Геннадий Марченко

Второй шанс

Примечания автора:

Начало книги во многом автобиографично, упоминаются даже реальные персонажи и события, на самом деле происходившие с автором. Младшую сестру, правда, почему-то не вписал в сюжет))

Глава 1

Ох, как же хорошо спалось, будто в детство вернулся! В молодости всем хорошо спится, это к старости начинает мучить бессонница, да и болячки наваливаются скопом. Полночи ворочаешься, в сортир с этой грёбаной простатой раз пять сбегаешь, только под утро засыпаешь. Сейчас же, к моему великому удивлению, у меня совершенно ничего не болело. Невольно вспомнилось выражение, что если ты однажды проснулся, и у тебя ничего не болит – значит, ты умер. Тьфу-тьфу, рано мне ещё к предкам, я новую книгу не дописал, вот когда допишу… Да и тогда, честно говоря, вряд ли я буду морально готов уйти в мир иной, хочется ещё попылить в этом.

Не размыкая век, я сладко потянулся, и повернулся на другой бок. Пусть я пока в свои 58 и не пенсионер, а после Указа Гаранта о повышении пенсионного возраста им теперь ещё не скоро стану, но торопиться мне некуда. Вот уже три года, как меня сократили по прежнему месту работы, где я, честно сказать, просто просиживал штаны, и теперь я предоставлен сам себе. Попросту говоря, пишу книги, чем и зарабатываю на жизнь.

Пишу с 8 до 12, затем обед, прогулка по проложенной в лесу ровным асфальтом Олимпийской аллее (два километра в один конец, два – обратно), затем в два пополудни – снова за книгу. И пять часов кряду – не вставая из-за стола и как дятел стуча по клавиатуре ноутбука. В семь часов ужин, после чего вечерний променад, после которого можно поваляться на диване перед телевизором или погонять в танки на ноуте.

Всю жизнь я прожил бобылём. Нет, связи с женским полом, конечно, случались. Однажды я даже чуть не женился, но провидение удержало меня от этого необдуманного поступка: как позже выяснилось, моя несостоявшаяся избранница оказалась любительницей приложиться к бутылке, и к сорока годам уже частенько спала под забором в луже собственной блевотины. Но в основном мне попадались женщины не только симпатичные, но и порядочные, если не читать одну, сделавшую от меня аборт. О том, что Наталья избавилась от плода, я узнал уже задним числом, причём от нашей общей знакомой. Когда я прижал Наталью к стенке в буквальном смысле слова, она созналась в содеянном.

– Ты же всё равно на мне не женился бы, – объясняла она свой поступок.

А вот и не факт, если бы вопрос стоял ребром – ради спасения новой жизни я был готов и под венец с Натальей пойти. Как бы там ни было, после этого мы расстались и больше я её не видел. Хотя нет, однажды пересеклись, лет восемь спустя, в начале 2000-х, это было какое-то благотворительное светское мероприятие, она притащилась туда как колумнист единственного на всю Пензу глянцевого журнала, а я был в числе приглашённых. Мы сделали вид, что незнакомы, и я при первой возможности сделал оттуда ноги.

Писать я начал ещё в школе. Вернее, в 7 классе в школьной тетрадке написал рассказ о путешественнике во времени, угодившем в Мезозойскую эпоху. Получается, я стал одним из пионеров в жанре попаданчества в СССР, который успешно развил в будущем. Три десятка романов под авторством Максима Варченко стояли на книжной полке в моей маленькой, уютной однушке. Ещё одной статьёй заработка были заказные тексты в Москву, где жил мой хороший знакомый, а ему постоянно требовалось наполнять контентом сайт, куда его приткнули редактором. Сайт специализировался на семейных ценностях, кулинарных советах и прочей хрени, и товарищ предложил мне писать письма якобы от лица респондентов, в которых они описывают историю своих отношений с второй половинкой. Оказалось, у меня неплохо получается, хотя писать преимущественно приходилось от лица женщин.

А что касается книг, то в последнее время издательства стали прижимистыми, и многие писатели, в том числе и я, стали уходить на литературные сайты. Оказалось, что электронные книги продаются весьма живо, и прекрасно помню, как в первый месяц за выложенные четыре главы я получил столько же, сколько получил за свой последний полновесный роман в столичном издательстве.

Так что писателю, который, по отзывам читателей, сочиняет вполне приличные вещи про попаданцев в СССР, царскую Россию, а то и во времена Крещения Руси, да ещё пишет на сайт, у которого миллионы просмотров, жить за счёт ремесла можно вполне припеваючи. Я даже начал задумываться о приобретении загородного домика, куда можно провести интернет. Снега сошли, грязь подсохла – и живи себе до осени, наслаждаясь деревенскими пейзажами. Ну и творить заодно, сидя на веранде с ноутбуком на коленях. В крайнем случае можно пристроиться где-нибудь в тени дерева, почему-то я был уверен, что мой будущий домик будет с небольшим садом, с которого я каждый год стану собирать урожай. Не картошку же сажать писателю, в конце концов!

– Максим, ну сколько можно дрыхнуть? Ступай помоги мне бельё во дворе развесить, а то таз тяжёлый, надорвусь его тащить.

Не понял! Я аж вздрогнул и испуганно открыл глаза. Вроде засыпал один, кому мог принадлежать этот женский голос? Причём удивительно знакомый, но такое ощущение, что слышал я его в незапамятные времена. Да ещё и требующий помочь развесить какое-то бельё.

В общем, вытаращил я зенки, а когда увидел, кто со мной говорит, то едва не грохнулся в обморок. Потому что это был не кто иной, как моя мама, Надежда Михайловна. И вообще я находился в нашей коммунальной квартире, в которой мы жили до 1981 года, пока матери не выделили от типографии, где она работала линотиписткой, отдельную квартиру в новом доме на Западной поляне, в самой высокой точке города, где с одной стороны надвигались новостройки, а с другой зеленел чуть ли не девственный лес.

А сейчас, если принять во внимание реальность ситуации, мы находимся в коммуналке, и нашими соседями в такой же однокомнатной квартире являются тётя Маша Тикуняева, её 3-летний сын Андрюшка, которого она понесла на старости лет (то бишь уже за тридцать) неизвестно от кого, и недавно «откинувшийся» брат тёти Маши – дядя Вова. Мужик он был тихий, пока не выпьет, да ещё и туберкулёзник. Болезнь лёгких он получил как раз на зоне, где провёл семь лет за ограбление сельского магазина. Милиция его повязала по горячим следам, когда он лежал в своей хибаре на отшибе села, упившись ворованной водкой. По выходу из мест заключения пару месяцев назад в село дядя Вова не вернулся, а перебрался к сестре. Насколько я помнил, загнётся он где-тио через год как раз по причине развалившихся лёгких. Уже в больничке, где лечить его будет поздно, либо доктора просто не захотят напрягаться ради бывшего уголовника. Сплавить бы его сейчас на принудительное лечение, чтобы не подвергал жильцов квартиры опасности.

Конечно, надо было заявить куда надо, но мама в силу природной скромности этого не сделала, а может, и побаивалась соседа. В прошлой жизни пронесло, не заразились, в этот – ещё неизвестно, как получится. Ну на фиг эту «русскую рулетку», сам отправлю анонимку в местный Минздрав. И ещё в кое-какие органы, так как подозреваю, что дядя Вова проживает здесь, не имея прописки. Да ещё и тунеядец. Сестра, работая на мебельной фабрике, вынуждена и себя с сыном содержать, и ещё этого лоботряса. Насколько я помнил, тот до самой смерти после выхода с зоны так ни дня нигде и не работал.

Несмотря на русские имена, все трое – ярко-выраженные татары. Мама поддерживала с тётей Машей нормальные отношения, но, когда появился дядя Вова, стала их семейство сторониться, начала убирать с общей кухни посуду, а на плите без присмотра старалась ничего не оставлять, так как однажды увидела, как в нашу сковородку с жареной картошкой, оставшейся на утро, заглядывает сосед-туберкулёзник. Вот такое у меня было детство, единственного сына своей матери, обожавшего читать книги, а впоследствии, как выяснилось, ещё и писать.

Да ну нет, какая на фиг реальность, наверное, сон, подумал я в надежде как-то объяснить сей феномен. Не мог же я, в самом деле, угодить в прошлое, как герои моих книг! Одно дело – безграничная фантазия писателя, и совсем другое – происходящее наяву, ведь всё в этом мире подчиняется законам физики, а физическое тело не может перемещаться во времени. Или… Я вскочил и кинулся к трюмо. Блин, физическое не может, а вот душа, или что там внутри нас, оказывается, может, так как из зеркала на меня смотрел я, только моложе лет на сорок. Я даже ущипнул себя за руку и ойкнул от боли.

– Макс, что с тобой? Ты не заболел?

Мама тревожно поглядела на меня, потом подошла и приложилась губами к моему лбу.

– Вроде температуры нет.

А я смотрел на неё, и чувствовал, как у меня в носу начинает щипать, а взгляд становится размытым от выступивших слёз. Мамы не стало в 90-м, работа со свинцом привела к онкологии, которую обнаружили уже на 4-й стадии. Я помнил последние месяцы её жизни, как она мучилась от болей в желудке, а я бегал с рецептами, доставая всеми правдами и неправдами проклятый наркотик. Как раз в это время и у бабушки случился инсульт, после которого она прожила ещё год, и мне пришлось оформить её в Дом престарелых. А маленькая жилплощадь бабушки, где одному было не повернуться, осталась государству. Позже один нотариус мне объяснил, что можно было провернуть вариант с временной пропиской, но я по молодости и легкомыслию до такого не додумался.

Да и бог с ней, с этой норкой на 5 этаже «хрущёвки». Жить мне было где, а на пропитание я себе всегда мог заработать.

– Максим, да что с тобой такое?!

– Нет, ничего, мама, всё нормально, – сказал я, хлюпнув носом. – Просто… Просто тебе нужно поменять работу.

– Поменять работу?! Да что ты такое говоришь, Макс?! А жить мы на что будем? Мне и так иногда приходится в две смены работать, чтобы…

Мама прикусила нижнюю губу, и в этот момент показалась мне такой красивой, что меня едва снова не пробило на слёзы.

– А очередь на квартиру? Ты об этом подумал? – выдала она решающий аргумент. – Я уже нажилась в коммуналках, хочется отдельную жилплощадь со всеми удобствами.

– Мама, ты понимаешь, что пары свинца разъедают твой организм изнутри? Ты сама рассказывал, что у вас наборщику почти весь желудок вырезали, ты тоже хочешь подобной участи?

– Тьфу на тебя! – в сердцах махнула она рукой. – Накаркаешь ещё… Если здоровый, то давай-ка бери таз и пойдём вешать бельё. Я там твой костюм и белую рубашку постирала, завтра утром выглажу, пойдёшь в своё училище нарядный. Только трико надень, не в трусах же и майке на улице красоваться собираешься.

Так, в училище… Значит, я уже учусь в железнодорожной «рогачке». Как гуманитарий угодил в технические заведение низшего класса? Просто в нашу школу заявился представитель ТУ-9, рассказал, как почётно работать помощником машиниста электровоза с перспективой стать машинистом, какая у них хорошая зарплата, и я, не собиравшийся переходить в 9-й класс, купился на этот призыв. А почему не собирался переходить? Потому что учиться мне было лень, и вообще моя пассивная жизненная позиция не вызывала бурного одобрения у педагогического коллектива школы. Я не был хулиганом, меня просто считали никаким, смотрели, как на пустое место. Ну да, я был тихим, скромным, любившим проводить время наедине с книгами молодым человеком. И будь моя воля, вообще больше никуда не поступал бы, а сразу стал писателем. А то и музыкантом, так как в прошлой жизни годам к 30 даже собрал свою банду под названием «Лора Палмер», в честь покойной героини только что вышедшего сериала «Твин пикс». Хотя гитару я начал осваивать довольно поздно, в 24 года, это сейчас я сумею сыграть, а в той жизни к 15 годам я может и держал-то инструмент в руках один раз, пытаясь наиграть на одной струне «В траве сидел кузнечик».

Хотя, конечно, мне, гуманитарию, все эти технические моменты были поперёк горла. Это я понял уже на практике после 3-го курса. Успел покататься несколько месяцев, прежде чем забрили в РВСН. И понял к тому же, что вскакивать среди ночи, дабы на дежурном «рафике» мчаться в депо – мне совсем не по нраву. Ночью я любил спать, а дела делать с утра до вечера. Такая вот, для кого-то, наверное, глупая привычка. А то в этих поездках с товарняками до Кузнецка и обратно приходилось пропадать сутками, а то и больше. Однажды, правда, меня вызвали на пассажирский, проехался я на нём до Октябрьска Куйбышевской области, обратно мы с машинистом ехали уже пассажирами в прицепном локомотиве. Да, на пассажирском ездить – совсем другое дело. Летишь под зелёный, а не тормозишь у каждого светофора, и в локомотиве всё чистенько, никакое масло из компрессора не подтекает, не приходится с тряпкой собирать его по полу.

Интересно, на каком курсе из трёх я учусь? Мой взгляд упал на стену, где, словно по заказу, висел отрывной календарь. 31 августа 1977 года, среда. Когда я ложился спать, было тоже 30 августа, вот только 2020 года. Та-а-к, получается, мне 15 лет и завтра мой первый день в ТУ-9, которое в 80-е будет переименовано в СПТУ-23.

– Макс, что опять с тобой? Я долго тебя буду ждать? Быстро одевайся!

– Всё-всё, мам, уже одеваюсь.

Трико – это висевшие на спинке стула синие спортивные брюки с парой белых лампасов по бокам, а также «олимпийка» с эмблемой будущих Олимпийских Игр в Москве – стилизованным изображением силуэта МГУ или Спасской башни в виде беговых дорожек над пятью кольцами и звёздочкой наверху[1]. Купили мне «олимпийку», если память не изменяет, весной этого года, а как раз в 80-м она была подарена племяннику Витьке, переростку-акселерату, которому в том олимпийском году исполнилось 13 – мне «олимпийка» уже была мала, хотя носилась бережно и на ней не было ни одной дырки.

Бельё уже было переложено из стоявшей на общей кухне стиральной машинки «Вятка» в большой эмалированный таз, который я легко подхватил – всё-таки год занятий в секции бокса даром не прошёл, хотя, думаю, килограмм пять мне ещё сбросить не помешало бы. Год назад с подачи одноклассника Олега Веселова я переступил порог клуба «Ринг», и с тех пор занимался под руководством Валерия Анатольевича Храбскова. Это был настоящий фанат бокса и, хотя за время своей спортивной юности он дорос только до КМС[2], это не помешало ему в зрелые годы стать достойным тренером. За минувший год я стал вторым на городском первенстве, выиграв два боя и проиграв в финале, что интересно, одноклубнику, Димке Мамину. Парня, по словам тренера, могло ждать большое будущее, вот только я знал, что Димка через год бросит секцию, а потом и вовсе его следы затеряются. Поговаривали, что видели его в пивной, опустился так, что и не узнать, ну так и сейчас, насколько я в курсе, Мамин в свои 15 любил и пивка дёрнуть, и сигаретку выкурить. Тренер об этом знал, и на каждой тренировке выговаривал своему подающему надежды ученику, но тому всё было трын-трава.

Ладно, у каждого свои недостатки, думал я, шествуя через двор. Наш 2-этажный двухвековой постройки дом на улице Карла Маркса, через дорогу от кинотеатра «Родина», был выстроен буквой «П», и состоял из трёх подъездов. Мой был левый, он же третий, мы жили на втором этаже в 19-й квартире, а напротив на первом – подружка детства Люська Кочеткова, которая жутко не любила, когда её называли именно Люськой. Была она на два года меня младше, нас частенько видели играющих вместе, и это давало повод в шутку называть меня с Люськой женихом и невестой. Правда, к 15 годам наши детские интересы закончились, и в 19 лет, помнится, соседка вышла замуж, родила сына, потом развелась… И кстати, с годами явно симпатичнее не стала, видел я её в возрасте за сорок.

– Надя, здравствуй! – послышалось из окна второго этажа средней части нашего дома.

– Привет, Лен!

Тётка, кричавшая из окна, на вид была ровесницей матери, они даже были в чём-то похожи, правда, мама была брюнеткой, а та блондинкой.

– Чего, Максим твой завтра в училище идёт?

– Ага, на помощника машиниста будет учиться.

Такой вот продуктивный разговор у них получился, меня обсудили в моём же присутствии.

Пока мама на заднем дворе в сушилке развешивала бельё, я стоял и вспоминал, что снесут наш дом в 2000-х, и долгие годы это будет просто огороженный забором пустырь, мимо которого я буду проходить каждый раз с щемящим сердце чувством. Всё-таки ровно 10 лет было тут прожито, с 7 до 17. Через два года маме на работе должны были дать квартиру в 9-этажноё новостройке на Ново-Западной поляне. Вот и правда, как ей тут увольняться, когда на носу возможность выгодно сменить жилплощадь? Да и после она не сможет по моральным соображениям сменить работу, мол, дали квартиру, а я тут же уволилась. Хотя есть вариант из типографии не увольняться, есть же там другие, менее вредные специальности. Пусть даже она потеряет в зарплате, ничего страшного, из очереди не выкинут. А я… А что я? Смогу ли я в свои 15 лет найти способ зарабатывать деньги? Конечно, можно попробовать сунуться на станцию Пенза-IV, помнится, на втором курсе в сентябре нас из училища туда гоняли разгружать вагоны с арбузами. Денег не платили, правда, несовершеннолетние типа как бы, зато каждому вечером выдали по паре арбузов. Как сейчас помню, выйдя на своей остановке, один арбуз уронил. Эх и жалко было, учитывая, что для нашей маленькой семьи арбузы считались чуть ли не деликатесом.

Кстати, об отце… Он у меня имелся, но ещё несколько лет назад, мучимый ностальгией, укатил в родные края – посёлок Черниговка Амурской области. Там у него вся многочисленная родня жила: мать, дядьки, братья, сестры, их дети… Бывал я там однажды, на каникулах после первого класса. Запомнилось разве что как на вишню ходили, скидывали её в натянутую внизу простыню или что-то типа того. Потом как купались в быстрой речушке, а я боялся утонуть, так как не умел плавать. Ну ещё как с двоюродной сестрой по очереди прыгали с поленницы с зонтиком, изображая парашютистов.

Отец время от времени подрабатывал на золотых приисках, и с периодичностью раз в полгода присылал нам строго по двести рублей, тем самым как бы стараясь, наверное, искупить вину за своё долгое отсутствие. Хотя, наверное, мог бы присылать и больше. Ну да в крайнем случае – это я уже узнал, будучи старше – маме помогал брат, дядя Витя. У нас он появлялся нечасто, работал дальнобойщиком, и деньги у него водились. Не знаю уж, тайком от жены давал в «безвозмездное пользование», или просто взаймы – все эти операции проходили без моего участия.

Ну а что касается «командировок» отца, то мать к ним относилась философски: мол, рыба ищет где глубже, а человек – где лучше. А ведь ещё не старая, в самом соку, как же ей, наверное, тяжко без мужика…

– Бери таз, пошли домой, – вывел меня из задумчивости голос мамы. – Я на завтрак макароны с помидорами пожарила и яйцом залила, как ты любишь.

То-то мне на кухне ноздри щекотал такой знакомый запах, что слюнки текли! Я и на протяжении своей холостяцкой жизни частенько баловал себя такой с виду неказистой, но на самом деле весьма сытной стряпнёй. Махнёшь, бывало, с утра такую вот сковородку – и весь день ходишь сытый.

Но мамина готовка мне показалась божественной. К тому же позитивных эмоций добавил налитый из «пирамидки» стакан прохладного молока. Молоко я всегда любил, несмотря на заверения диетологов, что лактоза для взрослого человека якобы вредна. Плевать, главное, что вкусно!

Только откинувшись на стуле со слегка округлившимся животом и с трудом сдержав отрыжку, я окончательно уверовал в подлинность происходящего. И эта реальность мне нравилась, чёрт побери! Да, моё сознание перенеслось в прошлое без всяких гаджетов, так что в танчики я уже не поиграю и фильмы в онлайне не посмотрю. Но, с другой стороны, мой организм чувствовал себя прекрасно, у меня ничего не болело, а энергии во мне было столько, что хоть помпой откачивай.

– Макс, сбегай до хлебного, возьми буханку чёрного, батон и себе возьми своих любимых ржаных лепёшек. А в молочном по пути две «пирамидки» купи.

Точно, ржаные лепёшки, те самые, по то ли по 9, то ли по 10 копеек! Хлеб, помнится, завозили в булочную утром и после обеда, потому что раскупались хлебобулочные изделия хорошо, и сейчас меня отправляли как раз к утренней партии.

Тут на кухне, словно подсушивая под дверью, появилась тётя Маша.

– Надь, твой за хлебом пошёл? Максим, возьми и на меня батон и буханку ржаного.

Далее мне были торжественно вручены авоська (да-да, та самая сетка, ручки которой впивались в пальцы) и бумажный рубль – за свои будущие покупки тётя Маша сразу расплатилась с мамой. М-да, после денежной реформы 1991 года я уже и забыл, что на рубль можно было что-то купить. Несмотря на заверения министра финансов Павлова, что никаких реформ проводиться не будет, «шоковая терапия» случилась 22 января 91-го благодаря Указу за подписью Горбачёва об изъятии из обращения и обмене 50– и 100-рублёвых банкнот образца 1961 года. Причём Указ зачитали по телевидению в вечерних новостях, когда и финансовые учреждения, и магазины были уже закрыты, хотя кто-то догадался разменять банкноты в кассах метро, железнодорожных вокзалов и у таксистов, которые ещё не знали о реформе. Я новости тогда не смотрел, о реформе узнал только утром, и лишился пятисот рублей. Не бог весть какая большая сумма, но для меня она тогда была достаточно существенной. В какой-то мере утешало, что не я один пострадал в результате такого «экономического надругательства» над населением 1/6 части суши. Но повстречай я сейчас каким-то чудесным образом этого самого Павлова, с каким бы удовольствием провёл свой излюбленный хук слева… Так, чтобы этот мудак распластался на асфальте со свёрнутой на бок челюстью. Ну может в силу возраста мне и не хватило бы сил свернуть челюсть, но в нокдаун я бы его точно отправил.

Обуреваемый такими мыслями, с авоськой в руках я неторопливо прошествовал старыми дворами на Московскую, которая в 90-е станет пешеходной, своего рода пензенским Арбатом, а сейчас по ней катили редкие «Москвичи», «Жигули» и ещё более редкие «Волги», не считая проехавшего мимо общественного транспорта в виде чадящего соляркой автобуса. Но даже этот проникавший в лёгкие смог наполнял мою душу счастьем от осознания того факта, что я вернулся в свою юность и мне предоставлен шанс прожить свою жизнь заново, шанс избежать ошибок и разочарований, которые случались в моей прежней жизни. Я бы не сказал, что она не удалась, хотя, пожалуй, на склоне лет жалел, что так и не обзавёлся семьёй, не завёл детей, а мог бы ведь уже быть дедушкой, нянчиться с внуками. Почему бы теперь не исправить эти недочёты? А заодно как-то повлиять на ход истории в более глобальном плане?

Мои попаданцы в «эпоху застоя» только и делали, что спасали СССР от развала, хотя в глубине души я над ними посмеивался. В реальности так легко не получилось бы посадить в кресло генсека Романова или Машерова, тем более что каждый попаданец – и не только мой – проваливался в прошлое вместе со смартфоном, планшетом или ноутбуком, в которых либо хранилась важная информация, либо они вообще каким-то чудесным образом качали интернет из будущего. Всё это было банально и избито, в отличие от моего варианта, так как я угодил в самого себя 15-летнего, не имея ничего, кроме воспоминаний. Какие-то из них вполне могли помочь мне в моём нынешнем обустройстве, всё-таки опыт – дело большое. Главное – правильно им распорядиться.

Так, любуясь окружающим пейзажем, в который периодически вплетались лозунги, обещающие скорое наступление коммунизма и светлого будущего вкупе с пропагандой компартии и дорогого Леонида Ильича, я добрался до булочной. Хлебобулочные изделия лежали на деревянных стеллажах под наклоном, можно было проверить их свежесть специальность вилкой на нейлоновом шнуре, видно, чтобы эту самую «рогатку» не спёрли. Буханка чёрного обошлась мне в 16 копеек, батон – в 22, плюс купил три 9-копеечных ржаных лепёшки. Заодно отоварил заказ соседки. Выйдя из магазина с округлившейся авоськой, не удержался, вгрызся зубами в лепёшку, от одного запаха которой у меня потекли слюнки. Вроде плотно позавтракал, а гляди-ка… Как бы такими темпами не набрать лишний вес, нужно меньше налегать на мучное. А как тут удержаться, когда такая вкуснотища?! Или это просто во мне говорит ностальгия?

По пути назад заглянул в молочный, взял две красно-синих полулитровых «пирамидки» по 14 копеек, и с полной авоськой отправился уже домой. Была мысль притормозить у ряда из трёх автоматов с газированной водой, где в наличии имелись лишь два гранёных стакана из трёх. Один, видимо, свистнули местные алкоголики. Интересно, кто-нибудь заражался болезнью через «общественный» стакан? Лично я – нет.

Мелочь в кармане позвякивала, но всё же решил, что глупо так расходовать деньги, пусть даже не такие уж и большие, когда есть возможность попользовать газировкой бесплатно. Дело в том, что позади зоопарка на Тамбовской располагалось предприятие Всесоюзного общества слепых. Что-то они выштамповывали, а отходы в виде кругляшей непонятного, жёлтого вида сплава, во множестве усеивали двор этого самого предприятия. И мы с друзьями повадились туда лазать через щель в заборе, собирать эти самые кругляши, которые мы называли чиками. По размеру чика обычно как раз соответствовала 3-копеечной монете, в крайнем случае края можно было обтесать о бордюр, и мы без зазрения совести засовывали эти железяки в щель автомата с газированной водой, после чего получали стакан вожделенной воды с газом и сиропом. Впрочем, время от времени чики застревали, так, что ни туда – ни сюда, и нам приходилось уносить ноги, если поблизости оказывались гражданин или гражданка, также мечтавшие испить прохладительного напитка, но по нашей милости теперь лишённые этой возможности.

Лёшка Хромов, живший через пару домов от моего, хвалился, что умеет получать газировку, ударив кулаком в определённое место автомата. Как-то пробовал он при нас провернуть этот фокус с автоматами на Московской, однако попытка завершилась неудачей. Да ещё еле ноги унесли, когда какой-то гражданин, угрожая нам милицией, довольно резво рванул за нами. Когда отдышались, Лёха заявил, что это неправильные автоматы, но чем они были неправильны – разъяснить не смог.

Минуя соседний с нашим двор, встретил друзей – Андрюху Валиахметова и Игоря Шишкина. Первый был младше меня на год, а второй – моим ровесником, Игорь тоже пошёл в «рогачку», но недалеко от дома, на автослесаря. Помнилось ещё, что когда Андрей появился в соседнем доме с родителями и сестрой (а это случилось примерно за пару лет до описываемых событий), то передвигался на костылях из-за каких-то проблем с опорно-двигательной системой. Правда, уже через год двигался вполне бодро на своих двоих. Снова защипало в глазах: я ж их не видел с тех пор, как мы с мамой сменили квартиру.

– О, Макс, привет! – обрадованно засеменил мне навстречу Андрюха. – Как мы вчера ракеты запускали! Вот это был класс!

Ракеты? Хм, похоже, имелись в виду тюбики из-под зубной пасты, набитые пропитанной селитрой бумагой. Поджигаешь – из «сопла» вырывается сноп искр, и «ракета» взмывает в воздух на 15–20 метров. Да уж, в преддверии пубертатного периода у меня были немного другие приоритеты, нежели когда я начал заглядываться на девчонок. Хотя, подумав сейчас о девицах, я моментально испытал лёгкое возбуждение, и мой прибор в трениках заметно напрягся, а даже прикрыл свои причиндалы авоськой. Странно, почему тогда в прошлой жизни я лет до 16 не испытывал возбуждения при виде девчонок? Позднее половое созревание? Но сейчас-то у меня тот же организм! Или причина в том, что в 15-летнем пацане сознание взрослого человека?

– Здорово!

Это уже Андрей подошёл, поздоровался по-взрослому, за руку.

– А у нас идея.

– Что за идея?

– Хотим в подвале нашего дома спортзал оборудовать.

– Нормально… Я в деле.

Подвал тянулся под всем старым домом, разбитый на отсеки, но был один участок, метров пятьдесят длиной, если считать от лаза под лестницей, который, делая два поворота, заканчивался помещением со сводчатым потолком. Вот в этом-то помещении, как объяснил Игорь, они и собираются делать спортзал. Я это знал, так как осенью 77-го уже участвовал в облагораживании этого помещения. В частности, как и все, копал яму под турник. Да-да, так как потолок находился на высоте не более двух метров, нам пришлось копать яму примерно в метр глубиной, над которой мы установили турник в виде железной трубы на деревянных столбушках. Так же в импровизированном спортзале висел самый настоящий боксёрский мешок, только изрядно потрёпанный, но без дыр. Приволок его откуда-то помешанный на карате Игорёха. Он с полгода занимался у какого-то местного мастера, который, в свою очередь, получил основы карате в Пензенском артучилище у какого-то иностранного студента. Потом этот мастер перебрался в другой город, секция осиротела, народ разбежался, и теперь вот Игорь собирался отрабатывать полученные за несколько месяцев навыки в подвале, уверенный, что уж несколько стоек и ударов он знает в совершенстве. Я его не стал разубеждать, чтобы окончательно не погасить в парне ещё тлеющий энтузиазм.

Договорились приступить к работе в воскресенье, после чего последовало предложение прошвырнуться в заброшенный сад, расположенный позади и справа от военного госпиталя, расположенного на соседней улице Кирова. Когда-то сад принадлежал как раз госпиталю, но со временем военным стало не до него. Почему бы и нет? Всё равно дома делать нечего, подумал я. Конечно, можно часами находиться рядом с мамой, испытывая приливы сыновней любви, но впереди у нас, я надеялся, долгая и счастливая жизнь, из которой я не позволю маме уйти так преступно рано. Уж в этом-то я не сомневался, гадом буду, но сделаю всё, чтобы мама прожила намного дольше, чем в прошлой истории.

Так что полчаса спустя мы с друзьями уже лазили по старому саду, набивая авоськи яблоками и сливами. Жаль, конечно, что вишня уже отошла, но, помнится, в это лето мы успели её прилично обобрать. И не только мы, сюда заглядывали пацаны со всего микрорайона, с некоторыми мы поддерживали вполне приятельские отношения, а с некоторыми были на ножах, как, например, с ребятами с улицы Богданова. Однако сад служил своего рода нейтральной территорией, это как водопой у животных, и драк здесь практически не случалось.

Пока набрали фруктов – время к обеду. Домой я явился с парой полных авосек.

– Вот, мам, из слив можно компот сварить.

С чувством выполненного долга я поставил на кухонный стол полную фруктов авоську. Яблочко к яблочку, слива к сливе…

– Молодец, – сдержанно похвалила меня мама. – Есть сейчас будешь или позже? Тогда иди мой руки и садись есть, я щи с курятиной сварила. «Бородинский» сам порежешь? Чесночку почистить тебе? Ты ешь, а я на почту схожу, извещение на перевод пришло. Наверное, отец деньги прислал.

Что ж, коли прислал – это неплохо. Мама хоть и получала порядка двух сотен, частенько оставаясь и на вторую смену, но их нам хватало на еду и иногда кое-что из одежды. Так что отцовские деньги были не лишними.

И тут я вспомнил про копилку. Метнулся к столу, выдвинул ящик… Лежит расписная шкатулочка, лежит, родимая! Чуть ли не трясущимися пальцами открыл её и, увидев горстку купюр и кучку мелочи, почувствовал, как губы растягиваются в довольной улыбке. В шкатулке хранились мои личные накопления, откладываемые с тех же школьных обедов и заработанные этим летом 15 рублей на сборе лекарственных трав. А что, хорошие вещи практиковались в советское время, не знаю, как после распада СССР, а в годы моей молодости школьники имели возможность летом подзаработать, таская в аптеки охапки лекарственных трав. Выручки с полного пакета подорожника хватало на одно песочное пирожное за 11 копеек. Наиболее востребованными были липа, ромашка, пастушья сумка, зверобой… За них и платили больше. В это лето я с парой уже бывших одноклассников Пашкой Яковенко и Вовкой Лукашовым поработали ударно, и к уже имевшихся в копилке 11 рублям с мелочью добавились ещё 15. Плюс 3 рубля 50 копеек за сдачу стеклотары. Итого в копилке лежало почти 30 рублей. От мамы я своих накоплений не скрывал, на что она только снисходительно улыбалась, называя меня маленьким Ротшильдом.

Сегодня мама, кстати, во вторую смену, уйдёт в типографию к четырём часам дня. Типография «Пензенская правда» располагалась на нашей же улице, только почти на противоположном конце, выше были только краеведческий музей и Центральный парк культуры и отдыха им. Белинского. Так что остаток дня я буду предоставлен сам себе.

Отобедав, решил посмотреть телевизор. В нашей квартире стоял приёмник чёрно-белого изображения «Рекорд В-312», у которого уже успела отлететь ручка тумблера переключения каналов, и вместо неё приходилось пользоваться пассатижами.

По первому каналу шёл какой-то фильм. Взяв газету, пробежался взглядом по телепрограмме. Ага, кино называется «Цыплят по осени считают». Потом будет «Поэзия. В. Корнилов – «Моя Африка». В 17.15 – «Отзовитесь, горнисты». В 18.15 – «К началу нового учебного года в вузах и техникумах». А что ж про училища забыли? Налицо дискриминация. Далее по программе «Песня-77», это можно посмотреть. И послушать тоже, некоторые песни тех лет были вполне ничего. В 19.10 тираж «Спортлото». Эх, мне бы «Спортивный Альманах Грейс», как во второй части фантастической саги «Назад в будущее», я бы сразу озолотился. А ещё лучше – интернет и любое из устройств, на котором можно с ним работать. Но ни первого, ни второго у меня не было, так что с лотереей облом. В 19.20 художественный фильм «Вихри враждебные». Даже не помню, о чём кино. То есть о чём – как раз можно догадаться, но сам фильм в моей памяти как-то не задержался.

Смысла читать содержание второй, третьей и четвёртой «кнопок» я не видел, так как на сегодняшний день областной радиотелевизионный передающий центр принимал только первую программу. А вторую начнёт принимать лишь в ноябре этого года, вот эта информация почему-то в моей памяти отложилась. На них всё равно смотреть вроде бы было нечего, так что я не особо расстроился.

В ожидании «Песни-77» я устроился в кресле с романом Гюго «Человек, который смеётся». Маме, кажется, в прошлом году на работе каким-то чудом обломилась подписка на французского писателя, хотя она и говорила, что лучше бы ей достался Дюма. А мне творчество Гюго почему-то нравилось даже больше, чем более популярный Дюма-отец. Наверное, потому что если сравнивать литературное творчество с музыкой, то Гюго, скорее, «Deeppurple» или даже «LedZeppelin», тогда как Дюма – ярко-выраженный «The Beatles». Выбор, конечно, трудный, но я всё же склонялся в сторону более тяжёлой рок-музыки.

Дюма, впрочем, я тоже читал, в нашей Лермонтовской библиотеке, идти от моего дома по улочке Белинского, где она располагалась, всего 10 минут. Правда, на руки хорошие книги практически не давали, либо они находились в весьма удручающем состоянии, зачастую не хватало десятка-другого страниц. Поэтому я предпочитал читальный за, где можно было несколько часов провести в уединении за чтением редкой книги. Приключения и фантастика, само собой, занимали в моём личном рейтинге первые места. Да и у кого из мальчишек было по-другому?! Это поколение 21 века читать не заставишь, сутками сидят, вернее, будут сидеть в соцсетях или играть в компьютерные игрушки. У меня и самого рыльце в пушку, но всё же танки – это моя единственная слабость, а соцсетей я категорически избегал, если с кем-то нужно связаться по сети – на то есть практичные мессенджеры.

С соседями я увиделся, когда пошёл на кухню готовить себе ужин – гречневую кашу с сосисками. Еле уговорил маму не возиться с ужином для меня, заявив, что в свои 15 лет вполне способен сварить себе макароны или кашу с сосисками. Она слегка удивилась, так как ранее подобные навыки я никак не афишировал, пожала плечами:

– Ну смотри, если что – сам же останешься голодным. Я-то себе на работу поесть собрала.

Ещё бы я не умел готовить, в армии всё-таки кашеваром был в солдатской столовой на несколько сотен душ, да и прапоры с младшим офицерским составом к нам захаживали. Пробу снимать как минимум. Почему меня определили в повара – одному богу известно да командиру, принявшему это решение. На полгода в Козельск, в учебку, потом обратно в ракетную часть под Йошкар-Олой. Поваром было неплохо, своего рода каста, да и ночевать можно было в столовой, и не в казарме, даже если не твоя смена в 5 утра вставать завтрак готовить.

– Завтра в училище? – спросила тётя Маша, подставляя чайник под кран.

– Угу, – буркнул я, кинув пару щепоток соли в закипевшую воду.

Тут появился и её братец, в трико и шлёпанцах, голый по пояс. Впалая грудь, выпирающие рёбра и торчащие ключицы, нездоровый румянец на небритых щеках… На левом плече татуировка в виде оседлавшей кинжал голой женщины, на пальцах «набиты» перстни. Молча взял у сестры чайник, сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка, вернул чайник и снова скрылся в комнате. Неприятный тип, хоть и тихий.

Ужиная перед телевизором, я честно отсмотрел весь выпуск «Песни-77», переварив и Чепурнова с Мокренко, и Кобзона с Рымбаевой, и Зыкину с Вуячичем… Более-менее положительные эмоции оставило выступление «Самоцветов», Сенчиной, Ротару, Герман и «Песняров». Всё это время я мысленно прикидывал, что тоже мог бы стоять на сцене и петь какой-нибудь хит недалёкого будущего, например, из репертуара Юрия Антонова. В 15 лет у меня был довольно-таки звонкий голос, правда, по мере взросления обзавёдшийся хрипотцой, в том числе из-за сигарет, от которых я отказался ближе к пенсии по совету врачей. Курить я начал в армии, куда мне теперь категорически не хотелось отправляться.

Но это пока дело даже не ближайшего будущего. На первом плане учёба, надо показать себя с хорошей стороны, и при этом умудриться наладить отношения с одногруппниками. Вернее, с некоторыми из них. В нашей группе были как нормальные ребята, так и настоящая шпана. Правда, до конца обучения никто в места не столь отдалённые не загремел, но разборок, особенно на первом курсе, хватало. В прошлой жизни мне пришлось драться, если не ошибаюсь, через два месяца. Драка произошла прямо в коридоре второго этажа после уроков в окружении одногруппников. Моим соперником был Андрей Чарыков, который вроде бы не горел желанием получать по морде, но был тупо делегирован отмороженными слоями общества в лице своего тёзки Андрюхи Щебнева по кличке Щебень и ещё пары его друганов. Щебень жил в микрорайоне Терновка, куда центровые и тем более арбековские старались лишний раз не соваться. Это был мелкий, но наглый парнишка, однако и хитрый, сам старался никогда не подставляться. Чарыкова, кстати, я тогда побил, но без кровопролития, тот просто зажался в угол, и я перестал махать кулаками. А следом на меня накинула шобла человек в десять. Теперь уже пришлось мне зажиматься, но они помахали руками-ногами так невнятно, что на моём теле впоследствии не проявилось ни одного синяка. Помахали в общем конечностями, потом расступились, как морская волна во время отлива, я поднял с пола портфель и под общее молчание с гордым видом отправился восвояси.

После этого я всё-таки пересмотрел свои взгляды на отношения с некоторыми сокурсниками, перестал корчить из себя аристократа в окружении плебеев, да и они больше не провоцировали меня на конфликт. Наверное, эта драка была нужна, чтобы привести всё к общему знаменателю. Что ж, теперь я знаю, как надо себя вести. С одногруппниками – немного развязно, в стиле рубахи-парня, с педагогами и мастерами – учтиво и даже немного подобострастно, они это любят. Нашего мастака, то бишь мастера производственного обучения, звали вроде бы Валерием Борисовичем. Он гордился тем, что служил в десантуре и ездил на новенькой голубой «шестёрке», не зная, что в лихие 90-е сопьётся и повесится. М-да, вот такие фортели порой выкидывает судьба.

В 11 вечера я оделся, вышел из дома, слегка поёжившись (всё-таки правильно я сделал, что натянул куртейку), и пошёл вверх по Карла Маркса. Прежде я никогда не ходил встречать маму со второй смены, обычно в это время я уже дрых как последний эгоист. А теперь вот решил, что лучше подстраховаться. В прошлом варианте с мамой ничего не случилось за столько лет ночного спуска по Карла Маркс с работы домой, кто знает, возможно, с внедрением моего сознания старца в тело подростка история уже пошла другим путём. Да и вообще… Не спалось мне что-то, хотя, казалось бы, от переизбытка эмоций должен был бы после программы «Время», а то и до неё, свалиться замертво и ровно сопеть в две дырки. Возможно, большой опыт сочинения историй про попаданцев не позволил мне съехать с катушек, воспринимая всё происходящее со мной как сюжет очередной книги. Хотя, не исключаю, что я вообще лежу в коме, и моё подсознание на фоне какой-нибудь гипоксии выдаёт вот такие гиперреалистичные фантазии.

