думаю, что ее эта новость порадует. Я знаю, что ей не нравится, что я живу среди хасидов, и, возможно, таким способом мне удастся донести до нее, что я хочу от жизни большего. Она поздравляет меня, и я слышу гордость в ее голосе, а также невысказанный вопрос о том, не отражает ли мой выбор колледжа Сары Лоуренс мою сексуальность. «Я слышала, что там очень хорошо относятся к геям», — только и говорит она. Меня подмывает сказать ей, что это вроде как не наследственное.

Это бизнес-курс, сообщаю я Эли. Я буду изучать бухгалтерское дело, маркетинг и тому подобное. Чтобы найти какую-нибудь приличную работу или, может, даже открыть когда-нибудь собственное дело. Его интересует лишь, сколько времени это будет у меня отнимать и смогу ли я забирать Ици из садика и готовить ужин как обычно.

В апреле в колледже устраивают день открытых дверей, где представляют нам профессоров, которые будут преподавать на курсах для взрослых в летнем семестре. Едва заглянув в учебный план, я тут же решаю пойти на курс поэтики, потому что мне всегда хотелось уметь читать, понимать и обсуждать поэзию и знаменитых поэтов, но я в жизни не встречала никого, кто хоть что-то об этом знает.

У Джеймса, профессора поэтики, стильная стрижка — волосы цвета соли с перцем острыми пиками спадают на лоб, — едва заметная щербинка между передними зубами и длинное сухопарое тело, заключенное в элегантный свитер и джинсы такого фасона, который, как мне кажется, люди надевают, когда ездят верхом где-нибудь в Новой Англии. Он выглядит именно так, как должен выглядеть человек, любящий поэзию, и, когда он говорит, его голос неспешен и тягуч, словно мед, стекающий с ложки, — идеальный голос для стихов.

Когда мероприятие заканчивается, я спрашиваю у него, имеет ли значение то, что я прежде не изучала поэзию, и можно ли как-нибудь подготовиться к курсу, но он говорит, что большинство людей, которые ходят к нему на занятия, вообще ничего не знают о поэзии. «Неведение в этой области знания встречается куда чаще, чем может вам показаться», — говорит он, слегка улыбаясь. Я чувствую себя избранной, даже просто беседуя с ним.

В местной библиотеке я выписываю «Нортоновскую антологию поэзии»[233]. В первый понедельник июня я надеваю пару своих самых прозрачных бежевых колготок и синие эспадрильи Prada, которые купила на распродаже, забрасываю Ици в садик и через мост Тэппан-Зи и разлившийся под ним Гудзон еду в округ Уэстчестер. Солнце ярко отсвечивает от белой воды и крыш домов, выстроившихся вдоль берега, и дорожное полотно мерцает в зеркале заднего вида. Шум кондиционера в машине заглушает рев колонок, в которых играет европоп. Я опускаю стекло и свешиваю руку в летний воздух, покачиваю головой и постукиваю пальцами по рулю в такт музыке. Я втягиваю мякоть живота, оставшуюся после беременности, и пытаюсь разглядеть прежнюю линию талии в контурах черной футболки с длинным рукавом.

Маленькие слуховые окна в моем классе отбрасывают квадратики солнечного света на большой круглый стол, но, когда профессор начинает занятие, за столом нас всего трое. Я не ожидала, что группа будет настолько маленькой.

Джеймс представляется и просит нас обоих рассказать пару слов о себе. Мой единственный одногруппник — мужчина средних лет по имени Брайан, чернявый и темнокожий, с серьгой в ухе и тощими руками, которые болтаются в неимоверно пестрой футболке. Он что-то рассказывает о поездке с кем-то по имени Мик Джаггер и о шоу под названием MTV, но из его слов я понимаю только то, что ему нравится музыка и курить. Он периодически выбегает на улицу на пару затяжек, и я гадаю, что с ним такое, если он и часа не может высидеть без сигареты.

О себе я особенно не распространяюсь, упоминаю только, что я из хасидов, и Джеймс поворачивается и смотрит на меня с удивлением и интересом.

— Забавно, — говорит он. — Мой тесть — хасид. Не урожденный, но он решил стать хасидом, уже будучи взрослым.

— А какой он хасид? — спрашиваю я. Есть разные варианты, например венгры со штраймлами и русские с островерхими фетровыми шляпами и заметными челками.

— Кажется, он из любавичских. — Это русские.

— О, — говорю я. — Я из сатмарских. Они совсем другие, но это так просто не объяснишь.

Не могу понять, как кто-то может отказаться от жизни на свободе в пользу жизни, полной ограничений и лишений. Интересно, что Джеймс на самом деле думает о своем тесте.

Мы начинаем урок с чтения стихотворения Уильяма Вордсворта под названием «История для отцов, или Как можно воспитать привычку ко лжи». Джеймс читает его вслух, и в том, как он произносит слова, я слышу его благоговение перед ними, и благодаря этому тоже начинаю воспринимать их иначе — так, что каждое слово становится вселенной новых смыслов. Язык у Вордсворта цветистый, но рифмы четкие и емкие, каждая строфа насыщена содержанием, как маленькая игольница булавками. История об отце, который гуляет с сыном, кажется простой и довольно понятной, и я начинаю думать, что поэзия не так уж и сложна для восприятия. Джеймс спрашивает у нас, в чем загадка стихотворения, в котором Вордсворт рассказывает о мальчике, которому хочется жить «вблизи зеленых волн», а не в благодати «лесов и солнечных лугов», по той простой причине, что на побережье нет флюгеров-петухов. На что отец в стихотворении Вордсворта радостно заключает:

«Я стать мудрей бы не мечтал,

Когда, мой дорогой сынок,

Тому, что от тебя узнал,

Сам научить бы мог»[234].

— Почему выбор мальчика и его пояснение так тронули отца? — спрашивает Джеймс. — Неужели флюгеры достаточно объясняют его предпочтения?

Поначалу я не понимаю, в чем здесь дело, но Джеймс говорит, что в стихотворении все что-то да значит. Здесь нет случайных деталей, как бывает в романах. Поэтому, если что-то привлекло ваше внимание, это неспроста. Это первый и важнейший урок в поэзии.

Это стихотворение, говорит Джеймс, рассказывает о детской натуре и о том, чему дети могут научить взрослых, а еще о том, что жизнь не требует особой логики: достаточно просто инстинктов, чувств. Не все в этом мире нуждается в пояснениях.

Это стихотворение преподносит мне неожиданный урок — идею о том, что инстинкт ценнее логики, эмоции ценнее интеллекта. Но многое теперь обретает смысл, когда я вспоминаю детство и то, как всегда полагалась на свое чутье в тех ситуациях, где логичнее было бы сдержаться. Каждый свой смелый шаг я могу отследить до исходного чувства, а не рациональной мысли. Более того, сам факт того, что я здесь, в колледже Сары Лоуренс, — это следствие импульса, посетившего меня много месяцев назад. Да, я не знаю, сколько смогу здесь проучиться или что это образование мне даст, но я доверяю опыту собственного детства и решаю не рационализировать свой выбор.

Это стихотворение отразило желание Вордсворта отдалиться от логики и разума и склониться в сторону эмоциональности и романтизма, которые в то время начали определять поэзию. Вордсворт, говорит Джеймс, был первым великим романтиком.

Я поднимаю руку, чтобы задать вопрос.

— Как это возможно, — спрашиваю я, — чтобы мужчина, живший в то время, мог спокойно выражать себя в таких цветистых фразах и при этом сохранять свою мужественность? Разве романтичность — это не женская черта?

Джеймс смеется над моим употреблением слова «цветистый».

— Не думаю, что Вордсворта можно назвать «цветистым», — говорит он с ухмылкой, — но я понимаю, откуда растут ноги у вашего вопроса. Могу лишь сказать, что в те времена поэзия была уделом мужчин. Так что не важно, насколько «цветисто» писал Вордсворт, — он все равно занимался мужской работой. Никто не счел бы это женственным. Мы сможем поговорить об этом подробнее, когда встретимся для беседы — она будет проходить раз в неделю после занятий, и мы будем обсуждать вашу самостоятельную работу и анализ текстов.

Я думаю, что это здорово — воспринимать мужественность как данность и не испытывать страха ее лишиться. Может, именно из-за такого страха и появились те границы, которые в моей общине разделяют мужчин и женщин? Возможно, в мире, где за пределами общины у женщин больше свободы, мужественность — это и правда то, чего можно лишиться.

Во время беседы после занятий Джеймс спрашивает, читала ли я поэзию на идише.

— Я и не знала, что такая существует, — с удивлением говорю я.

— О, масса поэтов пишет на идише, и многих из них переводили на английский. Попробуйте почитать стихи на обоих языках и посмотрите, насколько точным выходит перевод.

По дороге домой я размышляю, как удивительно, что первый же мой профессор в колледже столько знает о моем маленьком мире. Я ожидала полного неведения.

Ици тянет ко мне свои пухлые ручки, едва завидев меня в дверях садовской группы, и его личико светится радостью узнавания. От его восторга я чувствую себя переоцененной; мне непонятно, почему он души во мне не чает, но при этом впервые в жизни я ощущаю себя по-настоящему любимой. Он все время хохочет и всегда ждет, что я рассмеюсь вместе с ним; и я не могу сдержать улыбку. Зачастую я смотрю на него и удивляюсь, как же он вышел таким прелестным; это ведь явно не моя заслуга. Иногда мне кажется, что он был дан мне в качестве знака, что не так уж я безнадежна.

Несмотря на то что Ици просто чудо, меня по-прежнему ранит и тревожит то, что происходит между мной и Эли. Наш брак — бесконечные распри; один из нас всегда на что-то обижен. Ссоры разражаются без всякой на то причины и так же непредсказуемо выдыхаются.

По пятницам мы с Эли должны заниматься сексом. Все в эти дни занимаются сексом. В Талмуде сказано, что путешествующий торговец должен ложиться с женой раз в шесть месяцев, наемный рабочий — раз в три месяца, но изучающему Тору соития положены каждую пятницу. И поскольку хасиды изначально относят себя к ученым, мы следуем этому правилу. Мне не особенно это нравится, потому что после ужина в шабат я всегда чувствую себя объевшейся и уставшей. Но Эли все равно хочет секса, даже если всего пару минут назад мы были безразличны друг другу. Я не понимаю, как ему удается отделять физическую близость от общей тональности наших отношений.

В последнее время Эли критикует то, как я готовлю. Он считает, что я не уделяю достаточно внимания законам кашрута — еврейских правил питания. Иногда я по ошибке кладу мясной нож на стол для молочных продуктов, но я-то знаю, что это не нарушение закона, это просто не одобряется[235]. Нарушить закон — это положить мясной нож в горячее молочное блюдо, например в сливочный суп. В таком случае пришлось бы избавиться и от супа, и от ножа.

Я говорю Эли, что любой раввин велит ему ставить законы шалом байт[236] — мира в доме — превыше законов кашрута. Его критика провоцирует ссоры, а они, в свою очередь, портят весь праздничный ужин, на который я потратила столько сил, поскольку вместо того, чтобы нахваливать то, что я приготовила, — как и положено хорошему еврейскому мужу, — он отмечает только мои ошибки. Иногда после пятничного ужина я отказываюсь от секса, потому что существует закон о том, что муж не может заниматься сексом с женой, если они в ссоре; сначала он должен попросить прощения, а Эли не всегда готов извиняться.

Когда Эли не злится, он очень спокоен. Все считают его очень хорошим мужем, потому что на людях он всегда приносит мне стакан воды на случай, «если я захочу попить». Дома воду мне приходится наливать себе самой.

Его раздражают мелочи: например, если кухонный шкафчик не закрывается, потому что я не так поставила коробку с хлопьями, когда торопилась на занятия, — тогда он хлопает дверьми или кидает книги на пол, но впоследствии даже не помнит, что взбесился.

Накануне второго дня рождения Ици я решаю приучить его к горшку. Подруги говорят, что он еще слишком мал, но я читала, что это лучший момент, чтобы начать, что чем старше дети, тем они упрямее. Трех- и четырехлетние дети моих соседей все еще ходят в подгузниках.

Две недели я сижу дома с Ици. В первый день я держу Ици в туалете столько, сколько могу, читаю ему книги о том, как ходить в туалет, и когда он наконец на секундочку отвлекается и выпускает крохотную струю мочи, то смотрит на меня с огорченно изогнутым ротиком, а я восторженно хлопаю в ладоши.

Несмотря на то что один раз у него получилось, добиться второго раза куда труднее. Когда я прошу вернувшегося с работы Эли подменить меня на часик, Ици вертится и пытается слезть с горшка, но я велю Эли не отпускать его, пока он не сделает то, что должен.

Через несколько минут я слышу рев, доносящийся из туалета, и открываю дверь, чтобы узнать, в чем дело: Эли, схватив Ици за плечи, гневно трясет его.

— Прекрати немедленно! — говорю я, видя страх на лице сына. — Что с тобой такое? Ему же два года! Ты думаешь, он пописает, если ты ему пригрозишь? Ты же все так испортишь!

После этого я больше не позволяю Эли заниматься приучением к горшку. Я также не даю ему купать или переодевать нашего сына, потому что, если Ици раскапризничается и попытается улизнуть из рук отца, Эли выйдет из себя. Когда такое случается, он странно себя ведет — например, с силой отталкивает Ици, хотя тот всего лишь карапуз. Меня это очень злит, и я всегда угрожаю ему, что вызову полицию, но никогда этого не делаю.

Однажды я все же позвонила в полицию Рамапо, потому что один из наших ближайших соседей проехал мимо на машине и наорал на меня в свое открытое окно: «Да что такое с вами, евреями? Почему вы не можете быть как все?» — отчего Ици разревелся. Но полицейский не поверил мне и заявил, что знает этого мужчину много лет, и тот никогда не позволял себе подобного.

Копам не нравится, что хасиды живут в Эйрмонте. Во время выборов мы роимся в будках для голосования, ставя крестики там, где велят нам раввины, выбирая политиков, которые позволят нам обходить регламенты зонирования и распоряжаться средствами и ресурсами так, как мы хотим. Я не виню гоев за ненависть к нам. Хотелось бы мне иметь возможность рассказать им, как мне хочется быть другой и как я чувствую себя запертой в этом наряде, в этой роли.