Однако для себя я решил, что буду относиться к окружающей меня действительности как к само собой разумеющемуся, и вести себя соответственно. Незачем перегружать себя лишними переживаниями.

– Эй, пацан, сигаретка есть?

Здрасьти, только этого не хватало. Не успел квартала пройти, как из подворотни появились двое, один пониже, в кепке, второй, позади него, можно сказать, амбал, не Валуев, конечно, но приличных габаритов. В свете фонаря лиц было толком не разглядеть, однако обоим уже явно за двадцать.

– Нет, ребята, не курю.

– Спортсмэн, что ли? – хмыкнул мелкий, выделив в первом слове букву «э».

– Может, и спортсмен, – сказал, чувствуя поднимавшееся во мне раздражение.

– А мелочишка найдётся, чтобы дяди могли купить себе курево?

– У нас что, круглосуточные ларьки, где покупать-то собрались? Мелочи, кстати, тоже нет.

Я сделал попытку их обойти, но они тут же сдвинулись параллельно моему курсу, и я понял, что без тесного контакта не обойтись. Наверное, прежний 15-летний Макс Варченко просто замер бы в ступоре или в лучше случае дал дёру. Но сейчас телом парня управлял повидавший жизнь мужик, которому не раз доводилось стоять за себя в ситуациях, когда в ход шли не только кулаки, но и предметы, способные лишить человека жизни, начиная от ножа и заканчивая бейсбольной битой. Хорошую школу жизни мне пришлось в лихие 90-е, когда я занялся мелким бизнесом, а также год с лишним провёл на нефтяных месторождениях. Там я заработал не только неплохие деньги, но и пару шрамов. Один на боку от чиркнувшего по рёбрам лезвия ножа, а второй над глазом. Это уже от перстня одного из бандюганов, с которыми мы схлестнулись в каком-то занюханном баре Нижневартовска. У них наверняка был с собой огнестрел, но, к их чести, они его доставать не стали, мы разобрались по-мужски, на кулаках, и в целом бой можно было считать ничейным. Правда, меня всё же пришлось отвезти в местный травмпункт, где мне наложили несколько швов.

Так что к тому моменту, как мелкий протянул руку, чтобы схватить 15-летнего наглеца за отворот лёгкой куртки, я уже просчитал цепочку своих действий на ближайшие несколько секунд. Короткий хук слева – и костяшки пальцев приходят в соприкосновение с челюстью оппонента, у которого тут же подгибаются ноги. Любопытно, кстати, что я правша, а коронным ударом у меня был именно боковой слева. Выступая по юниорам и юношам, в нокаут я никого не отправил, но нокдауны случались. Так я, между прочим, с помощью двух нокдаунов и отказа секундантов противника победил в первенстве учащихся ВУЗОВ и ССУЗОВ Пензенской области. Но это должно случиться ещё через полтора года. Возможно, таким действенным удар получался потому, что соперники на ринге не ожидали, что работающий в правосторонней стойке боксёр акцентированно пробьёт слева.

Сейчас передо мной были отнюдь не боксёры, и это ещё более облегчило задачу. Пока первый оседал на асфальт, я переключил своё внимание на второго. Громила в это мгновение пребывал в лёгком трансе, у меня имелась секунда-другая, которые я должен был использовать по максимум. Да и имя обязывало, хе-хе… В общем, понимая, что челюсть у бугая крепкая, а я в теле всё-таки подростка с не такой уж и большой мышечной массой, я выбрал единственно верное решение. А именно удар носком кондового демисезонного полуботинка производства Кузнецкой обувной фабрики туда, где у моего противника по идее должны были располагаться детородные органы. Во всяком случае, на евнуха тот походил мало, и я в своих предположениях не ошибся.

– Бля-я-я… – зарычал тот, согнувшись пополам и засунув ладони между запоздало стиснутыми ляжками.

Ах как удачно он подставил свой подбородок! Тут уж я не удержался, со всей дури носком того же полуботинка зарядил по челюсти, и мне даже показалось, что я расслышал её хруст. Почему-то мелькнула совершенно не к месту мысль, что ботинки надо почистить с вечера, а то утром могу забыть. Здоровяк тем временем кулем свалился на асфальт, теперь я смог вновь переключиться на мелкого, который уже стоял на четвереньках, одной рукой опираясь на земную твердь, а второй шаря в кармане брюк. Спустя пару секунд он извлёк из кармана какой-то предмет, раздался щелчок, и в свете фонаря тускло блеснуло лезвие.

– Ну всё, хана тебе, шкет! Порежу на лоскуты…

Учитывая состояние грогги, в котором наверняка всё ещё пребывал вражина, я не рассчитывал на резкость его движений. А вот моя никуда не делась, так что сначала я вновь пустил в ход ногу, выбив нож из руки мелкого, а затем уже с правой зарядил в переносицу. И вновь я услышал хруст, на этот раз более явственный. Похоже, парню остаток жизни придётся провести с кривым носом.

Он стоял на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону и прижав ладони к лицу, а у меня после выброса адреналина начался отходняк, сопровождаемый, в частности, лёгким тремором рук. Я сделал несколько глубоких вдохов, сосчитал про себя до десяти и, немного вернувшись в норму, решил, что более задерживаться здесь не стоит. Тем более что снизу по Карла Маркса двигалось транспортное средства, в котором я без труда опознал патрульный УАЗик. Ну как же, моя милиция меня бережёт! Как всегда вовремя, подоспели к шапочному разбору. И мне тут оставаться совершенно ни к чему. Чтобы потом на меня повесили членовредительство с последующей постановкой на учёт в ИДН[3], или вообще отправили в колонию для малолетних преступников? Нет уж, увольте, меня здесь не было!

До типографии можно было добраться и дворами, для начала нырнув в ту же подворотню, из которой появились неудачливые любители подымить за чужой счёт. Далее проходными дворами я за десять минут дошёл до типографии. На «вертушке» сидел пожилой вахтёр, лицо и имя которого у меня напрочь стёрлись из памяти, хотя я и помнил, что «привратник» имел место быть на входе в здание типографии. Поэтому я обезличенно сказал:

– Здрасьте! Моя мама ещё не выходила?

– А, Максим, здравствуй! – проскрипел старичок. – Нет, не выходила ещё. А ты чего это, встречать её пришёл?

– Ага, решил вот проводить, мало ли, время тёмное, а так мне и ей спокойнее.

– Ишь ты, молодец! – удостоился я похвалы вахтёра. – А вот и она идёт!

Точно, в глубине коридора показалась знакомая фигура, спустилась по небольшому лестничному пролёту и встревоженно-удивлённо замерла.

– Макс! Ты что здесь делаешь? Что-то случилось?

– Нет, мам, всё нормально, – улыбнулся я, забирая у неё тяжёлую полотняную сумку, и повторил озвученную чуть раньше вахтёру версию. – Просто решил тебя встретить, ночь же практически на дворе, мало ли…

– Ой, ну какой же ты у меня молодец! – она тоже непроизвольно повторила выражение старичка, приобняла и взъерошила волосы на моей голове. – Мой мужчина! Но вообще ты зря так переживаешь, я за тебя куда больше буду переживать, если ты возьмёшь за правило встречать меня со второй смены. Ведь по дороге тебе могут и какие-нибудь пьяные встретиться, и хулиганы…

Ага, просто пьяные хулиганы, с парочкой таких только что имел удовольствие познакомиться. И это знакомство для них закончилось весьма плачевно.

– Мам, я боксом занимаюсь, уж как-нибудь сумею за себя постоять… Что это у тебя в сумке такое тяжёлое?

– Молоко сегодня давали, пять пакетов, надеюсь, не успело прокиснуть, сейчас домой придём – и сразу кипятить буду. Если б знала, что буду давать, не посылала бы тебя в молочный. По идее нам 3-го и 17-го числа «вредное молоко» дают, а тут что-то решили пораньше.

Ага, есть такое, молоко за вредность называется, мама его переименовала во «вредное молоко». Дают его по рекомендации врачей, якобы молочка выводил из организма свинец. Ну не знаю, насколько это реально помогает, вон наборщику (весьма кстати вспомнил, как его зовут – дядя Юра Воробьёв) оно не помогло сохранить желудок. Да и практически всё молоко мама отдаёт мне, так как я могу его пить литрами, особенно в охлаждённом виде. И эта любовь к молочным продуктам сохранилась у меня на всю жизнь, хоть диетологи и утверждают, что лактоза полезна только в юном возрасте.

Когда мы приближались к месту битвы с пьяными отморозками, я слегка напрягся. Но там уже никого не было, видно, парней забрала подъехавшая милиция. Лишь несколько тёмных пятнышек на асфальте свидетельствовали о моём недавнем триумфе. Возможно, где-то тут лежат и выбитые зубы, если таковые имелись, но в полусумраке утруждать себя поисками я не собирался.

Глава 2

На следующее утро я сам вскочил в половине седьмого утра. Будильник был заведён на семь, но я собирался заняться собственным здоровьем, начав с пробежек по аллеям Лермонтовского сквера, который в будущем должен малость ужаться после возведения Спасского кафедрального собора. Его возведут на месте прежнего, взорванного в 1937 году, известный ещё и тем, что его посещал ещё император Николай II. Кеды и трико имелись, так что будем их использовать по прямому назначению.

– Ты куда в такую рань? – сонным голосом поинтересовалась проснувшаяся мама, когда я натягивал трико после гигиенических процедур.

– Бегать, – коротко ответил я.

– Бегать? С чего вдруг?

– Для здоровья полезно.

Кстати, я ведь всё ещё хожу в «Ринг», вроде бы тренировки были вечером по вторникам, средам и пятницам. Значит, вчера была? Или ввиду начала учебного года её отменили? Надо бы провентилировать этот вопрос. Занятия боксом лишним точно не будут, несмотря на отсутствие в эти годы защиты в виде шлемов моя голова сильно не пострадала, в отличие от головы Кассиуса Клея, он же Мохаммед Али. Помнится, на втором этаже за рингом висели плакаты с изображениями двух негров – Али и Теофило Стивенсона, причем плакат с Мохаммедом Храбскову привезли из-за границы чуть ли не контрабандой. Позже вычитал в сети, что после канадской Олимпиады 1976 года американский промоутер Дон Кинг предложил Стивенсону два миллиона долларов за переход в профессионалы и бой с Мохаммедом Али. Однако Теофило отказался, ответив буквально следующее: «Двум миллионам долларов я предпочитаю любовь восьми миллионов кубинцев!» И выиграл спустя четыре года московскую Олимпиаду.

Между прочим, в 80-м я стану совершеннолетним, причём к началу Олимпиады полных 18, так как день рождения у меня весной. Блин, а на взрослых соревнованиях вроде бы можно выступать только с 19-ти. Или есть какие-то исключения?[4]

Ладно, что-то я не тем озаботился. Собрался, как Витя Селезнёв[5], всё успеть? В жизни так не бывает, либо случается в виде крайне редких исключений, да им то с какими-нибудь вундеркиндами, к которым я себя отнюдь не причислял.

Так что насчёт московской Олимпиады, думаю, можно не париться, думаю, она спокойно пройдёт и без моего участия, и тот же Стивенсон в финале без проблем разберётся с Петром Заевым в первом тяжёлом весе. Тут же занозой дёрнулось, что в армию я уходил с весом 85 кг. Правда, к тому времени бокс и вообще спорт я забросил, позволив жирку осесть на животе и прочих местах моего тела. А если бы занимался? Возможно, как раз во мне было бы 81 кг. А может, всё же и меньше. Но кто там победил в полутяжёлом весе, я не помнил.

Прокручивая в памяти события будущей Олимпиады, я неторопливо бежал по аллеям сквера, размеренно прогоняя через свои лёгкие насыщенный кислородом воздух. Скакалка была намотана на кулак, закончив с пробежкой, я минут пять ещё попрыгал. Домой вернулся посвежевшим и готовым к новым свершениям. Правда, немного портила настроение мысль о предстоящих годах учёбы в «рогачке», трёх напрасно потерянных, на мой взгляд, годах жизни. Плюс два года в армии, полтора из них после «учебки» кашеваром в солдатской столовой. Кстати, кто там говорил про «школу жизни»? Если я что и вынес из армии, так это умение варить кашу и щи. Итого пять лет коту под хвост.

Мама меня встретила уже одетой, она сегодня работала в первую смену.

– Я тебе всё приготовила в училище. Пиджак, брюки и рубашка на вешалке. Авоську под учебники захвати, в сумку всё не влезет. На завтрак тебе макароны сварила с сосисками. Всё, Максик, целую, я побежала.

Да когда ж она всё успела, и завтрак сварганить, и одежду перегладить?! Женщины порой такие кудесницы… Кстати, вот чего я никогда не любил, так это когда меня называли Максиком. Но маме можно, мама – это отдельная тема, ей можно всё.

Прежде всего, впрочем, душ. Ванна общая, на две семьи, набирать её и купаться я брезговал, постоять под струями душа – это максимум. Загудела допотопная колонка, нагревая воду, и через пять минут я вышел из ванной, вытирая голову полотенцем. Из одежды на мне были только трусы, да чего соседей-то стесняться, та же тётя Маша меня и голым маленького видела. Во всяком случае я так предполагаю. А вот и она, вышла на кухню, чайник кипятиться поставила.

– Здравствуй, Максим! Не опоздаешь в училище? – спросила, нарезая на разделочной доске варёную колбасу и батон на бутерброды.

– Здрасьте, тёть Маш! Успею, линейка через час.

Костюмчик был скромный, но сидел нормально, разве что напрягала нынешняя мода с короткими полами пиджака. Теперь мне предстояло в нём проходить, насколько я помнил, весь первый курс. Потом раздамся в плечах, прибавлю несколько сантиметров в росте, и маме придётся покупать мне новый.

В училище решил идти пешком – не то чтобы сэкономить хотелось на проезде, просто не хотелось смотреть на город своей юности из окна троллейбуса второго маршрута. Я этот вид транспорта всегда предпочитал автобусам за то, что в них обычно набивалось меньше пассажиров и не воняло соляркой. И вот сейчас шёл и наслаждался видами. Недаром Пенза в годы застоя получила неофициальное звание самого зелёного города Средней Волги. Правда, в том числе и за счёт тысяч высаженных при нынешнем первом секретаре обкома партии Льве Ермине тополей, отчего каждый июнь город покрывал слой белого пуха, который мы мальчишками любили поджигать, вызывая негодование взрослых.

А сколько первоклашек с цветами в школу шлёпают, которых держат за руки мамы или бабушки. Да и школьники постарше многие с цветами, особенно это касается девчонок, одетых в коричневые платья до колен, сверху прикрытые белыми фартуками. Кто-то даже в белых колготках. На шее – пионерский галстук, у девочек постарше на груди комсомольский значок. То же самое касалось и мальчишек, все как один обряженных в костюмчики с нашитыми на рукаве куртки эмблемами из мягкого пластика с нарисованным открытым учебником и восходящим солнцем.

И всё-таки как-то не хватало привычных моему глазу жителя XXI века рекламы и ярких вывесок. Мобильника тоже. Я ещё вчера несколько раз интуитивно совал руку в карман, пытаясь отыскать там гаджет, сегодня вроде пока таких попыток не было. Всё-таки для человека будущего общение через мобильные сети и интернет настолько вошло в обыденную жизнь, что, лишившись всего этого, он чувствует себя ещё какое-то время не в своей тарелке. Однако, ко всему-то подлец-человек привыкает, сказал Достоевский устами Раскольникова, и тут я с ним совершенно согласен.

А мне даже и привыкать не хотелось, хотелось наслаждаться каждым мгновением пребывания в своей юности. В той жизни моё существование в 15 лет казалось мне достаточно серым и однообразным, даже и со своими мальчишескими радостями. И только прожив почти целую жизнь, я понял, как нужно ценить каждый её миг, особенно когда ты молод, здоров и перед тобой открываются такие горизонты, что дух захватывает. Потому что ты знаешь будущее своё и страны, да что там страны – всего мира, и от тебя зависит, останется ли история прежней или пойдёт по другому пути.

И вот тут вновь в мою голову влезла мысль: стоит ли что-то менять? Я прекрасно знал, насколько прогнила система, подтверждая поговорку о рыбе, гниющей с головы. Вряд ли вождь мирового пролетариата предполагал, что его мечты о всеобщем равенстве и светлом будущем выльются в то, что мы сейчас наблюдаем. Нет, с виду всё ещё пока прилично, даже заводы работают, рабочие получают хорошую зарплату, о которой инженеры и прочая техническая интеллигенция со своими 110 рублями могут только мечтать. Но уже запущен механизм распада, и появление в кресле генсека Меченого стало лишь закономерным итогом этого пути длиной в 70 лет. И даже если бы руководство СССР попыталось направить страну по пути «китайского экономического чуда», то эта попытка была бы обречена на провал. Менталитет не тот.

Когда страна свернула не туда? После смерти Сталина с приходом придурковатого Хрущёва? Или это случилось ещё раньше, когда Иосиф Виссарионович придушил поднявший было голову НЭП? Здесь можно лишь гадать, факт в том, что к началу 80-х коррупция в СССР достигла огромных масштабов. Даже если человеку удавалось заработать хорошие по советским меркам деньги, он зачастую не мог свободно купить то, что хотел. За границу не увезешь, но связи помогали списывать где-нибудь 1000 литров бензина и выгодно обменивать их на черном рынке на нужный товар. И такое было повсеместно. Причём в это время узнать о суде над коррупционером было почти невозможно, нечистые на руку дельцы или политики лишь изредка появлялись в газетных заметках, когда народу нужно было показать «торжество Социалистической законности». Например, «хлопковое дело» и дело «Елисеевского» с подачи Андропова – тоже достаточно неоднозначной фигуры в истории советского государства. Да и там не обошлось без перегибов, особенно в отношении директора «Елисеевского» Юрия Соколова. Он сейчас, кстати, ещё жив и вполне здоров, может, махнуть в Москву и предупредить ветерана Великой Отечественной о грозящей ему опасности? Хотя кто меня, 15-летнего, отпустит в Москву? Да и на поезде несовершеннолетним без сопровождения взрослых вроде бы кататься запрещено. Нет, можно придумать варианты, например, на перекладных типа электричек или вообще автостопом, но пока об этом думать рано.

Опять же, на носу Афганистан, когда после ввода войск СССР оказался в политической и, возможно, экономической блокаде. А ведь и я могу угодить в Афган, а не под Йошкар-Олу, как в прошлой жизни. Хрен знает, как история может повернуться на этот раз. В глубине души сейчас я вообще мечтал не отдавать долг Родине, а если отдавать – то каким-нибудь другим способом. Мои попаданцы, между прочим, успешно предотвращали ввод войск в страну, ставшую для СССР тем же, что и Вьетнам для США. Вот только к тому времени они уже успешно выступали в роли советчиков Машерова или Романова, боюсь, мне такими темпами порезвиться не удастся. Разве что попробовать раскрутить свою ещё не написанную песню «Никогда», в которой описывается боль матери, потерявшей на «чужой» войне единственного сына. Правда, писал я её, больше ориентируясь на актуальную тогда Чечню, но в тексте это никоим образом не уточняется, хотя и ясно, что парень был отправлен в какую-то горячую точку за пределы родной страны. В голове тут же всплыл первый куплет:

«Тёмный двор, серый дом, жёлтое окно

А вокруг – покой

Ты одна в пустой комнате

Со своей тоской…»

Когда в середине 90-х мы с парнями выступали на сборном концерте в Доме офицеров к Дню Российской армии, многие из зрителей (особенно зрительниц в возрасте) вытирали глаза носовыми платками. Конечно, можно попробовать раскрутить вещи Розенбаума «Чёрный тюльпан» или «В горах Афгани», но, лично моё мнение, их должен исполнять сам автор. Харизма у Александра Яковлевича не чета моей, тем более я вообще пацан, и с такими песнями мне пока лучше не вылезать. Даже если решу раскручивать собственную, то лучше пусть её исполняет кто-нибудь более взрослый и известный. Я бы с радостью предложил песню тому же Розенбауму, вот только он принципиально предпочитает исполнять вещи собственного сочинения.

В общем, пока будем пока заботиться о своём личном благополучии и благополучии моих близких, а там будет видно. Может, что-то и получится сделать для страны, а не получится – значит, не судьба, задницу рвать на британский флаг я не собираюсь. В конце концов спецслужбы заставят вечно бухого Ельцина передать власть своему человеку, который наведёт какой-никакой порядок в стране. Правда, из-за вечно кипящей говном Украины разразятся всем известные события, которые заставят российскую экономику серьёзно просесть и, невзирая на санкции против олигархов, пострадают простые люди, а многие из попавших под санкции напротив, станут ещё богаче. Да, и вокруг Гаранта соберётся своя жирующая камарилья, и что там будет после 2020 года – остаётся только гадать.

М-да, что-то частенько я отвлекаюсь на философские рассуждения, видно, сознание старика заставляет постоянно сваливаться в мыслительный процесс. А между тем вот уже и она, Привокзальная площадь и здание вокзала Пенза-I с большими прямоугольными часами. К чемпионату мира по футболу 2018 года фасад вокзала изрядно перелицуют, а часы заменят на креативные, где будут только две стрелки без часовых делений, и пойди догадайся, какое время эти часы показывают. Я бы этих новаторов…

Трёхэтажное здание ТУ-9 пряталось справа от Привокзальной площади, и во дворе уже толпился народ. Девчонки тоже имелись, как-никак в училище готовили и проводниц. В девчачьей компании мелькнула белокурая головка, и меня словно током ударило: это же Лада Касаткина, моя бывшая одноклассница! Эта маленькая, тихая девчонка училась с нами класса до 5-го, потом по какой-то причине перевелась в другую школу. И да, я помнил, что на втором курсе она трагически погибнет. Смерть будет страшной, девчонка заживо сгорит в огне. Пожар случился, как после говорили, из-за старой проводки. Причём сама же и забежит в старый горящий дом. Забежит во второй раз, в первый она вынесет младшего братишку, а затем снова помчится спасать какие-то вещи. И больше из объятого пламенем строения уже не выйдет. Говорили, у Лады был парень, который вынес её уже из сгоревшего дома со слезами на глазах… Блин, невольно на ум приходит «Наутилус» с его «Я хочу быть с тобой».

Помню, как гроб с телом Лады стоял во дворе училища, а мы проходили мимо, и как шокировало меня зрелище запёкшейся до тёмно-коричневого цвета кожи. Я несколько дней тогда пребывал в шоковом состоянии, а сейчас, увидев Ладу, те воспоминания вырвались наружу подобно раскалённой магме из проснувшегося вулкана.

Вот! Вот что я постараюсь изменить – спасти Ладу от гибели! И не только её. Мой лучший школьный друг Пашка Яковенко, он погибнет, ещё будучи студентом политеха. Свяжется с какими-то бандитами, и получит нож в сердце. Я узнаю об этом, вернувшись из армии. Как так получилось, что интеллигентный, весь такой правильный Пашка имел дела с уголовниками – для меня так и осталось загадкой. С его родными я не встречался, трагическую новость узнал от общих друзей и решил, что незачем лишний раз травмировать родителей и старшего брата Пашки воспоминаниями.

– Лада, привет! – поздоровался я чуть дрогнувшим голосом.

– Максим? Привет! – улыбнулась она, удивлённо приподняв белёсые брови. – А ты что, тоже здесь будешь учиться?

– Угу, на помощника машиниста электровоза. А ты, я так понимаю, будущая проводница? – подытожил я, зная, что в прошлой реальности ей поработать проводницей так и не удалось.

Она не успела ответить, так как раздался крик:

– Группа Т-92, ко мне!

Это выкрикнул мужчина в синем костюме, в котором я сразу же узнал нашего будущего мастера. Мы у него были второй группой, три года он вёл тех, кто выпустился в этом году. Валерий Борисович держал в руках список, где ручкой отмечал фамилию подошедшего студента. Всего 21 фамилия. А вот и знакомые физиономии подтягиваются. Щебень ростом мне по плечо с неизменной вихляющей походкой, которую я помнил десятилетия спустя, Чарыков и Воронов – два другана, рыжий оптимист и душа любой компании Серёга Стрючков, длинный и немного как бы не от мира сего Миша Маслов, у которого верхушки ушей от рождения не закручивались, как у обычных людей, а были ровными, словно отутюженными. Его отец работал машинистом, и Маслов, как я помнил, не мыслил для себя другой профессии. Но почему-то поступил не в железнодорожный техникум, где сразу готовили на машинистов, а в училище. Может, экзамены завалил?

Не суть важно, главное, что теперь мы в сборе и исподтишка оценивающе осматриваем друг друга. Кто во что одет, кто как держится, стоит ли дружить с человеком или уже можно понемногу начинать его чморить…

– Так, строимся вот здесь, – между тем командует Борисыч.

Мы встаём в две шеренги, рядом с нами группа Т-93, такие же первокурсники, далее второй курс и третий. Строй замыкают три курса проводниц, в которой снова мелькает белокурая головка. Нет, Лада не в моём вкусе, этакая серая мышка, тихоня, тем не менее кинувшаяся в горящий дом. Просто мне всегда нравились девицы, которых есть за что ухватить, и чтобы если и были скромницами, то только в ролевых играх. Но это не отменяло того факта, что я должен спасти Ладу. И не только её. Надо бы покопаться в памяти, составить список тех, кто слишком рано ушёл из жизни. Сейчас в нём были пока мама, Лада и Пашка.

– Дорогие товарищи учащиеся!

Это слово взял директор училища, Николай Степанович Бузов. Надеюсь, не родственник будущей телеведущей и певицы ртом. В общем, минут пять директор толкал приветственную речь, после чего представил нам педагогов. Учительницу русского и литературы Веру Васильевну Маковскую я вспомнил сразу. Или просто Верочка, как её называли коллеги. На фоне преподавательского состава она смотрелась как лилия в зарослях чертополоха. Она мне и в прошлой жизни глянулась. Вчерашняя выпускница пединститута, стройная блондинка с осиной талией, в белой блузочке с кружевными манжетами, бежевой юбке-карандаш до колен, лишний раз подчёркивавших её фигуру, на ногах лакированные туфельки на каблуке высотой на грани дозволенного. Личико почти детское, милый вздёрнутый носик и большие, смотрящие ан мир словно бы с удивлением зелёные глаза… Я помнил, что за ней пытался ухлёстывать наш мастер, женатый, кстати, человек, во всяком случае, слухи о том, что он домогался учительницу русского и литературы, ходили по училищу. Но Маковская вроде бы дала ему от ворот поворот. Наши охламоны тоже на неё заглядывались, однако всё же держали дистанцию, Верочка как-то сразу всем дала понять, что подкаты к ней заранее обречены на провал. В качестве отместки или просто по своей хулиганской натуре однажды наши обормоты своими выходками на уроке довели её до слёз, и она убежала с урока. Правда, вернулась через десять минут, хоть и с красными глазами, причём без директора, а наши заводилы в конце урока попросили прощения.

Тогда в свои 15 поздновато созревший Максим Варченко испытывал к ней не то что сексуальное, а какое-то сверхъестественное влечение, как верующий, наверное, испытывает влечение к лику Христа, да простят мне такое сравнение. А сейчас, с высоты прожитых лет и огромного (не постыжусь этого слова) опыта общения с представительницами прекрасного пола, я смотрел на Верочку и буквально представлял, как стягиваю с неё блузку, юбку, снимаю туфельки, расстёгиваю бюстгальтер… Тьфу, хорошо, что я стою во втором ряду и никто не видит, как спереди на брюках у меня вырос бугорок.

Надо срочно переключить внимание на что-то другое, иначе линейка закончится, и моё возбуждение станет достоянием общественности. Да ещё этот относительно короткий пиджак по современной моде, полы которого ничего толком не прикрывают… Однако взгляд упорно двигался в сторону Маковской.

Между тем Бузов заявил, что сейчас с пэтэушниками проведут ознакомительные занятия мастера производственного обучения, а завтра, в пятницу, у нас полноценный учебный день. Учиться мы будем шесть дней в неделю, что я принял как неизбежное зло, в советское время учебная шестидневка считалась нормой. Учёба мне вообще была не нужна, я собирался в будущем заниматься творческой деятельностью, как минимум писать книги. Про попаданцев из будущего в СССР, понятно, тема проблематичная, так что придётся ограничиться приключениями и фантастикой. И то этот вид литературы в роли падчерицы. Сейчас чуть ли не миллионными тиражами печатают патриотическую литературу и труды классиков марксизма-ленинизма, включая многотомные сочинения Ленина. Брежнев тоже не остался в стороне, в следующем году увидит свет его трилогия «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Причем каждая книга тиражом, если не ошибаюсь, в 15 миллионов экземпляров. Писателям будущего о таких тиражах можно лишь мечтать.

Хотя… Почему бы не соединить в одной книге патриотическую тему, фантастику и приключения? Был у меня в одном из романов попаданец в Великую Отечественную. Я не большой любитель закидывать героев в эту эпоху, просто вдохновился тогда тетралогией Конюшевского, плюс наложились эмоции от просмотра картины «Мы из будущего». В общем, решил рискнуть, и вроде неплохо получилось. Это ещё когда я сотрудничал с издательством, роман тогда вышел в бумаге тиражом 3 тысячи, а потом ещё и дополнительный такой же напечатали. По сюжету в 1941-й у меня угодил мажор и бездельник, как раз в окружение, и к концу войны так перековался, что вся грудь была в орденах. Почему бы то же самое не провернуть сейчас? То есть наш современник, наверняка комсомолец, сынок какого-нибудь профессора, ведёт праздную жизнь, пока волею случая не оказывается заброшенным в лето или раннюю осень 1941 года. То есть когда нашим пришлось особенно туго. Пусть, как в фильме, попадёт голым, а то если в одежде из будущего – сразу примут за шпиона и поставят к стенке. Одежонку по пути к своим где-нибудь подыщет. Да, без документов тоже, но в то время ввиду панического отступления и постоянных прорывов из окружения это происходило в массовом порядке. В конце концов, я автор, и уж как-нибудь помогу выкрутиться своему герою при встрече с сотрудником НКВД[6].

Придётся, конечно, освежить знания о войне, почитать книги, а ещё лучше – пообщаться с непосредственными участниками тех событий, благо большинству из них сейчас в районе пятидесяти-шестидесяти, многие ещё даже на пенсию не вышли, так что события тех лет должны помнить хорошо.

Внутри училища витал стойкий запах олифы, похоже, не так давно красили не только стены, но и парты, судя по их чуть ли не новому внешнему виду. Как и ожидалось, в классе (или аудитории, как назвал кабинет, где мы собрались, Валерий Борисович) прошла ознакомительная встреча, в ходе которой мастер заявил, что тем, кто решит его по глупости или умышленно подставить – серьёзно не поздоровится. Посему никаких прогулов и безобразия на уроках и переменах. Что касается успеваемости, он надеется на нашу сознательность, благодаря которой мы можем иногда словить «трояк», но «двоек» желательно избегать. Иначе Валерий Борисович обидится и найдёт, как наказать неуспевающего студента.

– У нас в армии старшина был, – сказал мастер с недоброй интонацией, – так тот, если кто накуролесит – делал вот так.

Валерий Борисович подошёл к сидевшему за первой партой, сложившему перед собой руки, словно первоклассник, Маслову и надавил указательным пальцем тому под левую ключицу.

– Ай!

Несчастный Миша подскочил на месте, в аудитории раздались смешки.

– Отставить ржач! Это ещё лёгкая форма наказания, не дай боже вам узнать, что такое «пассатижи».

Даже спустя десятилетия я прекрасно помнил эту демонстрацию телесного воздействия в первый день учёбы, вернее, знакомства с училищем и педсоставом. И, несмотря на обещания, Борисыч за три года так и не показал, что такое «пассатижи». Возможно, просто припугнул, всё-таки был риск, что-то из учащихся на него «стуканёт», и мастер не то что из училища вылетит, но и под статью попадёт. А вообще он был свойским мужиком, по возможности предпочитал решать возникающие проблемы без привлечения руководства училища, и мои одногруппники были рады альтернативе отделаться подзатыльником вместо стояния на ковре в директорском кабинете под угрозой отчисления из училища.

– А что насчёт стипендии? – подаёт голос Щебень.

– А тебе что, ничего не объясняли, когда ты в училище поступал? Стипендию будете получать в размере тридцати рублей в месяц. Если, конечно, с учёбой и поведением всё будет нормально.

Точно, тридцатник нам платили, я уж и забыл за давностью лет! Очень даже кстати, какой-никакой, а уже добытчик в семье. Хотя тридцатью рублями я ограничиваться не собирался, хотелось всё же изыскать способ более доходного заработка.

А дальше в наш класс заявилась очкастая и дотошная девица, представившаяся секретарём комитета комсомола училища Еленой Фроловой. Память услужливо подсказала, что она была выпускницей пединститута, а когда я учился на втором курсе, её перевели инструктором в райком комсомола. Нас, комсомольцев, поставили на учёт, дабы мы не забывали платить взносы, после чего был избран комсорг группы, которым стал Сергей Стрючков, на удивление не оказавший очкастой почти никакого сопротивления, кроме фразы:

– Может быть, кто-то сам изъявит желание?

– Я успела изучить дела будущих учеников, и знаю, что в школе ты был твёрдым ударником, вёл активную общественную жизнь, так что других вариантов я не вижу, – строго заявила Фролова, поправляя очки на веснушчатом носу. – И между прочим, у вас в группе ещё семь ребят, которые не состоят в комсомоле. Надеюсь, к концу первого курса этот недочёт будет исправлен.

Я уже знал из прошлой жизни, что этим дело и закончится, и помню, как тогда в первый день учёбы, узнав, с какой характеристикой Стрючков пришёл в училище, удивился его выбору. Твёрдый ударник, активист, он легко мог перейти в 9 класс, а затем поступить в ВУЗ, однако почему-то выбрал средне-специальное учебное заведение. Позже выяснилось, что его отец, как и у Маслова, работает машинистом, и он тоже решил пойти по стопам родителя.

После того, как разобрались с комсомольскими делами, все отправились в библиотеку училища получать учебники за 9 класс плюс специализированную литературу. Библиотека располагалась на втором этаже по соседству с кабинетом стоматолога. Да-да, в нашем училище даже такой имелся, хотя и работала в нём приходящий из поликлиники врач. Как гласила табличка, кабинет работает по вторникам и четвергам с 9 утра до 12 часов дня. Зубы врачиха не рвала, только сверлила, и я прекрасно помнил, как этой осенью, кажется, даже менее чем через месяц, она поставит мне цементные пломбы на два зуба. Причём сверлить и удалять нервы будет без анестезии. Я невольно вздрогнул, представляя, что мне предстоит пережить. А деваться некуда, к стоматологу проверять зубы нас отправляли в принудительном порядке. Невольно провёл кончиком языка по зубам, вспоминая, какие из них подлежат ремонту.

Наконец вся эта суета закончилась, и нас с потяжелевшими сумками, портфелями и авоськами отпустили до завтра.

По пути зашёл на Кураева в клуб «Ринг». Словно и не было сорока лет, когда я последний раз переступал порог клуба. Так-то я в течение жизни я частенько проходил мимо, но почему-то стеснялся зайти, тем более что Храбскова не стало ещё в 90-е, оказалось, у него были проблемы с сердцем, которые он не афишировал, а более молодыми тренерами я не был знаком.

По случаю 1 сентября тренировок не было, но клуб оказался открыт, а сам Валерий Анатольевич в небольшом спортзале отрабатывал удары по мешку, только вместо боксёрских перчаток на его руках были шингарты, или, как мы их называли, шингарки.

– А, Варченко! – почему-то немного смутившись, сказал он, когда с порога зала поздоровался. – Ты чего пришёл-то? Сегодня же 1 сентября, выходной, тренировка завтра.

– Вот я и пришёл узнать, когда мы тренируемся. Теперь узнал – так что пойду дальше до дома.

– Погоди… Хорошо что ты зашёл. У нас через две недели первенство области, я в твоём весе хотел Димку Мамина выставить, но он парень, сам знаешь, без царя в голове, может начудить и не прийти. Давай-ка подстрахуемся, я и тебя тоже заявлю, готов выступить?

– Почему бы и нет?

Я пожал плечами, почувствовав лёгкий выброс адреналина. Это я удачно зашёл. В той жизни мне такого предложения не делали, а Мамин, помнится, и в самом деле проигнорировал соревнования, тренер как в воду глядел. Потом оправдывался, что его срочно в деревню к бабушке отправили огород копать. И по идее Храбсков должен был Димку отчислить, но в очередной раз сделал скидку на его талант. И, кстати, следующий турнир, в ноябре на первенство города, Мамин выиграл, в финале как раз одолев меня.

А первенство области, между прочим, являлось отборочным турниром к первенству РСФСР. Вот было бы здорово выиграть область и поехать на всероссийский турнир!

– Тогда я тебя заявляю. Принесёшь разрешение от родителей, надеюсь, они не будут против. Перед турниром, как обычно, медобследование в диспансере, ну у тебя вроде хронических болячек нет… И старайся тренировок не пропускать, сейчас для тебя наступает ответственный момент.

– Ну как, сынок, первый день в училище? – с порога задала вопрос мама, вернувшись с первой смены.

– Нормально, мам, пока эмоции позитивные. Оборудование в классах вполне современное, педагогический коллектив профессиональный и отзывчивый, ребята в группе дружные, – отрапортовал я, словно по бумажке. – А ещё Валерий Анатольевич заявляет меня на первенство области по боксу. От тебя нужно будет разрешение.

– Ох, там же тебя побить могут…

– Мам, ещё неизвестно, кто кого побьёт. Кстати, я ужин приготовил, картошку на молоке с тушёнкой помял. Ничего, что я тушёнку взял? Тогда садись есть, я сейчас чайник поставлю.

Вечером мы вместе смотрели телевизор, потом мама легла спать, а я, включив настольную лампу, положил перед собой стопку листов дешевенькой бумаги формата А-4, которые мама частенько приносила с работы просто потому, что была возможность принести (а в советское время несли всё, что плохо лежало). Кстати, в это время формат А-4 ещё не существовал, он назывался 11-й формат, что, в общем-то, сути дела не меняло. В общем, сел писать начало будущей книги. Той самой, о которой размышлял сегодня с утра по пути в училище. Зачем откладывать дело в долгий ящик, когда никто не мешает приступить к его осуществлению прямо сейчас?! Сверху первого листа написал название: «Остаться в живых». Да, помню, был такой сериал, даже два, один американцы сняли про попавших на, как им казалось, необитаемый остров, а второй уже позже наши – про Великую Отечественную. Пока же это словосочетание никто не застолбил, так что имею полное право его использовать.

Через два часа, уже лёжа в постели, думал, что когда закончу, а это, наверное, ближе к зиме (хотя фиг его знает, я последние лет двадцать набирал исключительно на компьютерной клавиатуре, а тут ручкой приходится писать), то придётся договариваться с какой-нибудь секретаршей, чтобы перепечатала книгу. Так что надо снова копить дензнаки, за просто так никто такую работу проделывать не будет.

Идея собирать стеклотару меня совсем не прельщала. Может и правда на станцию устроиться разгружать вагоны? Ну а что, парень я так-то крепкий, общей картины, думаю, не испорчу. Или можно на стройку податься, уж траншеи копать да цемент таскать у меня силёнок хватит. Правда, всё это по большому счёту копейки, но если трудиться усердно – на оплату секретарши можно наскрести. В смысле, на оплату её труда, а не то, о чём некоторые подумали.

Блин, жаль, что у меня нет печатной машинки. Вот тогда бы точно не заморачивался, а тупо стучал бы по клавишам. После армии я снова пришел в депо, но уже учеником кузнеца: ездить ночами, как я уже упоминал, меня совсем не прельщало. И вот тогда я решил всерьёз занятья литературным трудом, начал откладывать с зарплаты, и через полгода купил небольшую пишущую машинку «Любава». Меня ещё пугали рассказами, что каждая проданная машинка регистрируется соответствующими органами, однако меня никто никуда не вызывал и контрольных экземпляров отпечатанного текста не требовал.

Конечно, печатать на машинке – тот ещё геморрой, с одной только лентой так наваландаешься, что проклянёшь всё на свете. Но альтернативы-то не было, это в Штатах вскоре появятся первые персональные компьютеры, на которых можно будет набирать текст и сохранять на гибкую дискету, а в СССР… В СССР «персоналки», несколько я помню, появились перед самым развалом страны, во всяком случае лично я впервые увидел такую машинку летом 1991 года. И конечно же, это была импортная IBM, а не что-то естественного производства[7].

Так что альтернативы, повторюсь, пишущей машинке в нашей стране и тем более провинциальной Пензе нет и в ближайшие годы не предвидится. Сейчас я был бы и этому рад. Жаль, что нет у меня денег и на покупку машинки. Даже если бы не потратился на кафешку для одногруппников, всё равно не хватило бы, «Любаву», помнится, я приобрёл за 180 рублей. Заглядывался на электрическую «Эрику», но платить за неё 280 рублей (а были и дороже) просто душила жаба.

И тут меня осенило, я даже сел в постели. Прокат! Сейчас в пункте прокате взять можно почти всё, что угодно, от лыж до телевизора и холодильника. Может быть, и пишущая машинка в нормальном состоянии имеется? Паспорт вроде бы нужен, ну так можно и маму попросить со мной сходить, на неё пускай оформят. На какой срок максимальный срок, интересно, можно взять вещь? Хорошо бы сразу на три месяца. Правда, как я матушке объясню, где научился на машинке печатать… Ну можно сказать, что хочу научиться, так как в будущем хочу стать писателем. И для начала при ней тыкать неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее. Мол, у меня талант к работе на пишмашинке.

Ближайший пункт проката находился вроде бы на Куйбышева, за Лермонтовским сквером, пешком минут двадцать. Вот завтра после училища и схожу на разведку. А то всё-таки писанина ручкой – детский сад какой-то, к тому же у меня такой почерк, что не всякая машинистка разберёт. А вдруг ещё листы перепутает или вообще потеряет? Это же будет катастрофа! Нет уж, лучше набирать самому. С этими мыслями я повернулся на правый бок, как привык спать с возрастом, и вскоре безмятежно засопел.

Утро снова началось с пробежки, я решил себе это взять за правило. Первый учебный день прошёл без эксцессов, если не считать, что весь урок литературы я не столько слушал, о чём говорила Верочка, сколько пытался утихомирить свои гормоны.

– Ребята, по программе 9-го класса мы начинаем изучать произведение нашего великого земляка Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени»? Может быть, кто-то его уже читал?

– Да какой он земляк!

Это у меня вырвалось непроизвольно, и то вполголоса. Но Верочка услышала.

– Варченко, почему ты считаешь, что Лермонтов не является нашим земляком?

Блин, дёрнул же меня чёрт за язык. Придётся вставать и отвечать.

– Хотя после свадьбы родители Лермонтова поселились в Тарханах, рожать супругу Юрий Петрович повёз в Москву. Там в ночь со 2 на 3 октября (15 октября по новому стилю) 1814 года и появился на свет будущий великий поэт. А детство его, это верно, прошло в усадьбе бабушки в Тарханах, и возможно, благодаря именно Елизавете Алексеевне и воспитанию, которое она дала внуку, из него и вырос прекрасный поэт и прозаик, обладавший, тем не менее, весьма дурным характером.

– Дурным характером? – зарумянилась Верочка. – Максим, с чего ты это взял?

С чего я взял? Хм… Вообще-то биографию Лермонтова в своё время я неплохо изучил, по иронии судьбы один из моих попаданцев как раз попадает в те времена и на Кавказе встречает поэта. Причём сначала решает помочь тому избежать гибели на роковой дуэли, но, познакомившись с Михаилов поближе, понял, насколько тот пакостлив, и предоставил истории идти своим чередом. Так что тут-то Остапа, как говорится, и понесло.

– Вера Васильевна, официальная история замалчивает некоторые факты из жизни поэта, но его биографам они прекрасно известны. Лермонтов был зол, завистлив, язвителен, коварен и вероломен, и это подтверждается как многочисленными воспоминаниями современников, так и произведениями самого Лермонтова. Например, у Лермонтова было мало друзей, так как большинство людей после знакомства с ним уже не хотели продолжать дальнейшее общение. Со слов его друзей, от него практически никогда нельзя было услышать комплимент или похвалу, он всегда язвительно и злобно шутил. Писатель мог при всех высмеять даже своего близкого друга. Ну а как он вёл себя с женщинами, которых всё-таки умудрялся в себя влюбить – это отдельная история, чего только стоит судьба несчастной Екатерины Сушковой. Ну а что касается роковой дуэли, то Лермонтов буквально затерроризировал Мартынова своими насмешками. А ведь тогда к словам относились далеко не так спокойно, как сейчас. Мартынов в тот же день настойчиво попросил его прекратить отпускать шуточки в его адрес. На что узнал от заносчивого барчука, что он будет шутить над кем хочет и когда хочет, а от дуэлей никогда не отказывался и готов дать оппоненту удовлетворение, если тот считает себя оскорблённым. После этого Мартынову не оставалось ничего другого, как прислать секунданта. К тому же Мартынов заступился за поруганную честь сестры, о романе с которой Лермонтов рассказывал направо и налево в язвительных тонах. Это если вкратце, – закончил я, садясь на свой стул.

В аудитории повисла тишина. Верочка смотрела на меня, часто-часто моргая и приоткрыв пухлые губки, за которыми прятался ровный ряд жемчужно-белых зубок. Наконец, проглотив ком, она выдавила из себя.

– Действительно, ребята, существует такая версия событий, приведших к печальному исходу, и что характер у Лермонтова был непростой, тоже известно. Однако это не отменяет того факта, что Михаил Юрьевич был великим поэтом и, кстати, ещё и прозаиком, раз уж мы заговорили о «Герое нашего времени». Так что идём в библиотеку, нашу или по месту жительства, берём книгу, а в следующую пятницу я буду вас спрашивать содержание произведения. Хоть это и роман, но он не такой уж и большой, легко осилите за неделю.

В этот момент прозвучал звонок.

– Все свободны, а ты, Максим, задержись, пожалуйста.

Что ж, раз просят – задержусь. Оказаться с Верочкой один на один я уж точно не против. Вот только вряд ли она будет показывать мне стриптиз.

– Максим, – начала она, когда класс опустел, – признаться, я удивлена твоими познаниями относительно биографии Лермонтова. Где ты всё это прочитал? Мне кажется, в библиотеке вряд ли можно найти такого рода информацию. То, что биографии великих людей перед публикацией тщательно рецензируются, не секрет, вот только первоисточник зачастую хранится в архиве, куда даже мне не попасть. Наш педагог в институте тоже кое-что интересное рассказывал о Лермонтове, может, ты с ним знаком?

М-да, надо как-то выкручиваться. Наговорил с три короба, не подумавши, дал волю эмоциям, распустил хвост, а теперь ломай голову, как объяснить столь глубокие познания о жизни скандального поэта.

– Так я это… Дома у меня приёмник стоит, и как-то случайно я поймал Радио «Свобода». С помехами, но разобрать, о чём говорят, было можно. А там как раз ведущий и его гость говорили о Лермонтове. Вот я и заслушался. А поскольку на память никогда не жаловался, то как-то вот отложилось…

Приёмник у нас дома действительно стоял, правда, «вражеские голоса» по нему поймать было крайне затруднительно, глушили их на совесть. Но в этот момент просто никакой другой отмазки в голову мне не пришло. Задним числом я укорил себя, что уж лучше бы промолчал. Если Верочка донесёт на меня директору, в отдел городского образования или, чем чёрт не шутит, в соответствующие органы, то из училища меня попрут в два счёт. И из комсомола тоже.

– Максим, ты же взрослый парень, и должен знать, что такие радиостанции, как «Радио «Свобода» или «Голос Америки» слушать нельзя. Там же идёт постоянная клевета на советский строй, которую неокрепшие умы подростков впитывают, как губка.

Вот не поймёшь, то взрослым парнем называет, то на неокрепший ум намекает. Или взрослый – это в плане физического развития? Так я бы не сказал, что я такой уж здоровяк, хотя да, кость у меня широкая как говорит мама, в батю пошёл.

– Я ж говорю, случайно на эту волну попал, а тут про Лермонтова говорят, я даже не понял сначала, что это за радиостанция, пока там заставка не пошла. Вера Васильевна, я вам торжественно обещаю, что специально ловить эти радиостанции больше не буду.

И даже приложил правую ладонь к груди, тем самым усиливая эффект своей клятвы.

– Ладно, Варченко, ступай, а то сейчас перемена закончится, – вздохнула она. – И не забудь о домашнем задании.

– В общем-то, я все пять глав «Героя нашего времени» помню если не наизусть, то сюжет могу пересказать подробно.

– Молодец, я поняла, что ты юноша начитанный, но не стоит отрываться от коллектива.

Из класса я вышел со взмокшей спиной. Всё-таки давно мне не приходилось выкручиваться, особенно из ситуаций, в которые сам себя загнал. Пока вроде бы обошлось, но на будущее сделаю себе зарубку не лезть поперёк батьки в пекло. То, на что в XXI веке посмотрели бы сквозь пальцы, сейчас может обернуться большими неприятностями. И об этом нужно помнить постоянно.

А пока из училища прямиком в прокат, разузнать насчёт машинки. И вечером на тренировку. Если всё задуманное сложится, то ближайшее будущее обещает быть довольно насыщенным.

Глава 3

Пункт проката представлял собой довольно-таки просторное помещение на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома. Прочитал табличку у входа, ознакомившись с режимом работы: понедельник-пятница – с 9 до 19 часов, суббота – с 9 до 16. Переступив порог, обнаружил внутри только парочку посетителей. Судя по всему, это была молодая чета, выбиравшая детский манеж. Пока пожилой – лет за пятьдесят – работник проката помогал сделать им выбор, я рассматривал стеллаж, где стояли пишущие машинки в количестве пяти экземпляров, среди которых моё внимание привлекла портативная механическая «Эрика» производства братской ГДР. И когда работник проката закончил обслуживать клиентов, покинувших помещение с разобранным манежем, я несколько неинтеллигентно ткнул в неё пальцем.

– «Эрика» интересует? – переспросил он, блеснув стёклами круглых очков. – Хорошая машинка, лучшая, пожалуй, из здесь представленных, только вчера вернули, журналист один брал. Вы себе смотрите?

– Ага.

– Любопытно… И что же вы, прошу прощения за своё любопытство, собрались печатать на ней?

Хм, а в этом товарище чувствуется воспитание или, я бы даже сказал, порода. Ещё эта профессорская бородка… Ему бы не здесь, а в каком-нибудь деканате сидеть.

– Роман, – как ни в чём ни бывало ответил я.

– Рома-а-ан? – удивлённо протянул он, поднимая очки на лоб, словно это помогало ему лучше меня видеть. – Однако, вы меня удивляете, юноша. Вас как зовут? Максим? Не Горький случайно? Шучу-шучу… А меня Иннокентий Павлович. И о чём роман, если не секрет?

– О войне. О Великой Отечественной.

– О войне?! Я ещё более удивлён! Не всякий взрослый писатель сумеет отобразить, а тут… Что же вы, Максим, знаете о войне? – снисходительно поинтересовался он.

– Кое-что читал, ещё больше собираюсь прочитать. С фронтовиками обязательно надо будет встретиться и записать их воспоминания.

– Это правильно, те, кто воевал, могут многое рассказать. А я ведь тоже пороху понюхал.

Сказал – и замолчал. Глядя, как затуманился его взгляд за стёклами очков, я понял, что мыслями сейчас он не здесь, в заставленном бэушным барахлом помещении, а снова на передовой, поднимает свой взвод в атаку. Но это продолжалось всего несколько секунд, и вот передо мной вновь прежний, сосредоточенный работник проката.

– Да, есть что вспомнить, – вздохнул он.

– Иннокентий Павлович, а не могли бы поделиться со мной своими воспоминаниями? – осторожно предложил я, заискивающе улыбнувшись.

– Хм, поделиться? – задумчиво посмотрел он на меня. – В общем-то, ничего предосудительного в этом не будет, я так думаю, но только вам нужно будет найти время и принести блокнот с ручкой. Или у вас такая хорошая память, что и записывать ничего не надо?

– Хорошая, но лучше, конечно, подстраховаться, захватить блокнот. Надо только время выбрать, я к вам обязательно зайду.

– Что ж, я не против, заходите. А что касается машинки, – вернулся к теме моего визита бывший Иннокентий Павлович, – то в прокат мы отпускаем только по паспорту, а вам, молодой человек, шестнадцать уже исполнилось?

– В следующем году исполнится. Я с мамой приду, постараюсь привести её завтра, а пока решил зайти, присмотреться. Можно глянуть на «Эрику» поближе?

Красящая лента в машинке уже стояла, я попросил лист бумаги формата А-4, заправил его и проверил качество печати. Оно оказалось почти идеальным, если не считать нескольких немного западавших буковок. Закончив печатать, поймал на себе заинтересованный взгляд Иннокентия Павловича.

– А у вас довольно споро выходит, никогда бы не подумал, что в 15 лет можно так уметь печатать на машинке.

Блин, опять лоханулся!

– Так у нас была дома машинка, я на ней свой первый фантастический рассказ весной напечатал, давал одноклассникам почитать, – выкрутился я. – Пока рассказ сочинял, набил руку… А потом она сломалась, носили в мастерскую, сказали, там что-то такое отвалилось, что починить нельзя. Так сколько стоит, если, скажем, на месяц брать?

– Одну минуту.

Он раскрыл свой гроссбух на нужной странице и стал вести пальцем по списку сверху вниз. Я невольно тоже заглянул в записи. Холодильник – 5 рублей за месяц пользования, чёрно-белый телевизор – 7 рублей…

– Ага, вот, 3 рубля в месяц, – сказал прокатчик. – К машинке прилагается ещё и чемоданчик.

– Отложить можете? До завтра? А то мама сегодня во вторую смену, а в субботу и воскресенье выходная, как раз завтра и придём после моей учёбы.

На лице прокатчика появилось сомнение, но оно тут же сменилось улыбкой:

– Для будущего писателя – безусловно. Да и не думаю, что сегодня или завтра кто-то ещё придёт за машинкой, их берут редко. Но, я вот думаю, зачем вам сейчас машинка, если вы ещё не набрали материал? Она же будет стоять мёртвым грузом.

Не говорить же ветерану, что практически вся первая глава у меня уже написана ручкой, хотя, пожалуй, я могу в неё что-то добавить из его воспоминаний.

– Логично, – согласился я. – Сколько времени сейчас? Начало четвёртого? То есть у нас в запасе ещё есть почти три часа, учитывая, что в семь у меня тренировка. Давайте я сейчас сбегаю домой за блокнотом и ручкой, и вы сегодня успеете мне что-то рассказать о войне. Хотя бы как она для вас началась, опишете фронтовые будни.

Тот на мгновение задумался, затем поманил меня за собой в каморку позади прилавка, дверь в которую оставил открытой, чтобы слышать, как он объяснил, если кто-то зайдёт в помещение проката.

– Садитесь, – сказал он, ставя на стол две фарфоровые чашки с полустёртыми узорами на боках, и тарелку с сушками.

Затем включил электрический чайник, предварительно убедившись, что в нём есть вода. – Блокнот я вам найду, завалялся тут у меня… Вот, держите, и ручку тоже. Будем чай пить и вспоминать.

Иннокентий Павлович вздохнул и неторопливо, чтобы я успевал записывать, приступил к рассказу:

– Родился я в 1922 году в Ленинграде, в семье профессора Павла Арнольдовича Морозова. Он был достаточно известным учёным-востоковедом, преподавал на кафедре востоковедения ЛГУ. В Ленинграде прошли мои детство и юность, я был начитанным молодым человеком, и при этом занимался в ОСОВИАХИМ, носил почётный знак «Ворошиловский стрелок» 2 степени. С отличием окончил школу, поступил на факультет иностранных языков Ленинградского университета. Отец хотел, чтобы я тоже занялся востоковедением, но меня больше привлекали иностранные языки, в том числе и немецкий, который тогда повсеместно преподавали в школах. Когда началась война, я уже успел окончить первый курс. В августе 41-го меня отправили на ускоренные лейтенантские курсы. По идее могли бы и в разведку определить, с моим знанием немецкого, но срочно были нужны лейтенанты, взводами уже некому было командовать. Что ж вы хотели, лейтенанты гибли первыми. А спустя три месяца, в звании младшего лейтенанта, бросили командовать взводом в составе Ленинградского фронта. Достались мне ополченцы, разношерстный народ, мужики и в два, и чуть ли не в три раза старше меня. И я, 18-летний пацан, должен зарабатывать у них авторитет. Помню, как первый раз поднимал взвод в атаку… Страшно, хочется сжаться в комок на дне окопа, а нужно показывать пример. И ты встаёшь в полный рост, вытаскиваешь из кобуры пистолет и орёшь во всю глотку: «За Родину!»

– За Сталина, – механически добавил я.

– Это тоже кричали, – кивнул собеседник, – только сейчас о Сталине лучше не упоминать. Необстрелянные лейтенанты тогда гибли массово.

Минут сорок я записывал воспоминания о фронтовых буднях, что ели, где жили, на чём спали, какая была форма, после чего Иннокентий Павлович перешёл к следующему этапу своего повествования.

– В один из дней середины декабря наш взвод, подчиняясь приказу, пошёл в атаку. Рядом со мной разорвался снаряд, удивительно, но ни один осколок в меня не попал, правда, получил контузию и потерял сознание. А когда очнулся, вижу над собой ухмыляющуюся, тщательно выбритую физиономию в немецкой каске, которая поворачивается в сторону и говорит кому-то: «Hey, Friedrich, ich glaube, dieser russe lebt». Я упоминал, что изучал немецкий, понял, что говорят про меня, мол, русский живой. Так я оказался в плену, а дальше начался настоящий ад, потому что меня эшелоном, в набитой людьми теплушке отправили в один из самых страшных концентрационных лагерей – Освенцим, он же Аушвиц. Вы наверняка слышали о нём, а мне вот «посчастливилось» провести там почти год. До сих пор метку на себе храню.

Он закатал рукав рубашки, и я увидел на его руке ниже локтя слегка выцветшую татуировку в виде пяти цифр.

– Такие татуировки делали только в Освенциме. Каждый раз, как вспомню то время – сердце сжимается. Не дай Бог вам когда-нибудь пережить такое.

Далее Иннокентий Павлович по моей просьбе принялся рассказывать о пребывании в лагере в деталях, на что ушло, пожалуй, больше часа, за это время он ещё успел обслужить мужчину, который пришёл брать в прокат телевизор.

Далее я узнал, что мой собеседник в 42-м принял участие в массовом побеге.

– На одном из участков велись строительные работы, которые выполняли также военнопленные. Тогда-то мы и обратили внимание на то, что весь этот участок, обнесённый ограждением из колючей проволоки, оказался не закрыт с северо-западного угла. Там оставили неогороженное пространство, чтобы доставлять материалы для строительства крематориев. Эту часть территории охраняли лишь эсэсовцы, стоявшие на расположенных поблизости сторожевых вышках. И было ещё одно немаловажное обстоятельство, которое могло бы сослужить беглецам хорошую службу: если на вечерней поверке кого-то не хватало, эсэсовцы отправляли на поиски пропавшего группу из заключённых. Мы решили воспользоваться этим. Приблизительно в последних числах октября мы спрятали труп одного из умерших во время работы узников. Когда его хватились на вечерней перекличке, эсэсовцы отобрали около сотни военнопленных и отправили их на поиски. Опустился густой туман, и стало смеркаться. Оказавшись возле неогороженного участка, мы бросились в сторону постов СС. Большинству удалось через них пробиться, в их числе посчастливилось оказаться и мне.

Иннокентий Павлович снял очки и со вздохом потёр переносчицу.

– Так получилось, что рядом со мной бежали двое поляков. Так мы больше никого из беглецов и не встретили, хотя позже я узнал, что их было немало, и кому-то повезло выжить. Поляки сказали, что пойдут каждый к себе домой, там им найдётся где спрятаться. Я отправился с тем, кто шёл на северо-восток, посчитав, что с человеком., который знает польский, идти через Польшу будет легче. В Люблине мы расстались, и я двинулся дальше в сторону бывшей польско-белорусской границы.

Далее рассказ о том, как уже в районе Слуцка его приютила одна вдова, а через неё он уже вышел на партизан.

– Больше года я воевал в составе партизанской бригады, неплохо воевал, скажу честно. Оттуда наконец-то написал письмо родным (корреспонденцию тогда доставляли по воздуху), и только месяц спустя получил ответ, что родители эвакуированы в Ташкент. Позже выяснилось, что им на меня в начале 42-го похоронка пришла… А затем подошли части нашей действующей армии, партизанская бригада была расформирована, и её бойцы влились в состав 1-го стрелкового корпуса 43-й армии. Вот только оказалось, что и свои могли к стенке поставить. Майор из СМЕРШа – это такая организация…

– Да, я знаю, «Смерть шпионам».

– А вы начитанный молодой человек… В общем, майор из СМЕРШа заинтересовался моей личностью, подозревал, что я специально был заслан немецкой разведкой к партизанам, а татуировку мне сделали для правдоподобности. Майор то ли звёздочку себе зарабатывал, то ли орден… Его даже не убеждали показания партизан, что я участвовал с ними в боевых операциях и лично отправил на тот свет около полутора десятков фашистов и их прихлебателей из числа полицаев. Письма из дома тоже оказались для майора филькиной грамотой. Но тут, на моё счастье, пришёл ответ на запрос по месту моего призыва, что да, служил такой Иннокентий Морозов в составе 44-й стрелковой дивизии, но пропал без вести под Волоколамском в декабре 1941 года. Описание внешности совпадало, но и это не могло убедить майора. В итоге пришлось ждать, пока в часть прибудет нарочный, который знал меня лично, он и признал во мне того самого пропавшего без вести Морозова. Правда, и тут майор встал было в позу, хорошо, что его командир вмешался, дал мне, так сказать, вольную. Только после этого я вернулся в действующую армию, и закончил войну в Венгрии. После Победы наш стрелковый корпус был передислоцирован вместе с управлением 1-й ударной армии в состав Туркестанского военного округа, а оттуда уже я демобилизовался весной 46 года, спустя пять лет вернулся в родной Ленинград.

– Я всё хотел спросить, а как же вы в Пензе оказались?

– Так сердцу не прикажешь, влюбился в вашу пензячку.

– И решили переехать на её малую родину?

– Если вкратце, то так и было. Не получилось у моей избранницы сойтись характерами с моими родителями, а я был так влюблён, что помчался за ней. Я не жалею, у нас родились двое прекрасных детей – мальчик и девочка, уже и внуки есть. Долго преподавал немецкий язык в школе. Да и к городу я привык. Тихий, зелёный, люблю, знаете ли, вечерами гулять по историческому центру.

– И что же вас, педагога, привело в прокат?

– Хм, – несколько смутился Иннокентий Павлович. – Скажем так, не сошлись характерами с новым директором школы. Тот попросту унижал педагогический состав, в том числе женщин, а я не стал этого терпеть, и во время конфликта не выдержал, дал ему пощёчину. Закончилось всё скандалом, мне пришлось покинуть школу, в другие школы города вход мне был заказан, а ехать в район преподавать я не захотел, не в том уже возрасте. Вот и пришлось мне искать другую работу. Хотя репетиторство никто не отменял, по воскресеньям хожу по домам, преподаю немецкий.

На часах уже четверть седьмого. Я решительно захлопнул блокнот, поблагодарил собеседника за рассказ, напомнив, что мне перед тренировкой нужно ещё успеть заскочить домой. А завтра мы с мамой обязательно придём за машинкой. Мама сегодня работала во вторую смену, иначе меня ждала бы трёпка за то, что ушёл утром в училище и пропал. Про себя подумал, что идти в Совет ветеранов, пожалуй, смысла особого нет, бывший фронтовик мне и так достаточно рассказал, незачем распыляться и пытаться объять необъятное: есть главный герой, вот пусть и прёт по своей колее, не сворачивая.

Или всё же желательно сходить, засветиться? Опять же, связи какие-никакие, кто знает, вдруг они пригодятся в будущем… Например, при издании книги.

Уже в дверях Иннокентий Павлович поинтересовался, не буду ли я так любезен принести ему почитать тот самый рассказ, на котором я набивал руку.

– Так заиграли рукопись, паразиты, – притворно вздохнул я. – Пошла по рукам – и с концами. Да и тетрадку с черновиком я уже, пожалуй, не найду. Могу, конечно, попытаться по памяти перепечатать…

– Нет-нет, – замахал руками Морозов, – не стоит. Пишите роман, вот его я с удовольствием почитаю.

Дома успел на ходу соорудить себе бутерброд с варёной колбасой (прокатными сушками сыт не будешь), схватил сумку с трико и кедами и помчался на тренировку. Надеюсь, кусок хлеба с парой кружков колбасы мой молодой организм усвоит быстро, да и особой тяжести от бутерброда в желудке, если честно, я не чувствовал.

К семи вечера я был в «Ринге». Лица и имена товарищей по тренировочному процессу вспоминались с трудом, почему-то помнился только Димка Мамин, наверное, потому, что поставил мне фингал на городских соревнованиях, да мой теперь уже бывший одноклассник Андрей Веселов, с подачи которого я и пришёл в «Ринг». Впрочем, по ходу тренировки моя память начала выталкивать со своего дна информацию, так что к её окончанию я вспомнил практически всех.

Началось всё с пробежки по залу, затем скакалка, бой с тенью перед прямоугольными зеркалами вдоль одной из стен, после чего отработка ударов в шингарках по мешкам и грушам. Затем Храбсков дал команду обмотать кисти рук эластичным бинтом, велел натянуть потрёпанные перчатки и поставил в пары, отрабатывать ударные связки с уклонами и нырками. Мне достался Мамин, с которым мы были примерно одинаковых габаритов.

– Ты в курсе, что Валерий Анатольевич заявляет тебя на первенство области? – после очередного уклона спросил я его.

– Ага, – выдохнул тот одновременно с правым прямым.

– Не пропустишь?

– Постараюсь.

Вот и думай, что он имел ввиду своим «постараюсь». То ли постарается не пропустить, то ли наоборот. Хотя, пожалуй, всё же первое.

Под занавес тренировки Валерий Анатольевич загнал нас на второй этаж, где находился ринг, а по соседству стол для настольного тенниса. Понятно, не в теннис играть мы будем, хотя после тренировки – ради бога. Спарринги – по одному раунду. Наша пара с Маминым в списке стояла последней.

– Друг друга не калечим, – предупредил тренер, – мне за вас ещё перед родителями отвечать.

Перчатки для спарринга нам выдали получше, чем те, в которых мы отрабатывали уклоны и нырки, там вообще конский волос в прорехи выглядывал. Я глядел на работу товарищей по клубу, непроизвольно отмечая, что не испытываю никакого мандража, как это бывало, помнится, в прошлой жизни перед спаррингами или тем более боями на турнирах. Разве что лёгкое волнение, но это, пожалуй, было нормально.

– Мамин и Варченко, – объявил нашу пару Храбсков. – Максим, ты когда капу[8] купишь? Смотри, последний раз выпускаю тебя в ринг без капы.

И точно, помню, что как раз после этого предупреждения тренера отправился в «Спорттовары» за капой. Что ж, придётся ещё раз сходить, уже в новой ипостаси.

Мамин, не мудрствуя лукаво, без всякой разведки попёр на меня танком. Это было в его манере – сразу же ошарашить противника, неудивительно, что многие из боёв, в которых он участвовал, заканчивались уже в первом раунде. Хотя, это я знал, технически он был подкован тоже достаточно неплохо, и при желании мог поработать и на дистанции, как одиночными, так и сериями.

Но меня он знал достаточно неплохо и, наверное, был уверен, что и сейчас его атака заставит меня зажаться в углу. Однако я принялся кружить по рингу, держа дистанцию, уклоняясь, если соперник подбирался слишком близко, отстреливаясь одиночными джебами, а после, выждав момент, нырком ушёл влево и засандалил короткий хук в печень.

– Стоп! – крикнул Храбсков, когда Мамин, держась за бок и глотая широко открытым ртом воздух, опустился на одно колено. – Дима, ты как?

– Щас… отдышусь…

– Отдышишься за рингом, – констатировал тренер и помог подопечному покинуть «поле битвы», раздвинув канаты.

Оставив Мамина приходить в себя, наставник обратил своё внимание на меня.

– Варченко, я же говорил, чтобы не калечили друг друга!

– Извините, Валерий Анатольевич, как-то на автомате…

– На автомате, – передразнил меня Храбсков. – Дай-то бог, чтобы последствий для здоровья не было… Кстати, я смотрю, ты технику хорошо подтянул. И не только технику, на прошлом спарринге Димка тебя гонял как пастух овцу. А сейчас ты проявил, я бы даже сказал, хладнокровие. Откуда это в тебе вдруг взялось?

Не буду же я ему рассказывать, что в теле 15-летнего парня сознание 58-летнего мужика. В лучшем случае ухмыльнётся моей богатой фантазии, в худшем – отправит в «Евграфова»[9]. Поэтому отделался фразами типа, что давно работаю над собой в плане аутотренинга, и сегодня, наконец, эта работа дала результат.

– Какого ещё аутотренинга? – не понял Храбсков.

Странно, мне почему-то казалось, что в конце 70-х этот термин уже был известен. Сделал себе очередную пометку впредь умными словами просто так не разбрасываться. А тренеру сказал, что это такая методика психотерапии, основанная на действии мышечного расслабления и осознанного самовнушения.

В конце тренировки взвешиваемся на напольных весах. Храбсков записывает вес каждого в общую тетрадь синего цвета. Я встаю на белую металлическую платформу, и стрелка на уровне моей груди после нехитрой манипуляции с бегающими по шкале гирьками показывает 74 кг 350 гр. У Мамина – 75.100. Если он хочет вписаться в средний вес до 75 кг, то к турниру ему придётся скинуть эти самые 100 граммов. Да и мне желательно следить за весом, о чём Храбсков нам и сообщает.

Ближе к 11 часам вечера я снова отправился встречаться маму с работы, хотя после такого насыщенно дня и особенно после тренировки меня уже в 10 вечера клонило в сон. На этот раз обошлось без происшествий, хулиганы, видимо, испугались накрапывавшего дождика. По пути домой рассказал, что хочу взять в прокате машинку, на что мама от удивления даже остановилась.

– Господи, да зачем она тебе?!

Пришлось рассказывать о своей затее с романом. Тем более, три рубля я собирался взять из копилки, не касаясь семейного бюджета. Мама смотрела на меня как на инопланетянина, даже пощупала лоб на предмет температуры. Затем высказалась в том плане, что в моём возрасте надо на улице с ровесниками бегать, а не книжки писать.

– Мам, а вдруг из меня и правда знаменитый писатель получится? – ластился я к ней. – Тем более деньги я возьму из своей копилки.

– Да мне не жалко этих (сколько она там стоит, три рубля?), не жалко трёх рублей, я сама тебе дам, просто я не пойму, с чего вдруг в моём сыне проснулся писательский дар?!

– В школе же я писал в стенгазету! И помнишь, рассказ в тетрадке про человека, который попал в эпоху динозавров?

– Помню, хороший рассказ, мне понравился… Ладно, – покачала она головой, – если уж попала вожжа под хвост… Завтра сходим.

На следующий день из-за испортившейся погоды от утренней пробежки пришлось отказаться. Из училища я примчался в два часа дня, и мы с мамой сразу отправились в пункт проката. Увидев нас, Иннокентий Павлович тут же нырнул в подсобку, где мы вчера сидели, и вынес оттуда сначала саму машинку, а следом и прилагавшийся к ней чемоданчик с ручкой. Мама достала паспорт, а я положил на стол три рублёвых купюры, взамен получив чек.

– Надеюсь, книга получится интересной, – на прощание улыбнулся работник проката.

Пока шли к дому, я вкратце пересказал маме его биографию, на что она покачала головой:

– Да тут прямо фильм можно снимать.

– Для начала надо написать книгу, – сказал я, – а потом уже можно и фильмом озадачиться.

В этот день я сбегал и в магазин канцелярских принадлежностей, где оставил ещё два рубля с мелочью, купив пачку обычной бумаги, упаковку копировальной, флакончик штрих-корректора и три красящих ленты. Вот теперь, кажется, всё! Остаток субботы и воскресенье можно было посвятить работе над книгой, которую я буду печатать в двух экземплярах. Жадничать не буду, оригинал отнесу в редакцию местного литературного журнала, копию оставлю себе. А вообще, подумал я, по-хорошему желательно сначала писать всё же на бумаге. Пишущая машинка – это не компьютер, так просто ошибку не сотрёшь, придётся весь лист заново перепечатывать. А так написал на бумаге, неторопясь перечитал, внёс правки, и уже набело печатаешь на машинке. Тем более что практически вся первая глава у меня уже была как раз на бумаге написана.

Остаток дня я посвятил работе за машинкой. Восточногерманская техника производила не так много шума, но мама, закончив на кухне с готовкой и севшая, наконец, перед телевизором, то и дело косилась в мою сторону.

– Мам, я тебе не очень мешаю? – сделав паузу на глоток остывшего чая из стоявшей рядом чашки, поинтересовался я.

– Нет-нет, Максик, всё нормально, – почему-то едва не подскочила с кресла она. – А хочешь, я вместо тебя поработаю? Правда, я привыкла набирать на линотипе, а там клавиатура другая…

– Спасибо, я сам, а ты отдыхай после трудовой недели.

Учитывая, как я подставился в пункте проката на испытании машинки, в этот раз печатать я старался неторопясь, производя впечатление неопытного «пользователя», для правдоподобия даже высунул кончик языка. Если бы снова печатал как заправская машинистка, у мамы тоже возник бы резонный вопрос относительно где-то приобретённых навыков, пришлось бы опять что-то сочинять, чтобы отмазаться.

Первую главу я печатал, ориентируясь на рассказ Морозова. Даже была мысль дать главному герою имя Иннокентий, но в итоге я от этого отказался, однако должное своему респонденту воздал в предисловии к книге.

Повествование я вёл от третьего лица. Помнилось, что в эту пору писать от первого считалось не то что дурным тоном, но просто как-то не было принято. Это уже расплодившиеся после развала СССР писатели и ещё более многочисленные графоманы неизменно ставили себя на место главного героя. Признаюсь, и я в этом списке. Возможно, потому, что писать от первого лица намного проще, чем от третьего. Хотя, может быть, это моё чисто субъективное ощущение.

Около десяти вечера первая глава, не считая отдельной странички с предисловием, была готова. Взяв в руки первый лист, начал внимательно перечитывать машинописный текст.

«Глава 1

Виктор Фомин – сын вроде бы рядового, но пользовавшегося у пациентов огромным уважением стоматолога Владимира Виленовича и директора комиссионного магазина Натальи Александровны если и не входил в число так называемой «золотой молодежи» Москвы, то находился где-то рядом. Согласитесь, не каждый ровесник нашего героя имел возможность одеваться в дорогие импортные вещи, а также посещать кафе и рестораны в компании таких же, сидевших на шее у родителей, оболтусов. И уж далеко не каждый студент даже престижного вуза (название которого мы скромно опустим) имел собственный автомобиль.

Бирюзового цвета «Жигули» последней модели Витя получил в подарок от родителей по поводу успешного поступления в это самое учебное заведение. Впрочем – будем перед собой откровенны – не поступить, имея за спиной таких «предков», как называл их юноша, было труднее, чем поступить. Учился Витя ни шатко, ни валко, однако сессии умудрялся сдавать вовремя. Каким образом – история об этом умалчивает.

Конечно же, наш герой состоял в комсомоле, однако все его участие в этой организации ограничивалось уплатой взносов. Другие аспекты общественной жизни института молодой человек также нередко игнорировал, а если и принимал в них участие, то без свойственного комсомольцам огонька.

Вообще будущее 19-летнего студента второго курса одного из ведущих вузов страны было расписано на много лет вперёд. Витя был уверен, что, закончив институт и став обладателем диплома переводчика, не без помощи имевших хорошие связи родителей пристроится каким-нибудь третьим секретарём в посольство приличной страны, в число которых он включал развитые западноевропейские страны, США и Канаду, а также Японию. А в дальнейшем, если повезёт, будет подниматься по карьерной лестнице, может быть, даже станет когда-нибудь полномочным послом. (Дорогой читатель уже, вероятно, догадывается, студентом какого учебного заведения был наш герой, но пусть это останется лишь предположением).

Впрочем, был вариант стать переводчиком, только, конечно, не литературным и не техническим тем более – Виктор всё же иногда умел реально смотреть на вещи и оценивать свои силы.

Оценил он свои возможности, и когда узнал, что их группа отправляется в поход по местам боевой славы 316-й стрелковой дивизии, которая под командованием генерал-майора Ивана Панфилова отличилась в боях под Волоколамском. Об этом им сообщил их куратор, добавивший, что возглавлять группу будет подполковник в отставке Пётр Андреевич Варфоломеев, принимавший непосредственное участие в боях в районе Волоколамска. Он сказал, что студенты вуза под руководством Варфоломеева ежегодно отправляются в такого рода походы длиной в неделю, правда, обычно летом, но в этот раз по какой-то неведомой для студентов причине их отправляют в поход в ноябре. Не иначе решили проверить молодых людей на вынослиаость. И это будет не просто поход, их группа станет своего рода поисковым отрядом, а найденные артефакты пополнят экспозицию институтского музея.

Витя понимал, что неделя хождения по ноябрьскому лесу, пусть даже с ночёвками в каком-то обещанном деревенском бараке, может отразиться на его здоровье не лучшим образом, однако избежать сей участи не получилось. Сам виноват, вовремя не подсуетился. Был уверен, что накануне похода возьмёт справку-освобождение у главврача районной поликлиники – хорошего знакомого его отца. Но оказалось, что главврач, как на грех, уже неделю находился в отпуске, более того, уехал навестить родню куда-то в сторону Алтая. Времени искать другие варианты уже не оставалось. Ну не под машину же кидаться, в самом деле, чтобы остаться в Москве!

Да и куратор группы, давно уже высказывавший в сторону Вити недовольство его индифферентностью, обещал, что, если тот снова найдёт какую-то причину, пусть даже уважительную, чтобы в очередной раз оторваться от коллектива – он пойдёт к ректору. И никакие папа с мамой с их связями Виктору не помогут. Так и сказал, причём при сокурсниках, что для молодого человека было действительно обидно. И когда выяснилось, что больничного ему не видать, как своих ушей, Фомин обречённо явился утром 14 ноября на вокзал в соответствующей экипировке.

До Волоколамска они добрались на электричке, а дальше на перекладных до села Болычево, в окрестностях которого шли ожесточённые бои. Там у Варфоломеева оказался знакомый председатель, который выделил студентам для проживания действительно деревянный барак, к счастью, снабжённый печкой. У барака даже имелся маленький пристрой – полевая кухня, где двум более-менее соображавшим в приготовлении пищи девчонкам из группы было приказано готовить завтраки и ужины. Обедать, как заявил Пётр Андреевич, они будут в полях, используя концентраты, особые кулинарные умения не понадобятся. Так что в бараке поисковикам предстояло только ночевать, а с утра до вечера – бродить по местным лесам в поисках тех самых будущих экспонатов институтского музея.

И сейчас, проклиная сыпавший с неба дождь со снегом, куратора и возглавлявшего их поисковый отряд подполковника в отставке, Витя со штыковой лопатой на плече и с рюкзаком за спиной в компании ещё семнадцати студентов топал по раскисшей от грязи просёлочной дороге. На голове его была трикотажная шапочка и капюшон брезентовой куртки, надетой на обычную с синтепоновой подкладкой, на ногах – резиновые сапоги, в которых даже тёплые носки не спасали от холода. Куртку и вещмешок отец одолжил у соседа-рыбака, неудивительно, что от них пахло рыбой.

На сегодня задача была дойти до места одного из боёв, покопаться там, и вечером вернуться обратно в Болычево. Они шли по сбросившему почти полностью листву лесу уже третий час, и казалось, что их переходу не будет конца. И когда послышалась команда: «Привал!», погруженные в невесёлые мысли Витя подумал, что ослышался. Нет, действительно привал, для которого подполковник в отставке выбрал небольшую полянку. А тут и дождик словно по заказу прекратился.

– Да-а, пришлось мне когда-то тут повоевать, – с необычайной для него теплотой в голосе произнёс Пётр Андреевич. – А в прошлом году я сюда водил группу таких же второкурсников, как вы. Много чего нашли, в том числе документы и письма как советских, так и немецких солдат. Но и нам, думаю, повезёт. Недалеко стояла наша часть, вот там мы и будем копать. Кстати, здесь неподалёку родник, Маша, идём покажу где, с девочками наносите воду для приготовления пищи.

Витя же с остальными парнями отправился за валежником. Правда, вскоре об этом пожалел, так как валежник оказался влажным, и не только руки, но и одежда молодого человека оказались перемазаны чем-то склизким и марким.

Розжигом костра занимался сам Варфоломеев. Бывший фронтовик знал, как заставить гореть даже влажную древесину, и минут через пятнадцать объятые пламенем сучья манили своим теплом. Девочки приступили к приготовлению горохового супа из брикетов концентрата, а Витя отправился в направлении родника, чтобы вымыть руки и более-менее привести в порядок одежду.

Как идти – девчонки ему объяснили на словах: мол, прямо, прямо, потом обойдёшь поваленное дерево, заберёшь вправо, потом влево и будет небольшой спуск, где и найдёшь родник с глиняным бережком. Да и вообще там уже считай тропинка протоптана, не заблудишься.

Однако Виктор умудрился заблудиться. Что идёт не туда, он понял, когда прошёл с километр и никакого спуска к роднику не обнаружил, как, соответственно, и самого родника. Поваленное дерево он проходил, это он точно помнил, а дальше, видно, свернул куда-то не туда. Как там Ленка Фирсова ему объясняла: после поваленного дерево повернуть… Ёлки-палки, она же говорила идти направо, а он свернул налево! Теперь придётся возвращаться обратно.

Но, следуя вроде бы пройденным маршрутом, он до поваленного дерева почему-то так и не добрался. Проплутав ещё минут двадцать, Фомин понял, что заблудился.

– Люди! – принялся кричать он, сложив ладони рупором. – Пётр Андреевич! Помогите! Я заблудился!

Надрывался до тех пор, пока крик не перешёл в хрип. Отчаявшись, он едва не заплакал, живо представляя, как будет умирать в этом проклятом лесу от голода и холода, но в этот момент услышал вроде бы как далёкий взрыв.

«Что бы это значило?» – подумал Витя, вытирая выступившие на глазах слёзы.