С тем пор как три года назад я переехала в Эйрмонт, местная община разрослась. Раньше она ограничивалась несколькими хасидскими семьями, перебравшимися сюда из мест типа Вильямсбурга или Кирьяс-Йоэля, где их не устраивали слишком строгие и радикальные порядки. Это были молодые пары вроде нас: жены, которые носили длинные парики из натуральных волос и джинсовые юбки, мужья, которые пили пиво и курили марихуану за игрой в покер. Тот, кого в Вильямсбурге звали лодырем, в разномастной, привольной еврейской общине округа Роклэнд был просто еще одним отдалившимся от религии хасидом. Жизнь в Эйрмонте отличается от жизни в Вильямсбурге тем, что здесь можно преступать правила, покуда не распространяешься об этом. Ты можешь жить, как тебе нравится, если не привлекаешь к себе внимания. Я вожу машину, крашу ногти красным лаком, иногда выбираюсь в кино, но никого это не волнует, если живешь своей жизнью на собственном клочке земли и не суешь свой нос в чужую. И все равно этого мало. Эли считает, что у меня всегда найдется повод пожаловаться, какой бы степенью свободы я ни располагала. Он думает, что я не способна испытывать радость.

Проблема в том, что за каждым отринутым ограничением я нахожу еще одно. И никак не могу избавиться от повсеместных напоминаний о том, что существует то, чего мне никогда не доведется испытать. Для меня невыносима мысль, что придется прожить на этой планете всю жизнь и не испробовать все то, о чем я мечтаю, просто потому, что это запрещено. Думаю, мне всегда будет не хватать свободы — пока она не станет всеобъемлющей. Сомневаюсь, что смогу быть счастлива, если не стану по-настоящему независимой.

В шабат я сажаю Ици в коляску и иду к синагоге, чтобы встретить Эли после молитв, и, когда мужчины высыпают из входной двери, они беззастенчиво пялятся на меня, на мое обтягивающее черное платье, на мои черные туфли на высоких каблуках. Когда наряжаешься, все на тебя смотрят. Здесь хасиды не смотрят в пол, когда мимо проходит женщина. Но от этого не легче, потому что вместо этого они отпускают непристойные замечания и сальные шуточки. Такова степень их просветления.

Моя соседка Хави, которая живет в десяти минутах от нас, укладывает мои парики. Я только что купила у нее свой первый длинный парик, сделанный из натуральных волос, которые никогда не подвергались химической окраске, и он ниспадает мягкими волнами мне на плечи. Но как бы тщательно она его ни выстригала и как бы старательно ни укладывала вокруг моего лица, я все равно вижу неестественную границу волос и сомневаюсь, что кто-то может принять ее за мою настоящую шевелюру.

Изредка, когда я захожу с Ици в коляске в торговый центр, мне кажется, что его светлые волосы, голубые глаза и его невинное, такое типично американское личико, пока еще не маркированное локонами на висках, немного сокращает дистанцию между мной и другими посетителями магазина. Ици, с его прелестным младенческим личиком и сдобными ручками, притягивает взгляды, и люди останавливаются и воркуют над ним, а я стою рядом в своем парике и длинной юбке, притворяясь нормальной.

Я начала снимать парик в колледже, даже несмотря на то, что волосы под ним всегда примяты. В парике мне неуютно, как и в юбках, но у меня нет нормальной одежды, потому что все еще я боюсь, что кто-то заметит меня за ее покупкой. Я захожу в T. J. Maxx в Уайт-Плейнс и нервно изучаю полки с джинсами, не понимая разницы между оттенками и фасонами денима и всевозможными видами карманов. Я выбираю пару с большими коричневыми петлями, вышитыми на карманах, и белыми потертостями на бедрах и примеряю их. Они чуть длинноваты, но с каблуками будет отлично. Я поражаюсь, насколько же иначе выглядит мое тело в джинсах — такое соблазнительное, такое эффектное.

Приехав на занятия в среду, я снимаю длинную черную юбку в машине. Под ней на мне джинсы. В классе моя приятельница Полли восторженно взвизгивает:

— О боже, да ты в джинсах! Это Sevens?

— Что?

— Ну бренд такой — это же Sevens, да?

— Не знаю. Я купила их в T. J. Maxx за пятнадцать долларов. Мне цвет понравился.

— Отличная цена за пару Sevens. Ты так классно выглядишь!

Во время занятия я не слышу ничего из того, что говорит профессор, потому что все время любуюсь своими ногами и поглаживаю деним пальцами. Я выхожу из здания, и садовники на улице присвистывают, когда я шагаю мимо них, и я автоматически упираю взгляд в землю, укоряя себя за то, что привлекла внимание. Такое явно не происходит с каждой девушкой, стоит ей надеть джинсы, думаю я.

Дома я комкаю их и засовываю под матрас, чтобы Эли их не нашел. Не уверена, что в этот раз смогу придумать отговорку.

Полли — моя новая лучшая подруга в колледже Сары Лоуренс. У нее блестящие светлые волосы и улыбка с ямочками, она носит красивые вещи и с интересом обсуждает все на свете. Она будто персонаж, сошедший со страниц книг, которые я мечтательно читала в детстве, и я умираю хочу быть такой же блондинкой, как она, иметь такие голубые глаза и белые как молоко зубы. В момент нашего знакомства я сказала ей, что я из хасидов, в ответ на что она рассмеялась, словно я пошутила. Но потом она поняла, что это не розыгрыш, и прикрыла рукой рот и без конца извинялась, хотя я не обиделась. Я была польщена, что она не заметила, что я другая. Она думала, что мой парик — это мои настоящие волосы.

Я уверена, что, будь у меня нос как у Полли, моя жизнь сложилась бы иначе. Все всегда в итоге упирается в нос. Баби говорит, что именно так Гитлер отличал евреев от прочих. Меня бы он точно без труда отличил. Свой удел в жизни я связываю со своим носом. Жизнь Полли соответствует ее носу, так что что-то в этом есть. Если у тебя остренький носик, тебя ждет хорошая жизнь.

В январе Полли приглашает меня к себе на Манхэттен, и мы идем в ресторан. Она обожает еду; она была поваром до того, как они с мужем открыли шоколадную фабрику. Я думаю про себя: «Буду есть все, кроме рыбы и мяса, пусть даже и некошерную еду». Когда мы приходим на место, потолок в ресторане оказывается очень высоким, потому что люди здесь длинноногие и носы их смотрят вверх, и я очарована и слегка напугана тем, что меня окружает. Даже здешний официант, красивый до жути, ходит скользящей походкой, покачивая бедрами. «Гей», — беззвучно произносит Полли у него за спиной, и я понимающе киваю, удивляясь, каким образом она так легко его идентифицировала.

К нашему столику подходит менеджер и спрашивает, все ли в порядке, а Полли беззастенчиво с ним флиртует, поддразнивая его за странно уложенную прическу. Я сконфуженно отвожу глаза. Когда он уходит, Полли с озорным видом наклоняется ко мне:

— Он тебе глазки строил! Ты что, не заметила?

— Что не заметила? — ошарашенно спрашиваю я.

— Ой, ну ты привыкнешь со временем.

Строил мне глазки? С чего бы? Я бросаю взгляд на высокого смуглого мужчину у входа в ресторан. Мне он кажется заурядным, как и любой другой гой. С их чисто выбритыми лицами и короткими стрижками они выглядят как представители одной и той же чужеродной расы. Разумеется, такого мужчину никогда не заинтересовала бы такая, как я, — не с моим еврейским носом. Таким мужчинам нравятся женщины вроде Полли.

Нам приносят еду, и она восхитительно сервирована и выглядит страшно экзотично. Я все-таки нарушаю собственные правила: пробую мясную нарезку, которая похожа на пастрами из индейки, но позже Полли сообщает мне, что это прошутто — то есть свинина. Я с извинениями выбегаю в туалет, ожидая, что сейчас меня вырвет, потому что учителя говорили, что именно это случается с теми, кто ест мясо хазер[237].

В желудке все спокойно. В зеркале туалета я смотрю на свой парик и блузку с длинным рукавом, и отражение меня едва ли не изумляет, словно я ожидала увидеть на своем месте кого-то такого же гламурного, как и все прочие в ресторане. Упрятав поглубже чувство собственной ничтожности, которое начало было подниматься во мне при виде самой себя, я расстаюсь с предательским зеркалом и выхожу обратно в ресторан с очень прямой осанкой.

Я возвращаюсь за столик и начинаю пробовать остальные блюда. Я ем так, словно вернулась с войны, — с чувством победительницы. Рулетики с ягненком, говяжье карпаччо, севиче из лосося — что за странную еду едят гои! Я не понимаю, в чем прелесть сырого мяса и рыбы, но все равно снимаю пробу.

— Забавно, — говорю я Полли, — большинство хасидов, сошедших с пути истинного, просто идут в McDonald’s за бургером, а я ем высокую трефную[238] кухню.

— Ну, так и надо, — говорит она. — Если уж решила нарушить правила — шикуй.

Мне нравится, как это звучит. Бунтарка с хорошим вкусом — это я. На обратном пути мы заходим в магазинчик с солнцезащитными очками, и я покупаю пару в черепаховой оправе от какого-то дизайнера, которого Полли называет классным, и, когда надеваю эти очки, я выгляжу в зеркале как супермодель.

Я кошусь на Полли и гадаю, смогу ли когда-нибудь быть настолько же уверенной в себе.

— Я больше не хочу быть хасидкой, — внезапно объявляю я, когда мы выходим из магазина.

— Что ж, — говорит она, — не хочешь — не надо.

Однако я не представляю, как могу быть кем-то еще. Только этой жизнью мне дозволено жить. Даже если я от нее откажусь, то какая жизнь придет ей на замену?

Чем старше становится Ици, тем больше я беспокоюсь за его будущее. Когда ему исполнится три года, у него появятся собственные пейсы и он начнет ходить в хедер[239] — школу, где каждый день с девяти до четырех мальчики изучают Тору. Мне невыносима мысль, что его безупречную детскую мордашку испортят локоны по бокам и молитвенная шаль, которую ему придется носить, а еще тот факт, что его жизнь внезапно заполнится мужским влиянием, а я отойду на задний план.

Как могу я приговорить сына к жизни в рамках и мелководье? Как могу я позволить ему до конца детства стать заложником хедера или ешивы, в то время как сама использую все возможности расширить собственные ограниченные горизонты? Это кажется неправильным. Я больше не могу представить, что оставлю его в этой тесной, удушливой жизни, когда сама так сильно жажду свободы.

И все же оба мы в западне. Мне некуда уйти, и нет ни средств, ни ресурсов, чтобы изменить это положение. Я втайне живу другой жизнью, держу мысли и мнения под замком в той части разума, которую отделила для своей новой мятежной личности.

Снаружи я блюду кашрут, скромно одеваюсь и притворяюсь, что очень хочу быть набожной хасидской женщиной. Изнутри я жажду разорвать все шаблоны, сломать все преграды, воздвигнутые перед мной и мешающие мне видеть, знать, проживать.

Вся моя жизнь — упражнения в секретности, и главный секрет — мое истинное «я», и прятать его от Эли стало для меня задачей первостепенной важности. Когда я была младше, то записывала свои мысли в дневники, но после замужества я распрощалась с этой привычкой, потому что переживала, что мои записи смогут найти и прочесть, и тогда Эли поймет, какова я внутри. Сейчас же я скрываю от него свои новые познания; я не хочу оставлять на виду улики, которые указывают на перемены, назревающие во мне.

У меня в голове кипит такое количество мыслей, что возникает острая потребность их записывать. Я завожу анонимный блог, чтобы выкладывать записи в сети и использовать ее в качестве личного дневника. Я слежу за тем, чтобы записи нельзя было соотнести со мной. Я называю блог «Хасидская феминистка» и веду его, опираясь на все то, что изучаю в колледже Сары Лоуренс. По большей части это посты, навеянные феминистическими трудами, которые я читаю на уроках философии, и отрывки из эссе, которые я пишу на занятиях по театральному и писательскому мастерству.

Для начала я решаю написать о своих трудностях с консумацией брака. Я никому не рассказывала о своей затянувшейся девственности и вряд ли собралась бы опубликовать эту историю, но телефонный звонок на прошлой неделе заставил меня передумать. Мне позвонила женщина из Вильямсбурга, которая не назвалась и сказала, что мой номер дала ей тетя Хая. Ее дочь, недавно вышедшая замуж, уже восемь месяцев не может консумировать свой брак, поведала она. И спросила: нет ли у меня какого совета на этот счет?

Ее вопрос ошеломил меня, потому что я всегда считала свои проблемы с вагинальным здоровьем исключительно редкими, аномалией не только в моей общине, но и в мире вообще. И все же была эта мать, которая переживала за свою дочь, не способную заниматься сексом (явных причин чему не нашлось), и искала хоть какого-то объяснения, какой-то помощи. Я посоветовала ей, что могла, хотя тогда даже толком не понимала, почему сама через это прошла.

Рассказ о моем огромном изъяне у всех на виду — разумеется, анонимный — приносит удивительное чувство освобождения. Когда я выкладываю свою историю онлайн, появляется рой комментариев, написанных людьми вроде меня — по большей части бунтующими хасидами, а также бывшими хасидами, несколькими современными ортодоксами и даже парочкой гоев. Понятия не имею, каким образом все эти читатели обнаружили мой скромный блог, мою точечку в киберпространстве, но всем им явно есть что сказать.

Некоторые не верят в эту историю. Они не понимают, как девушка может всю жизнь не замечать собственную вагину. Другие сочувствуют. Некоторые делятся схожим опытом. Читатели спорят друг с другом, используя мой блог в качестве форума, и я увлеченно читаю их комментарии. Неким образом я чувствую себя в центре чего-то серьезного и в то же время в полной безопасности за экраном своего компьютера, где меня никто не видит и ни в чем не сможет обвинить.

«Как вы сохраните опеку над ребенком?» — спрашивают мои читатели. Ни одна община не позволит вам уйти вместе с ребенком, если вы не религиозны, говорят они. «Я юрист, — написано в одном комментарии, — и мне достоверно известно, что таких прецедентов еще не было».