И решил идти на звук, тем более что вскоре раздался ещё один «взрыв». А пройдя с полкилометра, он услышал щелчки словно бы винтовочных выстрелов. Может быть, где-то рядом идут учения? Не задело бы шальной пулей… Хотя если учения, то выстрелы должны быть холостыми.

Так рассуждал наш герой, всё ближе и ближе приближаясь к эпицентру странных звуков. Странным было и то, что в лесу уже лежал снег, не везде, проглядывали и земля с травой, но снег был. Впрочем, будущий посол (на худой конец переводчик) своё внимание на этом факте решил не заострять. Ну выпал снежок, что ж в этом необычного для почти середины ноября, они вон пока сюда шли, с неба тоже снег сыпал, правда, с дождём вперемешку. Сейчас главное – добраться до источника этих звуков, где он обнаружит людей, которые, вполне вероятно, помогут ему добраться до Болычево.

Если бы Витя знал, что это настоящее сражение, то, наверное, побежал бы в противоположную сторону. Но Виктор Фомин этого не знал, а потому, когда лес как-то неожиданно закончился, он увидел перед собой огромное, с этой позиции смотревшееся заснеженным поле, по которому ехали танки с крестами на броне и бежали маленькие фигурки, одетые в шинели немецких солдат. А двигались они в сторону окопов, в которых сидели другие солдаты, одетые уже в красноармейские шинели. Вот у бруствера разорвался как-будто бы снаряд, бойцов засыпало землёй, а один сполз на дно окопа, и вроде как из-под каски у него текло что-то красное.

При этом то и дело в сторону наступающего врага палили небольшие пушечки, в памяти всплыло – сорокапятки. Вот один танк горит, а другой на глазах студента лишился гусеницы и на единственной уцелевшей принялся крутиться вокруг своей оси.

Витя подумал, что, наверное, угодил на съёмки фильма. Что-нибудь вроде «Они сражались за Родину». Вот только почему-то не видно никого из съёмочной бригады. Должны же быть операторы, режиссёр с мегафоном в руках, ещё куча всякого народу…. Да и как те, кто в «Тигре» или что это там за танк, умудрились на ходу расцепить звенья гусеницы? Какой-то хитрый спецэффект?

Да что там гадать, надо просто подойти поближе, может, что и прояснится. Витя так и поступил, но когда приблизился к крайнему окопу вплотную, его увидели.

– Ты кто? Куда прёшь?!

Это кричал боец с малиновыми треугольничками в петлицах, при этом ещё и размахивая свободной рукой, в другой он сжимал ППШ[10]. Судя по фуражке, наверное, не рядовой, но молодой, значит, и звания невысокого, логично рассудил Витя.

– Я это, заблудился, – крикнул он, пытаясь перекричать шумовое сопровождение боя.

– Чего?

– Заблудился я! – снова крикнул Фомин.

Видя, что артист массовки его не слышит, он решил подойти поближе, и в этот момент рядом с ним что-то взорвалось, а одновременно взорвалось и в его голове. В глазах моментально потемнело, и в следующее мгновение студент второго курса престижного вуза Москвы Виктор Фомин рухнул без чувств».

Ну вот, вроде бы неплохое начало, и ошибок не обнаружено. Я разложил оригинал и копию по разным, заранее приготовленным папкам. Теперь можно и на боковую, а завтра сяду писать ручкой черновик второй главы.

Блин, а ведь завтра воскресенье, мы договорились с парнями обустраивать тренировочный зал в подвале! Эх, не придётся весь день за машинкой провести, а ведь буквально руки чешутся.

– Завтра бабушку навестишь? – заразительно зевая, поинтересовалась мама.

Точно! Как я мог забыть о любимой бабушке?! Когда-то, до того момента, как мне исполнилось 7 лет, мы жили в одном доме, тоже на Карла Макса, только двумя кварталами выше, наискосок от краеведческого музея. Бабушка с дедушкой жили в более просторной квартире, на втором этаже этого же дома, а мы с отцом и матерью ютились в комнатушке шесть квадратных метров, что мне сейчас представляется чем-то нереальным, но эти цифры метража, однажды услышанные, навеки отпечатались в моей памяти. Деда не стало, когда мне было три года, пошёл за водой к колонке зимой, поскользнулся на наледи вокруг колонки, и так неудачно упал, что напоролся грудью на торчавшую из снега железяку. Я помнил его лишь по редким фотографиям в семейном альбоме и как он меня, хохочущую мелюзгу, подбрасывает к потолку. Почему-то именно этот момент засел в памяти.

Сейчас вдовая бабуля обитала в маленькой однокомнатной квартирке на Пролетарской, а её любовь ко мне не знает границ, так что, если я хотя бы одно воскресенье её не навещаю – она очень страдает. Но мы с парнями уже договорились, и давать в такой ситуации задний ход точно не по-пацански. О чём я маму и проинформировал. К тому же я по прошлой жизни помнил, что вроде как в это самое воскресенье мы возились в подвале, так что, думаю, бабушка нашу затянувшуюся разлуку как-нибудь переживёт.

В общем, половину следующего дня я с Андрюхой и Игорем пахал в подвале, повторяя когда-то уже пройденное. Копали мы с Игорем в две лопаты, Андрей при своей конституции был хлипковат для тяжёлых работ, он неторопясь таскал вёдра с землёй в коридор, где горела 60-ваттная лампочка, и высыпал её на пол. В одиночку он не успевал справляться с растущей горой земли, и когда мы с Игорем закончили, то стали эту гору разбрасывать лопатой по углам и утрамбовывать.

В этот день мы успели не только выкопать яму, но и установить над ней турник. На следующей неделе Игорь обещал притащить ещё и боксёрский мешок, который собирался преимущественно лупить ногами. Это я точно помнил ещё по прежней реальности. Парень он был крепко сбитый, с длинными конечностями, как раз подходящими для карате, правда, на моей памяти ни в одной драке участия не принимал, вообще предпочитая не связываться с местными хулиганами, и те его не трогали, возможно, глядя на физические данные и уверенный вид парня. И ведь мог поступить в 9-й класс, но так любил возиться со старым отцовским «Запорожцем», что выбрал себе профессию автослесаря. Ну а что, если у человека руки растут откуда надо, то они и будут его кормить по жизни, и я знал, что Игорь не пропадёт.

У нас была своя дворовая компания, на троих, при этом параллельно я дружил ещё и с Пашкой Яковенко, жившим с родителями и старшим братом в старом, уже разваливавшемся домике ниже на Московской, в десяти минутах ходьбы от моего дома. Впрочем, после того, как я ушёл после 8-го класса, наши пути стали пересекаться всё реже, а потом, опять же, у меня армия, а он погибнет от удара ножом в сердце. И одной из моих задач в этом настоящем будет попытка предотвратить этот самый удар. А чтобы Пашка был у меня всегда на виду, желательно избежать призыва, правда, я пока не представлял, каким образом это можно сделать. Стать за пару лет известным писателем? Это вряд ли, в СССР путь к славе был долгим и тернистым, желающие напечататься годами ждали своей очереди, причём большинство произведений отсеивалось ещё на предварительной стадии рассмотрения. В основном правильно отсеивалось, графоманов хватало всегда, но строгая цензура зачастую ставила шлагбаум и перед талантливыми писателями и поэтами, чьи труды не совпадали с генеральной линией партии. Я не считал себя отпетым графоманом, да и по части идеологии в моём будущем романе всё должно быть в порядке. Плюс увлекательный сюжет – уж об этом я позабочусь в первую очередь. Но даже если роман увидит свет до моего 18-летия, то не факт, что это послужит уважительной причиной для хотя бы отсрочки от армии.

Может быть, спорт? Бокс я пока, в отличие от прошлой жизни, бросать не собираюсь. Хочется достичь более-менее серьёзных успехов. Я знал, что тех, кто хорошо проявляет себя на юношеском уровне, призывают в спортроты, а самые лучшие проходят службу вообще дистанционно, так как у них постоянно сборы и ответственные соревнования, в том числе международные. Вот уж не знаю, удастся ли мне достичь таких высот, чтобы попасть в сборную СССР, я не считал, что обладаю какими-то сверхъестественными данными, так что если хочу добраться до вершины – всего придётся добиваться потом и кровью в реальном смысле этого слова. И нечего кукситься и страдальчески морщить физиономию: кто-то свыше дал тебе второй шанс, фантастическую возможность прожить большую часть жизни заново. И пусть прежнюю я не считал такой уж плохой, но почему бы не попытаться сделать её чуточку лучше? А может и не чуточку, ещё неизвестно, как пойдёт.

Дома я появился лишь во второй половине дня, грязный как чёрт и голодный как собака. Отмывшись, сел хлебать разогретый специально для меня борщ со сметаной, а потом – снова к рукописи. Пока ручкой в тетради, закончив следующую главу и перечитав написанное – начну перепечатывать на машинке. До отбоя, когда я понял, что больше не выдержу – сказывалась и выматывающая работа в подвале – я отложил тетрадь и отправился в постель. Больше половины главы точно накарябал, хорошо бы завтра её добить, думал я, позволяя дремоте затянуть меня в свои сладкие сети.

Глава 4

Понедельник в училище начался с трудовой вахты. Первым уроком шла физкультура, а вместо занятий в спортзале нас, первокурсников, отправили разгребать завалы в здоровенной то ли кладовой, то ли чулане, куда можно было попасть как раз из спортзала. Процессом руководил завхоз Сергей Николаевич Петренко. И трико с кедами пригодились, таскать весь этот хлам на помойку, откуда его вроде бы в свою очередь должна забрать специально вызванная машина, в спортивной одежде было куда логичнее, нежели в костюме.

А это ещё что такое, подумал я, потянув на себя лист фанеры. Ничего себе! Это же настоящая ударная установка, чешская «Amati»! А возле неё лежат «Musima» и бас-гитара, формой напоминающая секиру, с изящной надписью на верхней деке – «Роден». Явно что-то отечественное, но незнакомое. Из наших «Урал» знаю, «Тонику» опять же свердловскую знаю, а вот «Роден»… Хотя по виду ничего так инструмент. Конечно, выглядит кондово, но всё цело, два сингла[11] на месте. Взяв в руки, ощутил тяжесть гитары, такой и голову проломить можно, а с обратной стороны деки нашёл информацию, что гитара произведена на Московской экспериментальной фабрике музыкальных инструментов.

Ладно, с басухой ясно, хотя хотелось бы опробовать её в деле. Да и «музиму» тоже. Словно по заказу, глаз выцепляет в куче рухляди «кинаповский» ламповый усилитель, похожий на хлебницу, а следом ещё один ламповый усилок, смахивающий, в свою очередь, на большой тостер «УМ-50». Прекрасно, если они оба рабочие, то на каждую гитару по усилителю, тогда как один усилитель мог и не потянуть два инструмента одновременно.

Рассуждаю уже с позиции собственника, одёрнул я себя. Тем не менее высившиеся из груды хлама гордыми небоскрёбами две акустические колонки, опять же кинаповские, вызывают у меня неподдельное умиление. Те, кто в теме, согласятся, что акустика производства ленинградского объединения «ЛОМО-КИНАП» в эти годы считалась лучшей из отечественных. Недаром она устанавливалась практически во всех советских кинотеатрах, не говоря уже об использовании на массовых мероприятиях, а многие отечественные музыканты считали иметь её за счастье. Предусилителей что-то не видать, возможно, их тут и нет, а вещь в общем-то полезная, когда сигнал от звукоснимателя гитары очень слабый, и мощный усилок раскачать просто не сможет. Да и тон-коррекцию никто не отменял.

Та-а-ак, вот и пара микрофонных стоек… А это что? А это два микрофона в простых картонных упаковках, вместе со шнурами. Блин, да тут настоящий клад для музыканта! Не удивлюсь, если, покопавшись, найду и микшерный пульт.

Взял в руки инструмент восточногерманского производства, на головке грифа которого красовалась надпись – «Musima Eterna». Из числа «музимовских» гитар мне доводилось играть только на полуакустической «Musima Record». Визуально тоже всё на месте, ничего не отвалилось, не треснуло. Интересно, у какого негодяя поднялась рука закопать такое богатство в этой куче мусора?!

– Варченко, ты чего там застрял?

– Сергей Николаевич, а акустическую аппаратуру и музыкальные инструменты тоже выбрасывать?

Если ответит утвердительно, появится повод применить «Роден» по непрямому назначению, вот ей-богу, тресну по черепушке.

– А, вон они где, оказывается…

Завхоз пробрался ко мне, озирая в полусумраке чулана свалку музыкальных инструментов.

– Это ещё прежний директор Виктор Петрович покупал года два назад, хотел ансамбль создать, – пояснил Сергей Николаевич. – Не успел, перевели в техникум, а новый директор ко всем этим ВИА относится, мягко говоря, прохладно, и велел инструменты, похоже, сюда перетащить. Я-то на больничном был, перед больничным, помню, всё в актовом зале хранилось, не знаю, чего он их там не оставил. Тогда уж продал бы их, что ли, каким-нибудь музыкантам… Я бы на его месте продал, ищи потом концы.

Завхоз плотоядно ухмыльнулся, однако секунду спустя, видно, сообразив, что слишком откровенничает при подростке, который может растрезвонить о его желаниях и насупился.

– Ты это, Варченко, таскай пока мусор, а инструменты не трогай, и другим скажи. А я пока к начальству схожу, выясню, чего нам с ними делать.

Сергей Николаевич вернулся минут через десять с новостью, что аппаратуру и инструменты пока велено вернуть в маленькую кладовку за актовым залом, а дальше, мол, будет видно, что с ними делать. Прямо как в песне Чижа: «В кладовке, что за актовым залом…» Правда, в нашем случае не хватало «Ионики». А возможно, это у прежнего директора денег не хватало на приобретение электрооргана.

– Таскаем их с места на место, там бы и лежали, зачем трогали, – пробурчал завхоз с таким видом, словно это ему придётся сейчас тащить на второй этаж, где располагался актовый зал, усилители, колонки, гитары и барабаны.

В помощь мне выделили моего сокурсника Витальку Щеголихина, крепкого, но туповатого парня из села, который снимал комнатушку в городе у какой-то бабки. Жаль, что микшерный пульт найти не удалось, возможно, его просто и не было, а может кто-то и впрямь загнал аппарат налево, хотя в последнее мне почему-то мало верилось. Но и без него при желании можно было играть, пропустив звук через усилок напрямую на колонки, уж мне-то, которому эти самые бэушные усилки когда-то доводилось паять (правда, по большей части транзисторные) и поигравшему чуть ли не на самопальных инструментах, это прекрасно известно. Правда, без чего точно не сыграешь – это шнуры, а мне они посреди рухляди так и не попались. Но это, в общем-то, была не такая уж и большая проблема, возможно, инструментальный кабель найдётся в каком-нибудь музыкальном магазине, в крайнем случае, можно пообщаться с местными музыкантами. Например, Раф Губайдуллин, о котором я услышал уже в более зрелом возрасте. Умер от сердечного приступа в конце нулевых, а сейчас он, если память не изменяет, играет в ресторане «Волга» на углу Московской и Горького. Опять же, к барабанам нужно где-то найти палочки, но это всё туда же – в магазин или к местным «рингостаррам».

Я так живо представил себя на сцене с «музимой» в руках в окружении музыкантов и поющего что-то в микрофон, что очнулся лишь, когда завхоз повесил на дверь кладовки замок, и хлопнул меня по плечу:

– Варченко, на ходу спишь. Пошли, там ещё, наверное, осталось что перетаскать, а до конца урока пять минут.

Спускаясь вниз, я уже был полностью уверен, что очень хочу взять в руки гитару, подключить её и что-нибудь сыграть. А желательно и спеть. Как это сделать? Только через директора. Но, учитывая его нелюбовь ко всяким ВИА, так просто подкатить вряд ли получится. Значит, надо придумать какой-то нестандартный ход. А что если заинтересовать Бузова предположением написать песню о поездах или машинистах? Почему нет, попытка не пытка.

Разбор завалов отнял у нас половину перемены, завхоз ни в какую не соглашался отпускать нас, пока чулан не засиял девственной чистотой – он ещё заставил нас подмести пол. Так что к директорскому кабинету я направился лишь на следующей перемене. Николай Степанович гонял чаи, макая сушки в исходящую паром жидкость тёмного, чуть ли не чифирного оттенка. Стакан в подстаканнике напомнил мне о железнодорожных путешествиях, где проводница разносит чай как раз в такой вот посуде.

– Варченко? – переспросил он меня, когда я представился. – Это с первого курса? Что у тебя? Товарищи забижают?

– С теми, кто меня захочет обидеть, я и сам разберусь. Николай Степанович, вы же в курсе, что мы нашли в кладовке за спортзалом музыкальные инструменты, а в придачу усилители и колонки…

– Ещё бы не в курсе, по моей команде их туда и снесли в том году. Ко мне сейчас завхоз прибегал, спрашивал, что с ними делать. Отнесли в актовый зал?

– Конечно, всё там, в маленькой кладовке… Николай Степанович, у меня предложение. Давайте вы разрешите создать нам вокально-инструментальный ансамбль, а первой песней, которую мы вам выдадим на гора, будет «Гимн железнодорожников». Как вам такое предложение?

– Гимн? – поперхнулся чаем Бузов. – Тьфу ты, чёрт…

Он достал носовой платок и тщательно промокнул влажное пятно на пиджаке, после чего вновь вернулся к разговору.

– Гимн, говоришь? Ничего себе, ну ты замахнулся, парень! Может, он у тебя уже готов?

– Пока нет, но намётки имеются. В училище наверняка есть ребята, которые умеют играть на инструментах, неделю порепетируем – и вы услышите готовую песню.

Ну а что, в сущности, музыка и часть текста уже крутились в моей голове. В прошлом году, то бишь в 2019-м, мне довелось ехать скорым поездом «Сура» на «РосКон»[12], и по поездному радио несколько раз в течение поездки прогнали «Гимн железнодорожников»[13]. Что интересно, его так же гоняли и на обратном пути, так что при моей не совсем ещё ослабевшей памяти кое-что запомнить не составило труда. К тому же гимн мне чем-то приглянулся, помню, сойдя на перроне, я даже продолжал его напевать себе под нос.

Николай Степанович отхлебнул чаю и уставился на меня так, словно хотел прожечь во мне дырку. Наконец откинулся в кресле, сплетя пальцы на немного выпирающем животике. В его глазах на смену испытующему взгляду пришла заинтересованность.

– Гимн, говоришь, – в который уже раз повторил он. – Что ж, гимн – это хорошо. Гимн железной дороге нужен. Лады, попробуй собрать толковых ребят, кто в музыке разбирается, берите инструменты и репетируйте. А через неделю я жду результат, или… Ну ты сам понимаешь. Договорились?

– Договорились, спасибо, Николай Степанович! Только нужно ещё шнуры для гитары где-то найти и барабанные палочки.

– Что ещё за шнуры? – нахмурился тот.

Когда он понял, что я имел ввиду, и понял, что это не так дорого, почесал переносицу, крякнул, откашлялся, затем наконец выдал:

– Ты это, Варченко, и правда походи по музыкальным магазинам, погляди, может, найдётся, что тебе надо. Скажешь завхозу, он сходит с тобой, купит.

– Да я и сам могу купить, принесу кассовый чек, в бухгалтерии возместят.

– Ну или так, – легко согласился Бузов.

– Возможно, в усилителях какие-то лампы придётся менять, – вдогонку добавил я. – Может, из них вообще все лампы кто-нибудь втихаря выкрутил для личного пользования.

– Это дорого?

– Да нет, они копейки стоят, – самоуверенно заявил я.

– Тогда купишь и тоже в бухгалтерию.

– Но мне сначала нужно хотя бы разобрать усилители, чтобы увидеть, какие лампы вышли из строя. Можно прямо сейчас, до похода в магазин?

– Ох, ну и приставучий ты, Варченко! Пойдём, поищем завхоза.

Передав меня Петренко с рук на руки, Бузов ушёл по своим делам, а мы с завхозом, которого я попросил захватить набор отвёрток, переместились в «каморку за актовым залом». Здесь я, наконец, разобрал оба усилителя, в смысле снял панели, и покопался во внутренностях. Для начала почистил от пыли, после чего занялся непосредственно лампами. В памяти сразу всплыли советы одного знакомого по прошлой жизни специалиста по радиотехнике, помогавшего мне починять как раз ламповый усилитель.

«Ежели не светится – подергать туда-сюда, возможно, просто нет контакта в цепи накала, – говорил он. – Если треснула – то металлизация поглотителя внутри теряет блеск и становится матовой. Потерю эмиссии можно проверить на стенде или заменой на такую же с другого канала. Если есть схема – замерить напряжения на соответствие диаграмме. Иногда бывает, что нет контакта в цепи катода. Лампа будет целой, напряжения в норме, а работать не будет. Могу объяснить проще… Не светит только когда сгорает накал, значит – трещина в баллоне. Но может накрыться сетка или анод. Светить будет – работать нет.

Так что просто проверить заменой на исправную».

В кинаповском усилителе не светила одна предварительная лампа, а в УМ-50 – выходная и выпрямительная. Блин, вот когда они успели сдохнуть, учитывая, что усилители толком вроде бы и не успели использовать? Либо усилки просто бэушные, что я допускал после внешнего осмотра, возможно, прежний директор-меломан на них хотел немного сэкономить. Паспортов и чеков, думаю, всё равно уже не найти.

Как бы там ни было, лампы в любом случае нужно менять. Я записал в тетрадку их маркировку, после чего сказал курившему у открытой форточки завхозу, что есть неисправные лампы, так что мне придётся покупать новые. Тому мои лампы были, извиняюсь за каламбур, до лампочки, он всё равно в них, кажется, ни черта не смыслил.

Для начала пришлось метнуться домой, к копилке, а потом уже за покупками. Магазин «Электрон» находился на первом этаже 9-этажного дома, в котором обитали сразу несколько моих теперь уже бывших одноклассников. Андрей Кирпичев – в будущем он станет торговать на Центральном рынке обувью. Отличница Надя Соколова пойдет по медицинской части, устроится гинекологом в одну из дорогих пензенских клиник. Светка Ерёмина, с которой я сидел за одной партой, уедет в Москву и выйдет там замуж, будет работать экономистом и разводить за городом элитных собак. Оля Кузнецова стала продавщицей одежды в торговом центре. Наташа Каменская – мы с ней в последние годы чисто по-дружески нередко зависали в одной из уютных кондитерских за чашкой кофе и пирожными – займёт должность администратора самого элитного отеля города… Плюс в этом же доме жили ребята из «А» класса, тех я вообще не помню.

Но сейчас для меня было главным, что в отделе музтоваров в продаже имелись и кабели, и палочки, шнуров я на всякий случай взял с запасом – три штуки. Один может пригодиться в качестве переходника, если удастся со временем раздобыть педаль эффектов. В магазине их не наблюдалось, может, в отделе музыкальных товаров в «Голубом экране» на Коммунистической есть, но далеко не факт. Насчёт «примочки» можно перетереть всё с тем же Губайдуллиным, это настоящий профи, Джимми Хендрикс сурского разлива, недаром о нём в начале 70-х после фестиваля в Горьком написал какой-то заграничный журнал. Что-нибудь типа дисторшна или овердрайва, на крайний случай и фузз сгодится, хотя от него слишком сильное искажение. Понятно, что многие играют на самоделках. Вообще в Союзе ввиду невозможности порой даже за деньги достать хорошие инструменты и аппаратуру многие где-то находят чертежи и мастерят по аналогу импортных усилителей, «примочек», «Фендеров» и «Гибсонов». Что удивительно, зачастую техника или инструменты мало в чём уступают лучшим мировым образцам. Сам когда-то держал в руке «Фендер Стратокастер», изготовленный в середине 80-х местным умельцем. Когда подключил к усилителю да добавил дисторшн – от звука просто обалдел. Если бы не знал, что держу в руках самопал, то сказал бы, что это оригинальный экземпляр, произведённый на фабрике в Калифорнии.

Мимоходом заметил, что из электрогитар в продаже только «Урал» и «Тоника» и бас-гитар, произведённая умельцами из Орджоникидзе. М-да, не фонтан… Постоял возле электромузыкального инструмента «Юность-75». Нет чтобы просто написать – синтезатор, а то «электромузыкальный инструмент». На ценнике была заявлена цена в тысячу сто рублей, глядя на него, мне оставалось лишь грустно вздыхать. На такую сумму наш директор точно не раскошелится, а синтезатор, после того, как я спросил разрешения включить питание и поиграл на нём несколько минут, мне определённо понравился.

Не удержался, купил для себя за 70 копеек миньон «битлов» с песнями, в переводе на русский для удобства покупателей звучавшими как «Любовь нельзя купить», «Серебряный молоток», «Мадонна» и «Я должен знать лучше». А группа была пропечатана просто как вокально-инструментальный ансамбль, без названия, что меня окончательно добило. Хорошо хоть имена авторов песен указаны – Дж. Леннон и П. Маккартни. Хотя, чему я улыбаюсь, такое в годы моего детства и юности встречалось на каждом шагу, небось сами битлы и не знали, что их песни тиражируют в СССР, не говоря уже о том, что с таких вот пластинок они не получали никаких отчислений. Хотя, по идее, должны были знать, я где-то читал об этом, но ничего с нашей системой узаконенного воровства поделать не могли, как и другие западные музыканты. С другой стороны, раз авторам ничего выплачивать не надо было, то стоимость таких пластинок оказывалась вполне доступной, так что для советского населения в этом воровстве имелся и свой плюс.

Наконец добрался до отдела радиодеталей. Сверившись с записью в тетради, на удивление обнаружил, что все они есть в продаже. Стоили, правда, от полутора рублей до 5.50, и я похвалил себя за предусмотрительность, что захватил почти все деньги из копилки.

На следующий день продемонстрировал покупки и чеки Бузову.

– А говорил, лампы копейки стоят, – пробурчал тот. – Одно разорение с вашей музыкой.

После чего лично повёл меня в бухгалтерию, и я получил на руки потраченные деньги.

– Сегодня после уроков можно проверить работоспособность инструментов и аппаратуры, – прозрачно намекнул я.

– Ну тогда скажи Петренко, пусть, как последняя пара закончится, откроет тебе актовый зал и кладовку, – отмахнулся он. – Ступай, Варченко, мне и без твоей музыки есть чем заняться.

Таким вот макаром после урока «Безопасность на железнодорожном транспорте» я отправился к заранее мною предупреждённому завхозу. Тот прошествовал со мной наверх, отпер актовый зал, каморку с инструментами и на прощание сказал:

– Если что – я у себя, принесёшь ключи, когда закончишь. И смотри мне, пробки выбьет – глаз на жопу натяну.

Завхозы – люди такие, прямолинейные, в выражениях не стесняются, хотя понятно, что максимум в случае выбитых пробок – подзатыльник и жалоба директору. Оставшись в гордом одиночестве, я с энтузиазмом принялся за работу. Прежде всего заранее прихваченной чуть влажной тряпочкой вытер инструменты от пыли, минут десять угрохав только на ударную установку. Струны на «немке» и басу оказались внешне в приличном состоянии, что и неудивительно: на гитарах толком и поиграть не успели, отправив в ссылку в чулан.

Затем заменил перегоревшие лампы в усилителях, надеясь, что этим дело и ограничится. Наконец, полюбовавшись наведённым марафетом, в одиночку перетащил всё на сцену актового зала. Это была в том числе и вынужденная мера. В кладовке имелась всего одна розетка, и та при взгляде на слегка обугленную пластмассу внушала опасения, а за сценой по обе стороны я обнаружил две вроде бы нормальные розетки. Так что подключить аппаратуру удалось без проблем, и она, к моей неописуемой радости, оказалась рабочей. Воткнул в «УМ-50» пятиконтактный разъём шнура от «Musima» и тут же чуть не оглох от многократно усиленных помех. Оказалось, на усилителе звук был включён на полную мощность, а я-то не догадался посмотреть положение рукояток на передней панели.

Приведя звук в норму, взял ля-минор. А ничего так звук, для 1977 года можно сказать чуть ли не идеальный. Следующие 10–15 минут я экспериментировал с гитарой, получая ни настоящий кайф. Давно, давно не брал я в руки шашек… Нет, дома у меня, 58-летнего безработного, имелась акустика, на которой я бренчал во время приливов лирического настроения. А вот с «электрикой» давно дел не имел, лет двадцать почти, и потому снова взять в руки электрогитару, да тем более вполне приличную по нынешним временам «немку», да и, опять же, подключив к нормальной аппаратуре… Те, кто в теме, меня поймут!

Правда, не хватало медиатора, видел ведь вчера в магазине, но почему-то не сообразил купить, задумался, наверное, о чём-то своём. Ничего, сегодня по пути возьму. Наиграл «Лунную сонату», затем «Yesterday», потом вступление к «Nothing Else Matters»… Поэкспериментировал в рукоятками звука на гитаре и остался весьма доволен. Лепота!

После этого параллельно в другой разъём – чтобы заодно его и проверить – подключил «Роден». Звук не показался идеальным, наверное, сама гитара виновата, но в целом терпимо. Для чистоты эксперимента сел и за барабаны, подставив под задницу обычный стул. За ударные я садился раза два-три в жизни, но моих познаний в барабанах и паре тарелок хватило, чтобы и тут качество звучания признать удовлетворительным.

Поставил стойку, воткнул микрофон, подключил к усилку.

– Раз-раз, закусочная, сосисочная…

Поработал с мощностью звука. Так, вроде неплохо… Теперь что-нибудь споём под аккомпанемент соло-гитары, она же и ритм-гитара, в зависимости от ситуации. А что спеть? Ну-ка, освежим в памяти «Гимн железнодорожников, который я обещал Бузову. На подбор аккордов ушло от силы минут пять, после чего я начал петь:

Дороги железные, рельсы, вокзалы…

Нет транспорта лучше для нашей державы.

И ночью, и днем, и в холод, и в зной

Бегут поезда по России родной.

На необъятных просторах России

Рельсовый транспорт – великая сила!

Связующий фактор – в твоих магистралях,

Живительной лентой пронзающих дали.

Славьтесь, России дороги железные,

Рельсы стальные, грузы полезные,

Кадры путёвые, люди толковые.

Славься и крепни, наш рельсовый флот,

Крепость державная, жизни оплот…

В общем-то неплохо получается, даже с моим отнюдь не брутальным голосом. Ничего, в крайнем случае доверим исполнить какому-нибудь приличному певцу, а можно даже и хор подключить, будет звучать ещё монументальнее. Вот только слово Россия придётся везде заменить. Например, в конце первого куплета не «бегут поезда по России родной», а «бегут поезда по стране, по родной». Второй куплет у нас начинается со слов «на необъятных просторах России», идёт в рифму со словом «сила». Предположим, я переделаю на такой вариант: «на необъятных просторах Союза рельсовый транспорт везёт всюду грузы». Соответственно, вместо «…России дороги железные» впишем «…Союза дороги железные». Надеюсь, всем будет понятно, какой Союз имеется в виду. Для сельской местности сгодится, как когда-то говорил старший прапорщик Стонкус – начальник нашей солдатской столовой.

Хотя неплохо было бы добавить звук движущегося поезда, стук колёс на стыках рельс. Вот тут бы синтезатор, конечно, пригодился. Хотя как-то я ради прикола на электрогитаре изобразил гудок паровоза, и ничего, похоже получилось. Причём без всяких примочек. А стук изобразить с помощью бас-гитары и ударных, думаю, не проблема.

Взяв в руки секироподобную басуху, я попробовал проделать нечто подобное. И минут через десять достиг довольно-таки приемлемого результата. Эх, жаль, нет пока хотя бы трио, не говоря уже о полноценном ансамбле, а то прямо сейчас могли бы что-то изобразить! Надо срочно искать басиста и барабанщика. Не мудрствуя лукаво, я сходил в приёмную, попросил красный фломастер и лист бумаги, на котором жирными буквами написал: «В вокально-инструментальный ансамбль срочно требуются бас-гитарист и барабанщик! Обращаться к учащемуся группы Т-92 Максиму Варченко». После чего одолжил несколько кнопок, спустился вниз и пришпандорил объявление на столбе рядом с раздевалкой. Надеюсь, до утра никто не сорвёт, а там-то уж точно все проходящие мимо обратят внимание.

Впрочем, вполне может статься, что в рядах будущих железнодорожников там и не найдутся музыканты. Что тогда делать? Выход я видел один: двигать в специализированное учебное заведение. Либо в культпросветучилище, именуемым в народе «кульком», либо в музыкальное училище. И определяться желательно как можно раньше. Если до послезавтра никто из пэтэушников не откликнется, и впрямь придётся мчаться в «кулёк» и музыкалку, не одному же мне на сцене перед директором «Гимн железнодорожников» исполнять.

Тем не менее после экспериментов с гитарами и аппаратурой домой я шёл в прекрасном расположении духа. Заглянул в «Электрон», за одну копейку давали два медиатора, купил шесть штук, снова повздыхал возле синтезатора, и пошёл дальше. Но уже не по тротуару, а свернув в глубину квартала, застроенного вековой, а то и больше давности домами. Минуя двор, где жил Пашка Яковенко, увидел и его самого. Тот помогал отцу разбирать сарай.

– Пашка!

У меня на какое-то мгновение перехватило дыхание и в горле встал ком.

– Макс, привет! – оторвался он от работы. – Ну ты как в своём училище, всё нормально?

– Ага, – выдавил я из себя, кое-как справившись с эмоциями. – Ты-то как?

– Да а что я, перешёл в 9-й, учусь, – пожал плечами Пашка. – Вчера только думал, что надо бы к тебе заскочить, узнать, что у тебя нового, а ты сам пришёл.

– Это я домой из училища иду, просто решил сократить путь через твой двор.

– Здоров. Макс!

Это уже батя их сарая появился, голый по пояс.

– Мой говорит, ты в железнодорожное училище поступил? Кем будешь-то, когда закончишь?

– Помощником машиниста электровоза.

– Понял… Потом-то, наверное, на машиниста выучишься? Они, я слышал, хорошо зарабатывают.

– Нет, Андрей Иваныч, не выучусь, – честно сказал я. – Не по душе мне вся эта техника, да и неспокойная работа, а я по натуре домосед и гуманитарий.

– Ну а чего тогда пошёл в училище? Закончил бы десять классов и поступил в пединститут.

– Вот и я думаю, на кой ляд выбрал «железку»… А в 9-м меня, если честно, особо и не ждали, Пашка подтвердит. Учился я так себе, комсомольской работой не занимался, мне классная в открытую говорила, что мне прямая дорога в училище. Вот я и не стал её разочаровывать.

– М-да, – крякнул Иваныч, – весело у вас там. Получается, три года отучишься, потом, наверное, армия, а дальше куда?

А дальше куда? Это мне и самому хотелось бы знать. Признаться, я и в армию что-то не очень хочу, в прошлой жизни уже отдал долг, второй раз терять два года что-то не хочется.

– Писателем стану, а может, в спорте дела пойдут, – самонадеянно заявил я.

– Ничего себе, писателем! Ты что же, рассказы прям пишешь?

– Прям роман начал писать, Андрей Иваныч.

– Ого! И о чём?

– О войне.

Я решил особо не делиться сюжетом, но отец Пашки оказался настойчивым, и в следующие минут пять пришлось его просветить относительно общей фабулы произведения.

– Здорово! – констатировал он. – Почитать дашь, когда напишешь?

– Дам, когда в бумаге издадут. Подарю с автографом, – сказал я с вполне серьёзной миной на физиономии. – Ладно, пойду я, а то что-то есть охота, просто сил нет.

– Хочешь – с нами порубай, мать картошку целую сковороду обещала нажарить, – предложил Иваныч.

– Нет-нет, спасибо, боюсь, что если сяду за стол, то в одиночку всю сковороду умну, и вам ничего не станется.

Посмеялись, и я отправился дальше. Но добраться до дома без приключений не удалось. У двухэтажного строения, в котором обитал с родителями и сестрой ещё один мой бывший одноклассник Влад Порунов, я услышал свист.

Обернувшись, увидел неторопясь приближающуюся со стороны улицы Кирова троицу, причём лица парней, на вид моих сверстников, показались мне смутно знакомыми. Особенно вон у того кряжистого, вроде и толстого, но плотно сбитого, парня.

– Давно не виделись, чмошник!

Это произнёс один из попутчиков толстого, неумело куривший сигаретку, и тут же в моей голове всё встало на свои места. Все трое учились в моей бывшей 11-й школе. У назвавшего меня чмошником погоняло было Мамон, по фамилии Мамонов. Второго как звали, не помню, хотя рожа и знакомая, а вот толстый – Виталя Шалеев, по кличке Шалей. И при воспоминании о нём я невольно заскрипел зубами. Этот отморозок был головной болью всей школы и моей лично. Учился он классом младше меня, хотя был и ровесником. При своей пухлой комплекции Шалей отличался поставленным ударом, который мог пустить в ход не раздумывая, и в этом плане я даже немного завидовал ему. Лично у меня срабатывал какой-то внутренний тормоз, не мог я почему-то ударить человека по лицу, и этот комплекс мне удалось изжить в себе лишь с годами. Скажете, как же ты боксом занимался? А затем и пошёл в секцию, чтобы хоть как-то суметь постоять за себя. Хотя ринг – дело другое, там всё по правилам, и после боя, в отличие от уличной драки, ты дружески обнимаешься с соперником, понимая, что в дальнейшем ни у него к тебе, ни у тебя к нему никаких претензий не будет.

В будущем Шалей загремит на малолетеку, дальнейшая его судьба будет мне неизвестна, а пока он по-прежнему наводит страх на сверстников. Хотя тот же Порунов был, пожалуй, исключением. Помнится, перед выпуском из 8-го класса наши тусили у крыльца школы, и вдруг из дверей вылетает Шалеев. Что-то говорит самому мелкому из нашего класса Лёхе Маслянову и бьёт его в нос, отчего тот пятится назад в своих ботинках на здоровой платформе. Затем Шалей подлетает к Порунову и я слышу предложение отойти за угол. «Давай отойдём», – спокойно говорит занимавшийся классической борьбой Влад, после чего запал Шалея моментально проходит, он что-то негромко, но с угрожающими интонациями говорит Владу на прощание и скрывается в дверях школы.

Оказалось, всё началось с того, что Лёха увидел, как где-то на лавочке Шалей целуется с нашей одноклассницей, и не смог удержать язык за зубами, поделился кое с кем из одноклассников, правда, я оказался не в курсе. Информация дошла до Шалея, и тот таким вот образом решил наказать тех, кто распускал слухи о нём и нашей однокласснице. В чём-то, может, он был и прав, просто этот случай наглядно продемонстрировал, что за словом, то бишь кулаком, Шалей никогда в карман не лезет. Разве что если ему попадётся такой же уверенный в себе Порунов.

Наше с ним последнее столкновение случилось, когда я учился в 6-м классе, хотя столкновение – слишком громко звучит. Меня после уроков отправили во двор школы разгребать снег, тут Шалей и появился, причём – какое совпадение! – именно в компании вот этих двух охламонов. Ну да это и неудивительно, они с ним уже не первый год тусили. Шалей тогда подошёл ко мне, припомнил какой-то случай, где я якобы имел наглость ему надерзить, и заехал мне в нос. Прижимая к носу снег, который тут же пропитывался кровью, я испытывал не столько боль, сколько бессильную ненависть к самому себе за то, что не могу поднять руку на такую мразь. Такую, что и впрямь доходило до зубовного скрежета, прямо как сейчас. Вот только на этот раз – в этом я был стопроцентно уверен – у Шалея не получится безнаказанно двинуть мне ни в нос, ни куда-то ещё.

– Слышь, чмошник, – продолжал скалиться Мамон, – у тебя точно курить нет, поэтому можешь отдать деньгами. Копеек двадцать на первый раз хватит.

Гляди-ка, гоп-стоп решили мне устроить. Я невольно ухмыльнулся, и тут же место ушедшей куда-то кипящей ненависти заняла холодная сосредоточенность.

– Чё лыбишься, давно в зуб не получал?

– Это от тебя, что ли, клоун? – спокойно осведомился я.

Вот, уже в глазах парней читается непонимание, они явно не ожидали от такого ботана, как я, подобных слов, да и моё внешнее хладнокровие явно сбило их с толку. Разве что во взгляде Шалея, напротив, скука уступила место некоей заинтересованности.

– Чё, в бокс ходить начал, и типа крутой стал? – вступил в разговор второй соратник Шалея. – Типа и в морду дать можешь?

– Об тебя, что ли, мараться? – парировал я с усмешкой. – Тебе, доходяге, и поджопника хватит.

Шалей пока продолжал молчать, разглядывая меня, словно какое-то неизвестное науке насекомое.

– Слышь, ты чё такой борзый? – снова встрял Мамон.

Он подошёл ко мне вплотную, и вознамерился схватить за отворот пиджака, но я, не теряя самообладания, сказал: «Брысь!», после чего тот, косясь на главаря, послушно отступил. Шалей же, похоже, наконец-то решил выйти на первый план. Чуть склонив голову набок, он с ленцой в голосе поинтересовался:

– Я тебя здесь бить не буду, люди ходят. Но теперь ходи и оглядывайся, дрочила, потому что тебе реальный мандец.

– Неужто от тебя, жиртрест?

А вот это было как красная тряпка для быка, потому что даже упитанным его никто в школе не рисковал называть, разве что учителя, не говоря уже о жиртресте. И довольно глядя на то, как наливаются кровью глаза Шалея, я понял, что угроза расправы переносится на настоящий момент.

– Смотрю, кулачки зачесались? – продолжал глумиться я. – Хочешь сатисфакции, хомяк? Тут и правда люди ходят, предлагаю отойти вон туда, за угол, там нам никто не помешает.