Меня предупреждают, что ни один раввинический суд не разрешит мне покинуть общину вместе с сыном. Даже если бы я продолжила соблюдать все законы, меня все равно сочли бы недостаточно набожной для воспитания собственного ребенка. Мне рассказывают о подобных случаях, называют имена женщин, которые потерпели поражение, но эти комментарии меня не пугают. Я знаю, что я не такая, как эти женщины, что во мне есть то, чего не было в них. Не знаю как и не знаю когда, но однажды я буду свободна — как и Ици. Он сможет пойти в обычную школу и читать книги, не остерегаясь, что его за этим застукают. Подсознательно я уже начала прощаться с людьми и укладом своей жизни, как будто бы собралась умирать, хотя у меня даже нет четкого плана. Я твердо убеждена, просто нутром чую, что мне не суждено тут остаться.

В последний раз я навещаю Баби и Зейде в марте 2009 года во время празднования Пурима. Я все еще не уверена, удастся ли мне действительно покинуть общину, но решаю, что на всякий случай, если я все-таки соберусь уйти, оборвать связи лучше раньше, чем позже.

Дом, в котором я выросла, разваливается на части. Не знаю почему — то ли у Баби и Зейде больше нет денег, то ли им просто уже не хватает энергии, чтобы обеспечивать этому зданию уход, которого оно требует. Мне грустно, что такому красивому «браунстоуну» с такой богатой историей суждено просто сгнить. Какое совпадение: фундамент моей веры вот-вот обрушится — как и фундамент дома моего детства. Я воспринимаю это как еще один знак, что я на том пути, который давным-давно был избран для меня высшей силой. Бог хочет, чтобы я ушла. Он знает, что я создана для другой жизни.

Краска на стенах облупилась, а линолеум на лестнице полностью истерся во многих местах. Баби хочет продать дом девелоперу, который уже предложил за него семизначную сумму, но Зейде слишком горд, чтобы упустить контроль над лучшей инвестицией, которую он когда-либо совершал. Он пытается понять, как использовать эту ситуацию в свою пользу.

Я уже вижу, что с некоторыми вещами и прощаться не придется, потому что их больше нет. Баби и Зейде, которых я помню с детства, очень сильно постарели. В Баби больше нет прежней кипучей энергии; она ходит медленно и тяжело, у нее потерянный вид. Зейде стал еще более рассеянным; его речи недостает живости и остроты, которыми она полнилась, когда он был помоложе. Все, что я любила в детстве, превратилось в прах.

Отец заваливается в разгар трапезы в честь Пурима — глаза налиты кровью, он очевидно пьян. Увидев меня, он движется в мою сторону, и я нервно сглатываю в ожидании его громкого приветствия. Вместо этого он тяжело наваливается на меня, видимо пытаясь обнять, и обхватывает меня за шею рукой. Мне тяжело, и хватка сжимается. Кажется, будто он душит меня, и спиртным пахнет так сильно, что мне нечем дышать. Из-за его неопрятности я тоже чувствую себя грязной — в том смысле, от которого не отмоешься. Я буду рада избавиться от своих обязанностей по отношению к нему; в жизни не понимала, почему должна была играть роль дочери для того, кто никогда не пытался быть мне отцом.

Эли молча наблюдает за этой сценой, и в кои-то веки мне хочется, чтобы он вмешался и повел себя как мужчина, может, хотя бы отвлек отца, вместо того чтобы дать мне отбиваться от него самой. Когда отец уходит, он изумленно смотрит на меня открыв рот, но я сохраняю равнодушный вид.

До чего странно смотреть на большой стол в столовой, ломящийся под весом блюд с копченым мясом и графинов с вином, на людей, которых я зову семьей — теток, дядек и всех их детей, — и думать, что, возможно, через год о них останутся лишь смутные воспоминания. Они явно воспринимают мое существование как данность, и сейчас я такая же, как они: замужем, с бременем в виде маленького ребенка, придавленная париком на голове. Я на привязи — во всех возможных смыслах. На самом же деле все эти ограничения только в голове, и, поскольку мой разум нельзя связать, а моим мечтам — убавить яркость, никакие препятствия не смогут гарантировать мою безмолвную покорность.

Интересно, что они будут говорить обо мне, когда я уйду из общины. Изобразят ли, что глубоко шокированы, или заговорщически будут кивать и уверять, что всегда знали, что у меня не в порядке с головой? Дефективная с самого рождения — чего еще от меня ожидать?

Женщины из программы для взрослых в колледже Сары Лоуренс вместе ходят обедать после занятий. В большинстве своем это белые, обеспеченные женщины в возрасте тридцати-сорока лет, которые могут позволить себе тратить заоблачные деньги на учебу и сумки Prada. Я среди них аномалия — молодая мать двадцати одного года, которая каждый раз натягивает в машине одну и ту же пару джинсов, с волосами, не привычными к солнечному свету.

Я обнаруживаю, что в светском мире люди точно так же меркантильны. Помню девочек, с которыми ходила в школу в детстве, одетых в туфельки Ferragamo и костюмчики Ralph Lauren, подогнанные так, чтобы соответствовать правилам приличия. Я и сейчас мечтаю о подобных статусных вещах, разве что теперь понимаю, что эти вещи задают тот уровень признания, какого мир никогда мне не выказывал.

Иногда, если у меня есть время, я хожу обедать вместе с однокурсницами и молча слушаю описания их жизней, разговоры о шикарном отпуске, переживания о частных школах для детей, жалобы на стоимость членства в спортзалах и задаюсь вопросом, будет ли у меня когда-нибудь возможность жаловаться на то же самое — на мужа, который слишком много работает, на слишком большой дом, за которым тяжело следить, на полеты в Европу, утомительные даже в бизнес-классе.

Уж конечно, у заурядного человека вроде меня нет большого будущего. Какая жизнь ждет меня в светском мире, если я уйду из общины и сброшу видимые части своей хасидской личности? Мать-одиночка, которая пытается растить сына в самом дорогом городе мира, без подмоги в виде родных, без мужа, способного вынести мусор, без единого отложенного доллара и без продовольственного талона в кармане. Я обещаю себе, что, если и когда уйду, я не посажу свою семью на пособие, как матери в моем прежнем мире, рожающие больше ртов, чем способны прокормить, вынужденные обменивать купоны WIC[240] на наличные в Еврейском финансовом центре.

Полли, чьи золотистые волосы каскадом спадают на загорелые плечи, по секрету сообщает мне, что тоже росла на пособии — в бедной запущенной Юте, с матерью, вступившей в «Свидетели Иеговы», и отцом, вечно сжимавшим в дрожащем кулаке дозу кокаина.

— Ты? — говорю я с недоверием. — Но ты выглядишь так, будто все тебе дано от рождения.

— Так оно только последние семь лет, — говорит она. — Когда мы открыли шоколадную фабрику, мне казалось, что небеса просто омыли нас счастьем. Но я всегда знала, что придет мое время, понимаешь? Я ждала, когда настанет мой черед, когда мне воздастся за все те годы, что я провела, наблюдая, как богачи предаются радостям роскошной жизни. Так в итоге и случилось, но до того, кажется, прошла вечность.

Мне едва за двадцать. Кто знает, что случится в следующие десять лет? Даже если мне придется десять лет сносить тяготы и нищету, все равно есть шанс, что произойдет чудо — такое, какое случается с людьми вроде Полли, которые заслуживают счастья. Не могу же я исключить такую возможность?

— Ты должна сама на это настроиться, — мудро изрекает белокурая дива. — Я много лет вопреки всему верила, что меня ждет успех. Я до сих пор каждый день просыпаюсь с мыслью, что лучшее еще впереди. Если веришь вопреки всему, мечты сбываются. Так уж Вселенная устроена.

Несмотря на то что религию Полли тоже оставила в прошлом, она все равно во что-то верит. Можно ли вообще выжить без веры, каким бы ярлыком та ни была означена? Похоже, что, как бы ни складывалась твоя жизнь, без веры не удержаться на плаву и не добиться успеха.

Но чего именно я хочу добиться? Неужели я действительно хочу отказаться от своей жизни ради той, которой живут эти женщины? Так уж ли отличается жизнь этих домохозяек от моей? Если не считать очевидных вещей вроде больших домов и дорогой одежды, эти женщины во многих смыслах такие же заложницы, как и я. Все мы пришли в колледж Сары Лоуренс с одной целью — найти себе отдушину.

Пары джинсов или дизайнерских очков слишком мало, чтобы я чувствовала себя довольной. Да, эти вещи радуют, но мне хочется добиться чего-то, оставить свой след в этом мире. Дыру размером с кратер, как я написала в своем эссе при поступлении в колледж. Возможно, меня ждет нужда, но я никогда и не стремилась к жизни в роскоши. Роскошь вынуждает грешить, говорил Зейде, потому что делает нас ленивыми и расслабленными, размягчает наши кости и притупляет наши умы.

Бунтари существовали и до меня. Во времена моего детства тут и там попадались те, кто открыто нарушал правила, и все их обсуждали. Но где они сейчас, те мятежники? Никто не знает. Они уходят из общины, чтобы ходить по клубам, пить и употреблять наркотики, вести себя недопустимым образом, но в такой жизни нет менухас нефеш, нет умиротворения. Зейде говорил мне, что умиротворение — это самое важное, чего можно достичь в жизни, что в нем весь секрет счастья. Не думаю, что он сам считал, что достиг такого умиротворения, но, возможно, хотя бы к нему приблизился. У каждого свой путь, говорил он. В какой стороне мне искать мир для самой себя?

Зейде провел всю жизнь, стремясь к архавас адейес[241] — расширить горизонты ума. Как же мне расширить свои горизонты в мире, столь тесном и снаружи, и изнутри?

В начале весны 2009 года Эли уезжает на неделю, и я впервые оказываюсь в доме одна. Если я не смогу протянуть неделю самостоятельно, то вряд ли смогу всю жизнь прожить, полагаясь только на себя, поэтому морально настраиваю себя, что все получится. Я всегда немного стыдилась своих кошмаров; с приходом темноты я стучу зубами от страха при любом шорохе или скрипе и до самого рассвета лежу без сна, вцепившись в одеяло.

Я склоняюсь к мысли, что из-за своей тревожности не смогу жить одна. Я убеждена, что, будучи хрупкой женщиной, да еще и с ребенком, не протяну без того, кто сможет меня обеспечить. Как я позабочусь о сыне, если заболею? Кто поможет мне, если не муж? Неужели ради одной только свободы я смогу отказаться от нынешней жизни в стабильности?

Но когда днем в шабат я сижу на лужайке у дома в окружении соседей и слушаю их пустые пересуды, то вспоминаю о зияющей пропасти, которую представляет собой моя жизнь, о жгучем голоде, который, если его не утолять, разъедает меня изнутри. Я думаю, что лучше уж бояться и быть одинокой, чем умирать здесь от тоски. Я думаю, что и Вселенная об этом знает. Я думаю, что создана для другой жизни.

В последнее время я часами сижу среди библиотечных стеллажей и размышляю о своем будущем. Глядя на книги, выстроившиеся на полках, я вспоминаю, с каким наслаждением читала в детстве, скольким рисковала ради знания и как удовольствие от чтения перевешивало страх. Меня изумляло, насколько уверены были эти писатели в своем незыблемом праве высказывать свои идеи в любой подходящей форме и изливать на бумагу свои самые сокровенные мысли, тогда как в моей жизни не было ни дня, когда не приходилось бы что-нибудь скрывать.

Как же я устала стыдиться своего истинного «я». Как утомилась от всех этих лет, которые провела, притворяясь набожной и коря себя за неверие. Я хочу быть свободной — и физически, и во всех остальных смыслах: хочу принимать себя такой, какая я есть, и не бояться показать свое истинное лицо миру. Хочу стоять на этой библиотечной полке, среди этих писателей, для которых возможность быть собой — это неотъемлемое право с рождения.

Полли скидывает ссылку на мой блог всем своим знакомым из издательского бизнеса, и я готова рассмотреть любой вариант сотрудничества. Я уже получила письмо от литературного агента и схожу с ума и от значительности шанса, который мне выпал, и от ужаса, что могу его упустить. Как доказать, что моя история достойна публикации?

Я приезжаю в город на встречу с Патришей, чей офис расположен посреди модных улочек Верхнего Ист-Сайда. В машине я снимаю свою длинную черную трикотажную юбку, которую натянула поверх новых брюк, купленных в The Limited, а под свитером с длинным рукавом на мне шелковая блузка в мелкий цветочек с рукавами-крылышками. Выбравшись из машины и взяв талон у парковщика на стоянке, я ощущаю, как прохладная гладкая ткань брюк соскальзывает вниз по икрам и ложится на мои черные лодочки на шпильках. Мои каблуки громко и уверенно стучат по тротуару, и в брюках у меня совсем другая походка — широкая и непринужденная. В отражениях окон на Мэдисон-авеню я выгляжу невероятно высокой и солидной, какой никогда не выглядела в старомодной юбке.

На нужном мне перекрестке я замечаю, что Полли беседует со стройной брюнеткой за столиком уличного кафе. Я подхожу к столику и здороваюсь, и, пока Полли как обычно восторженно меня приветствует, кажется, что Патриша поначалу не понимает, кто я такая. Спустя миг она осознает, что я та самая хасидская женщина, которой нужен литературный агент, и ее челюсть падает на пол.

— Вы совсем не такая, какой я вас себе представляла, — говорит она с ошеломленным видом. — Вы такая стильная.

— Ну, в этом виновата Полли. Она меня развратила.

Я улыбаюсь и втайне испытываю восторг, услышав подтверждение, что вписываюсь сюда, что выгляжу как все вокруг. Подумать только, именно в Верхнем Ист-Сайде я наконец-то познаю, каково это — слиться с местной толпой. Полли тянет руку к моим волосам и легонько их поглаживает.

— Ты в парике? — тихо спрашивает она. — Не могу понять.

— Нет, это мои настоящие волосы, — смеюсь я. — Парик в машине. — Мне смешно оттого, что она никогда не видит разницы, хотя парик у меня пышный и кудрявый, а мои собственные волосы тонкие и прямые.

— Вы прямо как Бетти и Вероника, — улыбаясь нам, говорит Патриша.

— Это кто такие? — невинно спрашиваю я.

— Боже мой, ты даже не знаешь, кто такие Бетти и Вероника? Которые из комиксов про Арчи? — спрашивает Полли. Даже спустя столько времени ей все еще не верится, что у меня столько пробелов в культурном контексте.

Патриша перечисляет книги о писательстве и издательской работе, которые мне следует прочесть. Следующий шаг, говорит она, — написать заявку. Это как рекламное предложение для моей книги. С помощью заявки мы продадим идею, и, когда она будет продана, я смогу сесть за саму книгу. Я отправляюсь домой, твердо настроенная использовать каждый свободный час для работы над заявкой. Патриша говорит, что на разработку хорошей заявки может уйти даже год, минимум три месяца, но я намерена молниеносно написать заявку. Если эта книга — мой билет на волю, то я хочу воспользоваться им как можно скорее. Я уже выросла из своего прежнего мира.

8 сентября 2009 года я допоздна задерживаюсь в колледже, чтобы поболтать с друзьями. Я заряжена перспективой оставить прошлое позади. Я приступила к реализации своего плана, и пришло время сделать первый шаг. Я знаю, что это случится очень скоро; возможно, я просто жду, когда Эли переполнит чашу моего терпения, или еще какого-то знака — но от кого? Но это глупо — я ведь уже не та девочка из Вильямсбурга, которая во всем происходящем усматривала духовные послания.

На нервах я импульсивно решаю закурить свою первую сигарету. Я отчаянно стараюсь сдержать кашель, так как знаю, что кашель выдает новичка, а я хочу казаться спокойной и естественной, поэтому несильно затягиваюсь и на секунду задерживаю дым во рту, прежде чем выпустить тонкую струйку, и дым даже не попадает ко мне в легкие.

Стоя возле библиотеки колледжа с сигаретой в руке, я смотрю на людей, которые спешат мимо меня в обе стороны. Все они целенаправленно куда-то торопятся, и меня охватывает зависть. Я тоже хочу решительно куда-нибудь шагать; хочу смотреть в свое будущее так же уверенно и гордо, как все эти мужчины и женщины, чьи взгляды скользят по мне, но никогда не останавливаются.

На мне джинсы и пуловер, длинные прямые волосы змеятся по моим плечам, свисая по бокам толстыми темными лентами. Похоже, я выгляжу так же, как все. Вот оно, благословенное чувство анонимности, чувство принадлежности — разве это не одно и то же? Может ли кто-то разглядеть под моей беспечной позой нервную радость?

Как же я счастлива, что теперь я тоже часть этого мира! Я хочу прокричать это дубовым деревьям, возвышающимся вдоль входа в кампус. Я хочу кружиться, вскинув руки в небо, и скакать по лужайкам. Я никогда больше не буду той нелепой девушкой, болезненно застенчивой девушкой в парике и юбке. Я стану нормальной, настолько нормальной, что никто не прознает правды. Я сама забуду, что когда-то была другой.

Но обратно до Эйрмонта мне ехать час, поэтому я ухожу, пока не успела устать. На шоссе темно и пусто, и я включаю диск с миксом, который собрал для меня приятель из колледжа. Мягко играют The Pierces, а я постукиваю пальцами по рулю им в такт. Когда я съезжаю с моста Тэппан-Зи и сворачиваю на главную магистраль штата Нью-Йорк, раздается громкий хлопок, и, прежде чем я успеваю понять, в чем дело, машина начинает бешено и бесконтрольно вертеться. Я слышу визг шин по дороге, и машина вращается с такой скоростью, что свет фонарей за лобовым стеклом сливается в мутное месиво. Я держусь за рулевое колесо вытянутыми напряженными руками и вижу, как лобовое стекло разбивается на мелкие кусочки, когда машина врезается в отбойник и неуклюже опрокидывается, и каждый удар отдается болезненным толчком в моем натянутом теле. В последний миг я понимаю, что сейчас умру, и в голове у меня мелькает мысль, что именно так моя жизнь и должна закончиться, что я должна умереть на пороге желанной свободы. Бог действительно есть, и он наказывает меня. Вот о чем я думаю, перед тем как проваливаюсь в темноту.

Я прихожу в себя и через несколько секунд понимаю, что вишу вверх ногами, а голова моя касается бетона. Машина расплющена, и открыть двери невозможно, но окно с пассажирской стороны разбито — повсюду осколки его стекла. Я медленно отстегиваю ремень и нащупываю свою сумку. Когда глаза привыкают к темноте, я вижу, что ее содержимое рассыпалось по всему салону, и у моего BlackBerry отвалился джойстик. Я пытаюсь понять, как совладать с телефоном без него, но я слишком шокирована, чтобы справиться со звонком. Внезапно я осознаю, что машина может взорваться и оставаться в ней нельзя, и думаю: «Надо выбираться». В полночь на дороге тихо, только где-то вдалеке затихает жужжание машины, прибавившей газ. Никто не останавливается. Я хватаю кошелек, телефон и ключи и прокладываю себе путь наружу, медленно ползу на животе в темноте, ощущая, как стекло впивается мне в колени и ладони. Когда я наконец выбираюсь наружу, на асфальт, усыпанный обломками моей разбитой машины, то ощупываю себя, проверяя, вся ли цела. «Я в порядке, — твержу я, пытаясь себя подбодрить. — Я в порядке». А потом спрашиваю: «Я в порядке?» И повторяю это без конца. Через несколько минут кто-то замечает меня, прислонившуюся к отбойнику, и подъезжает.

Полицейские то и дело спрашивают меня, не пила ли я, в ответ на что я истерически смеюсь, потому что не выношу алкоголь, но они думают, что я смеюсь, потому что пьяна, и грубо со мной обращаются. Все ужасно болит, но сконцентрироваться на их вопросах мне мешает недоумение — я не понимаю, почему осталась жива. Зачем я попала в эту аварию, если мне не суждено было в ней погибнуть?

С обочины я наблюдаю, как увозят смятые останки моей машины. Видеть это — словно прощаться с собственным изувеченным телом. Я осматриваю себя, и кожа кажется мне совершенно новой, словно ее сорвали, и она отросла заново. Мои новые бионические конечности волшебным образом остались целы, хотя эта авария могла сломать меня пополам.

В больнице я только об этом и думаю. Меня переполняют тягостные сомнения. Я не понимаю, что все это значит. То, что я попала в аварию всего за пару дней до того, как собиралась окончательно распрощаться с прошлым, может иметь смысл только в том случае, если это должно меня остановить. Должно ли это устрашить меня, заставить отказаться от своих планов? Я оглядываю свое тело и поражаюсь, что оно уцелело в таком пугающем происшествии, и долго рассматриваю свои конечности, словно по венам в них течет волшебная кровь. До чего же невероятно быть живой, хотя я могла бы быть мертвой.

Авария случилась в полночь, когда дата сменилась на 09.09.09. Девять — вот о чем говорил каббалист; девять — число смерти и перерождения, конца и начала, знак, которого я должна была ждать. Я всегда буду вспоминать этот день как тот, что разделил мою жизнь надвое.

Эли навещает меня в больнице, и я ужасно злюсь на него. Он говорил мне, что покрышки на колесах износились, но отказывался их заменить. Заявлял, что не может себе этого позволить.

— А меня потерять ты себе позволить можешь? — горько вопрошаю я. — В той машине мог бы быть Ици.

Но Эли не испытывает ни грамма раскаяния. Он отказывается взять на себя ответственность за случившееся. Не могу его больше видеть. Я велю ему идти домой, говорю, что попрошу подругу, чтобы та со мной побыла. Я вообще больше никогда не хочу его видеть.

Может, это все-таки знак Божий? Тот окончательный разрыв с прошлым, к которому я стремилась, та яркая граница между одной жизнью и другой? Возможно, то, что я жива, — это то самое великое чудо, которого я всегда ждала. Пережив худшее, что может случиться, я чувствую себя по-настоящему неуязвимой. Нет больше тревоги, нет неуверенности. У меня больше нет прошлого — цепляться просто не за что; предыдущие двадцать три года принадлежат кому-то другому, той, кого я больше не знаю.

На следующий день я подписываю контракт на мемуары о личности, которой больше не существует, о той, кому я воздам последние почести. Две мои личности наконец-то разделились, и я убила одну из них, убила жестоко, но заслуженно. Это книга — ее последнее слово.

Прежде чем я покидаю Эйрмонт насовсем, мы с Эли вместе идем к религиозному консультанту по семейным отношениям, чтобы разобраться, что нам делать с браком — точнее, с тем, что от него осталось. Эли думает, что походом к консультанту он наконец продемонстрирует свое желание хоть как-то улучшить нашу жизнь, но для этого слишком поздно. В глубине души я уже знаю, что для меня пути назад нет.

И все же я терплю эту процедуру. Я рассказываю консультанту о первом годе нашего брака, и как Эли бросил меня, потому что я не могла жить половой жизнью, и как он никогда не вступался за меня, когда его родные меня унижали.

Консультант — обычный раввин, а не терапевт, — сообщает Эли, что нам нужно сходить к профессионалу.

— Ваши проблемы, — говорит он, — не обычные поверхностные конфликты, которые случаются в браке. Ваш спор не о том, кому выносить мусор или кто недостаточно ласков. Я не знаю, как помочь вам преодолеть нечто подобное. Все довольно серьезно.

После этого Эли поворачивается ко мне и говорит:

— Наверное, проще развестись? Вряд ли это все когда-нибудь наладится.

Я пожимаю плечами:

— Можем и развестись, если ты этого хочешь.

Я арендую маленькую белую «киа» и загружаю ее под завязку. Я сажаю Ици в его детское сиденье-бустер и замечаю, как он разглядывает коробки и пакеты с вещами, которыми я заполнила все свободное пространство. Он ничего не говорит, только засовывает большой палец в рот и засыпает, едва мы выезжаем на шоссе. Когда мы увязаем в пробке на Тэппан-Зи, я крепко держусь за руль, вновь вспоминая звуки и ощущения аварии, которая случилась всего несколько дней назад.

Я отношу свое кольцо с бриллиантами и несколько свадебных подарков к ювелиру в Уэстчестере, который дает мне за них стопку банкнот. Я смотрю, как он упаковывает последние пять лет моей жизни так, словно я смогу когда-нибудь за ними вернуться, и спрашиваю, что он со всем этим сделает. Наверное, переплавлю, отвечает он. Я выдыхаю с облегчением. Приятно знать, что эти вещи больше не окажутся на чьих-нибудь запястьях или шее, что они исчезнут навсегда. Мне вообще не стоило ими обзаводиться.

Поначалу я грущу, что с некоторыми вещами приходится расстаться. Отказаться от украшений было легко, но от посуды и постельного белья, которые я покупала с такой любовью несколько лет назад, от друзей, которых я так старательно заводила, от целой паутины семейных связей, частью которой я когда-то была, — от всего этого отказаться не так-то просто. Обходиться столь малым странно и непривычно, и при мысли о том, что у меня почти нет имущества, меня охватывает тихая паника. Чувство безродности свербит у меня в мышцах, словно боль после интенсивных упражнений. Мне хочется снова испытывать тяжкое бремя жизни вместо этого чувства бесцельного парения, от которого у меня в душе разгорается чистый ужас.

Покинув общину, я сменила номер телефона и никому не стала сообщать свой новый адрес. Мне нельзя рисковать — меня могут выследить. Мне нужно время для себя, время, чтобы обжиться, время, чтобы обрести хоть какое-то чувство стабильности. Однако между мной и Ици в этом новом пространстве неожиданно возникает непривычная близость. Мы вынуждены узнать друг друга — в этом чужом мире, где больше никого не знаем. Когда больше ничто не мешает нам строить искренние отношения, кажется, будто раньше мне просто не позволяли быть ему матерью.

Первым же делом я учу Ици английскому. Мы вместе читаем книги и смотрим «Улицу Сезам». Он быстро все схватывает, и я радуюсь, что могу учить его, пока он еще достаточно мал и легко приспосабливается к новому. Меня пробирает ужас, когда я думаю о том, насколько все могло бы быть иначе, задержись я чуть подольше.

Через несколько недель Ици уже совсем другой и болтает на милом детском английском. Мы спим в двуспальной кровати, которую я купила после переезда, и перед сном ведем трогательные беседы. Он переживает за меня — я понимаю это по тому, как он отпускает мне внезапные комплименты. «У тебя красивые волосы», — говорит он, заметив, что они больше ничем не прикрыты. Я знаю, что он старается сделать мне приятно, потому что чувствует, что мне сейчас нелегко, и сердце у меня обливается кровью. Он не по годам наблюдателен и еще слишком мал для того, чтобы тревожиться о нашем положении в этом мире.

Ици практически не спрашивал про папу. Лишь однажды он, радостно скатившись с горки на площадке, устремил на меня свои любопытные глазки и серьезно спросил:

— Вы с папой ведь больше не ссоритесь?

— Нет, больше не ссоримся, — улыбнувшись, ответила я. — Теперь мама счастлива. А ты счастлив?

Он быстро кивнул и убежал на турники к другим детям. С новой стрижкой и без завитушек на висках он выглядит как самый обычный американский ребенок, и у меня на душе становится тепло при мысли, что он свой среди них, что ему абсолютно комфортно в этом обществе, как никогда не было мне.

В тот первый год я старалась держаться как можно дальше от Вильямсбурга — причиной тому был стыд. Всякий раз замечая на другой стороне улицы знакомое хасидское облачение, я съеживалась изнутри, будто это меня заприметили чужаки. Мне были ненавистны напоминания о прошлом. Вскоре я узнала, что на самом деле думают люди извне, которые сталкивались с хасидами; мне описывали хасидов бесцеремонными, неприятными и нечистоплотными, даже не подозревая, что я могу принять эту критику на свой счет. Мне было страшно рассказывать, откуда я родом, но правда всегда в итоге выплывала наружу, и в такие моменты меня всегда накрывала паника.

На избавление от стыда уходит немало времени, но под ним неожиданно находится гордость. Вернувшись в Вильямсбург уже новой личностью, я замоталась в платок и надела очки, чтобы меня не узнали, но, шагая по окраинам своего прежнего района, была поражена тем, насколько далеким мне теперь казалось место, которое я когда-то считала своим единственным домом. Я наконец-то посмотрела на свою жизнь отстраненным взглядом, и меня осенило, насколько же мое прошлое было колоритным и экзотическим. То, что раньше я считала самой невыносимой версией обыденности, теперь рисуется мне богатой и загадочной историей. Все детство я мечтала попасть в пригородные декорации стереотипного американского взросления, поскольку это было самое необычное, что я могла себе вообразить. Гораздо позже я обнаружила, что простые американские девочки на протяжении всего своего взросления рьяно стремились к уникальному опыту, который смог бы хоть как-то их выделить, и считали эту борьбу за уникальность бесконечно огорчительной. Они в каком-то смысле мне завидуют, потому что вопреки всем сложностям жизнь отметила меня несводимым клеймом исключительности.