– Пошли, – кое-как справившись с приливом ненависти, говорит тот.

Мне, как я понял, предлагается идти первым. Но я почему-то уверен, что удара в спину или затылок не последует. Поэтому спокойно захожу за высокие кусты репейника, кладу сумку на землю и неторопясь снимаю пиджак, вешая его на обломанный куст растущей в этом закутке двора сирени. Мы на площадке примерно пять на пять метров, есть где разгуляться двум таким молодцам, как мы с Шалеем. Тот свою куртку отдаёт Мамону и, не успеваю я сообразить, в чём дело, тут же кидается на меня с занесённым для удара кулаком.

Видно, не зря я хожу в секцию бокса, меня спасла отработанная реакция, и в самый последний миг я успеваю убрать голову. Получился полууклон, но его хватило, чтобы кулак соперника лишь чиркнул по моему левому уху. Но это чирканье почему-то отозвалось неприятной болью, словно кулак у Шалея был обёрнут наждачной бумагой.

Я отпрянул метра на полтора, разорвав дистанцию, потрогал ладонью ухо… Крови нет, это хорошо, значит, ухо не порвано. А Шалей уже снова летит вперёд, норовя свернуть на бок мой драгоценный нос. Но к этой атаке я уже был готов. Уход в сторону с одновременным ударом подъёмом ступни под коленную чашечку и следующий удар носком уже бывалого бойца – кузнецкого производства полуботинка – по рёбрам. Что, не нравится? То-то тебя так согнуло, схватился за бок и тяжело дышишь. Не исключено, что ещё и по печени досталось, удар-то пришёлся в правый бок.

Ты смотри, какой настырный! Выпрямился, снова пошёл на меня, но уже осторожнее. Самое главное, в глазах соперника – тревога и непонимание, нет прежнего безраздельного морального превосходства над будущей жертвой. Ладно, теперь я поработаю первым номером. Лёгкий джеб левой достигает цели, голова Шалея мотнулась назад, и я, не теряя ни мгновения, сокращаю дистанцию и спокойно, как на тренировке, провожу коронный хук слева. Такая «левая» двоечка получилась, главное, что неожиданная для соперника, тот обычно ожидает ударов попеременно левой-правой, а здесь оппонент работает одной рукой. Ну а что, в жизни, тем более на ринге, всякое случается. Вдруг ты повредил руку, запястье сломал или большой палец выбил, и не можешь ей боксировать. Тогда и приходится работать одной рукой, здоровой, такие вещи, я слышал, некоторые боксёры даже отрабатывают на тренировках.

Ну а у нас тем временем бой подошёл к концу. Пребывавший в тяжёлом нокдауне Шалей стоял враскорячку, всё же делая попытку встать на ноги, но получалось у него не очень. Глядя на эти поползновения, я присел рядом на корточки, Шалей кое-как сконцентрировал на мне взгляд своих закатывавшихся глаз.

– Хреново, да? – с ноткой сострадания в голосе спросил я. – Знаю, что хреново, но ты сам согласился биться один на один. И учти на будущее, Шалей – держись от меня подальше. Сегодня я себя сдерживал, а в следующий раз могу покалечить.

Хлопнул его по плечу, отчего тот едва снова не рухнул на землю и, чувствуя заполнившее меня всего необычайное удовлетворение, неторопясь натянул пиджак и перекинул сумку через плечо. Затем глянул на дружков своего – хотелось в это верить – уже бывшего врага. Те явно не испытывали желания заступаться за своего униженного на их глазах пахана. Подошёл к съёжившемуся на глазах Мамону и влепил пощёчину, от которой его голова так мотнулась, что мне показалось – она сейчас отделится от хлипкого туловища.

– Это тебе за чмошника, – сказал я. – А теперь помогите Шалею на ноги подняться. Хотя на его месте я бы лучше малость полежал, пришёл в себя.

Всё-таки есть большой плюс в том, что в теле 15-летнего ботаника, коим я честно считал себя в эти годы, поселилось сознание 58-летнего старика. Если бы молодость знала, если бы старость могла… В нашем случае всё совпало, и я уже ни капли не жалел о том, что со мной случилось в ночь с 30 на 31 августа.

Сегодня снова тренировка, то же самое, что было в прошлый раз, со спаррингом в финале. Мне нравится, энергии во мне столько, что, кажется, она вот-вот начнёт фонтанировать из носа и ушей. Храбсков замечает мой неподдельный энтузиазм, прячет в рыжих усах одобрительную улыбку, хотя я по прошлой жизни привык всегда видеть его серьёзным и неулыбчивым. Это меня ещё больше подбадривает, спарринг с уже осторожничавшим Маминым я провожу на одном дыхании, играю, как кошка с мышкой, реализуя на практике лозунг незабвенного, ещё живого и даже, кажется, всё ещё выходящего в квадрат ринга Кассиуса Клея, он же Мохаммед Али: «Порхать как бабочка, и жалить как пчела».

В какой-то момент слышу голос тренера:

– Руки! Руки подними!

Кому это он? А, наверное, мне, соперник-то вон как раз съёжился, чтобы уменьшить площадь возможного попадания по нему с моей стороны, а лица вообще за перчатками не видно, одни глаза посверкивают в щелочку между ними насторожённым блеском. А я, чувствуя необыкновенную лёгкость во всём теле, пританцовываю и немного вальяжно.

Руки-то у меня действительно опущены, однако Мамин сможет меня лишь достать, резко сократив дистанцию. А чувство дистанции у меня было, наверное, врождённое, хотя на нём одном далеко и не и уедешь. В юношеском боксе мне много каких качеств не хватало, в первую очередь уверенности в себе, такой хорошей спортивной наглости. В 58-летнем мужике всё это было, правда, давно перебродило, но сейчас, снова оказавшись в своём юном теле, я эти ощущения реанимировал.

Тем не менее требованию Анатольича подчиняюсь, не хочется будить в тренере зверя. Нет, он, конечно, не монстр, но с ним всё же лучше не спорить. В качестве наказания заставит отжиматься до изнеможения, это я прекрасно помнил, а отжимания я почему-то не очень любил.

После спарринга и взвешивания (на этот раз 74 с копейками) чувствую, что сил ещё осталось немеряно.

– Валерий Анатольевич, можно, я ещё поработаю в зале?

– Что, сил много осталось?

– Вроде того, – улыбаюсь я. – Хочу одну комбинацию отработать. Хотя бы попробовать.

– Что за комбинацию?

– Двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции.

– Хм, не такая уж и простая комбинация, – хмурится Храбсков. – Давай посмотрим, что у тебя получится. Только недолго, вон уже взрослые подходят.

Ну как взрослые… Парни от семнадцати и старше, самому возрастному года двадцать два– двадцать три. Но для нас они всё равно что взрослые, там удары не в пример мощнее.

Снова натянул тренировочные перчатки с прорехой на одной из них, из которой торчал конский волос. Их даже не было нужды зашнуровывать, но при этом на кистях, возможно, увеличенных за счёт бинтов, они держались вполне надёжно.

Комбинация стала получаться у меня практически сразу, чему я и сам слегка удивился. Или это тоже фокусы внедрённого сознания? Минут через десять, порядком вымотанный самому себе предложенным темпом, я стряхнул перчатки и вытер замотанной в эластичный бинт кистью руки вспотевший лоб, одновременно ловя заинтересованные взгляды пришедших на последнюю на сегодняшний день тренировку – старшие занимались с 8 до 9 вечера. И их тренера Владислава Васильевича Грунюшкина[14] тоже. Тот в своё время по юношам входил даже в сборную Союза, выигрывал в команде Кубок Европы, а после окончания карьеры, не мудрствуя лукаво, выбрал тренерское поприще.

– Не ожидал, – покачал головой Храбсков, когда я закончил. – Знаешь что, Максим, поработай-ка ты эту связочку ещё и дома. Ты зарядку делаешь? Даже с пробежкой в сквере и боем с тенью? Вот и отлично, и дома повтори, и утром после пробежки. А потом мы попробуем её в спарринге. Что-то мне подсказывает, с такой отработанной до автоматизма связкой есть надежда успешно выступить на областных соревнованиях.

Я с наставником был согласен, да и без этой связки в общем-то, судя по моим спаррингам с Маминым, я имел хорошие шансы побороться за победу. Если что – буду беречь её на крайний случай, если дело запахнет керосином, как говаривала… тьфу, говорит моя матушка.

По пути домой я, как это в моей новой жизни частенько случалось, погрузился в размышления. Думал, не много ли я на себя взвалил? Даже пресловутый Витя Селезнёв и тот ограничился боксом и шоу-бизнесом. Я же начал писать книгу, вовсю боксирую, да ещё и загорелся созданием ансамбля. Про подвал с турником и мешком, в который я вложил уже столько сил, да и про тесное общение с товарищами во дворе, похоже, придётся забыть. Кстати, не мешало бы и Игорька с Андрюхой подключить к утренним пробежкам, если они так загорелись своей физической подготовкой. Вот по дороге сейчас и зайду к ним домой, благо что вроде бы помнил визуально, на каком этаже каждый жил и в какой квартире.

Однако заходить не пришлось, они попались мне на пустыре, на месте снесённого, если память не изменяет, пару лет назад дома. Опять что-то химичили, оказалось – отливали из расплавленного свинца кастеты. На костерке грели консервные пустые банки с кусочками свинца, после чего выливали расплавленную массу в выдавленную в земле форму. Когда застынет, для придания гладкости кастету оставалось лишь обточить его края о бордюрный камень. Помню, сам когда-то участвовал в подобном процессе.

– Ну и на фига они вам сдались? – поинтересовался я, глядя на этих «алхимиков». – Кому собрались челюсти крушить?

Парней мой вопрос ввергнул в состояние некоторой растерянности.

– Круто же, – пробормотал Игорь. – У нас в училище многие с такими ходят, ну или со свинчатками на крайний случай. Но кастет круче.

– Ну и пусть ходят, если у них с мозгами беда. Но у вас-то, я думал, головы на плечах имеются не только для того, чтобы в них есть. Это вообще-то статья, холодное оружие. А уж тебе-то, Андрюх, кастет на кой, ты же человека ударить не сможешь.

Глядя, как пунцовеют щёки друга, я подытожил:

– Короче, бросайте заниматься ерундой, завтра в половине седьмого утра собираемся возле моего подъезда. Быть одетыми в трико, на ногах кеды.

– Зачем это?

– Бегать будете со мной по утрам, а то мне одному скучно.

Глава 5

Удивительно, но в назначенное время оба и впрямь дожидались меня у подъезда. Бегать-то мне одному скучно не было, я, когда бегу, особенно неторопясь – о чём-нибудь размышляю или в голове крутится какая-нибудь незамысловатая песенка. Сейчас я тоже на ходу продумывал дальнейший сюжет книги, но пацаны даже во время пробежки умудрялись то и дело приставать ко мне с какими-то дурацкими вопросами. В конце концов, пришлось их слегка приструнить, мол, своей болтовнёй собьёте дыхалку, а нам ещё два круга вокруг сквера. Подействовало, словно бы я являлся негласным лидером.

По прежней жизни в этой компании ведомым был, пожалуй, только Андрюха, наверное, как самый слабый физически, хотя мы с Игорем ничем не демонстрировали какого-то превосходства.

Закончив пробежку, я принялся работать со скакалкой, а Игорь делать растяжку. Андрюха тоже стал тянуть ноги. Следующим упражнением у меня был «бой с тенью». Игорь, закончив с растяжкой, начал работать какое-то простенькое ката. Или какой-то, за 58 лет предыдущей жизни я так и не удосужился прояснить этот вопрос, тем более что герои моих книг к карате имели весьма отдалённое отношение. Если и брутальные самцы – то обычно бывшие офицеры и рукопашники. Андрей, подумав, попробовал повторять за Игорем. Всё же карате эффектнее бокса, хотя сойдись каратист и боксёр в реальном бою, ещё неизвестно, кто оказался бы сильнее.

В училище под горку как обычно шёл пешком, по привычке предавшись размышлениям. В том числе о том, как мне разорваться между книгой, боксом и музыкой, хотя будущее ансамбля виделось пока весьма туманным. Похоже, пресловутого Витю Селезнева я уже переплюнул. Репетиции, в общем-то, можно устраивать через день, чередуя с тренировками. Тогда на книгу остаются два-три часа перед сном, и воскресенье.

Конечно, можно писать, используя каждую свободную минуту. На уроках, например, таких, как литература, где обычно ничего не нужно конспектировать, сиди и слушай учителя. Парта моя третья в крайнем ряду возле окна, возможно, Верочка и не обратит на меня внимания, если я удачно спрячусь за спину впередисидящего. Или писать на переменах, но это уж совсем крайний случай, не успеешь сосредоточиться, забившись в какой-нибудь дальний угол – как звонок на урок.

В фойе всё ещё висело объявление о поиске бас-гитариста и барабанщика, только я его сорвал. Если ещё никто не отозвался, то уже и не отзовётся. Так что придётся и впрямь шлёпать в «кулёк», а возможно, и в музучилище. Культпросвет от вокзала недалеко, в квартале, сначала на разведку туда зайду, после уже можно и до музучилища прогуляться. В будущем оно будет располагаться на Захарова, которая до 1980-го будет называться Коммунальной. Пока же училище на Московской, за магазином «Снежок» с его обалденным мороженым, и как раз по дороге: если с «кульком» не повезёт – зайду туда.

Сегодня первым уроком была история. Появившись в аудитории, обнаружил небольшое столпотворение. Оказалось, одногруппники обсуждают новые джинсы Кости Воронова. Он же – Ворона. Тут как-то само собой почти у всех появились клички. Обычно сообразно фамилиям. Вот и у меня теперь было прозвище Варчелло, по моему мнению, уж всяко лучше, чем Щебень. Что-то итальянское, почти Марчелло Мастроянни.

Ну а на Вороне сверху привычные костюм и рубашка, а на ногах – джинсы «Levi's». По его словам, в выходные он ездил с родаками на рынок в Ухтинку, где они и купили ему эти штаны. Джинсы обошлись родителям Костика в полторы сотни, хотя изначально продавец просил 170. Похоже, тот, кто впарил Вороновым штаны из джинсовой ткани, всё равно хорошо наварился. На первый взгляд, может, это и не было слишком заметно, но я-то, немало изучавший «джинсовый вопрос» по ходу сочинения своих опусов, да и с молодости кое-что помнивший, видел кое-какие несостыковки. То, что по ходу носки на штанинах должны появиться потёртости, но они не появятся – покажет время. Но местами кривоватые швы и торчащие кое-где нитки не оставляли сомнений, что культовые штаны пошиты явно не в Штатах.

Джинсы в этом времени мне уже встречались, не сказать, что какой-то супердефицит, но всё же достать фирму́ стоило немалых денег. Джинсы, в которых сейчас щеголял Воронов, стоили максимум рублей 50, но, глядя на сияющую физиономию сокурсника, я не стал его разочаровывать.

Кстати, мне бы джинсы тоже не помешали, пусть бы даже и такие, как на сокурснике. А то в училище хожу в одном и том же костюме, да и на повседневку особого выбора нет. Тут не столько вопрос престижа – хотя ловить на себе заинтересованные взгляды, особенно девиц, несомненно приятно – сколько удобства. Гладить джинсы не надо – натянул и пошёл. Или нынешние джинсы без стрейча всё же надо? Ладно, не суть важно, к тому же маркость джинсов куда ниже брючной ткани, опять же, они крепче, недаром их когда-то придумали как рабочую одежду. Вот только их покупать пока не на что. Если я маму попрошу, пожалуй, она не откажет, найдёт деньги купить мне такие штаны. Правда, на семейном бюджете покупка отразится не в лучшую сторону.

М-да, к сожалению, или счастью, но я не герой моего нового романа Витя Фомин, которого родители одевали с иголочки. Честно сказать, я никогда за модой не гнался, для меня на первом месте всегда стояла практичность, и джинсы прекрасно вписывались в эту парадигму.

Как и кроссовки! Более удобной обуви, чем кроссовки с ортопедической, пружинящей стелькой, я в своей жизни не встречал. Жаль только, что сейчас в Пензе такие кроссовки точно не достанешь. Да и не факт, что в Москве или Ленинграде получилось бы найти, возможно, такие стельки для кроссовок ещё нигде не выпускают.

Купить просто фирменные кроссовки – тоже проблема. Либо нужно отстоять огромную очередь, когда случайно узнаешь, что их где-то выкинули, либо идти к фарцовщикам, брать с переплатой. Следующей весной к моему дню рождения, если память не изменяет, мама где-то достанет чешские «Ботас», в которых я прохожу до самой осени. Болгария, помнится, тоже поставляла в Союз кроссовки, назывались они кажется «Трейнинг». В 80-е у меня были немецкие «Ромика», а потом получилось и «Адидас» достать.

Кстати, когда мастер увидел на Вороне джинсы, сделал тому выговор, заявив, что училище – не танцплощадка, да и оттуда его погонят поганой метлой. И завтра чтобы пришел в обычных, тщательно выглаженных брюках.

На уроке мне удалось в специально захваченной из дома общей тетради написать пару страниц из второй главы будущей книги. Учитель истории Георгий Михайлович носил очки с сильными линзами, возможно, он просто не видел толком, чем я занимаюсь во время урока.

Урок литературы открывал вторую пару, и тут я планировал продолжить работу над романом. Удалось мне это наполовину, так как в середине урока Верочка всё же заметила, что я занимаюсь посторонними делами.

– Варченко, что ты пишешь?

Блин, вот же засада! Сказать – конспектирую её речь – прозвучит глупо, да и вдруг захочет посмотреть написанное… Я резко захлопнул тетрадь, наклонился и спрятал её в стоявшую на полу у парты сумку.

– Ничего, Вера Васильевна, – чувствуя, что краснею, ответил я.

– Как же ничего, когда я только что видела своими глазами, как ты что-то пишешь. Дай, пожалуйста, мне тетрадь.

Она встала рядом, протягивая руку, и в этот момент я почувствовал, как сильно её хочу. Даже нижнюю губу прикусил чуть ли не до крови, чтобы хоть как-то утихомирить свою взбунтовавшуюся плоть.

– Вера Васильевна, – выдавил я из себя, – я дам вам тетрадь, но только после урока. И готов буду ответить на любой ваш вопрос.

В аудитории послышались смешки, а щёки Верочка тоже начали алеть. Я её понимал, с одной стороны, надо продемонстрировать авторитет учителя, а с другой, ей явно не хотелось затевать конфликт. Тем более с учеником, который, в отличие от остальных, неплохо разбирался в литературе.

– Хорошо, после урока подойдёшь ко мне с тетрадью.

Она вернулась к доске, на которой красивым почерком мелом было написано: «Образ главного героя в романе И. А. Гончарова «Обломов». Кстати, фильм Михалкова по мотивам произведения мне нравился больше, чем книга. И режиссёр гениальный, и актёрский ансамбль – мечта!

До конца урока я сидел, как на иголках. Ещё примостившийся рядом Серёга Стрючков, который стоически терпел своё прозвище Стручок, то и дело лыбился, косясь в мою сторону. Он ещё в начале урока шёпотом интересовался, чего это я пишу, на что был дан честный ответ – роман.

– Что, серьёзно или прикалываешься? – спросил он.

– Серьёзно, – подтвердил я, – но только это между нами. Пацаны узнают – начнётся стёб на всю рогачку.

Значение слова «стёб» Серёга, я так понял, знал, так как дополнительных вопросов в этом плане не последовало. Зато последовал вопрос о сюжете, и тут я прошептал, что всё потом, на перемене, идёт урок, нас услышат, и вообще он меня отвлекает. Похоже, придётся знакомить с сюжетом не только его.

Дождавшись, когда после звонка класс опустеет, я подошёл к учительскому столу и со вздохом положил на него тетрадь. Стоя рядом, наблюдал, как Верочка немного смущённо открывает текст и пытается разобрать мой не самый плохой, но и далеко не идеальный почерк.

– Что это, какой-то рассказ?

Оно подняла на меня свои показавшиеся мне огромными глаза, и я невольно сглотнул слюну.

– Вроде того… Роман.

– Роман?!

– Угу.

– И он о войне, исходя из фрагмента, с которым я ознакомилась?

– Да, но с примесью фантастики в самом начале. Это я пишу черновик второй главы, а в первой наш современник, студент, по воле случая оказывается под Волоколамском в ноябре 41-го. Его контузит взрывом, после чего он попадает в плен, ну и дальше побег, партизаны… Надеюсь, читателю будет интересно.

Фух, ах испарина на лбу выступила, словно тяжелейший экзамен сдаю. Вот что значит гормоны. А Верочка протягивает мне тетрадь и спрашивает:

– А можно первую главу почитать?

– Хорошо, завтра принесу отпечатанный текст.

– Отпечатанный?

– Ну да, сначала черновик на бумаге ручкой пишу, потом перечитываю, вношу исправления, и чистовик печатаю уже на машинке. Мне мама её в прокате взяла, а история сотрудника проката, оказавшегося пережившим плен фронтовиком, как раз и легла в основу сюжетной линии.

– Господи, такое чувство, будто я разговариваю с взрослым человеком, – пробормотала педагог, касаясь длинными, тонкими пальцами высокого лба и глядя куда-то в пространство.

Затем, снова подняв на меня взгляд, с некоторой укоризной в голосе сказала:

– Ну а почему ты пишешь на уроке?

Объясняю ситуацию с острым дефицитом свободного времени, вижу в глазах Верочки понимание, однако на прощание она говорит:

– Максим, можешь быть свободен, но в дальнейшем я бы тебя попросила на моём уроке не отвлекаться на свои книги, а слушать преподавателя. Могу я на это рассчитывать?

Ей бы ещё очки в чёрной оправе, поверх которых она бы на меня строго посмотрела, да указку в руки – натурально ролевые игры получились в стиле учитель-ученик. Тьфу ты, да что ж за всякая фигня в голову лезет! Выпаливаю: «Конечно, Вера Васильевна!» и чуть ли не бегом покидаю класс.

Фух, вроде бы можно облегчённо выдохнуть, и вообще в глазах Верочки, вероятно, после ознакомления с моими литературными потугами я немного вырасту. Однако понимаю, что лишился 45 минут, которые мог уделить будущей книге. Таким образом, придётся окончательно забить на личной жизни типа качался в подвале, тем более мне и так тренировок хватает. Детство закончилась, не успев начаться, отныне каждая свободная минута посвящается рождению романа, на который я сделал серьёзную ставку. Бокс, музыка – это ещё как получится, бабушка надвое сказал. Сломаю (тьфу-тьфу) завтра руку – и прощай спорт. Ещё и печатать на машинке не получится. Если ломать, то левую, правой смогу хотя бы ручкой по бумаге выводить каракули. На гитаре одноруким тоже не поиграешь…

Да на фиг такие мысли, всё будет хорошо! Нужно всегда настраивать себя на позитивный лад, давно заметил по прежней жизни, что…

– А, Варченко! Как дела с ансамблем продвигаются? Гимн готов?

Этого ещё не хватало… Навстречу мне в компании мастера группы вроде бы третьего курса двигался директор училища Бузов, который ещё издали начал свой спич.

– Здравствуйте, Николай Степанович! Гимн готов, а вот ансамбль ещё не собран. Не нашлось в училище ребят, способных играть на бас-гитаре и барабанах. С вашего разрешения я сегодня загляну в культпросветучилище, на эстрадное отделение, может, там удастся с кем-то из студентов договориться.

– Чужих хочешь привести?

– Так ведь ради общего дела, – добавил я в голос просительности. – Училищу ансамбль позарез нужен. На любом мероприятии сможем выступить. Я ещё боюсь, что у нас пары идут параллельно с культпросветом, приду – а там все разошлись. Вот если бы меня на один урок отпустили, благо тут идти десять минут…

На лице директора появилось выражение, которое можно было трактовать как «а не охренел ли ты, сынок?» Однако секунды две спустя Николай Степанович задумчиво почесал переносицу и изрёк:

– Ну сходи, посмотри, только учителя предупреди, что я тебя отпустил.

– А ещё нужно оперативно собрать хор, человек шесть-семь и то неплохо было бы, – наглея, добавил я. – Согласитесь, Николай Степанович, моё сольное исполнение вряд ли придаст гимну нужную мощь, а вот сразу несколько глоток… Ну, сами понимаете. Так что хорошо бы срочно поискать в стенах училища голосистых ребят и девчат.

– Ну так и ищи, я видел твоё объявление, когда ты музыкантов искал, повесь такое же.

– Боюсь, будет тот же эффект, – грустно улыбнулся я. – Нужно устроить смотрины, и я сам отберу подходящие кандидатуры.

– Когда хочешь устроить? Сегодня?

– Сегодня я хочу найти ребят для ансамбля, а смотрины можно и завтра устроить.

– Ладно, так и сделаем… Кстати, название ансамблю придумал?

Опаньки, а вот с этим я как-то тормознул! Ведь логично же, если создаёшь музыкальный коллектив, то первым делом должно быть готово название. Как корабль назовёшь… Ну вы поняли. А тут в круговерти неотложных дел совершенно об этом не подумал. Шестерёнки в моей голове закрутились с такой скоростью, что, кажется, даже уши покраснели, хотя как это между собой связано – для меня загадка. Мысль была одна, чтобы название группы, то бишь ВИА, имело какое-то отношение к железной дороге. И тут меня осенило.

– «Гудок», – выпалил я.

– «Гудок», – повторил Бузов. – Что ж, неплохо, пусть будет «Гудок». Правда, так газета называется, нов общем-то мне нравится, сразу понятно, от какого ведомства ансамбль.

Это да, только на афишах, если до этого дойдёт, а желательно и на мембране бас-барабана (он же бочка) будет красоваться надпись «ГудОк». Отсылочка в английский язык, good и okay. А в идеале почему бы везде не писать на английском название коллектива? «GoodOk» – очень даже классно, но боюсь, Бузов не оценит по достоинству мой креатив.

Так что урок физкультуры я с чистой совестью пропустил, проведя освободившийся час в стенах культпросветучилища. Подходя к нему, невольно вспомнил трагедию, которая случится 27 октября 1993 года. Из-за пожара в разгар учебного дня погибнут двое преподавателей и семь студенток. В числе моих обязательств перед самим собой вырисовывается ещё один пожар, который я могу предотвратить. Дожить бы ещё…

В здание я проник без особых проблем. Это в постсоветском будущем на волне терактов в фойе учебных заведений сажали строгого вида охранников, зачастую предпенсионного возраста, которые и за себя-то не могли постоять, а иногда это вообще были оплывшие к старости тётки. Сейчас же за столом напротив гардероба сидела очкастая студентка с повязкой дежурной, которая при моём появлении оторвалась от чтения «Комсомольской правды».

– Опаздываешь, урок уже начался, – сказала она мне, видимо, приняв за своего.

– Девушка, увы, я не ваш студент, хотя заниматься рядом с вами почёл бы за великое счастье! Однако пришёл в этот храм искусства в надежде кое-что – а вернее кое-кого – обрести. Не будете ли вы так добры, милейшее создание, подсказать, в какой аудитории я могу найти учащихся эстрадного отделения?

– Какой курс вам нужен? – почему-то осипшим голосом спросила зарозовевшая девица.

– Э-э-э… Пожалуй, второй или третий меня устроят, – сказал я, понимая, что с первокурсниками, только начавшими обучение, связываться нет смысла.

– Вот расписание на стене.

Изучив его, я поблагодарил малость оцепеневшую дежурную и уверенно прошествовал мимо, поднявшись по лестнице на второй этаж. А вот и нужная аудитория, хотя обнаружить её можно было и не зная номера, ориентируюсь лишь на доносившиеся из-за двери звуки. Второй курс играл какой-то незнакомый инструментал, в паузах слышался зычный баритон педагога.

Сунуться туда не рискнул, до звонка простоял напротив двери класса. Наконец урок закончился, дверь распахнулась, в коридор неторопливо потекли студенты, у каждого в руках – футляр. Своей жертвой я выбрал долговязого, носатого очкарика с футляром из-под акустической гитары.

– Привет!

– Привет!

– Меня Максом зовут. Я учусь недалеко от вашего «кулька», в железнодорожном училище.

– Гольцман Валентин, – представился долговязый, аккуратно пожимая протянутую ладонь.

– Давай к окну отойдём, поговорим. Я тебя надолго не задержу.

На объяснение ситуации ушло меньше минуты, после чего долговязый Валентин погрузился в размышления, которые, к его чести, длились недолго.

– В общем-то, на бас-гитаре я и сам немного играю, поэтому могу попробовать, если ты не против. Главное, чтобы это не мешало учёбе. На барабанщиков у нас двое учатся, но один уже играет в ансамбле, да и характер у него, если честно, говнистый, – по секрету, понизив голос, сообщил Валентин. – А вот с Юрой Скопцевым можно поговорить. Ты пока никуда не уходи, я сейчас его приведу.

Юра оказался полной противоположностью Валентина – коренастым крепышом, и таким рубахой-парнем.

– А что, я с удовольствием в группе постучу, – заявил он и тут же со смешком поправился. – В смысле, побарабаню. А как группа-то называется?

Пришлось ещё с полминуты потратить на разъяснение своей затеи с названием, что вызвало у моих собеседников одобрительные возгласы.

– Да, здорово было бы на бочке латиницей название ансамбля написать, – вздохнул барабанщик. – Но если у вас такой строгий директор, действительно, вряд ли он разрешит… Или может всё-таки попробуем, а? Напишем, а если уж докопается – перепишем на русском.

– Можно попробовать, – после взятой на раздумья паузы согласился я. – Ну так что, тогда сегодня после уроков к четырём я вас жду в своём училище?

– Может, лучше в пять? – осторожно предложил Валентин с характерной фамилией Гольцман. – Мы бы перекусить успели, я живу не очень далеко отсюда, да и Юра…

– Музыкант должен быть голодным, – парировал я. – Но вообще-то у меня вечер относительно свободный, тренировка завтра, так уж и быть, давайте в пять. Я вас буду внизу ждать, проведу, если кто возникать начнёт. И, давайте договоримся сразу… Понятно, что я младше вас на год, но идея создания ансамбля на мне, а лидер в коллективе должен быть один, и в этой роли я вижу себя. Последнее слово всегда должно оставаться за мной. Если есть возражения, то говорите сразу, чтобы потом из-за этого не возникло разногласий.

Парни переглянулись, Валентин пожал плечами:

– Да я особо и не претендую на лидерство.

Этот-то понятно, по нему видно, что ведомый по жизни. Юра размышлял дольше, но всё же и он согласился признать меня вождём. Засим с лёгким сердцем я отправился в училище, а парни на следующий урок.

Вот ведь, напомнил Валя про хавчик, и у самого под ложечкой засосало. Не чинясь, на Привокзальной площади подошёл к тётке, торговавшей «тошнотиками», взял сразу пять штук на 20 копеек. Два пирожка с ливерной начинкой схомячил по пути в училище, три завернул обратно в кулёк из промасленной бумаги и заныкал в сумку, может, до вечера снова проголодаюсь. Интересно, изжога мне обеспечена или пронесёт?

Когда без четверти пять после настройки аппаратуры в актовом зале я спустился вниз, Валя с Юрцом уже топтались у входа в училище. Юра захватил с собой палочки, хоят я и говорил, что у меня имеются аж две пары, хорошо хоть Валентин не притащил гитару. Провёл их наверх и тормознул на пороге актового зала, кивнув в сторону сцены.

– Вот моё, вернее, наше богатство. Всё в рабочем состоянии, всё настроено, даже микрофон подключен.

– А неплохая установка, – одобрительно заметил Юра. – У нас в училище тоже такая есть, но на ней редко разрешают барабанить, обычно мы репетируем на энгельсских, их вроде как не жалко.

Юра тут же уселся за барабаны и принялся выбивать незамысловатый бит, добавляя хай-хет[15] и изредка крэш[16]. Я про себя отметил, как он довольно умело лавирует синкопами[17]. Валя, не теряя времени, знакомился с бас-гитарой. Сначала осмотрел её со всех сторон, чуть ли не обнюхал, только после этого воткнул шнур и цапанул первую струну. Юра сделал паузу, во время которой новоиспечённый басист исполнил что-то то ли джазовое, то ли блюзовое.

– Может, тебе медиатором удобнее? – спросил я, когда Валя сделал паузу.

– Да пока нормально, у меня на подушечках и так уже мозоли от струн, вряд ли будет намного хуже. Может, подключишь свою гитару и попробуем что-нибудь сыграть?

Что ж, меня дважды о таких вещах просить не надо, я и сам уже собирался это сделать.

– Для начала попробуем что-нибудь простенькое, – предложил я.

После недолгой дискуссии выбрали неторопливую «Girl» – проще уже некуда. Сыгранность появилась с третьей попытки, а с четвёртой я уже добавил свой вокал. Жаль, нет у нас ни микшера, ни магнитофона, интересно было бы послушать нас в записи. Затем мы попробовали «Звёздочку» группы «Цветы». Когда я подключил свой вокал, вошедший во вкус Валентин даже мне подпевал на припеве: оказалось, он фанат битлов и многие их песни знает наизусть, и при этом ещё и голос неплохой, слегка погрубее моего, а в целом дуэтом выходило вполне даже симпатично.

– Чё, может, перекур?

Юра вытащил из внутреннего кармана висевшего на спинке стула пиджака помятую пачку «Явы».

– Форточку открою, лады?

– Курить в туалете, – отрицательно покачал я головой. – Завхоз ещё здесь, если унюхает – нам кранты.

Тут же вспомнил, как сам завхоз дымил у форточки, пока я ковырялся в усилителях. Но что дозволено Юпитеру… Напомнил барабанщику, чтобы и в сортире на всякий случай курил в форточку, запах никотина в стенах училища приравнивается к уголовному преступлению. А затем, когда Юрец вернулся из туалета, он заявил, что после курева ему что-то «жрать захотелось».

– А у меня как раз три «тошнотика» в сумке, по штуке на брата.

Перекусив, мы вплотную занялись «Гимном железнодорожников», ещё в «кульке» я объяснил парням, что это наша первоочередная задача, решение которой открывает нам путь на большую сцену. Или как минимум позволит нашему ансамблю просуществовать ещё какое-то время.

Музыка для гимна несложная, а исполнять гимн будет, как я объяснил соратникам, собранный мною хор. Под занавес репетиции решили сыграть «Smoke on the Water», причем и без «педали». Стёкла в окнах реально дрожали, когда мы на всю громкость врубили наши гитары. Даже завхоз прибежал.

– Вы чего, охренели тут совсем?!

– Всё-всё, Сергей Николаевич, больше не будем.

Закончили около семи вечера, когда Петренко заявил, что ночевать тут с нами не намерен, он и так всегда последний уходит. Пять минут на сборы – и по домам. По пути к выходу я напомнил парням, что завтра репетиция отменяется, время после уроков я потрачу на поиски голосистых талантов, а вечером у меня тренировка. Так что собираемся послезавтра в это же время, то бишь в 5 вечера.

– Кстати, Валентин, ты ведь владеешь нотной грамотой? Сможешь записать ноты гимна?

Валя согласился, а Юра заявил, что притащит послезавтра трафарет, поролоновую губку и красную краску – парень всерьёз решил украсить «бочку» надписью «GoodOk».

– Тогда я, может, акустическую гитару принесу? – предложил Валентин.

Оказалось, у него дома их целых две: старая лениградка и новая чешская «Кремона», которую ему на день рождения презентовали родители. Вот старенькую он и хотел захватить. Пусть она и без звукоснимателя и аудиовыхода, однако в хорошем состоянии. Акустика, согласился я, никогда не помешает, потому сказал:

– Неси!

Шествуя домой, я испытывал душевные терзания, которые начались ещё в тот момент, когда я получил разрешение на создание ансамбля. Думал, стоит ли воровать хиты будущего и уже на подходе к дому решил, что подобным заниматься не буду. В отличие от многих попаданцев, да и мои герои в паре случаев становились известными и богатыми за счёт чужих песен. Писал – а у самого уши огнём горели, предвосхищая гневные комменты читателей. Как-будто они сами, окажись в подобной ситуации, удержались бы от соблазна позаимствовать хотя бы пару-тройку будущих хитов. Если уж и постараюсь какие-то вещи раскрутить, то свои собственные, тем более. На мой взгляд, есть вроде бы неплохие вещи, в том числе которые могут прокатить даже в эпоху «развитого социализма». Ну а если не получится – бог с ними. В конце концов, стадионы фанатов – это не мое, от такого зрелища пусть Витя Селезнев испытывает оргазм, а мне в лучшем случае какого-нибудь ДК за глаза хватит.

Бокс – тоже неплохо, но сколько в лучшем случае я отбоксирую? Лет до 30 максимум, в СССР ветераны на ринге не задерживались, нужно было уступать дорогу молодым. Жаль, талантливые советские боксёры, достигшие «критического возраста», не имели возможности перейти в профи. Хотя к моему 30-летию, если всё пойдёт по накатанной, и страна развалится в 91-м, может, и стану профессионалом. Как бы там ни было, на первом месте должны быть книги. Их можно писать до глубокой старости, пока в маразм не впадешь.

Мама сегодня работала в две смены, что для неё, увы, было не редкостью, у них вообще имелся дефицит линотиписток. Утром ушла и… В общем, пойду на ночь глядя снова её встречать. После ужина я наконец-то решил накатать анонимку на соседа в городской отдел здравоохранения. Тот, пока я жарил на сковородке картошку на себя и маму, несколько раз прошёл из своей комнату в туалет и обратно, при этом неистово кашляя. Всё, хватит его терпеть! Анонимку напечатал на машинке. Не такой уж это важности документ, чтобы органы правопорядка озаботились поиском обладателя пишущей машинки. В конце анонимки я приписал «Обеспокоенные за своё здоровье и жизни жильцы дома по ул. Карла Маркса-34». А ещё ниже добавил, что копии отправлены в облздрав, горисполком и даже обком партии. Это вам не хухры-мухры!

Конверт дома нашёлся, вот только адреса горздравотдела я не знал. Помнил только приблизительно, где он находился. Утром вышел пораньше, чтобы дойти до этого самого горздравотдела и, стоя у ещё закрытой по случаю раннего времени двери учреждения, нацарапал на конверте печатными буквами адрес отправления, в адресе отправителя указав лишь улицу и номер дома. Немного подумав, добавил жирными буквами «Срочно!», после чего бросил конверт в ближайший почтовый ящик. И только в этот момент до меня дошло, что я всё же могу спалиться. Если тётя Маша каким-то образом узнает, что анонимка была отпечатана на машинке, то сразу же догадается, на какой именно машинке. Она уже на следующий день после приобретения машинки в прокате спрашивала у матери, что это за странные звуки накануне вечером доносились из нашей комнаты. Естественно, мама ничего не стала скрывать от любопытной соседки. Но сделанного уже не воротишь, не взламывать же почтовый ящик.

С чувством, что я засунул голову в пасть льву, отправился учиться. А заодно набирать участников хора. Ещё до первого урока зашёл к Бузову, он мне снова разрешил пропустить один урок, во время которого я ходил по классам, интересуясь у студентов, кто хочет петь в хоре. Таковых набралось девять девушек, среди которых оказалась и Лада Касаткина. Желающих оказаться в хоре парней было трое – один с первого курса из параллельной группы и двое одногруппников со второго. Женщины вообще по жизни активнее мужчин, поэтому такому дисбалансу (хотя в училище преимущественно учились мальчишки) я не удивился. Скорее, удивился тому, что среди них ещё нашлись желающие поучаствовать в хоре.

По ходу дела вручил Верочке папку с первой главой моей книги. Отдал копию, всё-таки лучше перестраховаться, тем более что копирки я менял часто, и копировальную бумагу в машинке получались качественными. Обещала прочитать на первой же перемене, а ещё через урок вернула мне папку со словами:

– Максим, сюжет очень увлекательный, во всяком случае пока. Но… Я читала и не могла отделаться от мысли, что это пишет взрослый человек.

– Вера Васильевна, вы же видели, что я писал продолжение на вашем уроке. У вас на глазах. Неужели вы думаете, что я у кого-то мог украсть рукопись?

– Нет-нет, – её щёчки моментально покрылись пунцовым румянцем, – Максим, ты меня не так понял! Просто… Просто ты пишешь как взрослый, может и не как умудрённый жизнью человек, но и не как 15-летний подросток точно. Скажи мне, что ты делаешь в училище?

– Как что? Учусь на помощника машиниста… Ну, вот ещё ансамбль решили создать.

– Я не о том! Почему ты не пошёл в 9-й класс? Ведь со своими способностями после окончания школы мог бы поступить в институт, на факультет русского языка и литературы. Или ты хочешь всю жизнь ездить на поездах, может, я просто не понимаю, что это твоё призвание?

Я посмотрел чуть свысока на Верочку. Которая была ниже меня на несколько сантиметров и, сделав брови домиком, вздохнул:

– Честно? Я уже жалею, что не взялся вовремя за ум и не поставил себе целью перейти в 9-й класс. Наверное, в этом виновата свойственная моему характеру апатия, решил, что учёба в училище не будет меня напрягать, как это было бы в старших классах и тем более в вузе. Ну вот такой я лентяй по жизни… надеюсь, был. Да и приходивший к нам в школу агитировать заместитель директора очень красочно расписал все преимущества как учёбы в училище, так и работы на железной дороге, где и в самом деле помощники и особенно машинисты зарабатывают такие деньги, которые не снились ни инженеру, ни учителю… Простите, не хотел вас обидеть.