Шагая по недавно отремонтированной Кент-авеню, я задумалась о том, что все здесь теперь совсем иначе. Ландшафт, знакомый мне с детства, кардинально изменился. На месте обветшалых складов появились блестящие стеклянные кондоминиумы, и мимо меня на велосипедах проносились хипстеры в узких джинсах. Я поняла, что сбылось все, о чем я мечтала в детстве. Однажды я стояла здесь, на берегу реки, страстно желая перебраться на другую сторону. Я жаждала найти себе применение в том мире головокружительной высоты и умопомрачительной яркости и отринуть все свои связи с Бруклином. Именно поэтому я до сих пор не люблю бывать в Бруклине — ни в какой из его частей. Стоит здесь задержаться, и я снова чувствую себя в плену. Но все же иногда я сюда заглядываю ради одного только чистого восторга, который приносят мне приятные воспоминания и удовольствие от осознания, что конец моей истории вышел настолько счастливым как раз потому, что шансов на это почти не было. Роальду Далю и не снилась такая развязка. Я освободилась от прошлого, но не забыла о нем. Я ценю моменты и опыт, которые меня сформировали. Эта история — моя жизнь.

Многие ли в двадцать четыре года могут признаться себе, что все их мечты сбылись? Чего еще мне хотеть от жизни? Иногда я просто лопаюсь от гордости за то, сколь многого достигла — куда большего, чем смела желать. И пусть со временем возможность пробовать новое уже не приносит прежнего восторга, но восторг от чувства свободы греет меня всегда. Всякий раз, когда я пользуюсь своей свободой, я ощущаю особую радость, которая растекается по моим венам, как сироп. Никогда не пожертвую даже каплей этого чуда.

Эпилог

Когда в феврале 2012 года «Неортодоксальная» впервые появилась на прилавках книжных, ультраортодоксальные евреи были вне себя от бешенства. На форумах и веб-сайтах, созданных специально для дискредитации и нападок на меня, хасиды выкладывали тирады, в которых обвиняли меня во лжи, а верующие заявляли, что я опозорила мировое еврейское сообщество, вывесив на всеобщее обозрение наше грязное белье. Одно хасидское издание сравнило меня с Йозефом Геббельсом и заявило, что я могу спровоцировать новый холокост. Меня называли величайшей антисемиткой и неоднократно выдвигали подозрения, что я встречаюсь с Мелом Гибсоном.

Некоторые из моих критиков даже удосужились прочесть книгу, но их смутило не столько содержание «Неортодоксальной», сколько то, что я была женщиной, которая осмелилась высказать свое мнение. Откуда столько злобы? Неужели я так сильно их напугала, просто рассказав свою историю? Дело в том, что я стала одной из первых, кто приподнял крышку над очень закрытой еврейской общиной; ее члены весьма заинтересованы в том, чтобы сохранить свой образ жизни в тайне, и существование этой общины — серьезная проблема, которую большинство евреев предпочитает игнорировать. Стоит признать, что я не сожалею о том, что предала все это огласке. За скандалами неизбежно следует обсуждение, и я питаю большие надежды, что подобный диалог принесет реформы и перемены в фундаменталистскую еврейскую культуру. Меня очень волнуют права женщин и детей, и мне хорошо известно, как эти права нарушаются в общине, в которой я выросла. Я верю, что преобразование таких радикальных групп послужит интересам основной части общества, которая их поддерживает.

Почему я решилась высказаться? Кто-то должен был это сделать, и так вышло, что этим человеком оказалась я. Несмотря на то что первым моим инстинктом было сохранить свое прошлое в секрете, я рада, что написала «Неортодоксальную». Меня больше не мучают стыд и тревога, которые сопутствуют хасидскому прошлому. Напротив, озвучив свою историю, я ощутила прилив сил. Приятно рассказать все без утайки и знать, что это побуждает других поступить так же. Я с воодушевлением наблюдала, как после выхода книги такие же бунтари, как я, выступали из тени: кто-то писал серьезные статьи в поддержку образовательной реформы, кто-то соглашался рассказать о пережитом насилии. Их труды вселяют в меня надежду, и я знаю, что это только начало.

Живя среди хасидов, я часто слышала истории о женщинах, которые ушли из религиозной общины и потеряли своих детей в безобразных битвах за право опеки. Решившись покинуть общину, я знала, что не допущу подобного. Декан юридического факультета Колумбийского университета заявил, что мои шансы сохранить опеку стремятся к нулю, и несмотря на то, что президент Женской коллегии адвокатов согласилась представлять мои интересы, она также не была уверена в исходе. Однако при помощи комбинации тщательного планирования, рискованной правовой стратегии и шумихи в прессе я умудрилась получить и религиозный, и гражданский развод, и опеку над сыном. Более того, мой брак был расторгнут в канун Песаха в 2012 году. Я пришла на седер и отпраздновала собственное освобождение вместе с освобождением еврейского народа. В двадцать пять лет, спустя три года после ухода из общины, спустя два года после того, как я дописала мемуары, я наконец-то добилась свободы.

Как я построила новую жизнь с нуля? Я была на нуле. Моя советница из колледжа Сары Лоуренс предупредила, что развод — это кратчайший путь к нищете; она сомневалась, что мне стоило совершать такой отчаянный прыжок в пугающий незнакомый мир материнства в одиночку и без всякой поддержки. И она сомневалась не зря; едва ступив за порог, я навсегда потеряла бы семью и общину, в которых провела всю жизнь. Да, существовали и другие люди, покинувшие хасидскую общину, но по большей части это были мужчины, не обремененные детьми, и их раздражало мое желание поскорее чего-то добиться, вместо того чтобы наслаждаться благами новой жизни.

У меня не было опыта работы, а тот, что был, не имел здесь веса. У меня не было высшего образования. Мне нужно было лавировать между своей учебой, воспитанием сына и зарабатыванием нам с ним на пропитание, одновременно привыкая к жизни в незнакомом мире. Я искала себе новый социум, но не хотела менять тяжелое прошлое на такое же будущее. Я проехала сквозь всю Америку, желая узнать побольше о стране, в которой родилась, и о местах, где прежде не бывала. Я искала людей, которые смогут понять и принять меня. В конце концов я вернулась в Нью-Йорк и поняла, что именно этот город могу назвать своим домом.

Расставание с религией, привычным социумом и семьей дается нелегкой ценой. Я научилась сохранять покой даже перед лицом ненависти и оскорблений, исходивших из моей бывшей общины. В итоге я обратилась к тому же, что утешало меня и в детстве, — к книгам, и истории в них поддерживали во мне боевой настрой в те трудные времена. Я нашла друзей и родных на замену тем, кого потеряла. Теперь меня окружает столько любви и заботы, сколько я раньше и представить не могла. Я по-прежнему считаю себя еврейкой, поскольку это мое культурное наследие, но не ищу духовной поддержки в иудаизме. Я стараюсь не навязывать сыну свои взгляды в этом отношении; я не хочу, чтобы мой личный опыт затенял его восприятие. Когда я вижу, как он исследует мир без страха и смущения, то радуюсь, что он проживает детство в свое удовольствие — именно так, как я всегда мечтала сама. Если он вырастет и решит стать раввином или талмудистом, я пойму, что он пришел к иудаизму самостоятельно, — и в этом вся разница. Пока что мы оба наслаждаемся тем, что сами можем делать выбор и ни от кого не зависеть.

Мои первые годы во внешнем мире были непростыми, и меня до сих пор передергивает кое от каких неловких воспоминаний, но все же я поняла, что способна ориентироваться в светском обществе. Я заявила о своих правах на место в этом мире, и вопреки всему те горизонты, на которые я когда-то смотрела с таким вожделением, стали мне домом. Люди спрашивают, обрела ли я счастье, но я обрела кое-что поважнее: индивидуальность. Я наконец-то могу быть собой, и это очень приятно. Если кто-то однажды попытается навязать вам, кем быть, надеюсь, вы тоже найдете в себе силы отстоять свою правду.

Апрель 2012

Нью-Йорк

Послесловие

Ровно десять лет назад в двухкомнатной квартире в Нью-Йорке я уложила своего трехлетнего сына в двухместную кровать, втиснутую в нашу крошечную спальню, села на диван и раскрыла потрепанный жизнью ноутбук с началом рукописи, которая всего через несколько молниеносно пролетевших месяцев превратилась в «Неортодоксальную».

Тогда я писала урывками, в основном по вечерам, когда мои сокурсники из колледжа ходили по барам и ресторанам, а я, не имея возможности позвать няню, сидела дома. Я помню, как будущее мне казалось причудливо сжатым, словно аккордеон с выпущенным воздухом. Я могла строить планы только на неделю вперед, в лучшем случае — на месяц. Мне было одиноко и страшно. Днем заботы о маленьком ребенке отвлекали меня, но в длинные и ничем не занятые вечера я оставалась наедине с рукописью, которая казалась мне одновременно подарком и проклятием.

К ноябрю 2009 года я написала где-то 20 000 слов; большая часть работы по-прежнему была еще впереди. Мне было двадцать три года, и я никогда раньше не писала ничего ощутимого — ни газетной заметки, ни рассказа. Меня посещало чувство, что я поставила перед собой невыполнимую цель.

Книга была частью куда более значительного плана, и без нее было не обойтись, раз уж я по-настоящему решилась начать новую жизнь вместе с сыном за пределами своей общины. Шумиху, которую она поднимет, можно будет использовать как инструмент, объяснял мой адвокат, как рычаг давления на тех, кто в обычных условиях лишил бы меня права голоса и, соответственно, возможности на что-то повлиять. Все это было затеяно ради того, чтобы убедить общину отпустить меня, уверить, что за меня не стоит бороться.

Естественно, я понимала, как мне повезло заключить контракт в таком юном возрасте и с полным отсутствием опыта. Но я помню, как думала, что, будь у меня возможность выбирать, я бы стала писательницей, только как следует к этому подготовившись. Позже я узнала, что как следует подготовиться к писательству невозможно — можно только сесть и писать. Но в тот момент причины практического характера перевешивали, поэтому писательство вышло не столько актом самовыражения, сколько плетением веревочной лестницы, которая вывела меня на свободу. Это не настоящее писательство, думала я. Настоящим писательством не занимаются ради выживания — и мои читатели наверняка заметят разницу.

И все-таки в тот ветреный осенний вечер за неимением занятия получше я открыла ноутбук и начала печатать, убеждая себя сделать что смогу, а остальное отдать на откуп судьбе. Тем вечером я писала совсем не то, что планировала, и не следовала строгой хронологии, которой требовал сюжет. Я просто погрузилась в детские воспоминания и писала так, словно снова оказалась в том времени. Затем я погрузилась еще в одно воспоминание, за ним — еще в одно, и процесс пошел естественным образом: я смогла отключить ту часть себя, которая была сосредоточена на сюжетных линиях, главах, персонажах и всем остальном, чему меня учили в колледже на занятиях по писательскому ремеслу. Я просто доверилась некоему давно забытому внутреннему голосу. И, когда четыре часа спустя я подняла голову, уже была полночь, и половина моей рукописи была готова.

Я работаю над своим первым романом на немецком и спустя все эти годы по-прежнему неделями, если не месяцами, дожидаюсь, когда меня снова посетит этот фантом, проживаю отрезки времени, когда сесть за текст — значит застрять в своем логическом уме, застрять за плетением историй, словно веревочных лестниц, пока не возвращается он — или скорее она, и только пальцы мои лихорадочно носятся по клавиатуре, а все остальное цепенеет словно в трансе. Время останавливается, и я чувствую, будто парю вне себя. Этот фантом еще не раз возвращался — не так часто, как мне бы того хотелось, но со временем на меня снизошло понимание, что она-то всегда рядом и наготове, а вот я не всегда готова терпеть ее присутствие. Все потому, что она родом из прошлого, а нынешняя я изо всех сил стараюсь жить в настоящем и не обременять себя мыслями о прошлом. Обе мы — одна потерянная, другая обретенная — до сих пор учимся работать сообща во имя хороших историй.

В конце «Неортодоксальной» я пишу о том, что убила старую себя, чтобы освободить место для новой; что мои мемуары — это ее последнее слово. Однако десять лет назад я не была ни в прошлом, ни в настоящем. Я пребывала в лимбе, и именно поэтому «Неортодоксальная» вышла такой, какой вышла, — потому что была написана в пугающей, но при этом волшебной невесомости между мирами. Если бы я дольше собиралась, если бы отложила написание книги до того момента, пока не стану старше, — например до нынешнего, — книга, разумеется, вышла бы, но совсем не такой, какой в итоге стала, и не оказала бы на читателей того болезненного, оглушительного эффекта, который они ей приписывают. «Неортодоксальная» — это болезненное чтение, потому что я испытывала боль, пока писала ее, и подобного эффекта нелегко добиться по прошествии времени.

Разорвав свое старое «я» в клочья, я не обнаружила тут же и на том же месте новую, оригинальную версию себя. Когда всю жизнь обтесываешь себя по чужой мерке, не так уж много от тебя остается. На то, чтобы отстроить свое новое «я» и подходящую к этому «я» жизнь, уходят десятилетия, и если бы кто-то рассказал мне, насколько это трудно, то я, возможно, и вовсе не решилась бы на это испытание.

Впрочем, я и не ждала, что будет легко. Я не надеялась на счастливый конец, и, думаю, это мне и помогло. Счастье любит играть в прятки, когда отчаянно к нему стремишься, зато часто подкрадывается, когда меньше всего его ждешь. Я нашла свое воплощение счастья в Берлине. Предреки мне это кто-нибудь десять лет назад, я сочла бы эту идею смехотворной — если не безумной.

Я уже пять лет живу в Берлине. Я не единственная в своем роде, кто нашел себе здесь приют. В Берлине полно всевозможных беженцев и беглецов, включая сообщество бывших хасидов и ортодоксальных евреев. Отчасти так вышло потому, что таков сам Берлин: местные шутят, что этот город был построен на песке и болотах, где не было растений, идеальный и для тех, кто сам готов пускать корни, и для тех, кого укоренили против воли. С другой стороны, прошлое становится куда более сносным, если физически отдаляешься от него. Нью-Йорк — до сих пор предел мечтаний для многих молодых людей, но для меня это переполненный скелетами двор, лабиринт знакомых лиц и напоминаний о неприятных моментах. То, что иные ищут в Нью-Йорке, я отыскала в Берлине.

Прошлым летом завершились съемки четырехсерийного мини-сериала по мотивам книги, которую я написала десять лет назад. Сериал снимали на идише, моем родном языке, на территории Берлина, а занималась этим невероятная команда женщин с еврейскими, немецкими и американскими корнями. (А также несколько мужчин.) Переместить историю «Неортодоксальной» на экран — это мечта, которая родилась в Берлине и могла воплотиться в жизнь — я уверена, — только тут. До переезда в этот город — место, где творчество не упирается в традиционные преграды, — я и представить не могла, что однажды встречу женщин, способных привнести в проект столько мудрости и страсти и столько готовности исследовать незнакомые территории.

Одним из главных сюрпризов в создании сериала для Netflix по «Неортодоксальной» стало то, что он волшебным образом объединил столько мужчин и женщин, чья история схожа с моей. Такие были среди актеров и массовки, консультантов и переводчиков, и в какой-то момент работа на площадке стала казаться душевной встречей старых друзей. В конечном итоге история, рассказанная в сериале, хоть и основана на событиях из моей жизни, на самом деле куда обширнее. Это история опыта многих людей, слепленного воедино, история, которая могла бы быть моей или чьей-то еще — да хоть вашей. Если мелкие детали могли различаться, то боль, конфликты, одиночество и унижения были знакомы каждому. В итоге наблюдать за тем, как «Неортодоксальная»-книга превращается в «Неортодоксальную»-сериал, было сродни наблюдению за тем, как история моей жизни становится частью куда более обширного культурного нарратива, — и этот феномен принес мне глубокое удовлетворение. В юности я читала книги о бунтующих мусульманах и христианах и позже смотрела фильмы о них, но узнать себя в этих историях было сложновато. Величайший триумф сериала «Неортодоксальная» в том, что он может послужить маршрутом для того пути, который прошли уже многие, но для которого все еще нет подробных карт.

За последние десять лет уход из ультраортодоксальной общины превратился из аномалии в целое движение. Когда-то я могла по пальцам пересчитать тех, кто покинул общину. Теперь же имя им легион, и они растворяются в анонимности городов по всему миру, заново открывают себя как могут, а некоторые даже приезжают в Берлин, чтобы поработать в массовке на съемочной площадке, где говорят на их родном языке, где их моментально признают за своих и где история, которую они помогают рассказать, сильно напоминает их собственную. И бывшему раввину, сбежавшему в молодости, и стипендиату программы Фулбрайта, перевернувшему свою жизнь с ног на голову в среднем возрасте, — каждому из нас те сцены, которые мы снимали, были знакомы на глубинном уровне.

Когда я впервые посмотрела все серии после финального монтажа и в полной мере ощутила масштаб того, что все мы сотворили, я осознала, что «Неортодоксальная» теперь не только моя история. Я выпустила ее на свободу, и одновременно она освободила меня.

Ноябрь 2019

Берлин

Благодарности

Эта книга — результат трудов многих людей, причем моих в последнюю очередь. Я бы не стала той писательницей, которой стала, если бы не мой агент и ментор Патриша ван дер Люн, чьи советы всегда направляли меня в нужную сторону. Я благодарна моему редактору, Саре Найт, которая превратила мою рукопись в книгу, достойную прочтения. Я в восторге от всей команды издательства Simon & Schuster, которая потратила массу времени и усилий, чтобы эта книга появилась на свет в лучшем виде. Я благодарю Молли Линдли, которой навечно обязана за ее вовлеченность и скорость работы — ты распутала все узлы за меня, начинающую писательницу, которая только нащупывает свой путь во тьме. Спасибо Брайану, Кейт и Джессике за ваше терпение и энтузиазм. Спасибо Нэнси Сингер, Monica Gurevich/Julie Metz Ltd, Сибил Пинкус и Пэг Хэллер: то, что эта книга похожа на книгу, — это полностью ваша заслуга. Вы меня просто избаловали.

Спасибо Кэролин Феррел за то, что позволила мне использовать слушателей ее писательского курса в качестве личной фокус-группы для первых глав мемуаров. Ваши наставления, как и вдумчивая критика моих одногруппников из колледжа Сары Лоуренс, были бесценны. Отдельное спасибо Кэтрин Квинби Стоун, Адаму Сингеру и Джулии Стернберг, чье отзывчивое отношение к моей работе невероятно много для меня значило. Вы — мои первые читатели.

Невозможно описать словами мою благодарность колледжу Сары Лоуренс — институту, который подарил мне первую возможность чего-то достичь. Спасибо Джоанн Смит за то, что дала мне шанс на достойное образование. Спасибо всем профессорам, которые мотивировали меня открывать себя, — Кэрол Зореф, Эрнесту Арубе, Нилу Ардити и Брайану Мортону. Спасибо Полетт за то, что оказалась в нужном месте в нужное время и что вдохновляла меня своей отвагой и верой. Без тебя я бы не стала той, кто я есть сегодня. То же относится и к замечательным мужчинам и женщинам, которые стали моими первыми друзьями в незнакомом мире; я всегда буду благодарна вам за вашу поддержку и понимание.

Спасибо Дайан Реверенд за то, что убедила моего агента дать мне шанс. Спасибо Аманде Мюррей за то, что первой среди издателей всем сердцем поверила в мою книгу. То же относится и к Дэвиду Розенталю, который нашел время для встречи со мной — этот жест глубоко меня тронул.

Спасибо Сандре и Руди Уорндл и Кэтрин и Джону Стюард, которые протянули мне руку помощи, когда я все еще пыталась встать на ноги. Я благодарна за поддержку чудесной группе женщин, с которыми познакомилась в Мидленде (штат Техас).

Я хочу поблагодарить Патришу Грант за то, что она безвозмездно взялась за мое дело, хоть оно и не сулило хорошего исхода. Вы вдохновляете меня быть лучше и сильнее.

Спасибо Джулиет Грэмс, Би-Джею Крамеру, Джоэлю Энгелману, Малке Марголис, Клаудии Кортезе, Эми Дондерс и Мелиссе Дэлиа за то, что были мне одновременно замечательными друзьями и наставниками. А еще масса благодарностей таким же бунтарям, как я, чьи истории о невзгодах и триумфах помогли мне унять боль от разрыва с семьей и общиной. Это был невероятный путь, который был бы невозможен даже без мельчайшего вклада таких же путников, как я.

Мне ужасно повезло с сыном; с самого своего рождения он вдохновлял меня на это путешествие, и, если бы он не появился в моей жизни, я бы не набралась сил и решимости, чтобы сделать то, что сделала. Мне не терпится увидеть, каким невероятным молодым человеком ты станешь, и я надеюсь, что смогу быть тебе матерью, которой ты заслуживаешь.

И наконец, я благодарю мою маму, которая поддерживала меня на всем писательском пути, хотя я знаю, что это далось ей нелегко. Мне повезло, что я смогла обрести свободу и написать эту книгу, и я надеюсь, что она сможет изменить чьи-то жизни к лучшему. Спасибо, что прочитали.

Интервью с Деборой Фельдман

Вы пишете, что эта книга — «ваш билет на свободу» из хасидского мира. Перебирая в голове воспоминания о жизни в сатмарской общине, смогли ли вы по-новому взглянуть на ваше прошлое? Что вы поняли о себе, пока писали «Неортодоксальную»?

Я писала «Неортодоксальную», когда проходила через тот непростой промежуточный период, который наступает после ухода, и пыталась понять, что я теперь за человек и какая жизнь меня ждет. Мне пришлось заново переварить события прошлого, и я осознала, что никогда не смогу стереть их из памяти и что прошлое всегда будет частью меня. В конце концов я поняла, что это не так уж и плохо, и со временем свыклась с этой мыслью. Если бы не книга, я бы куда дольше шла к этому пониманию.

С ранних лет вы любили читать. Какие книги вы особенно любите и как они на вас повлияли?

В мемуарах я упомянула несколько любимых книг, но помимо них я еще всегда обожала Чарльза Диккенса. Будучи англофилом, я быстро познакомилась с трудами всех известных английских писателей, но его книги выделялись из общей массы, потому что часто рассказывали о детях, оставшихся на обочине жизни, и его проза проникнута какой-то романтической меланхолией. Наверное, как раз такие книги и научили меня относиться к своей жизни как к приключению. Ну и конечно, Гарри Поттер. Я подсела на этот цикл, когда была подростком, и для меня он стал эдаким побегом от реальности. То, что я пережила подростковый период в сатмарской общине, я до сих пор считаю заслугой Джоан Роулинг. Помню время, когда выход новой книги о Гарри Поттере был единственной радостью в моей жизни. Недавно я испытала схожее наслаждение; я читала книгу Льва Гроссмана «Король волшебников», которую называют «Гарри Поттером для взрослых», и снова вспомнила те детские чувства. Воскресить их в душе было очень приятно. Если писателю такое по силам, значит, он действительно чего-то достиг.

В книге вы пишете, что вели дневник. Когда вы начали его вести? Ведете ли дневник сейчас? Вы всегда хотели быть писательницей?

Я начала писать, как только начала читать. Есть причина, по которой писатели пишут, и, думаю, я довольно рано ее поняла. Начав писать, я ощутила, будто вступила в какой-то клуб. Я окунулась в извечный процесс рефлексии и творчества, который связывал меня с теми, кем я больше всего восхищалась: с писателями. Когда я писала, мне было не так одиноко. Благодаря писательству я выбралась из своего маленького ограниченного мирка и почувствовала себя частью чего-то большего. Я до сих пор веду дневник и, наверное, всегда буду вести. Это не столько про создание историй, сколько про то, что писательство помогает мне понимать себя. Оно помогает мне расти — и с творческой точки зрения, и с личной.

Как думаете, в сатмарской общине что-то изменится? Могут ли люди извне как-то этому поспособствовать?

Я уверена, что шанс на то, что в сатмарской общине произойдут перемены к лучшему, существует. Я реалистка и понимаю, что масштаб этих перемен может быть куда меньшим, чем мне хотелось бы, но это не отменяет их важности. Однако перемены происходят только тогда, когда их требуют люди, а я — всего лишь один человек. Остальным тоже придется постоять за то, к чему они стремятся. Думаю, в этой общине есть люди, которым подобный образ жизни подходит больше, чем мне, но еще я знаю, сколь многие сидят в западне и мечтают обрести свободу, но не знают, как этого достичь. Живя в общине, я была уверена, что никогда оттуда не выберусь, потому что не знала ни души в светском мире, а ограниченные контакты с этим миром в детстве убедили меня, что никто не ответит на мои попытки взаимодействия. Хорошо бы люди умели видеть не только костюм, но и человека под ним и проявляли побольше чуткости. Если мир обратит на это внимание, сатмарская община скорее склонится к реформам, поскольку там очень заботятся о репутации в обществе.

Вы пишете, что до сих пор почитаете за честь называть себя еврейкой и считаете, что важно иметь веру. Как сложились ваши отношения с религией за пределами сатмарской хасидской общины? Вы принадлежите к какой-то общине или как-то иначе выражаете свои верования?

Думаю, мое еврейство осталось со мной по большей части из-за сына, который очень позитивно относится к своей этнической и религиозной идентичности. Ему нравятся еврейские праздники и традиции, и это привело меня к мысли, что не стоит отторгать положительные аспекты этой культуры просто потому, что у меня есть негативные ассоциации с ней. Хотя мне все еще некомфортно от идеи «принадлежности» к общине, я не хочу лишать сына этого выбора и поэтому стараюсь — насколько могу — оставаться открытой и гибкой в этом вопросе.

Теперь, когда вы можете свободно исследовать светскую культуру, от чего вы получаете особое удовольствие?

Ну, это простой вопрос. Мне нравится быть частью литературного сообщества. Возможность не прятать книги или любовь к ним — лучшая сторона моей свободы. Я часами торчу в книжных магазинах и хожу на чтения, и это всегда для меня как праздник, потому что ничего этого не было бы в моей жизни, если бы я не сбежала. Еще я люблю путешествовать, смотреть независимое кино и ходить по музеям. Возможность расширять свои интеллектуальные горизонты, когда я сама того захочу, до сих пор для меня внове и вызывает восторг.

Еда всегда играла важную роль в вашей жизни. Каково это — больше не соблюдать кашрут? Какую еду вы любите больше всего?

Надо сказать, что дома я до сих готовлю по законам кашрута, потому что воспитываю сына современным ортодоксом — все это для того, чтобы контрасты между образом жизни его отца и моим были не слишком разительными. Однако себя я считаю настоящим гурманом и обожаю пробовать новые блюда, особенно когда путешествую. Я считаю, что лучший способ узнавать новые места — это знакомиться с едой, которую там готовят. Еда — это чувственное занятие, это про потакание себе, и думаю, что эмоциональные отношения с едой развились у меня еще в детстве.

Поддерживаете ли вы отношения с бабушкой и дедушкой или другими родственниками? Они знают о выходе этой книги? Вызвала ли она у них негативную реакцию?

Это мое больное место. Когда я ушла из общины, то сменила свою контактную информацию и некоторое время скрывалась, потому что боялась, что меня вынудят вернуться. Позже, когда книга вышла, я получила массу писем с угрозами от членов моей семьи, и от этого было очень горько. Впрочем, их оскорбительные послания напомнили мне, что я правильно сделала, что выбралась из этой общины, и пробудили во мне чувство гордости за то, что я решилась ее покинуть. Возможно, что мои родные и община еще попытаются мне навредить — и для того, чтобы обесценить мой рассказ и чтобы отомстить мне за то, что я нарушила кодекс молчания. Я готова к такому раскладу, и поддержка близких друзей поможет мне с этим справиться.

Как думаете, кто-нибудь в сатмарской общине прочтет вашу книгу? Вы бы этого хотели?

Я более чем уверена, что члены общины хоть и тайком, но прочтут ее. Бунтари вызывают у них любопытство; всякий раз, когда про кого-нибудь из них выходит статья, она незаметно циркулирует среди хасидской публики. Я совсем не возражаю против того, чтобы они прочли мою книгу, я даже жду определенного негодования с их стороны, но также уверена, что многих мужчин и женщин она сможет воодушевить. Я надеюсь, что она поможет им с другого ракурса посмотреть на жизнь, которую они ведут.