– Ничего, я не обиделась, тем более что это так и есть. Но в тебе, Максим, есть писательская искорка, и если ты в 15 лет так хорошо пишешь, то, думаю, с возрастом станешь писать ещё лучше. И этот дар нужно себе развивать, а не зарывать его в землю. Впрочем, ты сам должен сделать выбор, я всего лишь хотела дать тебе совет.

– Но вы же не предлагаете мне бросить учёбу здесь?!

– Нет, конечно, теперь уже придётся доучиваться. Но почему бы тебе после окончания училища не попробовать поступить в пединститут?

– А может, сразу в литературный институт имени Горького?

– Можно и туда, – кивнула не заметившая лёгкого сарказма в моём голосе Верочка. – Но сначала лучше всё же попробовать местный вуз, а после, имея под собой фундамент, и поехать в Москву.

В этот момент прозвучал звонок на следующий урок.

– Ой, ну я побежала! А ты, Максим, всё же подумай над моими словами.

И на прощание чмокнула меня в щёку… Ну это я так представил, мечтать, как говорится, не вредно. Так-то я стоял и смотрел, как она быстро перебирает своими модельными туфельками по застеленному жёлто-коричневым линолеумом полу, как раскачивается её обтянутая чёрной юбкой попка, и разве что не пускал слюни. Эх, где мои семнадцать лет, как пел ещё ныне живой Владимир Семёнович… Где-где, ещё два года терпеть, хотя я уже сейчас чувствовал себя вполне половозрелым самцом.

Смотрины участников будущего хора решили устроить в актовом зале по окончании последней пары. Прежде чем подключить гитару – пусть хоть какой-то аккомпанемент будет – я решил послушать будущих хористов на предмет их вокальных способностей, попросив исполнить по куплету и припеву из песни, которую они знали. По итогам прослушивания остались двое парней (один с большой натяжкой) и четыре девочки. Голосок у Лады оказался достаточно звонкий. Пусть будет, подумал я.

Отправив не прошедших конкурс восвояси, я, наконец, подключил инструмент и уже под аккомпанемент гитары мы сделали попытку спеть «Гимн железнодорожников» в хоровом исполнении. Вчера, напечатав анонимку, я заодно распечатал и текст гимна в десяти экземплярах, так что на всех хватило с лихвой. Получаться у хористов стало не сразу, но минут сорок спустя я признался самому себе, что последний вариант уже практически можно представлять на суд Бузова. Естественно, в сопровождении трио нашего ансамбля, хотя я бы не отказался и от духовой секции или как минимум клавишных в виде синтезатора.

Признав результат репетиции удобоваримым, я предложил всем собраться завтра в 5 вечера, чтобы исполнить гимн под более-менее полноценный аккомпанемент, и за эти сутки постараться выучить текст. А дабы завтра же в ожидании репетиции не умерли с голоду – пообещал накупить на всех пирожков с ливером, капустой-яйцом и повидлом. Народ был не против.

А Ладе я сделал предложение проводить её до дома. Этим я преследовал скрытую цель: мне нужно было выяснить, где она живёт, в прежней жизни я помнил лишь, что её дом находился где-то на Куйбышева, возможно, по соседству с пунктом проката, где я брал машинку. А узнав конкретное место жительства, уже смогу плясать от печки, то есть попытаться в будущем что-то предпринять в целях предотвращения пожара. Собственно, предпринять в этой ситуации можно было две вещи – переселить жильцов или заменить всю проводку в доме. С переселением я бессилен, а вот с проводкой может получиться. Попробую методом ещё одной анонимки заставить соответствующие службы заняться заменой электропроводки. В крайнем случае, можно договориться с каким-нибудь опытным электриком частным порядком, думаю, он и провод найдёт в нужном количестве, но во сколько всё это выльется в плане оплаты – даже страшно представить. Поэтому приоритетным вариантом оставалось участие в проекте коммунальных служб.

Не знаю, был у неё уже парень или нет, но Лада пожала плечами:

– Проводи, если хочешь.

Она ходила с портфелем, и я, как джентльмен, нёс его до самого дома бывшей одноклассницы. Это оказалось деревянное строение с каменным фундаментом, по виду построенное чуть ли не в прошлом веке, второй этаж и вовсе слегка накренился вбок. Чтобы получше разведать обстановку, даже зашёл в единственный, пропахший кошачьей мочой подъезд, где, наконец и распрощался с Ладой, на лице которой блуждала смущённая улыбка.

– Спасибо, что донёс портфель.

– Не за что, зато хоть узнал наконец, где живёт моя бывшая одноклассница. Теперь буду в гости заходить, – отшутился я.

А сам скользнул взглядом по стене, вдоль которой в свете тусклой лампочки тянулись перевитые шнуры электропроводки. Да уж, проводка, конечно, не прошлого века, но вполне может помнить Сталина.

Тренировка прошла в штатном режиме, но на этот раз я задерживаться не стал, стараясь как можно больше времени уделить книге. Засиделся почти до полуночи, писал в тишине ручкой, и лёг с головой, полной мыслей относительно дальнейшего развития сюжета.

Этой ночью мне снился странный сон. Странный, и очень натуральный. Будто бы иду я босиком по изумрудной, ласкающей ступни траве, слева колышется разнотравьем бескрайнее поле, а справа высокий обрыв и плеск бьющихся в его основание волн, над которыми с криками носятся неугомонные чайки. Ветер играет моими волосами, словно мама их треплет, так же нежно и любя, и так мне хорошо, в душе такое благоговение, что я чуть ли не плачу.

А рядом со мной идёт некто, которого я будто бы знаю, но так и не могу вспомнить. И при этом вроде как пытаюсь повернуть голову и посмотреть спутнику в лицо, но он каждый раз чудесным образом ускользает из моего поля зрения. Взгляд лишь цепляет его такие же босые ступни и низ черных штанов, широких, словно брюки-клеш. И такое ощущение, что у нас продолжается недавно начатый разговор.

– О чём ты подумал, когда понял, что оказался в теле 15-летнего подростка?

– Первая мысль была, что я сплю, – ответил то ли я, то ли тот, чьими глазами я сейчас видел. – Не исключал и того, что вижу галлюцинации. А вы можете мне объяснить, что произошло?

– Ты умер, – коротко и безэмоционально ответил собеседник, но затем всё же удосужился разъяснить. – 58-летний Максим Варченко умер во сне от тромба в сердце. В момент физической смерти энергетическая субстанция, которую вы называете душой, должна была отправиться в «энергетический котёл».

– Что это ещё такое?

– Гравитационный объект, который у вас принято называть сверхмассивной чёрной дырой, находящейся в центре нашей галактики, Млечного пути. В каждой галактике имеется такой «котёл», где собираются энергетические субстанции разумных существ с обитаемых планет именно этой галактики. Именно людей, все другие существа, даже которых почему-то принято считать разумными, вроде шимпанзе или дельфинов, умирают, не оставляя после себя ничего. В этом «котле» души, если можно так выразиться, «варятся», происходит смешивание, и затем, когда зарождённой жизни потребуется душа, миллиардная доля содержимого «котла» отправляется в мгновенное путешествие, занимая новое тело. В результате смешивания полностью стирается память, и при следующем возрождении человек ничего не помнит о своей прежней жизни… Да, бывают, конечно, исключения, когда диффузия каким-то образом происходит не полностью, и гипноз помогает человеку оживить отрывочные воспоминания о своём предыдущем воплощении. Но это единичные случаи, которые учёные нередко списывают на галлюцинации. Тем более что…

– То есть, выходит, правы индусы со своей религией о переселении душ? И это, получается, не первая моя жизнь?

– Колесо сансары, пожалуй, да, наиболее приближенный к реальному образец «энергетического котла». А тело появившегося на свет 58 лет назад Максима Варченко заняла субстанция, в которой смешались тысячи душ, одна из которых, кстати, когда-то принадлежала Калигуле, другая – знаменитому космическому первооткрывателю 3-го тысячелетия по имени Юн Бэй, а ещё одна – Джин Харлоу.

– А это кто такой?

– Не такой, а такая! Знаменитая в своё время голливудская актриса. Рано умерла, в 26 лет, но успела войти в число ста величайших звёзд кино по версии Американской академии киноискусства. Так что можешь гордиться, – с чуть заметным смешком констатировал собеседник.

– Ага, особенно тем, что во мне часть Калигулы, – буркнул я.

– За ним водились и великие деяния, но в целом, конечно, это была достаточно противоречивая личность.

– А как во мне оказался этот, китаец из будущего?

– В «котле» понятие пространства-времени отсутствует, так что душу может забросить как из прошлого в будущее, так и из будущего в прошлое.

– Понятно… Ну а ваша душа какие прежде имела воплощения?

– Моя энергетическая субстанция ни в какие тела никогда не вселялась, она и в «котле» никогда не варилась. Я вообще не обладаю физической сущностью, хотя ты и видишь мои босые ступни. Это всего лишь удобная для тебя трёхмерная проекция. Моя задача – следить за тем, чтобы души в момент мгновенного перемещения из умершей телесной оболочки в «котёл» и обратно в новое тело по пути нигде не заплутали. Например, в своём же теле, только переместившись во времени. В подобном случае таким, как я, приходится их отлавливать и сажать в своего рода «гравитационный сачок», а затем уже переправлять в «котёл».

– И много вас таких… ловцов?

– На один такой «котёл», как в вашей галактике, достаточно десятка.

Я резко остановился, только в этот момент до меня неожиданно дошла суть происходящего. Остановился и мой собеседник, во всяком случае, его выглядывающие из штанин босые ступни замерли в полутора метрах впереди и развернулись ко мне, словно бы ловец и впрямь всем несуществующим телом повернулся в мою сторону.

– Догадался? Я думал, сообразишь чуть пораньше, когда упомянул о путешествиях сознания во времени. Что ж, приятно было с тобой пообщаться. Хотя одиночество для нас, ловцов, понятие весьма относительное, всё же иногда чувствуешь, как не хватает общения, и такие минуты общения с душами разумных существ вносят некое разнообразие в нашу монотонную… Нет, не жизнь, в наше существование, которое не подчиняется законам пространства-времени и лишено каких-либо чувств, но каким-то образом лично я иногда ощущаю потребность в общении и смене обстановки.

Если это сон, почему так защемило сердце? Всё выглядело так явственно, что я ни секунды не сомневался: да, сейчас я общаюсь с каким-то там ловцом, который намерен меня засадить в свой «сачок» и отконвоировать в «гравитационный котёл», он же сверхмассивная чёрная дыра.

– А что же будет с телом, которое я сейчас занимаю? – тихо спросил я.

– Ничего не будет, в него снова вернётся сознание 15-летнего Максима Варченко, который не умел ни книг писать, ни на гитаре играть. Хотя, конечно, твоя мама заметит эти странные перемены, но уж как-нибудь переживёт. Главное, что сын рядом, живой и здоровый, а недавние заскоки посчитает чудачеством переходного возраста.

Я стоял, опустив голову, на которой ветер всё ещё ласково трепал волосы, и меня обуревали такие тяжкие мысли, что хотелось не то что волком выть, а подойти к обрыву и кинуться вниз. Правда, если это всё же сон или какая-то галлюцинация, то настоящего суицида не получится. Да и что это дало бы? Душу-то всё равно изымут и отправят в пункт назначения. И всё, сотрётся личность Макса Варченко, вернее, Максима Борисовича, который в 58-летнем возрасте тихо скончался в собственной постели. То, что в 77-м по-прежнему будет жить прежний 15-летний Макс Варченко, меня как-то слабо утешало.

– А никак нельзя отменить эту… – я проглотил заставивший в горле ком. – Эту операцию по извлечению моей души? Ну или хотя бы отсрочить? Понимаете, я за несколько дней успел так сродниться самим собой молодым, я испытываю от этого такое наслаждение, что… Вы просто не представляете, как мне больно лишь от одной мысли о том, что все мои планы, все надежды что-то изменить в своей жизни, в жизни моих близких, спасти, в конце концов, маму от смертельной болезни и друзей, которые должны погибнуть молодыми!

Теперь уже настала очередь моего собеседника примерно на полминуты задуматься.

– В моей практике был один случай, в викторианской Англии, тоже дама преклонных лет после сбоя, скажем так, программы, вернулась в своё молодое тело цветущей девушки. Конечно, мы, ловцы, не владеем чувствами в привычном для тебя понимании, те эмоции, которые ты ощущаешь в моём голосе, которого на самом деле не существует, не более чем эманация моих мыслей. В тот раз я выполнил свою работу, изъял душу и переправил в «котёл», и мы с ней так же пообщались, как и сейчас с тобой. Она не собиралась никого спасать, в её жизни и так было всё достаточно неплохо. И она не кричала, не впадала в истерику (я так-то тоже не впадаю вроде бы), она всё поняла и приняла как должное. Но я до сих помню её взгляд, в нём были такие тоска и боль, что даже я, существо, свободное от чувств и переживаний, испытал что-то вроде стресса. И сейчас у тебя почти такой же взгляд.

– Но вы ведь всё равно не измените своего решения, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс я.

– Не изменю. Но… Мы можем поиграть со временем.

– Это как? – с надеждой в голосе попытался я посмотреть на него, но он вновь ускользнул от меня каким-то чудесным образом.

– Я же говорю, – раздался голос уже позади меня, – что ни «котёл», ни я неподвластны пространственно-временному континууму. А это значит, что, сколько бы ты в своей новой ипостаси не прожил на Земле, для меня это может быть лишь миллионной долей секунды, а может растянуться на тысячи лет – это уже как я сам захочу. Знаешь, мне захотелось посмотреть, как в этой реальности ты изменишь свою жизнь и жизни других людей. Получится ли у тебя – не знаю, всё зависит лишь от тебя самого.

– Я правильно понимаю, что вы не станете меня сажать в свой «сачок» и бросать в «гравитационный котёл»? – спросил я с замиранием сердца.

– Верно, хотя рано или поздно ты в нём всё же окажешься. Но раз уж ошибка Вселенной дала тебе второй шанс, то попробуй им распорядиться так, чтобы потом не было стыдно ни мне, ни тебе.

Глава 6

Приснится же такое! Я сидел в постели, чувствуя, как капля пота сползает с виска по скуле, и меня слегка потряхивало. Сна не было ни в одном глазу, а разговор с «ловцом», казалось, состоялся только что наяву. Я даже выпростал из-под одеяла ноги и провёл по ступням пальцами, пытаясь обнаружить прилипшие травинки.

Да нет, конечно же, это был сон! Но, чёрт возьми, такой яркий, какого я раньше никогда не видел. Наверное, зря я на ночь, пока писал черновик, сварганил себе здоровенный бутерброд с толстым кругом «Докторской», на полный желудок чего только не привидится.

Или всё же это был не сон? Вернее, сон, но который был сгенерирован этим самым типом, отлавливающим заблудшие души? Я прекрасно помнил последние, сказанные им слова про второй шанс, которым я должен был распорядиться так, чтобы потом ни мне, ни ему не было стыдно. Знать бы ещё, что именно… Понятно, что первоначальный план по спасению жизней близких мне людей остаётся в силе. Что я ещё могу сделать? Спасти страну от развала? Прежде всего, годами пока не вышел, это только в книжках юные попаданцы походя спасают СССР, после чего обычно сюжет обрывается и читатель сам должен догадаться, какое светлое и беззаботное будущее ждёт советских людей под чутким руководством преданных своему делу коммунистов. На самом деле, подозреваю, и взрослый человек, даже занимающий относительно высокий пост, в одиночку хрен чего сделает. Даже генсек, сомневаюсь, вряд ли найдёт поддержку у старых хрычей из Политбюро, для которых первоочередная задача – до собственной кончины усидеть в тёплом кресле и обеспечить своим потомкам безбедную жизнь до седьмого колена.

Вообще идея социализма довольно спорная. Достаточно почитать труды Бориса Чичерина, тот ещё в 1882 году написал книгу «Собственность и государство», в которой прозревает реалии развитого социализма столь узнаваемо, будто писал книгу на 100 лет позже, при Брежневе, а не при Александре III. Дословно, конечно, текст я не помнил, но суть уяснил. Например, был полностью солидарен с ним относительно его взглядов на частную собственность, которая при социализме невозможна.

– Ты чего не спишь?

Сонный голос заворочавшейся на диване мамы вывел меня из раздумий.

– Сплю, мам, просто сон нехороший приснился.

– А ты поменьше книжек сочиняй, вот и не будет всякая ерунда сниться. В твоём возрасте должны быть другие интересы.

Ага, в моём возрасте… Знала бы ты, мамулечка, сколько мне на самом деле лет, по-другому бы заговорила. Но естественно, ничего такого я не сказал, перевернул подушку влажной от пота стороной вниз, натянул одеяло и повернулся на бок. Но сон не шёл, слишком уж сильным было потрясение от встречи с «ловцом», после которого я ударился в философские размышления.

Итак, вернёмся к нашим баранам… Что я могу реально сделать полезного, кроме уже поставленных перед собой задач? Могу, конечно, подмётные письма отправлять, те же самые анонимки, с описанным сюжетом распада державы и просьбой убрать к чертям собачьим Брежнева и посадить на его место более молодого и деятельного политика, да хотя бы Машерова или Романова, так любимых авторами книг про попаданцев.

Но думаю, больше пользы было бы, предоставь я МВД список уже действующих маньяков. Тот же Андрей Романович Чикатило, если память не изменяет, в декабре следующего года в Шахтах расправится со своей первой жертвой. Пока его арестовывать не за что, но ждать, когда он заберет жизнь ни в чём неповинной девочки – тоже преступление. Это прямо-таки соучастие в убийстве.

А кто ещё? В памяти всплыла фамилия Михасевича, тот уже вовсю орудует на территории Витебского и Полоцкого районов, задушил что-то в районе 40 девушек и женщин. Следом вспомнился Джумагалиев – каннибал из Казахстана. То ли уже сожрал кого-то, то ли случится это вскоре… Интересный факт, когда-то невольно застрявший в памяти – Джумангалиев тоже закончил железнодорожное училище. Надеюсь, у нас с ним кроме этого факта больше ничего общего. С другой стороны, это зацепка, много ли Джумангалиевых закончили «железку»?

Ещё запомнился некий Ткач, просто из-за своей фамилии. Имя-отчество, к сожалению, не засело в клетках мозгового вещества, но вычитал когда-то в будущем, что убивал Ткач на Украине в период с восьмидесятого по две тысячи какой-то. С его слов, отправил на тот свет порядка ста человек. Тут сложно, Ткач фамилия хоть и достаточно редкая, но всё равно – сколько их по Украине бегает!

Да вот, собственно, и всё, что касательно маньяков. Рад бы, как говорится… И что я могу сделать в этой ситуации? Ну прежде всего добраться до Чикатило, это вполне реально, Ростовская область не на краю земли. Найти его в Шахтах, думаю, не проблема, он сейчас должен в каком-то то ли техникуме, то ли училище преподавать. В Казахстан могу написать, анонимку в республиканское МВД, пусть ищут. С Ткачом пока придётся повременить, тут вырисовывается реальный гемор, тем более что убивать он ещё не начал. Так что озаботимся по-настоящему пока одним Андреем Романовичем, камень ему в почку! А лучше в обе, и чтобы камни были с острыми краями.

В нагрузку к маньякам на память пришли фамилии изменников Родины – офицеров КГБ Калугина и Полякова. Последний активно сотрудничает с американцами уже больше 10 лет, а Калугин в 90-м начнет рассказывать всем подряд о работе Комитета госбезопасности, тем самым нанеся стране огромный вред. С этими тоже можно что-то придумать. Хотя обвинять Калугина в том, чего он ещё не совершил… Самым реальным вариантом остаётся Поляков. Всё равно его расстреляют в 86-м, зато, если получится его сдать, вреда СССР он причинит гораздо меньше. Как его звать-то, Дмитрий кажется, а отчество, хоть убей, не помню. Но и этого по идее должно быть достаточно.

Весь день из головы не выходил этот странный сон, мою рассеяность заметил вечером на тренировке и Валерий Анатольевич, под занавес которой решивший поработать со мной индивидуально на «лапах».

– Ты чего сегодня какой-то задумчивый? – спросил он, когда я неловко увернулся от лёгкого бокового удара «лапой».

– Не выспался, животом всю ночь маялся.

В общем-то, моя ложь содержала и частицу правды – уснуть предыдущей ночью мне удалось лишь под утро. Объяснение прокатило, хотя Храбсков забеспокоился, как бы меня не постигло обезвоживание организма, даже сбегал наверх и вернулся с какой-то таблеткой, которую велел тут же выпить. Как бы мне с такой заботой запор не заработать.

Дальше Анатольич велел принять душ и отправляться домой досыпать. Напомнил на прощание, что до первенства области осталась неделя, ну это-то я и сам помнил. Турнир должен был пройти на арене цирка 17 и 18 сентября, в субботу и воскресенье. То есть кому-то придётся проводить и два боя в день, больше восьми участников, как сказал Храбсков, в одном весе обычно не набирают.

Когда я узнал о месте проведения первенства, подумал, что неужто ради бокса отменят цирковое представление? А вчера по пути домой, проходя мимо цирка, глянул на афиши: оказалось, новая программа, изюминкой которых должны стать дрессированные львы, стартует только 24 сентября. Цирк, кстати, я почему-то никогда не любил, даже не знаю, с чем это связано. По мне интереснее было в зоопарк сходить, чем смотреть на дрессированных животных. Единственное, что меня могло заинтересовать в цирке – это выступление иллюзионистов, но приезжали они редко, так что делать мне здесь было нечего. Однако теперь сам выйду на манеж, посмотрим, что за представление у меня получится показать.

В воскресенье наконец-то побывал у бабушки. Невысокая, плотная старушка с собранными в косичку седыми волосами, она с порога принялась укорять меня за то, что не приезжал в прошлый выходной. Потом принялась жарить на сковороде пельмени, которые я умял, нагло макая в сметану. Эти воскресные визиты походили один на другой, как однояйцевые близнецы. В задачу бабули входило меня накормить по приезду и перед отъездом, а я должен был сбегать в магазин, затариться для неё продуктами, так как спускаться с пятого этажа и особенно пониматься обратно ей было тяжко, а потом рассказать ей о произошедших в своей жизни за неделю событиях. Ещё мы регулярно играли с ней в дурака, хоть какое-то развлечение. Для одинокой бабули я был светом в окошке в её однообразном существовании. Теперь же, сам в прошлой жизни достигший предпенсионного возраста, я её понимал гораздо лучше, чем когда был молодым и легкомысленным подростком. Потому в этот визит и являл собой образцового внука, который неимоверно обожает свою бабушку.

По ходу дела, узнав, что через неделю у меня соревнования, бабушка неожиданно поинтересовалась насчёт наличия формы, то бишь майки, трусов и «чего вы там на ноги надеваете?» Пришлось сознаться, что я как раз собирался на днях пробежаться по спортивным магазинам и что-нибудь себе присмотреть. Боксёрки вряд ли, это уже слишком дорого получится, отбоксирую в обычных кедах, а вот майку с шортами надеюсь приобрести.

– Подожди-ка, – сказала бабуля и принялась рыться в комоде.

Вытащив оттуда пятьдесят рублей, торжественно вручила их мне.

– Бери-бери, это подарок от меня на твоё поступление в училище. У меня есть на жизнь, а тебе сейчас они нужнее.

Эх, золотая ты моя бабуля! Постараюсь каждое воскресенье тебя навещать. Разве что в следующее не получится, буду боксировать в цирке.

Понедельник в училище прошёл как обычно, после уроков в ожидании репетиции я сходил в «Русскую кухню», где можно было недорого и качественно пообедать. В той жизни на втором курсе меня и долговязого Димку Мясникова из моей группы выбрали для участия в первенстве среди ССУЗов области. Димка когда-то недолго тоже занимался боксом, и его чуть ли не насильно заставили выступать, дав неделю на тренировки в клубе «Спартак», что находился во дворах на Володарского. А вообще защищать честь училища выставили пятерых учащихся, и все мы на время подготовки получили талоны на питание в «Русской кухне». По воспоминаниям, обеды в кафе были сытными, а зал уютным, отделанным цветными узорам, призванными символизировать национальный колорит.

Отобедав, вернулся в «рогачку» не сразу. Сначала дошёл до городской администрации, то есть до горисполкома, где на первом этаже в достаточно просторной комнате под портретом министра обороны Устинова сидел полковник в отставке Александр Тимофеевич Шульгин. В углу – красное знамя ветеранской организации. Если отставник поддержит мой литературный проект, то у него появится лишний шанс оказаться реализованным. Его участие в моей литературной задумке могло обеспечить дополнительную поддержку, которая точно не была бы лишней.

Шульгину на вид было за шестьдесят, а то и под семьдесят. Небольшая залысина, но волос тёмный, проседь лишь на висках. Заметна военная выправка, спина прямая, пальцы рук на столе крепко сцеплены между собой. Чуть в стороне «Красная звезда», наверное, отложил газету после моего стука в дверь, возле неё – очки в тонкой оправе.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, молодой человек! Вы по какому вопросу?

– По личному, хотя это касается не только меня.

– Вона как! – прищурился немного выцветшими глазами хозяин кабинета. – Ну-ка, садитесь, рассказывайте, что это за такое дело.

История о моём литературном проекте с просьбой посодействовать в сборе дополнительной информации заняла от силы минут пять. Шульгин с серьёзным видом меня выслушал, затем покряхтел, откинувшись на спинку удобного стула с мягкой подушкой для спины.

– Первый раз встречаю такого молодого писателя. А я ведь пусть и не близко знаком, но доводилось встречаться с Бондаревым, Быковым, даже Симонов мне руку жал. Но чтобы в 15 лет взяться за роман… Кстати, я твоего Морозова, кажется, припоминаю… Да, точно, мы его горда два назад в канун Дня Победы делегировали по школам города ездить с рассказами о своей фронтовой молодости. Просили не слишком акцентировать внимание на концлагере, всё-таки дети, неокрепшая психика… Так что да, знаком я с его историей.

Он почмокал губами, задумавшись о чём-то своём. Но я не дал ему много времени на созерцание доступного в этот момент лишь его разуму.

– Те, кто читал, в том числе наш учитель русского языка и литературы, отзывались о работе положительно. Если вы сомневаетесь в моих писательских способностях, могу предложить вам прочитать первые три главы. Четвёртая почти готова, но ещё нужно будет перепечатать, боюсь, за вечер не успею. Принести завтра?

– Давай-давай, почитаем… Я тут, если что, с девяти утра я здесь, а ухожу – по-разному. Бывает, что и по 12 часов на работе сижу.

– Тогда я завтра на перемене к вам забегу, а после уроков готов буду выслушать ваш вердикт. Вернее, мне завтра надо будет с последней пары отпроситься в диспансер, надо пройти медкомиссию перед соревнованиями по боксу, а как там освобожусь – сразу к вам.

На том и порешили. На прощание я удостоился от отставного полковника довольно крепкого рукопожатия и ослепительной улыбки. Обе челюсти у него или полностью вставные, или стоят протезы – автоматически отметил я про себя.

Вернувшись в училище, взял у завхоза ключи от актового зала и каптёрки, куда я прятал аппаратуру с гитарами. Намекнул Петренко, что неплохо было бы выдать мне запасной комплект ключей, который наверняка имелся, на что меня обозвали умником и предложили радоваться, что вообще пускают репетировать, а ему, несчастному завхозу, приходится сидеть в училище допоздна и ждать, пока мы наиграемся. Хотя. Подозреваю, в его обязанности и входило сидеть в училище до 7 вечера, сторожа-то всё равно не было.

В четыре часа подтянулись хористы, некоторые из которых, жившие неподалёку, успели отобедать дома. Мы с ними снова прогнали вчерашний материал по гимну, а когда появились мои басист и ударник – начали репетировать в полную силу. Валентин, как и обещал, прихватил ленинградскую гитару, а Юра притащил авоську, в которой сверху, чтобы не помялся, лежал свёрнутый в рулончик трафарет «GoodOk», а под ним банка зелёной краски и поролоновая губка. Зелёная краска должна была символизировать цвет вагонов, это мы ещё позавчера выяснили. И когда час спустя хористы отправились восвояси, заявил, барабанщик заявил, что готов украсить «бочку» названием нашего коллектива. Вздохнув, я дал добро, в крайнем случае после закрасим и напишем на русском.

Буквы получились настолько витиеватыми, что сразу было и не понять, что именно за надпись красуется на бас-барабане. Но, в общем-то, выглядело очень даже симпатично, что подтвердил и Валентин. Решив, что сегодня барабаны лучше не трогать, дав надписи спокойно высохнуть, мы с Валей договорились попробовать сыграть чисто гитарный вариант «Hotel California». Эту композицию группы «Eagles» Гольцман уже слышал неоднократно, так как у него дома имелся магнитоальбом 76-го года. Между делом я поинтересовался, кто у Валентина родители, и когда оказалось, что папа работает стоматологом – я не смог сдержать хрюкающий смешок. Когда же мой басист поинтересовался, что так меня насмешило, я честно рассказал ему, что пишу книгу, в которой отец главного героя работает стоматологом. Валя, узнав, что я ещё и сочиняю роман, вытаращил на меня свои глаза за стёклами очков.

– Ничего себе, и как, получается?

– Роман-то? Надеюсь, что да, хочу до нового года её добить и дальше уже попытаться пристроить в какое-нибудь издательство.

– Думаешь, возьмут?

– Почему бы не взять хорошую книгу, если она, надеюсь, получится хорошей? Конечно, её для начала должны одобрить рецензенты, у нас же сначала нужно показать книгу в местном отделении Союза писателей, а дальше они уже дают ход произведению, либо ставят шлагбаум.

– Много уже написал?

– Три главы на машинке набито, четвёртую в тетрадке пока черновиком пишу.

– Дашь почитать?

– Может, потом лучше всю книгу? Нет, ну если настаиваешь, поделюсь с тобой копией, надеюсь, если ты её не заиграешь… Кстати, где конкретно твой отец работает? В городской поликлинике? Хороший врач? Только честно!

– Скажу так… К нему на приём записываются чуть ли не за несколько месяцев, – улыбаясь, с чувством едва скрываемой гордости за родителя сказал Валентин.

– Всё ясно… А может он мне пару пломб поставить? – спросил я, подумав, что такой уважаемый стоматолог всяко лучше, чем надо мной здесь будет издеваться приходящая врачиха.

– Договоримся, – улыбнулся Валя.

– Сколько это может примерно стоить?

– Папа за работу в поликлинике денег не берёт.

– Да? Хм… Ну да, у нас же бесплатная медицина, – пробормотал я, невольно переводя взгляд на джинсы собеседника.

Это была настоящая фирма́, качественные «Lee», не то что штаны Вороны, пошитые каким-то подпольным «кутюрье». Валентин, перехватив мой взгляд, смущённо потупился, закусив нижнюю губу, затем, покосившись на стоявшего метрах в пяти от нас и всё любовавшегося надписью на бочке Юрку, чуть ли не шёпотом произнёс:

– Своих самых доверенных клиентов папа лечит на дому. Но это легальный зубоврачебный кабинет, он платит налоги. Однако всё равно просил меня лишний раз не распространяться.

Легальный… Честно говоря, я не помнил, чтобы в СССР разрешали держать частные зубоврачебные кабинеты. Но не врёт же Валентин, зачем бы ему врать?! С другой стороны, что-то подобное я и ожидал услышать. Чтобы еврей, да ещё с золотыми руками стоматолога (я вообще не встречал в жизни никчемных евреев) не нашёл способа сделать жизнь свою и своих близких чуть лучше… И что он не афиширует свою деятельность, работает только с проверенными клиентами – тоже логично. Уж, думаю, дома работы ему и без рекламы хватает, а эти самые клиенты по сарафанному радио расскажут о нём таким же важным знакомым. Да, в общем-то, вряд ли простой советский обыватель с зарплатой в 100–120 рублей пойдёт лечиться за деньги. Думаю, поставить пломбу у Гольцмана-старшего стоит уж точно не трёшку. А вот настучать куда надо, обвинив дантиста чуть ли не во всех смертных грехах – это у нас могут.

– Можешь быть спокоен, я – могила! – так же тихо ответил я. – Слушай, с таким родителем ты бы мог легко и в институт поступить.

– А зачем?

– Ну как зачем?! Престижнее, чем какое-то училище, опять же, перспективы…

– Так я же музыку люблю! – Валя посмотрел на меня так, как смотрят на глупеньких детишек. – Родители хотели, чтобы я стал скрипачом, у меня все данные. Я в музыкальной школе скрипкой занимался. А в предпоследнем классе «заболел» гитарой, даже тайком от мамы с папой стал брать частные уроки игры, платил педагогу из своих сбережений, с денег, которые мне давали на карманные расходы. Даже умудрился вот эту «ленинградку» с рук купить, правда, прятать её пришлось в музыкальной школе. Ближе к выпускному во всём родителям сознался, папа просто за голову схватился. Но когда он понял, что я точно не хочу быть ни вторым Менухиным, ни даже первым Гольцманом – ему и маме оставалось принять мой выбор как должное. Тем более что я всё равно хочу поступать в вуз, правда, в музыкальный, после культпросвета поеду поступать в Московский государственный институт культуры. Впрочем, мне кажется, родители – и папа в особенности – не теряют надежды, что я когда-нибудь одумаюсь и снова возьму в руки скрипку.

Назавтра я на второй перемене около десяти утра галопом домчался до Совета ветеранов и вручил Шульгину папку с первыми тремя главами. Тот обещал вдумчиво прочитать стопку из пятнадцати машинописных страниц максимум за полчаса, и я сказал, что забегу снова после уроков.

Не успел вернуться в училище, как попался на глаза директору.

– А, Варченко, а я тебя ищу… Ну что, слышал, хор уже вовсю репетирует? Когда сможешь представить на мой суд своё творение?

Хм, да пожалуй что, получается у нас уже почти идеально. Ещё одна-две репетиции – и можно выходить перед публикой. О чём я и сообщил Николаю Степановичу.

– Лады, – кивнул Бузов, – тогда в пятницу после уроков я буду в актовом зале, посмотрю, что вы там нарепетировали.

А я на следующей перемене поймал Ладу и отвёл в сторонку.

– Слушай, я когда тебя провожал домой, обратил внимание на проводку в коридоре. Сколько ей лет?

Лада наморщила лобик, делая в уме какие-то подсчёты. считая в уме, напрягая память – Можешь не напрягаться, там невооружённым глазом было видно, что проводка старше тебя раза в три. И она в любой момент может замкнуть, что однозначно приведёт к возгоранию оплётки. И если рядом никого не окажется, то это почти гарантированный пожар. А представь, если подобное случится ночью, в том же коридоре или подвале, у вас же полы там деревянные, лестница деревянная. Огонь пойдёт снизу, и людям останется только выпрыгивать в окна, если они до этого во сне не задохнутся от дыма. Жители первого этажа ещё, может, и не покалечатся, а вот второго… Когда у вас последний раз появлялся инспектор пожарной охраны?

– Ой, я не знаю…

– Думаю, очень давно, иначе он точно обратил бы внимание на состояние проводки и настоял бы на её замене. В общем, если в одну прекрасную ночь не хотите сгореть заживо, срочно принимайте меры.

– А что мы должны сделать? – захлопала белесыми ресница Лада.

– Ну прежде всего написать всем домом заявление в пожарную охрану, пусть придёт инспектор, составит акт, согласно которому вам должны заменить всю проводку в здании. Если инспектор в течение недели после подачи заявления не появится, или появится, но в течение месяца проводку вам не заменят – пишите коллективное письмо в газету.

Что ни говори, а в советское время печатное слово имело реальную силу. Альтернативы в виде интернета пока не имеется, поэтому газеты сейчас читают все, и вряд ли кому-то было приятно, когда на него все указывают пальцем. А ещё можно было получить втык от начальства, в этом тоже мало приятного.

Лада приняла мои слова к сведению, пообещав их сегодня же передать родителям, а я отпросился с последней пары во врачебно-физкультурный диспансер. Тот располагался на Володарского, в двух шагах от Привокзальной площади и в пятнадцати минутах пешего хода от горисполкома.

Врачи в моём организме не обнаружили ничего такого, что могло бы помешать мне выступить на чемпионате области, и окрылённый этим вердиктом, я снова заявился в Совет ветеранов. Уже как на работу хожу, усмехнулся про себя, переступая порог кабинета.

– Садись, – кивнул на стул Шульгин, почему-то переходя на «ты».

Лицо его было не в пример серьёзнее, чем когда мы общались вчера – утренний забег с папкой не в счёт. Он положил свою широкую ладонь на папку с рукописью, вернее, с первыми тремя главами книги.

– Прочитал я твой опус. Ну что я могу сказать… Те, кто тебя хвалили – не покривили душой.

На его выбритом до синевы лице расцвела улыбка, демонстрируя миру фарфоровые зубы.

– Не ожидал, честно скажу – не ожидал от подростка, что он так сможет писать. И придраться не к чему, разве что по мелочам, но это мы с тобой попозже обсудим. И про папу-стоматолога – ой как верно написал. У меня случай был… лет пять назад нас, председателей Советов ветеранов собрали в Москве на очередное совещание. А тут как назло у меня зуб разболелся, и так сильно – хоть на стенку лезь. И что самое обидное, как раз в воскресенье, когда поликлиники не работают. Но меня в беде не бросили, отвезли к какому-то дежурному хирургу. Тот мой зуб посмотрел, и заявляет, что удалять жалко, вполне можно обойтись пломбой, но придется ждать до завтра. А я ему – и так уже обезболивающего две таблетки принял, не помогает, не смогу я до понедельника дожить. И тогда он мне как бы по секрету говорит, мол, есть у меня знакомый врач, Лев Самуилович, ставит пломбы – всю жизнь стоят. Тот и в воскресенье принимает, правда, дома. Если хотите – могу позвонить, подъедете, он вас примет. И дорого, спрашиваю, берёт? Оказалось, отечественную пломбу ставит за пятнадцать рублей, а импортную в тридцать. Я как услышал – у меня чуть второй инфаркт не случился. Нет уж, говорю, может, он и впрямь пломбы на всю жизнь ставит, но я свой не оцениваю ни в пятнадцать рублей, ни тем более в тридцать. В общем, вырвали мне тот зуб. И вот как прочитал я начало твоей книги – так сразу вспомнил того самого Льва Самуиловича. Вот же семя…

Ничего себе, какие совпадения пошли по врачам с характерными национальными признаками, как всё чудно переплелось! А с другой стороны, чего отставник возмущается?! Такие Самуилычы и Гольцманы реально помогают людям, даже государство смотрит на это сквозь пальцы, лишь бы отстёгивали в госбюджет. А вообще, как бы ни вопили сторонники социалистического строя, что СССР – наше всё, а минусов хватало. На хрена товарищ Сталин прикрыл НЭП? Чем он ему помешал? В конце концов, можно было найти какой-то компромисс: разрешить частникам вести мелкий бизнес, а крупные предприятия национализировать. И разрешить приток иностранного капитала, с сохранением у государства контрольного пакета акций. Я не экономист, но кое-что читал, в том числе когда засылал своих попаданцев в «эпоху развитого социализма», и некоторые выводы для себя сделал.

Ничего такого, конечно же, я Шульгину говорит не стал, иначе он меня отсюда не то что коленом под зад, а сообщит о крамоле в соответствующие органы. Там на мой возраст не посмотрят, конечно, не посадят, но из комсомола я вылечу с такой характеристикой, что о светлом будущем отдельно взятого Максима Варченко при социализме останется только мечтать. Разве что я мог бы заявить, мол, не говорил я ничего такого, врёт всё отставной полковник. Но кому поверят – студенту училища или ветерану, фронтовику, орденоносцу, если судить по планкам на пиджаке? Поэтому я предпочёл за лучшее оставить своё мнение при себе, приготовившись дальше слушать товарища Шульгина.

– Момент меня там один зацепил, – продолжил он, вернувшись к моей книге. – Это где ты описываешь, как пленных загоняли в теплушку, а политрука с перебинтованной головой заставили раздеться на морозе догола и закололи штыками, предварительно выколов глаза. Как тебе удалось так ярко описать эту картину… Читал, а у самого кулаки непроизвольно сжимались. До сих пор стоит перед глазами.

Да уж, я неплохо постарался, когда описывал экзекуцию. В рассказе Морозова такого эпизода не было, я его сам придумал, для усиления эффекта обставив смерть несчастного политрука такими подробностями, чтобы любой нормальный человек, прочитавший этот отрывок, испытал эмоции аналогичные тем, что испытывал сидевший напротив меня полковник в отставке.

– Пока ты и сам неплохо справляешься, – продолжил Шульгин, – но всё равно, думаю, помощь ветеранов лишней не будет. Да что там, я тебе сам столько всего могу понарассказать… Я же всю войну прошёл: в июле 41-го был призван, оборонял Москву, участвовал в Можайско-Вяземской наступательной операции, потом нашу дивизию перебросили под Сталинград, брал в плен Паулюса… Не лично, конечно, но видел Паулюса живьём. А закончил войну в Праге, имея ордена и награды, перечислять которые, думаю, нет смысла. Кому надо – и на планке увидят. Как тебе такая биография?

– Героическая, – совершенно серьёзно сказал я. – Пожалуй, я бы записал ваши воспоминания.

– Тогда выбирай время.

– У меня сегодня тренировка в семь, нужно будет ещё домой заскочить, переодеться и форму взять. Часа два есть в запасе.

Нет, не то что я зря потерял время, записывая в течение пары следующих часов воспоминания фронтовика – я действительно узнал кое-что любопытное, что могло пригодиться в создании книги. И я некоторые моменты обязательно использую. Ничего страшного, что имя полковника придётся дописывать в предисловии как консультанта.

Главное же, что я приобрёл союзника в лице Шульгина. В XXI веке эта должность не так значима, как сейчас. В СССР Советы ветеранов считаются реальной силой, благо что этих самых ветеранов в живых осталось ещё немало, а многие занимают высокие посты. Не говоря уже о членах Политбюро, там тоже хватает фронтовиков, а не только тех, кто отсиживался в тылу, типа Андропова или Черненко. Кстати, последний даже успел нашей Пензенской областью поруководить после войны. Шелепина тоже можно вспомнить. «Железный Шурик» периодически мелькает в книгах о попаданцах в числе кандидатов в генсеки, но фигура, скажем честно, неоднозначная… Хотя что уж тут, идеальных политиков не бывает. Иногда, чтобы удержаться у власти, приходится идти на непопулярные меры или вообще таких свиней подкладывать конкурентам… Даже физическое устранение на этом фоне не кажется чем-то из ряда вон выходящим.

Вечером я первым делом отдал тренеру справку из диспансера. Учитывая, что, в отличие от прошлого раза, я выглядел вполне бодро, Храбсков предложил под занавес повторить комбинацию с двойкой прямыми, сокращением дистанции, боковыми ударами и джебами на отходе. Но на этот раз предложил разрывать дистанцию не по прямой, а с уходом в сторону. Тем самым осложняя противнику задачу догнать меня своими джебами, если, конечно, он после моей атаки будет в состоянии это сделать.

На прощание Валерий Анатольевич снова напомнил о грядущем турнире.

– У тебя ведь II юношеский?

– Вроде бы да…

– Так вот, в твоей весовой категории, я узнавал, будут обладатели II и I разрядов, ниже не заявлялись. А по нормативам, если не в курсе, три победы над второразрядниками и уж тем более над перворазрядником, если попадётся, дают тебе право на присвоение I разряда. Ты понимаешь, что тебе есть к чему стремиться?

– Согласен, Валерий Анатольевич, заполучить I юношеский – это хороший стимул, – улыбнулся я.

Кстати, только на днях, роясь в ящике стола, обнаружил «Зачетную классификационную книжку спортсмена», согласно записи в которой я и впрямь являлся обладателем II юношеского разряда по боксу. Потом уже вспомнил, что да, выдавали мне такую книжечку, но потом она куда-то затерялась с концами.

В пятницу после уроков, как и обещал, Бузов явился принимать экзамен у нашего хора. Рядом с ним в первом ряду актового зала уселись завуч, завхоз и преподавательский состав в лице учителей истории, алгебры и геометрии, эксплуатации подвижного состава и – отчего душа моя затрепетала – Верочки.

На авансцене – наш хор из шести человек. Помню, читал где-то, что смешанный хор – минимум 12 участников, но нам приходится довольствоваться тем, что есть. Тем более что два микрофона подключены, мы с Валей тоже будем негромко подпевать.

– Ну что, готовы? – спрашивает Николай Степанович и, когда я подтверждаю это кивком головы, даёт отмашку. – Начинайте!

Следом я сам даю отмашку, и наше инструментальное трио играет вступление, изображающее сначала тихий, затем всё более громкий стук колёс по стыкам рельсов. И вот уже пошла маршевая мелодия, вступают хористы. И я вижу, как не только Бузов, но и ещё несколько человек притоптывают в такт гимну. Похоже, зацепило, и я не могу сдержать довольную улыбку.

А когда мы закончили, Николай Степанович первым принялся аплодировать, а за ним подхватили остальные. Впрочем, овации устраивать не стали, похлопали секунд десять, и на том успокоились.

– Как вам товарищи, понравился гимн? – спросил директор, делая пару шагов к сцене и оборачиваясь к слушателям.

В ответ раздалось разноголосое:

– Отлично! Неплохо! А ничего…

– Ничего, – передразнил Бузов нашего завхоза. – По мне так здорово! Молодец, Варченко, не подвёл.

Я подошёл к краю сцены и Бузов крепко пожал мне руку.

– И музыканты молодцы, и хористы… Все молодцы! Вот это я понимаю – настоящий гимн железнодорожников!

После чего, заставив меня склониться со сцены, чтобы лучше слышать его негромкий голос, крепко уцепил меня за плечо:

– Варченко, признайся, это точно ты сочинил?

Конечно, я мог бы сказать правду, но зачем? В данный момент авторы будущего гимна, возможно, ещё и на свет не появились, получается, я ничего ни у кого не украл. Поэтому ответил, искренне глядя в глаза:

– Николай Степанович, обижаете!

– Ладно-ладно, не дуйся, – хмыкнул директор, наконец-то отпуская моё плечо и, снова оборачиваясь к зрителям, добавил. – А жаль, что День железнодорожника уже прошёл, ещё почти целый год ждать[18]. Ну ничего, в октябре в ДК Дзержинского будет отмечаться юбилей Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, я сделаю всё, чтобы наш хор там тоже выступил. Это будет хорошим довеском к успехам нашего училища. В прошлом году мы выпустили…

Дальше минут на пять перед собравшимися директор толкал речь, сколько было выпущено помощников машинистов и проводников (на трёх курсах помимо девушек учились и трое юношей, почему-то выбравших для себя эту профессию). Вспомнил и тех выпускников, кто в профессиональной карьере добился серьёзных успехов. В общем, народ стал позёвывать – я-то уж точно – когда наконец выступление закончилось и Бузов разрешил всем валить восвояси. Хору тоже было разрешено идти, а мы втроём остались репетировать дальше.

А сам Бузов перед тем, как распрощаться, ткнул пальцем в надпись на «бочке»:

– А это что?

– Название нашего ансамбля, «Гудок», – слегка холодея внутри, ответил я. – Написано латиницей, потому что наши поезда ходят и за границу. Вдруг наш гимн будут играть в них, и его услышат в какой-нибудь дружественной Венгрии. А как вы знаете. Та же Бекешчаба – побратим Пензы. И представьте, в наш город приезжает делегация железнодорожников из Бекешчабы, и их руководитель спрашивает: неужели в этом небольшом городе живут авторы известного даже за границей гимна? А вы говорите, мол, если хотите. Познакомлю, они даже смогут выступить с хором перед вами. И вот венгры заходят в наш актовый зал (да что там, берите выше, в ДК железнодорожников!), и сразу видят название нашего ансамбля на большом барабане. А так как английский язык международный, то они сразу смогут прочитать название. К тому же написанное эдакими фигурными вензелями, красиво же, согласитесь?

В общем, нагородил я с три короба, как Остап вешал лапшу на уши любителям шахмат в Васюках. Что самое интересное – прокатило.

– Хм, оригинально… И правда, вдруг иностранцы заинтересуются, – провёл по залысине ладонью Николай Степанович. – Ладно, пусть будет, и готовьтесь к выступлению на юбилее отделения железной дороги. Я для вас постараюсь.

– Так может, мы помимо гимна ещё что-нибудь исполним?

– А у вас ещё что-то есть про железнодорожников?

– Ну-у… Пока нет, но можно попробовать сочинить песню про проводников.

– Сможешь? Хотя, думаю, после гимна ты сможешь всё. Ладно, уговорил, работайте! И кстати, может, есть какие-то просьбы?

Решив, что глупо терять такую возможность, говорю:

– Николай Степанович, если бы у нас ещё был пусть даже самые простенький микшерский пульт, самый простенький синтезатор, и самая простенькая педаль эффектов для гитары – вот тогда мы звучали бы как почти профессиональная группа, и эффект от нашего выступления на том же юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги был бы куда сильнее.

Катушечный магнитофон я решил не просить, и так уже наговорил на пару тысяч. Бузов задумался, я будто бы даже слышал работу его мыслительного механизма, и наконец изрёк:

– Говоришь, звучать будете как профессионалы? Кхм… И сколько всё это может стоить?

Я набрал полную грудь воздуха и выпалили:

– В «Электроне» приличный синтезатор марки «Юность-75» стоит тысячу сто рублей. Может, у вас будет возможность достать по своим каналам где-то дешевле? Микшер, думается, обойдётся немного дешевле, педаль вообще копейки с сравнению с тем же синтезатором. Я, конечно, могу пообщаться с местными музыкантами, может, у них завалялось что-то бэушное. Но вам-то, наверное, нужно будет отчитаться в бухгалтерии, провести все расходы официально?

– Правильно думаешь, Варченко. Синтезатор, конечно, дороговато стоит, но и железная дорога – не самая бедная организация. Попробуем выбить, ты, главное, найди и скажи стоимость, тогда будет от чего плясать.

– Поищу, Николай Степанович, – заверил я, – хотя, если есть возможность взять синтезатор прямо сейчас – я бы на вашем месте её не упускал. Он там стоит в единственном экземпляре, я узнавал, и, если верить продавцу, к нему уже приглядываются музыканты.

Насчёт последнего экземпляра и музыкантов, каюсь, приврал, хотя, возможно, так и было на самом деле. Но Бузову я должен был вбить мысль, что упускать такую нужную вещь, как синтезатор, никак нельзя.

– Тысячу, может, и найдём в закромах бухгалтерии, – под нос себе пробормотал директор. – А ты давай подсуетись с этим, как его… Короче – с пультом и педалью.

Фух… Когда за Бузовым закрылась дверь актового зала, я рукавом вытер выступившую на лбу испарину. Кажется, обошлось, да ещё и в выигрыше остались. Главная на сегодняшний день задача была выполнена – мы сумели угодить Степанычу и наш ансамбль продолжит своё существование. Мало того, мы ещё может получить дополнительную аппаратуру и инструменты, что выведет нас на новый уровень.

А что касается песни о проводниках, то у меня из глубин памяти, как по заказу, всплыла песня «Проводница». Её в будущем могла бы исполнить Светлана Питерская, а попробует спеть Лада[19]. Голосок у неё достаточно нежный, а уж каких-то вокальных вывертов в этой полушансонной песне мною замечено не было.

Мои музыканты, прекрасно слышавшие наш с Бузовым разговор, просто-таки сияли, как пара надраенных тульских самоваров. Ещё бы, они тоже мечтали выйти на новый уровень, и если директор не подведёт, то мечта станет реальностью.

Всё это прекрасно, но на очереди и другое событие, которое стартует завтра в цирке и финиширует в воскресенье – чемпионат области по боксу. И эти два дня я буду озабочен только тем, как одержать на турнире победу, любой другой результат я посчитаю неудачей.

Взвешивание в цирке проходило с 9 утра. Там же тренеры представляли в оргкомитет согласия от родителей боксёров, наши классификационные книжки с подтверждениями спортивных разрядов, и справку из физкультурного диспансера. Мамин не подвёл и на этот раз. То есть на взвешивание не явился, и белый от злости Храбсков готов был, казалось, рвать и метать. Лишь когда его взгляд остановился на мне, он немного успокоился.

– Мамин не пришёл, – выдал он мне очевидное. – Максим, на тебя вся надежда, не подведи.

Я специально вечером на всякий случай ограничился лёгким ужином, а утром вообще лишь выпил стакан воды. Весы показали 73, 550, и довольный «взятым весом», я решил метнуться домой, перекусить. Сегодня мне предстояло провести два боя. Первый через три часа, второй, полуфинальный – если я выйду в полуфинал – вечером. Так что время на то, чтобы спокойно вернуться домой, закинуть в себя чего-нибудь не слишком жирного и сладкого, успеть переварить и вернуться в пропахший специфическими запахами вроде навоза цирк, оставалось.

В цирке я снова был за сорок минут до боя. Моего оппонента зовут Алексей Щеглов, обладатель II юношеского разряда. Невысокий, на полголовы ниже, щекастый парень из Кузнецка. М-да, ему бы по идее жирок растрясти, видно, в секции дела так себе, если выставляют таких бойцов.

Наконец, с 15-минутным опозданием, объявляют нашу пару. Некоторые бои затягивались на все три раунда, какие-то прекращались за явным преимуществом. Нокдауны, не говоря уже о нокаутах, были большой редкостью. Собственно, пока их даже и не случалось, просто секунданты, видя, что их подопечный уступает по всем статьям и рискует покалечиться, сами выбрасывали полотенце. Либо тоже пекущийся о здоровье спортсменов рефери останавливал бой.

Мы поднимаемся в ринг. На мне – синяя майка и красные атласные торсы с серебристой вертикальной полосой сбоку, на ногах настоящие боксёрки. Недорогие, правда, отечественные, в двадцать пять рублей обошлись, но всяко лучше, чем выступать в кедах. Спасибо бабуле, можно сказать, она меня одела к турниру.

На моём поясе затянули красную ленту с болтающимися хвостиками. Это чтобы сидевшим по бокам ринга судьям было понятно, кто представляет красный угол. Такая ирония судьбы, могли бы боксёру в синей майке и синий угол предоставить. Тем более что у моего соперника – и смех и грех – красная майка.

Поймав взгляд соперника, понимаю, что парень, похоже, сдался уже до боя. Когда он только успел II разряд получить? Наверное, на каком-нибудь первенстве Кузнецка, где ему попадались ещё более слабые бойцы.

– Боксёры – в центр!

Рефери мнёт наши перчатки, как-будто мы туда могли спрятать свинчатку, просит нас соблюдать правила, не бить ниже пояса, после чего наконец следует команда:

– Бокс!

Мой соперник, видно, с перепугу, наверное, решив – всё или ничего – с опущенной головой бросается в атаку. Ну да, конечно, свормер[20] местного разлива, доморощенный Тайсон… Я делаю скользящий шаг в сторону и с удовольствием луплю полупрямым, полубоковым по открывшееся во всей красе печени, пусть и спрятанной за тонким слоем мышц и толстым слоем жира. Мгновение спустя кузнечанин оказывается на коленях, одной перчаткой упираясь в канвас, а вторую прижимая к боку.

Рефери открывает счёт, но секундант кузнечанина уже выбрасывает белый флаг… То есть ещё ни разу не использованное белое вафельное полотенце. Я помогаю сопернику встать на ноги, жму руку его секунданту, возвращаюсь в свой угол, где Валерий Анатольевич одобрительно лупит меня по спине и помогает расшнуровывать перчатки:

– Молодец, не ожидал, что так быстро с ним разберёшься, даже не вспотел. Думал, хотя бы раунд его повозишь.

– Да зачем силы тратить, они мне сегодня ещё пригодятся.

Ещё минуту спустя ринг-анонсер, он же сидящий за столиком ведущий объявляет победу техническом нокаутом представителя Пензы Максима Варченко, а рефери поднимает мою руку. Что ж, первый этап пройден, осталось ещё два.

В ожидании следующего боя поболел за ещё одного ученика Храбскова, но тот слился в полуфинале. Таким образом, «Ринг теперь представлял я один.

Биться мне предстояло с земляком, Федей Машным, воспитанником клуба «Золотые перчатки». Помню-помню, длинный такой зал с застеклённой стеной, расположенный на Ново-Западной поляне. Ученик тренера Олега Рахматуллина, который секундировал его в этом бою, в отличие от кузнечанина, наоборот, долговязый. Руки длиннющие, как два рычага. Я смотрел его первый бой против бойца из Никольска. Федя провозился все три раунда, и все эти девять минут колотил приземистого соперника джебами с дальней дистанции, а в случае опасности не стеснялся бегать по рингу под насмешливое улюлюканье и свист публики. Понятно, что выиграл по очкам, но посмотрим, что у него получится против меня.

Сегодня, кстати, зал полон наполовину, но завтра, на финалах, можно ждать аншлаг. Тем более что вход свободный, а день выходной.

Фёдор, плотно прижав правую перчатку к подбородку, сразу начинает стрелять в меня джебами левой. В целом, как я успел заметить, парень техничный, но ничего сверхъестественного не показывает. Что ж, и мы попробуем провести разведку левой, пусть руки у меня и не такие длинные, как у соперника. Поняв, что перестрелка на дистанции – дело муторное и особых дивидендов мне не принесёт, Храбсков посоветовал во втором раунде перейти к более активным действиям.

Едва прозвучал гонг, я пошёл в атаку. Не нахрапом, а реализуя на практике нашу с Храбсковым домашнюю заготовку, о которой он мне напомнил в перерыве. Два моих джеба ушли в защиту, тут Федя показал себя молодцом, а вот моего широкого шага вперёд и пары хуков на ближней дистанции он явно не ожидал. Вернее, от первого успел защититься, прикрыв челюсть перчаткой, а печень локтем правой руки. А вот от бокового правой укрыться не успел, и моя перчатка смачно вошла ему в челюсть. К чести соперника, он не остался ждать, пока я его добью, а хоть и на, возможно, слегка ватных ногах, но сделал уход назад и в сторону. Всё-таки Рахматуллин не зря ест свой хлеб, научил кое-чему парня.

К следующей подобной атаке Федя оказался готов. Едва я под аккомпанемент джебов попытался сократить дистанцию, как соперник тут же не отшагнул, и даже попытался встретить меня прямым левой. Но удар пришёлся по перчаткам вскользь, я этим немедленно воспользовался и, выбросив ещё несколько джебов, загнал соперника в угол. Здесь уже я разошёлся по полной, не жалея сил, принялся вколачивать в него свои хуки и апперкоты. Федя пытался клинчевать, пытался уйти из угла, но меня было уже не остановить. И когда очередной апперкот вошёл ему точно в кончик челюсти, противник наконец покачнулся и откинулся всем телом на угловую подушку, по которой начал медленно сползать на пол.

– Стоп!

Рефери буквально оттолкнул меня от сидевшего на пятой точке соперника, я трусцой побежал в противоположный угол, где ждал, пока Федя встанет на ноги. А молодец парень, поднялся! И секундант не спешит выбрасывать полотенце. Что ж, вечер перестаёт быть томным.

Но до гонга Машной всё же не достоял. Не давая ему выйти из стояния грогги, я снова вбил его в угол и устроил новую экзекуцию с тем же результатом. И вот теперь Рахматуллин наконец сдался, броском полотенца на ринг прервав счёт рефери.

– Здорово отработал, – похвалил меня Храбсков, когда мы отошли в сторону к нашим вещам. – Честно сказать, думал, что Машной тебя все три раунда провозит, будет набирать очки прямыми ударами.

– Но мы же применили домашнюю заготовку, – улыбнулся я.

– Это ты молодец, умеешь слушать тренера. Теперь отдыхай, завтра финал.

Помню, в прежней жизни перед боем я всегда плохо спал, всё представлял, как может сложиться поединок. Но сейчас, с сознанием взрослого человека внутри подросткового тела, уснул спокойно, и проспал до 7 утра без всяких сновидений. Вскочил бодрый, на пробежку, правда. не побежал, но зарядочку продела. Бой с тенью перед трюмо. В зеркале разглядываю свою физиономию – ни одного кровоподтёка. Да и с чего бы им появиться, когда я толком ни одного удара от долговязого Феди не пропустил. Про увальня из Кузнецка я вообще молчу.

В таком вот бодром настроении и в сопровождении решивших меня поддержать Андрюхи и Игоря явился в цирк, где через час меня ждал бой с представителем Сердобска Иваном Мизуриным. В Сердобске, кстати, десятилетиями воспитывают неплохих и боксёров, школа там приличная. Полуфинальный поединок Ивана, который он завершил досрочно, я вчера посмотрел, и понял, что с этим левшой мне придётся как следует пободаться. Статью, ростом он походил на меня и, что самое интересное, бой вёл в похожей манере, лишь с оговоркой относительно левосторонней стойки.

Минут за пятнадцать до боя подтянулись и несколько моих бывших одноклассников, включая Пашку Яковенко, те, которым я смог дозвониться, обнаружив их домашние телефоны в случайно найденной в столе записной книжке. Были даже девчонки, жившие в той самой 9-этажке на Московской Надя Каменская и Света Ерёмина, с которой я сидел за одной партой. А рядом с ними присела также приглашённая мною Лада Касаткина, и они втроём что-то обсуждали, пока я не подошёл и не сказал:

– Привет!

– Максим, мы желаем тебе сегодня только победы! – высказалась за всех Света.

– Спасибо, таких красавиц грех подвести, – улыбнулся я во все тридцать два.

Из моей группы пришли Стрючков (он и вчера был после уроков, на полуфинале) и, как ни удивительно, Маслов, которого, казалось, ничто, кроме локомотивов, не интересовало. Но больше всего я удивился, случайно заметив чуть ли не на галёрке учительницу русского и литературы. Не поленился, бодро взбежал по ступенькам и поздоровался со смутившейся оттого, что её увидели, Верочкой.

– Не ожидал вас сегодня здесь увидеть, Вера Васильевна.

– Я от Серёжи Стрючкова случайно узнала о том, что ты здесь выступаешь, подумала, почему бы не сходить. Всё-таки мой ученик, поддержу его.

– Спасибо, ради вас я выложусь на все сто!

– Максим, ну что ты… Ступай, тебя вон, кажется, тренер зовёт.

И впрямь, Храбсков махал руками, призывая меня спуститься и наконец уже поработать немного с ним на «лапах», разогреться, пока до боя остаётся немного времени.

– Подныривай под правую руку и старайся бить через неё, – учил меня Валерий Анатольевич, делая «лапой» выпад прямой правой.

Через неё – это значит кроссом. Пока все эти англоязычные термины в нашем боксе ещё не прижились, но мне удобнее говорить хук, кросс и апперкот, нежели боковой, через руку и удар снизу. В этом плане первый вариант звучит более ёмко.

Но от перемены слагаемых сумма не меняется, назови лимон халвой – он слаще не станет. И я постарался реализовать напутствие Храбскова на практике. Два раза получилось, на третий раз сердобчанин ожидал чего-то подобного, заранее начал разворачиваться и слева сильнейшей рукой зарядил мне в район открывшейся под удар печени.

Ох ты ж, вот теперь уже мне пришлось испытать нечто подобное, что испытывал вчера мой первый соперник. Нечто, но не совсем, в последний миг я успел довернуть корпус и удар получился немного вскользь. Но всё равно дыхание слегка перехватило, и я невольно поморщился, тут же разрывая дистанцию – не хватало ещё, чтобы меня тут же добили.

Ваня не торопился, в его глазах сквозила уверенность, и я невольно подумал. Что из него может вырасти неплохой боксёр. Правда, на моей памяти я не слышал про известных мастеров ринга по фамилии Мизурин. Возможно, как и Мамин, бросил на полпути, найдя себе более интересное занятие.

Как бы там ни было, впервые за два дня я почувствовал, что мне противостоит достойный соперник и, быстро отдышавшись, принялся работать с ним на дистанции, порхая как бабочка, и… Хотелось бы добавить – жаля как пчела, но вот ужалить до окончания первого раунда удалось всего пару раз, и то относительно легко.

Второй раунд прошёл на равных, тем более что в перерыве вроде бы удалось восстановиться. Парни из «Ринга» поддерживали меня дружными криками, впрочем, сердобская делегация старалась не отставать. Да и практически полный зал тоже отчаянно переживал за соперников, но больше за меня, так как среди зрителей подавляющее большинство составляли жители областного центра.

Я старательно держал дистанцию, иногда взрываясь двойками, и тут снова уходил, старясь делать это с зашагом вбок. Мне казалось, что если первый раунд судьи могли отдать сопернику, то во втором я попадал чуть чаще.

В перерыве Анатольич, вытащив из моего рта капу, промыв её, а мне дав прополоскать рот водой, предложил провести ту же серию, что прошла с предыдущим соперником. Я кивнул, соглашаясь, мол, попытка не пытка. Первый раз комбинация удалась, теперь уже малость потрясённый развитием событий оппонент постарался податься в бега. А я не стал догонять, предпочтя подготовить ещё одну такую атаку. Во второй раз двоечка джебами прошла, однако в тот самый момент, когда я собирался резко сократить дистанцию и отработать хуки, Иван тоже шагнул вперёд. Наверное, мы походили на двух баранов, которые на мосту бьются лбами. Вот только лбы у баранов крепче, во всяком случае, кожа на них, а у моего соперника она лопнула. Рассечение брови, и кровь тут же стала заливать его левый глаз.

Рефери остановил бой, отвёл Ивана в его угол, где подбежавший рысцой врач попытался оказать боксёру первую помощь. Процедура длилась минуты три, после чего эскулап отрицательно покачал головой – рассечение оказалось слишком серьёзным, соперник не мог продолжить поединок.

Рефери тут же поинтересовался мнением боковых судей, согласны ли они с тем, что травма была нанесена неумышленно. Те дали положительный ответ, и дальше началось самое интересное – подсчёт набранных соперниками очков. Не знаю, как сейчас, но по правилам бокса будущего я помнил, что если кто-то из бойцов в результате травмы не может продолжать поединок, а бой продлился больше половины, то победителя определяют по набранным очкам. Так это или не так, но в данный момент ринг-анонсер обходил ринг, наклоняясь к каждому из трёх боковых судей и записывая в отдельную бумажку количество набранных боксёрами баллов. Всё это время мы стояли в центре ринга – Ивану успели залепить рассечение пластырем – а рефери держал нас за руки. И вот, наконец ведущий взял в руки микрофон:

– Ввиду травмы один из боксёров не может продолжить поединок. Но так как травма была нанесена неумышленно, то победитель определён по количеству набранных очков.

В общем, я выиграл с перевесом всего в два балла. Надо было, наверное, вскинуть руки и счастливым самцом орангутанга скакать по рингу, но я почему-то совершенно не испытывал особой радости. Словно сделал свою работу, да и соперника было немного жалко.

– Извини, так получилось, – негромко сказал я ему, когда мы жали друг другу забинтованные руки. – Ты классно дрался, не бросай бокс, тебя ждёт большое будущее.

Тот посмотрел на меня слегка удивлённо, но ничего не сказал, лишь кивнул и направился в свой угол.

Когда я спустился из ринга, сразу попал в объятия одноклубников. Те едва меня качать не принялись под крики: «Молодец!»

– Ну вот, I юношеский заработал, – довольно топорщил усы Храбсков. – На городских-то будешь выступать? Или, пожалуй, можешь пропустить, на первенство РСФСР в Куйбышеве ты уже и так отобрался.

Наверное, и он тоже с успехов своих воспитанников получает какие-то преференции. Ну и пусть получает, тренер он очень даже неплохой, а зарплата у него, кажется, порядка 100 рублей – смех, да и только.

Поздравили меня бывшие одноклассники и нынешние одногруппники. Но особенно приятно было, когда подошла Верочка и, скромно улыбаясь, сказала:

– Максим, ты, оказывается, у нас не только книги пишешь и гимны сочиняешь, но ещё и талантливый боксёр. Настоящий вундеркинд!

– Ой, Вера Васильевна, скажете тоже…

– Правда-правда, не спорь. А бой получился очень зрелищным. Хоть я в боксе почти ничего не понимаю, но он даже меня захватил. Я так переживала, когда твой соперник попал тебе по лицу.

Она кончиками пальцев коснулась моей левой скулы, где, кажется, наливался синяк, и я даже прикрыл от охватившего меня наслаждения глаза. Впрочем, спустя несколько секунд она отняла пальцы от моего лица, я снова открыл глаза, и в этот миг наши взгляды, что называется, встретились. То есть встречались они и чуть раньше, но в этот раз было как-то по-особенному. Такое чувство, что от зрачков к зрачкам пробежала невидимая искорка, и я не без труда проглотил застрявший в горле ком.

– Уверен, что ты сможешь защитить свою девушку от хулиганов, – нарушила короткую паузу Верочка. – Ну ладно, я побежала, мне ещё над вашими домашними заданиями сидеть.

– Что за девица? – спросил Храбсков, когда учительница скрылась в проходе.

– Моя учительница русского и литературы в училище.

– Хорошенькая…

Да уж, и этот туда же! Хотя на его месте я бы тоже как минимум облизнулся. Тем более что тренер – мужчина в самом соку, наверняка ведёт активную, как принято говорить, половую жизнь. Что ж ему не запасть на такую красотку? Но тут во мне взыграла настоящая ревность, и я из вредности выдал:

– Она замужем, а муж у неё служит в КГБ.

Понятно, Анатольич после такого заявления немного скис. А нечего на чужих девушек заглядываться! Ну да, я собственник, считал Верочку уже своей девушкой, хотя между нами пока ничего не было, да и вряд ли могло что-то быть между 15-летним подростком и 24-летней молодой женщиной. Однако я ничего не мог с собой поделать, особенно после её последних слов в мой адрес. Приятно, чёрт возьми, такое слышать!

– Ой, это что, синяк?!

Дома мама, мимоходом поздравив меня с победой (какой ты у меня, сыночка, молодец), тут же принялась ставить примочку из бодяги на скулу, где расплылся небольшой кровоподтёк, хотя я и сказал, что уже, наверное, лечить синяк поздно. А я только сейчас отошёл от поединка, почувствовав, как сильно устал. Предложив оставить примочки на потом, направился в ванную, где под тёплыми струями стоял минут десять. Закончив с водными процедурами, плюхнулся в кресло перед телевизором. А мама продолжила хлопотать, всё-таки прикрепила к скуле пластырем пропитанную каким-то вонючим раствором ватку и помчалась на кухню, разогревать ужин. В этот момент под бормотание ведущего «Международной панорамы» Александра Бовина я и отрубился.

Глава 7

Проводница чуть усталая

По фигурке кителёк…

Льдинка на окошке талая

Семафора огонёк…

Про судьбу свою колёсную

Ей взгрустнётся как всегда

Дни сгорают папироскою

За гудком спешат года…

А колеса все стучат, им невдомёк, невдомёк,

Что километры и года в узелок

Полустаночки, вокзалы, города.

Проводница не работа, а судьба…

Нет, голосок у Лады всё-таки довольно миленький и нежный, как и она сама – тростиночка на ветру. Вот сейчас пела под наш аккомпанемент песню «Проводница», и я буквально представил на нашей сцене молоденькую Людмилу Сенчину. А уж как я уговаривал Ладу спеть сольно! Это была целая эпопея. Девчонка упёрлась – и ни в какую. Мол, в хоре петь согласна, не так страшно, а одной стоять на сцене перед целым залом… Да я же в обморок со страху упаду!

Но недаром говорится, что вода камень точит. По идее, я мог бы и сам сдаться, найти более сговорчивую кандидатуру, но почему-то мне приспичило заставить исполнить эту вещь именно Ладу. Что любопытно, в прежней жизни песню «Проводница» я слышал от силы раза два-три, но, когда на сдаче гимна общался с Бузовым, из памяти вдруг волшебным образом выскочили и мелодия, и текст. Вернее, почему-то только первые два куплета и припев. Я уж подумал, не помощь ли это от «ловца»? В любом случае, ещё два куплета мне пришлось сочинять самому, угробив на это пару часов того времени, которое я мог потратить на книгу. Но я должен был это сделать, чтобы начать репетировать песню как можно раньше. И вот теперь лада с микрофоном в руках стояла на авансцене и выводила своим голоском припев:

А колеса все стучат, им невдомёк, невдомёк,

Что километры и года в узелок

Полустаночки, вокзалы, города.

Проводница не работа, а судьба…

Да, я зарекался брать чужие песни, но гимн и «Проводницу» пришлось использовать как способ достижения поставленной перед собой цели. К тому же не такие уж это и хиты, чтобы вокруг них устраивать половецкие пляски. Хочется продвигать своё творчество, пусть даже половина песен как минимум в это время той же цензурой будет воспринята неоднозначно. Можно, конечно, что-то почистить в текстах, но этим мы займёмся позже, когда всё устаканится и под ногами появится твёрдый фундамент. Пока же мы стояли на болотистой почве, которая в любой момент могла дать слабину и затянуть нас в трясину. И, в конце концов, что мешает песням без официального разрешения пойти в народ? Сколько их таких, полуподпольных исполнителей и групп, чьё творчество множится на катушечных магнитофонах… И чем я хуже их? Понятно, что органы могу меня и моих музыкантов вычислить и такое устроить, что мало не покажется, уж из училища исключат однозначно. Но, как говорится, кто не рискует – тот не пьёт шампанского. Да и влететь может, в общем-то, за распространение записей, а мы этим пока заниматься не планируем. Как и писать в текстах крамолу, очерняющую советский строй и его отдельных представителей.

– По-моему, неплохо, – сказал Валентин после очередного прогона.

– Согласен, – кивнул я. – Валь, можешь переложить мелодию на ноты? А то у меня с этим делом не очень, а ноты могут понадобиться.

– Да легко!

– И гимн заодно, ок?

– Без проблем… Кстати, я договорился с отцом насчёт тебя. Завтра у тебя же будет окошко между уроками и тренировкой? На четыре часа он тебя ждёт у нас дома. Вот, я адрес заранее на бумажке записал, держи.

Прежде чем расстаться, я поинтересовался у Лады, как обстоит дело с электропроводкой в её доме. Выяснилось, что все жильцы кроме одной спившейся тётки подписали заявление и завтра мама Лады отнесёт его в пожнадзор.

На следующий день в назначенное время я звонил в дверь 14-й квартиры дома № 21 по улице Пушкина. Меня уже ждали, дверь открыл Валентин, который сразу предложил мне пушистые тапочки, и проводил в гостиную. А ничего так 3-комнатная квартирка, потолки почему-то не такие уж и низкие для «хрущёвки», или просто так кажется… Вообще такое чувство, что недавно здесь делали ремонт, обои с какими-то китайскими узорами буквально сияли свежестью, а потолок – побелкой. Это они ещё не знают про подвесные потолки, а то бы, думаю, за этим дело не стало.

Две комнаты жилые, я так понял, родители обитают в большой, которая зал, а Валентину выделили комнату поменьше, дверь в которую была открыта, и я мог видеть часть внутреннего убранства. В зале не сказать что такая уж дорогая обстановка, но чувствуется, что это не ширпотреб. Стенка небось румынская, хрусталь, но меня больше привлёк катушечный магнитофон «Грюндиг». Сразу вспомнились строки из песни Высоцкого:

Вон дантист-надомник Рудик –

У его приёмник «грюндиг»,

Он его ночами крутит –

Ловит, контра, ФРГ

Из кухни, откуда доносились приятные запахи, появилась мама моего музыкального соратника, Валя представил её как Елену Владимировну. Похоже, в своё время папа Валентина влюбился в чистокровную русскую девушку, но сын всё же больше смахивает на папашу. После знакомства с мамой меня подтолкнули в сторону третьей комнаты, дверь в которую вдруг распахнулась и на пороге появился невысокий и упитанный кучерявый мужчина. М-да, Валя не во всём напоминал отца, будучи на голову выше и в два раза тоньше.

– Валентин, это и есть ваш руководитель ансамбля? Ну что ж, давай знакомь нас. Меня зовут Борис Ефимович.

– Максим, – пожал я пухлую руку.

– Проходите, Максим, у меня уже всё готово.

Хм, вот это я понимаю стоматологический кабинет! Стены отделаны кафелем, раковина с водопроводом, шкаф стеклянный с прозрачными стеклами. На верхней полке – коробка с надписью «антианафилактическая укладка». Стеклянный стол, на котором под стерильной простынёй лежат инструменты. На другом – специальный электрический бикс для кипячения инструментов и небольшой термошкаф.

В центре кабинета стоит сверкавшая никелированными деталями бормашина, удобное кресло с подголовником, которое словно приглашало сесть в него и расслабиться, чтобы получить удовольствие. Рядом с бормашиной стул стоматолога на регулируемой стойке с круглой подушкой под задницу.

– Бормашина немецкая, – гордо провёл по блестящей поверхности аппарата Борис Ефимович. – В Пензе примерно такая, но чуть более устаревшая модель стоит только в облисполкоме. По сравнению с отечественными – небо и земля. Садитесь, юноша, посмотрим, что у вас во рту.

Во рту у меня обнаружились два коренных зуба справа и слева, требовавших пломбирования. Что стоматолог и собирался сделать в ближайшее время. Валька хоть и говорил, что его отец не возьмёт с меня денег, но я на всякий случай постарался уточнить этот вопрос.

– Максим, вы меня обижаете! – всплеснул руками Борис Ефимович. – Валя вам должен был передать, что для его друга я всё сделаю бесплатно. Передал? Ну вот, видите, зачем же вы переспрашиваете? Я вам даже из импортного материала пломбы поставлю. Давайте-ка, не будем терять время, открывайте пошире, сделаем анестезию. Надеюсь, у вас нет аллергии на лидокаин? А мы сейчас проверим.

Ваткой, смоченной в растворе лидокаина, он провёл по моим деснам, после чего принялся ждать реакцию организма.

– Вроде всё нормально, – наконец удовлетворённо потёр руки Гольцман, приступая к анестезии.

Ещё бы шприцы были одноразовые… За те час пятнадцать, что я провёл в кресле, Борис Ефимович совершенно безболезненно просверлил каналы в больных зубах, удалил нервы, всё там внутри почистил и поставил пломбы из композитных материалов.

– Вот и всё, – довольно заявил Валин отец. – Два часа не есть, не пить горячего и слишком холодного. Твёрдую пищу постарайтесь не есть сутки. Десять лет этим пломбам я гарантирую. Если вы, конечно, не станете слишком часто подставлять челюсть под удары соперников. Вы ведь ещё и боксом занимаетесь, как я слышал?

– Так и есть, в воскресенье выиграл первенство области, – не смог я удержаться от саморекламы.

– Мои поздравления, молодой человек! Что ж, предложил бы вам чаю с тортом – у жены вчера был день рождения, и пара кусочков в холодильнике ещё лежит – но, как я уже говорил, два часа во рту не должно быть ничего, кроме слюны. Хотя… осталось ещё полкоробочки шоколадных конфет. Скушаете их потом за здоровье моей супруги.

От конфет я не оказался, пусть это и были «Птичье молоко», но этот сорт конфет мне всегда нравился. Сначала я любил обкусывать шоколадную скорлупку, а потом смаковать уже само суфле. И маму угощу, она хоть и не большая сластёна, насколько я помнил, но распробовать конфеты вряд ли откажется.

Но в любом случае, получалось, что на тренировку я шёл голодным, у меня даже в животе бурчало, когда я лупил по мешку и спарринговал с объявившимся Маминым. Тот, кстати, выдал ту же отмазку по поводу своего отсутствия на турнире, что и в моей прошлой жизни, за что удостоился от тренера пятидесяти штрафных отжиманий. Зато, вернувшись домой, сварил себе манную кашу с молоком, бросил в тарелку кусочек масла и с удовольствием всё это схомячил. Мама сегодня во вторую, снова идти встречать. Перед тем, как выйти из дома, успел накарябать в черновике две с половиной страницы, которые в машинописном варианте превратятся в одну. Ну и что, в любом случае дело с книгой движется, седьмую главу уже пишу. Такими темпами я не то что Нового года, до зимы успею написать книгу. И это с учётом загруженности в боксёрском зале и на репетициях.

Вчера показывала первые шесть глав Иннокентию Павловичу, до этого я рукопись ему не носил, так тот, читая, от преизбытка чувств даже слегка прослезился. А завтра понесу к Шульгину, забегу на перемене. Пусть и он оценит, внесёт коррективы, если где-то, на его взгляд, я успел накосячить.

А ещё на завтра до репетиции у меня был запланирован рейд по музыкальным отделам магазинов, торгующих электроникой. В задачу входило высмотреть наличие микшерского пульта и доложить об этом Бузову, чтобы тот, в свою очередь, поспешил раскошелиться. Хотя в отношении успешных поисков я испытывал сомнение, в «Электроне» в прошлый раз пульт мне не попадался, и не факт, что повезёт в других местах.

Ради очистки совести я снова заглянул в «Электрон», затем съездил на Коммунистическую в «Голубой экран». В отделе музыкальных инструментов пульта тоже не обнаружил, но задержался, изучая ассортимент грамзаписей. В этот раз моё внимание привлёк диск-гигант «Саймон и Гарфункель». Ого, оказывается, и эту парочку у нас на «Мелодии» издавали. Стоила, правда, 3.50, а я на всякий случай таскал с собой пятёрку и, ничтоже сумняшеся, приобрёл диск с хитами американского дуэта.

Я ведь не текстовик, а мелодист. Кто-то ищет какой-то глубокий смысл в текстах песен, а я прежде всего западаю на мелодию. Поэтому, наверное, не являюсь большим поклонником творчества Высоцкого. В то же время, например, обожаю Никольского, сумевшего в своём творчестве объединить и красивую музыку, и тексты, изобилующие яркими, сочными образами.

«Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант

Расправил нервною рукой на шее чёрный бант…»

Или вот это:

«Мой друг художник и поэт в дождливый вечер на стекле

Мою любовь нарисовал, открыв мне чудо на земле.

Сидел я молча у окна и наслаждался тишиной

Моя любовь с тех пор всегда была со мной.

И время как вода текло, и было мне всегда тепло,

Когда в дождливый вечер я смотрел в оконное стекло…»

И как тут не представить себя сидящим у окна, по которому сползают капли влаги, и за которым осенняя серость? Лично меня от этой песни сразу же охватывает щемящее сердце чувство какой-то светлой печали. Правда, строчка «Моя любовь сменила цвет» в толерантном будущем будет звучать двусмысленно, и вот сейчас-то мне почему-то очень хотелось, чтобы такое будущее не наступило.

Покинув «Голубой экран» с винилом подмышкой, я уже собирался двинуться в сторону остановки, но тут моё внимание привлекла вывеска «Комиссионный магазин». Как же я мог забыть о комиссионках?! В Пензе их, если не ошибаюсь, два или три, и в них можно было обнаружить чуть ли не всё, что угодно.