Вы бы хотели, чтобы однажды эту книгу прочел ваш сын? Как вы объясните ему его наследие?

Мне сложно думать о том, что мой сын вырастет и прочтет эту книгу. Сомневаюсь, что кому-то может быть комфортно от мысли, что подробности интимной жизни его родителей — и, следовательно, его собственной жизни — являются достоянием общественности. Я могу лишь надеяться, что он примет меня такой, какая я есть. Сейчас у нас с ним очень доверительные отношения, и я честно отвечаю на все его вопросы и могу только стараться продолжать в том же духе, пока он растет, а его вопросы усложняются.

Как считаете, какой главный урок из вашей книги должны вынести читатели? Что им следует узнать о вас и о хасидской общине в целом?

Я хочу, чтобы люди задумались, насколько нелегким даже в наше время бывает взросление для девочек. Некоторые события, описанные в книге, могут показаться шокирующими, но я думаю, что большинству женщин все же знакомо то чувство собственного бессилия, которое испытывала я. Многое в том, как хасидская община ведет себя, отражает нравы общества, которое ей в этом потакает, и я считаю, что отношение к мультикультурализму должно в конечном итоге измениться. Над справедливостью по отношению к женщинам нужно работать как изнутри, так и извне радикальных религиозных культур.

Если бы вы могли пообщаться с девочками из ваших родных мест, которые страдают кризисом веры и чувствуют себя скованными рамками общины, что бы вы им сказали?

Я бы предложила им обратиться ко мне и попросить о помощи. Заводить знакомства страшно, но чаще всего это окупается сторицей. Мне помогали изумительные люди, и я тоже хотела бы внести свою лепту. Я знаю, что не могу спасти весь мир, но уж точно попытаюсь сделать все, что смогу, для таких же, как я.

Послесловие научного редактора

Современный иудаизм невероятно разнообразен. В книге Деборы Фельдман описана жизнь одной из самых строгих еврейских общин — сатмарских хасидов. Мир книги может шокировать человека со стороны: оказывается, в современном Нью-Йорке существуют огромные районы, жители которых никогда не смотрели кино, не пользовались интернетом, а многие не говорят по-английски. Все сферы их жизни строго регламентированы религией, а законы светского государства не имеют особого значения. Оценки численности сатмарских хасидов сильно разнятся: от 50 000 до 120 000 человек. Однако важно помнить, что это только один, самый экстремальный из десятков возможных сегодня вариантов иудаизма.

Несколько слов о языке. Сатмарские хасиды говорят на идише — в книге встречается много слов и выражений из этого языка. Огромный пласт лексики, связанный с религиозными понятиями, вошел в идиш из древнееврейского и арамейского языков. Во время работы над книгой я и переводчица Дина Ключарева столкнулись с тем, что некоторые слова в оригинале даются в идишском произношении, например мехицеф или менухас нефеш, а некоторые — в ивритском (хинух, цаар гидуль баним и пр.). В первом случае в примечаниях слова помечены как идишские, во втором — как древнееврейские, хотя фактически Фельдман слышала все их в речи на идише, но по той или иной причине записала в другом произношении.

Екатерина Кузнецова

Иллюстрации

Примечания

1

Штетл — городок (идиш), еврейское местечко. Населенный пункт в Восточной Европе с большой долей еврейского населения. — Здесь и далее прим. науч. ред.

2

Традиционный мужской костюм включает в себя черный лапсердак (долгополый сюртук), черную шляпу, у раввинов и уважаемых членов общины — меховая шапка штраймл. Одежда у хасидов разных направлений немного отличается, некоторые носят белые чулки, другие — черные брюки, различаются формы шляп. Одежда женщин должна быть закрытой: длинные юбки и блузки с длинным рукавом. И для мужчин, и для женщин внешний вид диктуется принципом цниута, скромности. Строгость этого принципа различается в зависимости от общины.

3

Идиш — язык восточноевропейских (ашкеназских) евреев, принадлежит к германской группе языков. Используется еврейский алфавит, письмо справа налево. Основной объем лексики германского происхождения, есть большой процент славянских слов, а также слов из иврита и арамейского.

4

Сионизм — общественно-политическое движение, приверженцы которого убеждены, что евреи должны жить в Израиле.

5

Гой — нееврей.

6

Верхний Ист-Сайд — самый роскошный район Манхэттена с престижной недвижимостью, дорогими магазинами и ресторанами, расположенный с восточной стороны Центрального парка.

7

Человек (идиш), здесь: приличный, уважаемый мужчина.

8

Дедушка (идиш).

9

Производное от бобе, бабушка (идиш).

10

Перевод И. Кастальской.

11

Вильямсбург — район на севере Бруклина, Нью-Йорк, населенный преимущественно хасидами.

12

Производное от тате, папа (идиш).

13

Кошерный — соответствующий требованиям кашрута, системы питания, основанной на предписаниях Торы.

14

Шабат — суббота, священный день для иудеев. Шабат наступает с заходом солнца в пятницу и заканчивается с заходом солнца в субботу. По религиозному закону, в субботу запрещена любая работа, нельзя пользоваться электричеством, водить машину, готовить, убираться и пр.

15

Яичные пирожные (идиш). Традиционное блюдо еврейской кухни — песочное печенье в виде ромбиков или бантиков, сверху смазанное желтком и присыпанное сахаром.

16

Девочка (идиш).

17

Бедняга, бедолага (идиш).

18

Ешива — еврейское религиозное учебное заведение для мужчин, где изучают священные тексты и религиозный закон.

19

Шма — главная молитва иудаизма. Полный текст включает в себя три отрывка из Торы: Втор. 6: 4–9, Втор. 11: 13–21, Числ. 15: 37–41. Молитву читают дважды в день, сразу после пробуждения и перед отходом ко сну. В отличие от большинства молитв и благословений, которые читают только мужчины, Шма также читают женщины и дети.

20

Согласно еврейской религиозной традиции, женщинам запрещено петь в присутствии мужчин, так как женский голос считается источником соблазна.

21

Имеется в виду Иерусалимский храм — центр религиозной жизни еврейского народа, располагавшийся на Храмовой горе в Иерусалиме и разрушенный римлянами в 70 г. Считается, что в Храме находилась главная святыня иудаизма — ковчег Завета, внутри которого хранились скрижали с заповедями, полученные Моисеем на горе Синай. После разрушения Храма ковчег был утрачен.

22

Коэны — потомки еврейских первосвященников, допускавшихся к ковчегу Завета. Для коэнов существуют отдельные правила ритуальной чистоты, более строгие, чем для других евреев. Потомки коэнов имеют высокий статус в еврейском обществе.

23

Йом Кипур — один из главных дней в еврейском календаре, «Судный день», когда Бог оценивает, как вел себя человек на протяжении всего прошедшего года. В этот день принято держать строгий пост, воздерживаясь и от еды, и от питья, читать покаянные молитвы и ходить в синагогу.

24

Совершеннолетие для девочек (бат-мицва) в иудаизме наступает в 12 лет и 1 день.

25

Суккот — семидневный осенний праздник, отмечаемый в память о кущах (шалашах), в которых жили израильтяне в пустыне, когда покинули Египет. В Суккот принято проводить время в сукке — шалаше, вспоминая о скитаниях еврейского народа.

26

«Браунстоун» — распространенный в Нью-Йорке тип городских многоквартирных домов высотой 3–5 этажей, построенных преимущественно из коричневого песчаника (отсюда и название: англ. brown — коричневый, stone — камень) в конце XIX — начале XX в. В таком доме, например, жила героиня Сары Джессики Паркер в сериале «Секс в большом городе».

27

«Будни выделенных дней» (др. — евр.). Полупраздничные дни в течение длинных праздников Суккота и Песаха. В отличие от праздничных дней, в которые, как в шабат, запрещено водить, пользоваться электричеством, готовить еду и пр., в эти дни запреты менее строги.

28

Еврейский алфавит (ивр.).

29

Hershey’s.

30

Символ OUD означает, что продукт содержит молочные ингредиенты, то есть относится к молочной пище, которую по законам кашрута нельзя употреблять вместе с мясной.

31

«Молоко Израиля», молочные продукты, произведенные под надзором машгиаха, специалиста по кашруту. К производству таких продуктов предъявляются строгие требования на всех этапах, от содержания животных до упаковки.

32

Старшеклассницы в хасидской общине носят колготки со швами сзади. Подробнее об этой традиции рассказывается в главе 4.

33

Имеется в виду, что ее дочери покинули общину сатмарских хасидов и перестали соблюдать ее законы, перейдя в более либеральный вариант иудаизма.

34

Воспитание (др. — евр.).

35

То есть соблюдающих еврейский закон.

36

После замужества женщина должна обрить голову и носить парик, платок либо тюрбан.

37

Дерзкий, наглый, нахальный (идиш).

38

Недельная глава Торы, парашат ха-шавуа. Тора разделена на отрывки, которые читают подряд в течение года.

39

Еврейские пельмени треугольной формы с разной начинкой, внешне похожие на вареники.

40

Применительно к оливковому маслу эти слова означают, что оно нерафинированное, а вот по отношению к женщине слово virgin (англ.) действительно переводится как «девственница».

41

Головной убор, который пожилые ортодоксальные еврейки носят вместо или поверх парика.

42

Благочестие, набожность (идиш).

43

Ребе — глава хасидской общины, религиозный авторитет.

44

Праведные, порядочные (идиш).

45

Доброе слово (идиш).

46

Песах — весенний праздник в память об освобождении еврейского народа из египетского рабства. Перед Песахом есть обычай тщательно убирать дом, чтобы не пропустить случайно крошки мучного (приготовленного на дрожжах или закваске). Поэтому в этом эпизоде дедушка проверяет все в доме.

47

Квасное (др. — евр.). В дни Песаха евреям запрещено есть и вообще иметь в доме мучные блюда, приготовленные на дрожжах или закваске. В Торе этот запрет объясняется тем, что в момент Исхода из Египта у евреев не было времени ждать, пока поднимется тесто, поэтому хлеб (мацу) пекли из невзошедшего.

48

Нечестивый, скверный язык (идиш).

49

Талмуд — главный текст иудаизма после Танаха (Библии). Написан на арамейском.

50

Рабби Акива — еврейский духовный лидер I–II вв., законоучитель, один из основоположников раввинистического иудаизма. Принял мученическую смерть от римлян.

51

Правда написана на лбу (идиш).

52

Хорошо (идиш).

53

В ортодоксальных районах женщины и мужчины в автобусах занимают разные половины, мужчины садятся спереди, женщины — сзади.

54

Бар-мицва — день религиозного совершеннолетия у мальчиков (13 лет и 1 день), обычно широко отмечается. Со дня бар-мицвы подросток сам несет ответственность за соблюдение законов и традиций иудаизма и может участвовать в делах своей общины.

55

Сюжет о Давиде и Батшеве (Вирсавия в русской версии) описан в 2 Цар. 11: 2–27. Сын Давида и Батшевы — царь Шломо (Соломон). В библейском тексте нет слов об отвращении Давида к Батшеве, это более поздняя талмудическая интерпретация.

56

Речь идет о наложницах.

57

Дурное начало (др. — евр.). Согласно Талмуду, неотъемлемое дурное начало в человеке, внутреннее влечение к греховности, с которым следует бороться. Также имеет специфическое значение сексуального влечения.

58

Сидур — молитвенник в иудаизме.

59

Так на идише звучит имя Дебора.

60

Удовольствие, радость (идиш).

61

Жена раввина.

62

В православном псалтыре ему соответствует двенадцатый псалом.

63

Кидуш — благословение, которое произносят перед субботней трапезой, как правило, это делает глава семьи.

64

Ортодоксальные евреи не заходят в христианские церкви, смотреть на статуи или иконы запрещено как идолопоклонство.

65

Пейсы — пряди волос на висках, которые не стригут согласно заповеди Торы (Лев. 19: 27).

66

Благословения (идиш).

67

Сотворивший плод земли (др. — евр.). На клубнику (как на плод, который растет на земле, а не на дереве и не имеет многолетних веток) читают стандартное благословение на овощи.

68

Постыдная нагота (др. — евр.).

69

Перевод М. Визеля.

70

Коллель — учебное заведение для взрослых мужчин, где с утра до вечера изучают Талмуд и раввинистическую литературу. Похоже на ешиву.

71

Хала — плетеный хлеб, обязательно присутствует на столе в шабат.

72

Горе взращивания сыновей (др. — евр.).

73

Правоверные евреи (идиш).

74

Копилка, банка для сбора пожертвований (идиш).

75

Она же логанова ягода — гибрид малины и ежевики.

76

Цадик — праведник.

77

Шолом-Алейхем (1859–1916) — классик литературы на идише, один из самых известных писателей на этом языке. Родился в Российской империи, умер в Нью-Йорке.

78

Еретик, вероотступник (др. — евр.), еврей-атеист.

79

Идиш не имеет статуса святого языка, в отличие от древнееврейского и арамейского. Вероятно, Фельдман имеет в виду значение идиша для сатмарских хасидов.

80

Цикл монологов Шолом-Алейхема. По мотивам этих рассказов создан популярный мюзикл «Скрипач на крыше».

81

Роман Хаима Потока (1929–2002) 1967 г. на английском языке о вражде разных еврейских общин в Вильямсбурге, действие которого происходит в 1944 г.

82

Харосет — густая коричневая паста из орехов, фруктов (свежих или сушеных). Обязательно должна присутствовать на столе во время Песаха как символ глины, которую рабы-евреи использовали при строительстве в Египте.

83

Седер — ритуальная трапеза, которую проводят в начале праздника Песах. Количество, перечень блюд и их сервировка строго регламентированы. Во время седера читают агаду — рассказ об Исходе из Египта.

84

Марор — горькая зелень, которая должна быть на столе во время седера как символ горечи египетского рабства.

85

С праздником, счастливого праздника (идиш).

86

Скатерть (идиш).

87

Порочность, развратность (идиш).

88

Младший ребенок (идиш).

89

Йозеф Менгеле проводил эксперименты над заключенными в нацистских концлагерях.

90

Китл — длинный и широкий белый полотняный халат, который мужчины надевают по особым праздникам, в том числе и в пасхальный седер.

91

Агада — сборник с молитвами и благословениями, которые произносятся во время пасхального седера. Обязательная часть чтения агады — рассказ об освобождении евреев из египетского рабства и упоминания о заповедях первой ночи Песаха: пасхальной жертве, маце и мароре. В определенные моменты чтения агады предписано облокачиваться на руку и есть полулежа. Это символизирует освобождение из египетского рабства: есть как цари или знатные люди.

92

Во время седера обязательно выпивают четыре полных бокала вина.

93

Традиционная песня пасхального вечера с четырьмя вопросами из Агады, которую обычно выучивает и поет самый младший ребенок в семье — это происходит после испития второго бокала вина.

94

Традиционное блюдо еврейской кухни, лапша с тушеной капустой.

95

Соленая вода символизирует слезы, пролитые евреями в египетском рабстве.

96

Аушвиц (Освенцим), Берген-Бельзен — нацистские концентрационные лагеря.

97

Годовщина смерти (идиш).

98

Отсчет (др. — евр.)

99

Отделение (др. — евр.), завершение шабата, церемония отделений субботы от будних дней.

100

Штраймл — мужская меховая шапка из соболя или норки, которую носят по особым случаям.

101

Ловкий, расторопный (идиш).

102

Американский размер 6 соответствует российскому 42–44.

103

Книга написана на иврите в 1961 г., автор Йоэль Тейтельбаум — основоположник сатмарского хасидизма. Главный тезис книги: евреи должны оставаться в диаспоре.

104

Мидраш — толкование Танаха, основанное на лингвистических особенностях библейского текста.

105

Еврейская община (др. — евр.).

106

Перевод И. Климовицкой.

107

Сватовство (др. — евр.).

108

Урок (др. — евр.).

109

Священные книги (идиш).

110

Пища мясного происхождения (идиш). Согласно кашруту, ее нельзя смешивать с молочной.

111

Уединение с мужчиной в закрытом или пустынном пространстве (др. — евр.).

112

Так называемые «проводы царицы-Субботы», дополнительная трапеза, которую совершают уже после окончания шабата.

113

Душевный покой (идиш).

114

Испорченный (идиш).

115

Буквально: маленькая мама (идиш), ласковое обращение к девочке.

116

Уменьшительная форма от имени Лея.

117

Статус ребе в хасидских общинах переходит от отца к сыну.

118

Сад Иегуды (др. — евр.).

119

Девочки! (идиш)

120

Исх. 7–12.

121

Образ Бога (др. — евр.).

122

Речь о трилогии «Темные начала».

123

Автобиографический роман американской писательницы Бетти Смит (1896–1972) 1943 г.

124

Перевод В. Литвинец.

125

Радость Торы (др. — евр.). Праздник в честь окончания годичного цикла чтения Торы и одновременно начала нового цикла, отмечается сразу после праздника Суккот.

126

Мужчины и женщины в ортодоксальных синагогах молятся раздельно.

127

Талит — прямоугольное белое покрывало с синими или черными полосами и кистями-цицит по углам.

128

Малка — царица, королева (др. — евр.).

129

Габаим — служители синагоги.

130

Миква — бассейн с проточной водой, окунание в которую необходимо для достижения ритуальной чистоты.

131

Пурим отмечается ранней весной в память о событиях, описанных в книге Эстер: спасении евреев от уничтожения. В Пурим принято устраивать шумный карнавал, веселиться и употреблять алкоголь.

132

Движение любавичских хасидов, также известное как Хабад. Последний ребе этого направления, Менахем-Мендл Шнеерсон, считается его последователями Мессией.

133

Рош ха-Шана — еврейский Новый год, отмечается осенью перед Йом Кипуром.

134

Шарики (идиш).

135

Уважение, хорошие манеры, поведение согласно этикету (др. — евр.).

136

Благородная девица (идиш).

137

Небех — бедняжка, рахмонес — здесь: объект для жалости (идиш).

138

Демон (идиш). В еврейском фольклоре у демонов куриные лапы.

139

Свободные евреи (идиш).

140

Хватайте его! Хватайте его! (идиш)

141

Черные (идиш).

142

Шомрим — гражданский патруль, районные добровольческие дружины, состоящие из евреев.

143

Какое счастье, повезло (идиш).

144

В ортодоксальных общинах браки устраивают посредством сватовства, специальные посредники (шадханы) подбирают перспективные пары.

145

Носить тяжелые вещи считается видом работы, поэтому в шабат это запрещено.

146

Буквально «смешение» (др. — евр.). Символическое ограждение (чаще всего натянутый между крышами провод или веревка) вокруг районов проживания религиозных евреев, благодаря которому вся территория становится условно единой, что позволяет совершать в шабат некоторые из традиционно запрещенных во время него действий. Например, передвигаться внутри огороженной эрувом территории или переносить легкие предметы.

147

Галаха — совокупность традиций и правил, регламентирующих все стороны жизни верующих евреев.

148

Синагога (идиш).

149

Зазор, разрешение (др. — евр.).

150

Преступление (идиш).

151

Видимое глазу (идиш). Галахический принцип, согласно которому разрешенное действие, которое выглядит как запрещенное, действительно становится запрещенным, чтобы окружающие не подумали, будто человек нарушает закон.

152

Возвращение (др. — евр.). Покаяние перед Богом и возвращение к набожному образу жизни в иудаизме.

153

Рыбу традиционно ставят на стол на Рош ха-Шана, еврейский Новый год, праздник перед Йом Кипуром.

154

Вера в переселение душ существует в каббале, мистическом учении иудаизма. Согласно этому представлению, душа после смерти может воплотиться в другом человеке, животном или камне, если у нее остались незаконченные дела на земле.

155

В период перед Рош ха-Шана и до Йом Кипура трубят в шофар — изогнутый бараний рог. Трубный звук напоминает о необходимости раскаяния в грехах и о скором пришествии Мессии.

156

Праведница (идиш).

157

Пасквиль (идиш). Плакат с текстом, призывающим обратить внимание на какое-либо актуальное событие.

158

Не лучше гоя! (идиш)

159

Перевод И. Маршака.

160

Шпицель — традиционный головной убор у хасидских женщин, распространенный преимущественно в среде выходцев из Венгрии. Волосы накрываются сеточкой, сверху надевается специальная накладка для объема, а уже на нее — шелковый платок, который завязывается под затылком.

161

«Из чего сделаны мечты» (англ.), песня из саундтрека к фильму «Лиззи Макгуайр» 2003 г. с поп-певицей Хилари Дафф в главной роли.

162

Популярные в США коктейли из сиропа и толченого льда.

163

В ультраортодоксальных общинах запрещено смотреть кино и телевидение, ходить в театр, пользоваться интернетом и иметь смартфон.

164

Перевод М. Батищевой.

165

Чрезмерно религиозный (идиш).

166

Быстро (идиш).

167

Девушка на выданье, невеста (идиш).

168

Смотрины (идиш). Англицизм, образованный от слова to show — «показывать».

169

Тетя (идиш). Баби здесь, скорее всего, имеет в виду одну из своих сестер, которой Дебора приходится внучатой племянницей.

170

Рэкл — разновидность традиционной верхней одежды у хасидов, по силуэту напоминает нечто среднее между халатом и плащом.

171

Производное от имени Йоэль, которое носил первый Сатмарский Ребе.

172

Шанде — позор, скандал (идиш), хилуль Ашем — богохульство, позор перед лицом Бога (др. — евр.).

173

Линцский торт — открытый миндальный пирог с джемом.

174

Слова Торы (др. — евр.).

175

За жизнь! (др. — евр.) — традиционный еврейский тост.

176

Жених (идиш).

177

Брачный договор (идиш), от др. — евр. «условия». Договор об обязательствах по организации свадьбы и праздничная вечеринка в честь помолвки.

178

Счастья (идиш).

179

Со вкусом (идиш).

180

Нида — статус ритуальной нечистоты у женщин, наступающий во время, за несколько дней до и после менструации, во время и после родов. Мужчине запрещено прикасаться к женщине в статусе ниды.

181

На самом деле это слово переводится с древнееврейского как «отделенная», потому что в древности женщины в состоянии ниды должны были удаляться в отдельно стоящие шатры.

182

Охранник, страж (др. — евр.).

183

Цицит — сплетенные особым образом пучки нитей, которые обязаны носить мужчины с момента наступления зрелости (со дня бар-мицвы).

184

Дорога, путь (др. — евр.), здесь: праведный образ жизни в соответствии с Галахой — еврейским законом.

185

В ортодоксальном иудаизме женщина не может жить одна, она живет либо с мужем, либо с родителями.

186

Мировоззрение (др. — евр.).

187

Праздник отмечается в январе — феврале.

188

Цитрон, цитрусовый плод, одно из четырех видов растений, которые заповедано брать евреям во время праздника Суккот.

189

Сладкий десерт из выложенных в емкости слоями кусочков бисквита, взбитых сливок, меренги и ягод или джема.

190

Свиток (др. — евр.). Полное название — Мегилат Эстер, свиток Эстер. Содержит текст книги Есфири.

191

Пурим.

192

Хорошего Пурима (идиш).

193

Парик (идиш).

194

Изготовитель париков (идиш).

195

Платок (идиш).

196

Источник (др. — евр.).

197

Овечка (идиш).

198

Благочестивая (идиш).

199

Хорошая девочка (идиш).

200

Салон (идиш).

201

Свинину запрещено употреблять в пищу по правилам кашрута, поэтому в данном контексте поросенок подчеркивает «некошерность», скверность героини.

202

Перевод М. Батищевой.

203

Накрывать (идиш). Часть свадебной церемонии, когда голову и лицо невесты покрывают непрозрачной белой тканью.

204

Балдахин (др. — евр.). Непосредственно обряд бракосочетания, когда жених и невеста стоят под балдахином, а раввин объявляет их мужем и женой.

205

Часть обряда бракосочетания. Традиция связана со стихом из Танаха (Иер. 31: 22): «Женщина мужчину пусть окружит». Число семь в иудаизме символизирует совершенство.

206

Раввин, ведущий свадебную церемонию (др. — евр.).

207

Еще одна часть свадебной церемонии: жених наступает на завернутый в ткань стакан. Разбитый стакан символизирует скорбь о разрушенном Храме.

208

Уединение (др. — евр.).

209

Ритуальный свадебный танец, который мужчины совершают перед невестой. В конце молодожены танцуют друг с другом.

210

Пояс (идиш).

211

Или «бадхен» на идише. Человек, который комментирует и сопровождает свадьбу импровизированными стихами.

212

Тфилин (или филактерии) — две черные кожаные коробочки с вложенными внутрь кусками пергамента с отрывками из Торы. Они повязываются на лоб и руку с помощью кожаных ремешков.

213

«Идут молиться» (идиш), здесь: уже пришло время идти на молитву.

214

Семь благословений (др. — евр.). В течение семи дней после свадьбы для новобрачных устраивают торжественные трапезы, на которых читают специальные благословения молодым.

215

Несмотря на культ деторождения, в ультраортодоксальных общинах считается неприличным демонстрировать беременность, так как это состояние ассоциируется с сексуальностью.

216

Называть детей в честь умерших родственников — еврейская традиция, соблюдаемая повсеместно.

217

Обращение к мужчине на идише, «господин». Также может использоваться в значении «ребе», святой человек. Здесь скорее второе.

218

Иерусалим.

219

Сплетница (идиш).

220

Занятия по подготовке к церемонии совершеннолетия, в ходе которой мальчик должен прочесть отрывок из Торы.

221

Само слово «хасид» — однокоренное с хесед, «милосердие» (др. — евр.).

222

Чолнт — традиционное горячее блюдо, разновидность рагу из мяса, овощей и крупы, обычно готовится накануне шабата.

223

Сефарды — этнокультурная группа евреев, чьи предки жили на Пиренейском полуострове. Сегодня сефардами часто называют любых неашкеназских (то есть не восточноевропейских) евреев.

224

Радость (др. — евр.).

225

Мидтаун — деловая и туристическая часть Манхэттена, расположенная южнее Центрального парка.

226

Питоцин — синтетический аналог гормона окситоцина, который стимулирует сокращение матки в родах.

227

Обрезание (идиш), ритуальное обрезание крайней плоти у еврейских мальчиков на седьмой день жизни.

228

Выкуп сына (др. — евр.). Заповедь иудаизма, согласно которой мальчик-первенец должен быть символически выкуплен отцом на тридцатый день жизни.

229

Перевод Э. Шустера.

230

Нееврейка, гойка (идиш). Слово имеет пренебрежительный оттенок.

231

Современные ортодоксальные евреи (Modern Orthodox) продолжают соблюдать традиции иудаизма, но при этом ведут образ жизни, приближенный к образу жизни светских людей.

232

Иезавель — библейский персонаж, царица-идолопоклонница. В иудейской традиции это имя — синоним нечестивости и греховности.

233

Антология американской поэзии XX века, впервые выпущенная в 1970 г. издательством W. W. Norton & Co, популярнейшее учебное пособие для англоязычных студентов, изучающих поэзию.

234

Перевод И. Меламеда.

235

Из-за запрета на смешение мясной и молочной пищи религиозные евреи имеют разные наборы посуды и кухонной утвари для мясного и молочного.

236

Мир, гармония дома (др. — евр.).

237

Свинья (идиш).

238

То есть некошерную, от др. — евр. трефа.

239

Буквально: комната (др. — евр.). Еврейская религиозная начальная школа.

240

Special Supplemental Nutrition Program for Women, Infants and Children (WIC) — программа федеральной помощи в США, обеспечивающая дополнительным питанием женщин, младенцев и детей до пяти лет, живущих за чертой бедности.

241

Расширение знания, мнений (идиш).

Content

Фельдман Дебора Неортодоксальная. Скандальное отречение от моих хасидских корней

Дебора Фельдман Неортодоксальная Скандальное отречение от моих хасидских корней

От автора

Пролог

1 Я ищу свою тайную силу

2 Эпоха моей невинности

3 Я начинаю кое-что понимать

4 Простота моих связей

5 У меня появляется цель

6 Я опускаю руки

7 Мои непомерные амбиции

8 Справедливость торжествует

9 Я готова к бою

Эпилог

Послесловие

Благодарности

Интервью с Деборой Фельдман

Послесловие научного редактора

Иллюстрации

Примечания