Действительно, чего здесь только не было… Бижутерия, косметика, парфюмерия, столовые сервизы, телефонные аппараты, фены, магнитофоны, телевизоры, пара холодильников, акустические гитары и даже одна электрогитара – «Орфей» от братской Болгарии… И – я просто не поверил своим глазам – в дальнем углу стоял стереофонический усилитель высшего класса, он же микшерский пульт «Трембита-002-стерео»!

Словно опасаясь, что это видение, мираж, который сейчас растает в воздухе лёгкой дымкой, я рванул к аппарату и замер над ним, буквально затаив дыхание. Да-а, этот аппарат производства Львовского ПО имени Ленина мне был знаком, когда-то в 90-е в нашей репетиционной стоял точно такой же. Для больших концертов усилитель-микшер, конечно, не подходил. Из-за недостаточной по эстрадным меркам мощности для обеспечения необходимого уровня громкости аппарат использовался в предельных режимах «все регуляторы до упора», что при долговременном использовании приводило к сгоранию динамических головок в акустических системах, а за ними и выходных транзисторов в усилителе. Но нам для репетиций «Трембиты» вполне хватало, и для школьного ансамбля, думаю, мощности будет достаточно.

Взгляд зацепился за ценник – 350 рублей. Ого, почему так дёшево, если память не изменяет, в СССР «Трембита» этой модели стоила под 600 рублей. Наверняка какая-то неисправность, с грустью подумал я. Решил выяснить этот вопрос у женщины-продавца.

Оказалось, стереофонический усилитель исправен, если я буду брать – это можно проверить. Причина скидки в акустических системах, вернее, в их отсутствии. А так аппарат почти новый, по словам сдавшего его в комиссионку, усилитель приобретался около года назад для обеспечения музыкального оформления на танцах в сельском клубе, и пользовались им от силы три месяца. А потом кто-то ночью залез в окно и спёр колонки. Аппарат стоял без дела ещё несколько месяцев, а затем клуб получил новую технику, а старую (относительно старую) «Трембиту» было решено сдать в комиссионный.

– Если будете брать, я подключу магнитофон и колонки, сможете проверить работоспособность усилителя, – сказала поднаторевшая в этих делах продавец.

– Надеюсь, что буду. Нам в училище надо, для ансамбля. Директор попросил список необходимого, а меня как руководителя коллектива попросил всё это найти. Завтра скажу ему, что в вашем магазине стоит усилитель, надеюсь, он станет нашим.

– Тогда поторопитесь, вещь хорошая, люди смотрят, прицениваются, может уйти в любой момент.

Я с трудом сдержался, чтобы не прыснуть. Фраза до ужаса напомнила спич героя Миронова из фильма «Берегись автомобиля». Тот тоже работал продавцом в комиссионном магазине и, продавая заграничный магнитофон героине Волчек, вздыхал: «Я не настаиваю. Вещь уйдет в секунду». Усилитель «Трембита» хоть и не отечественной сборки, но тоже является достаточно дефицитной вещью, даже невзирая на свою стоимость – пять с лишним инженерских зарплат.

– А может вам ещё что-то нужно для ансамбля? – почему-то понизив голос и стреляя по сторонам, спросила продавщица.

– В общем-то, кое-что нужно… Например, синтезатор и педаль эффектов для гитары.

– Синтезатор?

Она прикусила накрашенную губу, отчего помада отпечаталась на её передних зубах, а вот на золотой коронке крайнего резца не отпечатался. Несколько секунд помучавшись сомнениями, она наконец изрекла:

– Знаешь что, мальчик, у меня в подсобке лежит один синтезатор, его просили отложить на пару дней, но вторую неделю человек не приходит. Я уже хотела его выставить в торговый зал, а тут ты появился. Если заинтересует – отложу ещё на три дня.

– А что за модель и сколько стоит? – спросил я с замиранием сердца.

– Модель? Ой, не помню. Постой здесь, я сейчас вынесу, сам посмотришь. А стоит 500 рублей.

Синтезатор оказался младшим братом стоявшего в «Электронике» электромузыкального инструмента «Юность-75». Глядя на надпись на верхней панели «Юность-73», я мысленно прикидывал, стоит ли бэушная машинка не последней модели пятисот рублей. Всё познаётся в сравнении, и я попросил разрешения включить аппарат.

– Ну тогда, так уж и быть, подключай его к усилителю, который смотрел, заодно и его проверишь.

И то и другое работало как часы, никаких нареканий у меня не возникло, хотя звук местами и не совсем ублажал мой слух. Но это уже так клепают на заводе, я-то помню, как должны звучать отечественная музыкальная аппаратура и инструменты. Да, не буржуйская техника, но и стоит на порядок дешевле. Хотя. Оборвал я сам себя, у нас и зарплаты на несколько порядков ниже. У них квалифицированный врач или инженер получает столько, сколько их советским коллегам такой же квалификации и не снилось. Всё проклятая война виновата, как говорил один мой знакомый коммунист из будущего. Ну да, война… Германия, правда, также лежала в руинах, но восстановилась куда быстрее СССР. Неужто весь секрет в помощи американцев и их плане Маршалла?

Мы договорились с продавщицей, что она помимо синтезатора три дня придержит ещё и усилитель. Я надеялся за это время уговорить Бузова приобрести технику. На следующий день прямо с утра завалился в кабинет директора и без обиняков выложил ему весь расклад. Узнав, что приобретения могут обойтись гораздо дешевле, чем предполагалось, он было радостно потёр ладони, но тут же выражение его сменилось ан менее весёлое.

– Три дня придержат? Чёрт, а нам фонды выделят только в начале октября, это почти две недели ждать.

Николай Степанович с задумчивым видом принялся яростно чесать переносицу. Спустя примерно минуту посмотрел на меня, и по его взгляду я понял, что он что-то придумал.

– Есть у нас такой пунктик в договоре, позволяющий выделить некоторую сумму из фонда в счёт будущих поступлений, – сказал Бузов. – Тем более что начальник финуправления отделения дороги – мой хороший знакомый. Прямо сейчас ему и позвоню. А ты ступай, учись, сейчас уже звонок прозвенит.

Всё-таки Николай Степанович молодец, сумел-таки решить вопрос. Два дня спустя возле комиссионного магазина остановился Москвич» с кузовом, в народе получившим прозвище «пирожок». За рулём сидел завхоз Петренко, рядом с ним директор, а в кузове в духоте и темноте десять минут, что мы добирались от училища до комиссионки, тряслись я и мой одногруппник Миша Маслов, приданный в роли грузчика. Мне же предстояло не только ещё раз проверить работоспособность техники, но и помочь Маслову тащить всё это в кузов, а потом сидеть и следить в потёмках, чтобы ничего по пути не поломалось на пензенском кочковатом асфальте.

К прибытию на репетицию Вали и Юры всё уже было подключено и готово к использованию. Я им специально ничего не говорил о том, что обнаружил в комиссионке, боялся сглазить… Да, вот такой я суеверный, и хоть понимаю, что это чушь собачья, но один фиг, увидев перебегающую мне дорогу чёрную кошку, всё равно трижды сплюну через левое плечо, а лучше дождусь, когда кто-нибудь пройдет через «опасное место» передо мной.

– Вот это вещь! – хором воскликнули басист и ударник, увидев приобретения.

Причём если восклицание Валентина касалось синтезатора, то Юрка выразил свои эмоции относительно усилителя. Правда, несколько секунд спустя Валя переключил своё внимание на «Трембиту», выдав усилку-микшеру соответствующую порцию эпитетов, заметив при этом, что аналогичный аппарат стоит у них в «кульке» и проявляет себя с достаточно неплохой стороны.

Гольцман немного умел играть на фортепиано, а вот с устройством синтезатора был знаком, пожалуй что, даже похуже меня. Я тоже мог кое-что сыграть на клавишных, но так как никаких музыкальных школ не заканчивал, то моё умение носило весьма любительский характер. Повторяю, что я даже не знал нот, и сыграть на фортепиано если что-то и мог, то лишь исключительно на слух.

Таким образом, сразу же назрел вопрос приглашения клавишника. И тут снова помог Валентин.

– Есть у нас в группе девчонка, Лена Кутузова, она и музыкальную школу по классу фортепиано закончила, и синтезатор успела освоить. Может, стоит её посмотреть?

– Отчего же, разбавим наш сугубо мужской коллектив прекрасным полом, – хмыкнул я. – Зови, конечно, если действительно что-то умеет – пусть остаётся клавишником.

Лена Кутузова оказалась довольно фигуристой девицей с достаточно крепким для её 16 лет задом и уже вполне округлившимися грудями. На лицо не сказать что красавица, но довольно милая. Валя меня зачем-то предупредил, что у неё есть жених, парень с третьего курса, с хорового отделения. Я поблагодарил за информацию, заметив, что мне эти подробности знать ни к чему, так как я не планирую заводить роман с нашим новым клавишником. Валя с понимающим видом кивнул, видимо, предположив, что у меня уже кто-то есть.

Эх, если бы оно так и было… И сразу же мысли о Верочке. Ну почему мне не 24?! Ладно, я бы согласился быть на год или даже два помладше её, всё равно разница в возрасте не так бы бросалась в глаза. Конечно, не исключено, что у неё уже есть молодой человек, и мои надежды относительно взаимных чувств с Верочкой и выеденного яйца не стоят. Но мечтать мне никто не запретит, и если в прошлой жизни я так и не рискнул подкатить к учительнице, то что может помешать в этой реальности? Возраст? Пожалуй, это самая главная проблема. Однако, глядя на себя в зеркало, я видел уже не щекастого подростка, которым был в прошлой жизни в эти годы, и каковым вернулся в это тело из будущего… За почти месяц пребывания в своей юности я каким-то чудесным образом сумел слегка преобразить этот организм, теперь он выглядел пусть немного, но брутальное, и над верхней губой даже стал проявляться первый пушок. И самое главное, взгляд принадлежал не мальчишке, а 58-летнему мужику. Может, мне просто так казалось, однако, встречаясь со своим отражением в зеркале, я никак не мог отделаться от ощущения, что на меня смотрит взрослый человек.

Лена довольно уверенно встала за электромузыкальный инструмент «Юность-73», заявив, что ей уже как-то приходилось иметь дело с подобной моделью. И тут же на нём выдала «Клён» от «Синей птицы», да ещё и спела, пусть и без микрофона. Вообще-то песня от лица мужчины, но голос клавишницы оказался хорошо поставленным, даже немного грубоватым для её возраста, так что у меня даже закралось подозрение, не курит ли она в свои 16?

– Отлично! – заявил я, когда мини-концерт закончился. – А теперь давайте попробуем исполнить ту же самую вещь с полноценным аккомпанементом. На будущее можно будет попробовать включать в наш репертуар песни советских ВИА, если, конечно, какие-то вышестоящие инстанции не будут иметь ничего против.

– Если мы станем выступать бесплатно, то и требовать с нас ничего не смогут, поскольку мы на своих концертах не наживаемся, – добавил умный Валя и тут же поправился. – Я так слышал.

– А кстати, народ, – подал голос Юрец. – Есть возможность выступить за деньги.

Эта фраза меня заинтриговала. Оказалось, в селе Кучки, где у Юрки живёт бабушка, через полторы недели, в субботу и воскресенье гуляет большая свадьба с кучей приглашённых. Музыкальное сопровождение должен был создавать местный гармонист, вот только родители жениха заявили, что такое событие случается раз в жизни, и они хотят видеть на свадьбе настоящий ансамбль. Даже готовы оплатить его выступление. Родители невесты, не желая ударить лицом в грязь, поддержали идею. Правда, выяснилось, что такие вещи обговариваются далеко заранее, а не за пару недель до бракосочетания. В общем, свадьбе грозило играться всё же под гармонь и частушки.

– Так у нас репертуара-то даже нет, – резонно заметил я.

– За полторы недели можно попробовать выучить с десяток песен, которые обычно поют на свадьбах, – сказал Валентин. – В том числе магомаевскую «Свадьбу».

– Нужно где-то достать ноты, аккорды, тексты… У вас есть?

Оказалось, у парней с этим загвоздка. На что я махнул рукой, мол, накидаю аккордов, а на ноты Валя потом сам, если захочет, переложит.

– И сколько за свадьбу готовы выложить? – задал я, наконец, самый животрепещущий вопрос.

– За несколько часов на сцене платят сотню. Плюс с утра доставка своим транспортом в село и обратно вечером в тот же день. В субботу, в смысле… Не говоря уже о халявном хавчике и выпивке.

– Насчёт выпивки, кстати… При знакомстве не стал говорить, вроде как не доросли ещё квасить, но сейчас скажу: в нашем коллективе «сухой закон». Если решили где-то прибухнуть – за пределами училища, на репетиции в пьяном или похмельном виде являться запрещено. Все усекли?

Я посмотрел на Юрку, тот вздохнул, но возражений не последовало. А что касается свадьбы, то на нос при таком раскладе выходило почти по семьдесят рэ. Почему не по полтиннику, если делить на четверых? Потому что Лена именно в ту субботу намеревалась идти к подруге на день рождения, и пропусти она это событие – подружка обидится на всю жизнь. Так что в село могло поехать только трио, даже Валентин согласился поиграть на свадьбе.

Вот только кто нам разрешит забрать отсюда на два дня аппаратуру и инструменты? Идти к директору? Я живо представил себе эту картину, и у меня непроизвольно по коже побежали мурашки. Опять же, в субботу у нас учебный день, как сбежишь?

А перед глазами так и маячили красные червонцы с профилем Ильича, которые я мысленно уже тратил… На что? На джинсы не хватит, если только нас не пригласят ещё на несколько таких свадеб. Ну да не суть, деньги лишними никогда не бывают, этот факт я уяснил за свою предыдущую жизнь.

А может, попробовать решить вопрос, не привлекая директора. Например, с завхозом? Это у него ключи от актового зала, без него всё равно ничего отсюда не вынесешь. Но, чёрт возьми, это дополнительный риск. Из-за нескольких десяток можно влететь по-крупному. Ладно, решено, иду к директору.

Бузов всё ещё сидел в своём кабинете, когда я к нему постучался.

– Варченко, входи, – сделал он приглашающий жест рукой. – Рассказывай, что у тебя?

Ну я и рассказал… Правда, приврал, что свадьба у моей родни, слёзно просили выручить. А когда закончил, Николай Степанович посмотрел на меня с хитрым прищуром.

– Почему бы не дать заработать таким талантливым ребятам… Да и родня всё-таки, опять же – с ансамблем веселее, будет что вспомнить… Но вот я-то что с этого иметь буду?

– Прямо мои мысли читаетt, Николай Степанович, – улыбнулся я как можно обаятельнее. – Только что хотел вам предложить равную долю – все получают по двадцать пять рублей, включая вас.

– А эта, девочка ваша?

– Она не сможет с нами поехать, поэтому нас будет трое.

Бузов думал недолго.

– Ладно, даю добро. Моя доля пригодится для нужд училища. Иногда – сам понимать должен, хоть и молодой – что неучтёнка может пригодиться в любой момент. С завхозом сам поговорю, чтобы помог вам с погрузкой и вечером дождался.

А когда я уже был в дверях, вслед мне, словно бы с долей юмора, сказал:

– Ох и шустрый ты, Варченко! Чувствую, подведёшь меня когда-нибудь под монастырь. B eчти, если что – я про вашу затею ничего не знал, скажу, что это ваша самодеятельность.

Тёртый калач Бузов, ничего не скажешь, страхуется… Ладно, будем надеяться, обойдётся без эксцессов. Теперь оставалось договориться с организаторами свадьбы, и об этом я попросил, конечно же, Юрку. Пусть я номинально и руководитель ансамбля, но он там свой, ему и карты в руки. И ещё нужно было отрепетировать новые песни, список которых мы совместными усилиями составили. В него вошли, как уже говорилось, магомаевская «Свадьба», далее для танца жениха и невесты подойдут «Эти глаза напротив» или «Как прекрасен этот мир». Следом в список вошли «Всё, что есть у меня», «Не надо печалиться» из репертуара «Самоцветов» и «Там, где клён шумит» от ВИА «Синяя птица». А дальше я стал предлагать песни, которые, как выяснилось путём осторожных расспросов моих музыкантов, судя по всему, ещё не были написаны, иначе они бы о них слышали. Первым делом я предложил «Обручальное кольцо», похоже, она должна была появиться на свет в ближайшие год-два[21], если мне память не изменяет. Незамысловатый текст я помнил, а музыку подобрать не так уж сложно. Я даже не собирался приписывать себе авторство, заявил парням, что уже слышал несколько раз эту вещь, и странно, что они ещё не её слышали. То же самое я сказал и о песнях «Родительский дом», «Малиновка», и «Птица счастья», которые, судя по всему, тоже появятся через несколько лет. Подумав, внёс в список и «Электричку», которую в моей реальности пела Алёна Апина. Кстати, там же и железная дорога как бы фигурирует, можно и на концертах к Дню железнодорожника исполнять.

После этого я посчитал репертуар собранным. Ради ежедневных репетиций я отпросился у Храбскова на полторы недели. Мол, по вечерам нас будут гонять на Пензу-IV, разгружать вагоны с дынями и арбузами. Ну а что, реально же на втором курсе нас гоняли на арбузы. Юрка, съездив в ближайшее воскресенье в Кучки, до которых от Пензы километров 30, сумел договориться с брачующимися, вернее, с их родителями, и теперь уже отступать было поздно.

Разучивание песен проходило ударными темпами и, кстати, не сумело избежать внимания Бузова, заглянувшего как-то в актовый зал, за дверью которого было прекрасно слышно, что мы пели и играли.

– Молодцы, такие песни мне нравятся, – поддержал нас Николай Степанович. – Если вам на юбилейном концерте разрешат спеть и другие песни, кроме гимна и «Проводницы», то что-то типа «Электрички» как раз сгодится.

Субботнее утро порадовало солнечной, тёплой погодой. Как и договаривались, я был отпущен с занятий мастером по просьбе директора. Ровно в 9 утра Петренко открыл дверь запасного выхода, у которой уже топтались Валька с Юркой. Те сбежали из училища, прикинувшись прихворнувшими. Сработал фокус с градусником, которому я их обучил, а сам использовал когда-то в юности, если не хотел идти в школу или училище. Фокус основывался на серийности выпускаемых в стране градусников, которые были похожи, как братья-близнецы. Берёшь такой градусник, встряхиваешь его до нужной отметки, например, 37.5, и перед тем, как зайти в кабинет медсестры, суёшь подмышку. Медсестра даёт тебе свой градусник, который ты засовываешь во внутренний карман пиджака, а спустя несколько минут отдаёшь свой, с уже набитой температурой. Всё гениальное, как говорится, просто.

Ещё минут десять спустя подкатил 452-й УАЗ. За рулём «буханки» сидел немолодой, небритый тип в кепке.

– Малость заплутал, пока ехал, – заявил он, распахивая задние дверцы. – Вместо Пензы-I приехал на Пензу-III, хорошо, мне там быстро всё объяснили.

К тому времени инструменты и аппаратура уже стояли в предбаннике служебного выхода, оставалось всё лишь загрузить.

– Вы уж постарайтесь сильно не задерживаться, – с кислой миной напутствовал меня завхоз.

До Кучек добрались без происшествий, хотя последний участок дороги оказался грунтовкой, и нам пришлось крепко держать опасно раскачивавшиеся колонки. Оказалось, ввиду хорошей погоды – на дворе стояло бабье лето – свадьбу решили играть на свежем воздухе. Мы выгрузились на пустыре недалеко от сельского клуба, от которого к импровизированной сцене был перекинут электрический провод с тройником под три вилки. Я навскидку прикинул, что тройника нам по идее должно хватить: микрофоны, инструменты и колонки можно было одновременно запитать на «Трембиту», хотя на всякий случай мы захватили ещё один усилитель – УМ-50.

На пустыре уже стояли рядами длинные столы и скамейки, на которых через два часа предстояло разместиться гостям праздника. То есть времени на саунд-чек у нас имелось достаточно, и мы принялись за дело, не откладывая его в долгий ящик. Правда, предварительно пообщавшись с тамадой Виолеттой Фёдоровной. Это была полненькая, но очень живая женщина с невероятной причёской, над которой, видимо, в парикмахерской колдовали не меньше часа. Странно, подумал я, обычно тамада работает в тандеме с каким-нибудь диджеем или музыкальным коллективом, заранее решая все связанные с мероприятием вопросы, включая музыкальное сопровождение. Видимо, эта тамада (или этот) из числа любителей.

Виолетта Фёдоровна удивилась – ой, какие вы молоденькие – и поинтересовалась нашим репертуаром. Список песен её удовлетворил, хотя она и призналась, что названия нескольких видит впервые, после чего заверила нас, что договор в силе, и за три часа на площадке мы получим обещанные 100 рублей. Когда же я было заикнулся насчёт аванса, собеседница посмотрела на меня с чувством оскорблённого достоинства и произнесла с пафосом:

– Максим, у нас не обманывают!

При этом «у нас» произнесла с нажимом. Ага, знаем мы, как не обманывают… Но промолчал, понадеявшись на честность организаторов торжества.

Пока разогревались, стали подтягиваться любопытные сельчане, среди которых превалировали старики и дети. Один из шустрых пацанов лет семи на вид попытался даже залезть на сцену, но Юрок сумел как-то дотянуться до него и щёлкнуть по лбу барабанной палочкой. Больше таких поползновений никто из молодёжи и тем более стариков не совершал.

Подходили, кстати, и те, кто знал Максима, кричали ему всякую ерунду ни о чём, тот же сидел за барабанами такой довольный, что, казалось, вот-вот лопнет от гордости. После очередного антракта к нему пробилась его бабуля – вполне ещё бодрая старушка, буквально зацеловавшая нашего барабанщика.

По ходу дела стараниями нескольких человек, преимущественного женского пола, на столах появлялись спиртные напитки и закуски, доставляемые из клуба. Видимо, он использовался сейчас как кухня. При виде простых, но сытных угощений у меня началось обильное слюноотделение, так что попытка спеть могла вызвать затруднение. Тырить еду со стола посчитал ниже своего достоинства. Видимо, заметив мои страдания, Виолетта Фёдоровна быстренько организовала нам лёгкий перекус, которого вполне хватило, чтобы утолить голод.

Наконец начали подтягиваться гости, а вот и новобрачные подъехали. М-да, век лимузинов и свадебных кортежей в этих краях наступит нескоро, думал я, глядя, как очередная пара молодожёнов покидает салон 21-й «Волги», а рядом паркуются мотоциклисты на «Днепрах», «Уралах», «Минсках», «ИЖаках» и «Восходах»… У одного парня даже была «Ява», причём с коляской, в которой сидели сразу двое гостей, не считая расположившейся за спиной мотоциклиста девицы.

Ну тут мы и грянули «Обручальное кольцо». Народ сначала офигел от незнакомой песни, но со второго припева несколько голосов подхватили: «Обручальное кольцо-о-о, не простое украшенье-е-е…» Последний припев орали считай все собравшиеся, после чего по требованию особо активной части гостей песню пришлось исполнять на бис.

Затем все наконец расселись за столами и тамада приступила к выполнению своих обязанностей.

– Дорогие молодожёны, вот и свершилось это важное великое событие в вашей жизни – вы стали мужем и женой… Пусть ваша жизнь будет лёгкой и воздушной… Поклонитесь родителям за то, что вас родили, за то, что воспитали…

И всё в таком духе. Народ уже начал нервничать – водка на столах стыла. Кто-то самый нетерпеливый потянулся к бутылке. Наконец речь закончилась, и последовала команда поднять тост за молодых. Потом за родителей. Потом ещё за что-то… Когда народ малость набрался, Виолетта Фёдоровна дала нам отмашку, и я, сказав в микрофон, что песня посвящается родителям молодожёнов, посмотрел на Вальку, после чего тот затянул:

Где бы ни были мы, но по-прежнему

Неизменно уверены в том,

Что нас примет с любовью и нежностью

Наша пристань – родительский дом.

Родительский дом – начало начал,

Ты в жизни моей надежный причал.

Родительский дом, пускай добрый свет

Горит в твоих окнах много лет!

Ну а что, не моим же относительно нежным, ещё не сломавшимся голоском это петь, тут нужен голос тональностью пониже. Затем мы сыграли «Всё, что в жизни есть у меня…» Эту песню народ уже знал и многие сразу её подхватили. А уж когда все как следует приняли на грудь и веселье полилось через край, мы и магомаевскую «Свадьбу» пустили в ход. Пели дуэтом с Валькой, один я бы надорвался, да и ему сольно вокалировать было не с руки. Потом я, взяв инициативу в свои руки, объявил танец молодожёнов, и мы заиграли «Клён». Куплет я исполнял один, на припеве подключался бас-гитарист. Туфли у невесты были на средней высоты каблуке, и танцевать на пусть и утоптанной, но всё же земле оказалось не так комфортно, как если бы всё происходило в клубе. Но пара справилась, и я подбодрил их криком:

– Блестяще! Все просто любовались вашим танцем! А теперь танцуем все!

Я ударил по струнам, и зазвучала «Птица счастья». Изрядно разогретые спиртным гости тут же ринулись в пляс. Потом они так же отплясывали под «Электричку». Глядя на довольных сельчан, я и сам испытывал чувство, как говорится, глубокого удовлетворения. Похоже, первый блин – выступления перед Бузовым не в счёт – получился не комом.

И словно сглазил! Сначала, услышав женский визг, я подумал, что это кто-то слишком бурно радуется за молодожёнов. А когда увидел, откуда исходит источник звука, понял, что ошибался. Женщина лет тридцати пяти визжала по причине того, что её лупил какой-то мужик, охаживал своими кулачищами так, что мама не горюй. Один из гостей попытался было схватить драчуна за руку, но отлетел в сторону на пару метров и на четвереньках пополз в сторону. И при этом основная масса народу делала вид, что ничего криминального не происходит, продолжая нестройными голосами подпевать нам и отплясывать. Разве что Виолетта Фёдоровна скакала рядом с местом побоища и растерянно размахивала руками.

Понятно, какая свадьба без баяна… То есть без драки?! Но женщину-то зачем бить? Я решительно остановил исполнение песни и сказал в микрофон:

– Товарищи, что же это такое? На ваших глазах женщину бьют, а вы делаете вид, будто ничего не происходит!

– Да это Васька свою жену гулящую лупит, Таньку. Он всегда её бьёт, когда выпьет, – пьяно заржал оказавшийся возле сцены мужичок. – А дураков лезть под его кулаки нэма. Хочешь – сам попробуй.

И снова заржал аки конь. Ладно, раз здесь собрались одни трусы, за дело возьмётся 15-летний пацан. Двигаюсь к ревнивому Василию, пока не представляя, как мне совладать с этим здоровяком, в котором, кстати, не так уж и много жира. Такой заедет в сопатку – мало не покажется. Но отступать поздно, назвался груздем…

Ревнивец не обращал на меня внимания до тех пор, пока я не схватил его за руку, которой он намеревался нанести своей скрючившейся на лавке жене ещё один удар. Надо же, моих силёнок хватило, чтобы предотвратить это самое действо, могущее обернуться очередным синяком на довольно-таки симпатичном лице Татьяны. Не исключено, что и впрямь блядует, так ведь пусть этот доморощенный Отелло сначала поищет недостатки в себе, ведь не просто так женщины бегают налево.

– Ты кто, пацан? – глядя на меня мутными глазами, спросил Вася, пока не делая попытки освободить руку.

– Неважно… Давай-ка, Василий, прекращай жену бить, да ещё при всём честном народе. Тут свадьба, а ты разборки устроил, потерпел бы до дома. А вообще стыдно должно быть такому здоровому мужику, как ты, лупить хрупкую женщину.

– Да пошёл ты на… Танька – блядь подзаборная, я её за дело наказываю, а ты иди отсюда на…

Два раза послал, а это уже перебор. Я отпустил его руку, а секунду спустя той же правой провёл размашистый, с оттяжечкой удар в район излюбленной печени, благо что соперник успел вновь переключить внимание на гулящую жену, почему-то даже не сделавшую попытки убежать. Вася тут же согнулся пополам, а в следующее мгновение содержимое его желудка с характерным звуком оказалось извергнуто на пожелтевшую травку.

– Вот это удар! – прокомментировал кто-то из стоявших рядом мужиков.

– Помогите ей кто-нибудь.

Я кивнул на зашуганную жену драчуна, размазывавшую по лицу тушь вперемешку со слезами. А тот неожиданно пришёл в себя очень быстро. Только что хрипел, выплёвывая блевотину, и вот уже выпрямляется, а в глазах плещется уже не водка, а голимая ярость.

– С-с-ука…

Вася хватает со стола нож с приличных размеров лезвием, и я понимаю, что сейчас меня будут резать. Если я, конечно, не убегу. Но бегать от этого недоумка мне совершенно не хотелось, а потому я тоже схватил со стола… Но не нож, а полупустую бутылку шампанского с заткнутым пробкой горлышком. И когда в мою сторону, сверкнув на солнце, словно бы в замедленной съёмке, начало своё движение лезвие ножа, я, держа бутылку за горлышко, обрушил толстое стекло на лучезапястный сустав супостата. По голове бить не стал, такой бутылкой можно и череп проломить, а мне совсем не хочется начинать свою новую жизнь со срока на малолетке, где вроде бы нравы даже похлеще, чем на взросляке.

Однако, когда я явственно услышал хруст ломаемой кости, всё внутри меня дрогнуло. В следующее мгновение уже невооружённым глазом можно было увидеть, как рука нападавшего немного искривилась возле запястья.

– Убили-и-и!

Ну и звонкий же голос у несчастной супруги этого Василия. Всё-таки русская душа по сути своей парадоксальна. Только что вопила под ударами пудовых кулаков своего муженька, а сейчас уже орёт, что его убили.

– Что ж ты, ирод, руки-то людям ломаешь?! Ваську нашего инвалидом сделал!

Это уже какая-то тётка на меня накинулась чуть ли не с кулаками. Да и остальные негодующе гудели, выставляя меня чуть ли не фашистом и маньяком-убийцей. И это меня так взбесило, что я заорал:

– А ну тихо!

И когда гул стих, разве что побитая Татьяна продолжала причитать над сидевшим на земле Василием, который баюкал сломанную руку, продолжил чуть более тихо:

– Что ж вы за люди-то такие? На ваших глазах этот невменяемый тип буквально убивал женщину, а заступиться за неё попытался только один, и тот, получив по морде, отползсторону. А когда я остановил избиение, на меня накинулись с ножом. Я не пойму, у вас это считается в порядке вещей, вот так, когда здоровенные амбалы бьют женщин и кидаются на людей с ножами? Тогда я могу вам только посочувствовать. И, в конце-то концов, я что, должен был стоять и покорно ждать, пока этот невменяемый тип понаделает во мне дырок? Да я его, считайте, от тюрьмы спас! За убийство несовершеннолетнего он бы схлопотал лет десять. А так одолжение даже сделал, и не только ему. Из-за сломанной руки Василия его несчастная жена месяца три сможет чувствовать себя спокойно. Вы согласны или имеются возражения?

Ответом мне была тишина. Люди стояли и молча переглядывались, только Татьяна стенала и стенала, как заведённая пластинка. И тогда я решил, что, пожалуй, представлений на сегодня достаточно.

– Виолетта Фёдоровна, думаю, мы своё отработали с лихвой, – повернулся я к лупавшей глазами тамаде. – Извольте произвести расчёт. И насчёт машины распорядитесь, чтобы доставили нас туда, откуда забирали.

– А если он или его жена в милицию заявление накатают? – спрашивал Валентин, придерживая на грунтовке опасно раскачивающиюся акустическую колонку.

– Не накатают, я их знаю, – махнул рукой Юрец. – Этот Васька уже как-то отсидел срок, ему в ментовку западло идти, и Таньке своей запретит. Придумают что-нибудь, типа неудачно упал и сломал руку.

А я думал, что ни в чём нельзя быть уверенным наверняка. Меня всё ещё малость потряхивало после произошедшего, и воображение невольно рисовало возможные последствия моего в общем-то благородного по отношению к даме (если эту Татьяну можно было так назвать) поступка.

К училищу мы подъехали уже затемно.

– Ну наконец-то, – сказал завхоз, отпирая дверь служебного выхода, – я уж думал, может, сегодня и не обернётесь.

В половине восьмого мы вчетвером вышли из училища. Донельзя довольный Петренко с пятью рублями в кармане (я не удержался от оплаты его времени) двинулся к подземному переходу, мы с Валей и Юркой какое-то время шли вместе, обсуждая перипетии поездки.

Дома я собирался гордо выложить перед матерью честно заработанные двадцать рублей за минусом пятёрки на на пузырь и закусь завхозу. Я не скрывал от неё того, что мы ездили калымить на свадьбе, в этом ничего постыдного нет, а деньги – вот они, приятно шуршат в кармане. Однако, не успев переступить порог, услышал новость, что дядю Вову забрали.

– Куда? – опешил я, не сразу вспомнив, что сам же и писал письмо в горздравотдел.

– Так в больницу, к туберкулёзникам. Приходили участковый и бригада врачей, оказывается, кто-то их жильцов написал анонимку, что в доме проживает больной туберкулёзом. Нам участковый это письмо показывал. Ну теперь хоть бояться не будем, что заразу подцепим… А ты как съездил?

Рассказал, не упоминая инцидент с Василием, выложил перед мамой на стол честно заработанные, она поохала (какой ты у меня молодец, добытчик), и помчалась на кухню, греть ужин. В комнате было есть спокойнее, но и на кухне у нас имелся столик, и на этот раз я решил перекусить, сидя за ним. Мама, убедившись, что на столе всё есть, пошла смотреть «Шире круг».

Когда я уже заканчивал расправляться со шницелем и пюре, услышал за спиной звук открываемой двери. Тут же прекратил есть, сообразив, кто вышел из соседней комнаты, откуда доносились приглушённый звук телевизора, возле которого Тикуняев-младший мог сидеть часами, даже если шли передачи для взрослых.

– Максим, спасибо тебе!

Едва не поперхнувшись, я обернулся к соседке:

– За что, тёть Маш?

– Что помог брата в больницу пристроить.

– Да с чего вы…

– Я же знаю, что это ты письмо на своей машинке напечатал, ни у кого в нашем доме машинки больше нет. Я ведь и сама боялась, как бы мы с Андрейкой эту самую палочку не подхватили, но не выгонять же брата на улицу… Так что ещё раз спасибо тебе!

Фух, вроде обошлось, подумал я, когда за соседкой закрылось дверь в её комнату. Я не подтвердил вслух, что это моих рук дело, но и не опроверг. Ну и хорошо, что ещё и тёте Маше угодил. Да и больного, может, малость подлечат в больнице. Короче говоря, одним добрым делом больше.

Глава 8

В воскресенье, совершив традиционный вояж к бабушке, я дома уделил три часа книге, а вечером направился в ресторан «Волга». В кармане у меня лежала десятка рублёвыми купюрами, так, на всякий случай. Я не собирался ужинать в ресторане, деньги нужны были на взятку швейцару, ежели не получится так просто пробиться к Губайдуллину.

Швейцар – пожилой, крепкий дядька – встретил меня в дверях своей мощной грудью и ещё более мощным пузом.

– Куда, парень? Иди вон в кафетерий, мороженое ешь, а здесь взрослые отдыхают.

– Мне с Рафом нужно поговорить, – сказал я, прислушиваясь к доносящимся изнутри звукам музыки.

– С каким ещё Рафом?

– Губайдуллиным, он в вашем ансамбле играет.

– В ансамбле?

Швейцар повернул голову на короткой и мощной шее в сторону зала, словно надеясь сквозь стену фойе разглядеть играющих в зале музыкантов, потом снова вперился в меня:

– На кой он тебе?

– Личный разговор, – уклончиво ответил я.

– Занят он, сам же видишь. Иди во двор к чёрному ходу, жди, пока они закончат и по домам разойдутся, но это где-то в час ночи. Тебе родители разрешают так поздно гулять?

– Дяденька, он мне срочно нужен, – сделал я брови домиком. – Вопрос жизни и смерти. Вот, возьмите, на обедах в школе сэкономил.

Я протянул ему мятый рубль, при взгляде на который швейцар вздохнул и покачал головой.

– Убери, не нужен мне твой рупь… Ладно, стой здесь, сейчас они играть закончат – я Рафа позову.

Через три минуты швейцар исчез в глубине зала, не забыв предварительно закрыть входную дверь изнутри, у которой тут же образовались желающие проникнуть в ресторан. На меня сквозь стекло они глазели с лёгким удивлением: оно и понятно, подросткам в такого рода заведениях, да ещё и вечером, делать нечего.

Не прошло и минуты, как швейцар вернулся в сопровождении Рафа. С небольшой бородкой, волосы до плеч, при этом невысокого роста – самый, пожалуй, крутой гитарист Пензы а, может, и Поволжья остановился напротив меня. А ведь он мог бы стать настоящей звездой типа Эрика Клэптона или Гэри Мура, родись в Англии или Америке. Но он родился в СССР и, наверное, был по-своему счастлив, зарабатывая в ресторане на кусок хлеба с маслом.

– Привет, парень! Мне передали, что ты искал меня?

– Здравствуйте! Да, искал, у меня к вам дело на сто рублей… Шучу, поменьше. Давайте отойдём в сторонку, чтобы не мешать людям.

Я кивнул на входящих в фойе посетителей, которых швейцар вежливо направлял к гардеробу: из-за моросящего с обеда на улице дождика люди были не только с зонтами, но также в куртках и плащах.

– Ну, давай, рассказывай шустрее, а то мне скоро снова на сцену, – нетерпеливо предложил Раф, когда мы уединились на банкетке у кадки с пальмой.

– Меня Максимом зовут. Я руковожу ансамблем в железнодорожном училище. Можете помочь с педалью?

– Какая нужна? – сразу вошёл в курс дела гитарист.

– В идеале дисторшн, можно и овердрайв, на худой конец сгодится фузз.

– Фузз, говоришь… Такая педаль у меня есть, я ей уже и забыл, когда пользовался, думал, может, кому продать… Но, мне кажется, для школьного ансамбля…

– Училище. Я в училище учусь.

– Прости, разница небольшая, вот и спутал, – улыбнулся Раф. – В общем, для вашего ансамбля – это лично моё мнение – фузз будет звучать слишком грязно. Вы же не какие-то отвязные панки типа новомодных «Sex Pistols». Всё-таки, думаю, дисторшн или овердрайв будет самое то.

Надо же, он уже слышал самую скандальную на сегодняшний день британскую группу, которой от роду всего два года. Прогресс добрался и до Пензы.

– Я тоже так думаю, – согласно киваю.

– Тогда есть вариант достать новую педаль, но при этом по вполне умеренной стоимости. Не слышал о таком Сашке Ерасове?

Ха, ещё бы я не слышал! Я даже видел его как-то самого, представлявшего на выставке в Москве свои комбики под лейблом «Yerasov». Помню, подошёл посмотреть гитарный кабинет на лампах, собранный под винтаж для настоящих ценителей музыки, разговорились, и оказалось, что этот улыбчивый, усатый мужичок с небольшим животиком – мой земляк. Рассказал, что собирает электронику с начала 70-х, получается, что да, так и есть, сейчас он уже вовсю клепает оборудование для гитаристов.

– Слышал что-то краем уха, – говорю я, отнюдь не собираясь делиться своей информацией из будущего.

– Что, позвонить ему?

– Можно.

– Я тогда в подсобку схожу, позвоню оттуда. А ты жди меня здесь.

Рафаэль вернулся через пару минут.

– Договорился. Завтра ты как, сможешь к нему домой вечерком подъехать?

– Могу, в общем-то, забежать после репетиции. А куда именно?

– Вот, я адрес и его домашний телефон на бумажке записал. Не потеряй.

– Спасибо, Рафаэль.

– Не за что, коллега, – хмыкнул тот, пожимая на прощание руку.

По указанному адресу находился частный дом с довольно приличным садом. Земля под сливой и яблонями, как я увидел через оборудованную электрическим звонком калитку, была усыпана падалицей. Встречать меня вышел сам Александр, заметно моложе и стройнее, чем когда я его видел в Москве, и усы без признаков седины.

– Здравствуйте, я от Рафа!

– Здорово, проходи…

Дома у него была настоящая техническая лаборатория, даже осциллограф имелся. А также явно самодельный гитарный кабине – в просторечии комбик – без корпуса, и прислоненная к стене самодельная же гитара, с виду похожую на помесь «Урала», «Музимы» и «Фендера» одновременно.

– Сами сделали? – спрашиваю, кивая на инструмент.

– Ага, весной ещё смастерил, звучит не хуже стратокастера… Слушай, давай на ты, мне чай не сорок лет, я тебя старше всего лет на десять.

– Согласен.

– Раф говорил, тебе нужна педаль типа дисторшна или овердрайва?

– Угу… Есть что посмотреть?

– Не только посмотреть, но и послушать.

В следующие минут тридцать (мама в гости к родне уехала, заверил меня хозяин) моему вниманию были предложены несколько вариантов педалей, какие-то на лампах, какие-то на транзисторах, некоторые из которых даже оказались без корпусов, как и комбик, но Александр заверил, что поставить крышку не проблема.

Я никогда нет считал себя большим специалистом по примочкам, так, рядовым пользователем, юзером, как принято говорить в молодежной среде будущего. Но все же решил, что вот именно с этой прямоугольной ламповой педалью внутренностями наружу гитара звучит наиболее близко к тому, на чём я привык играть в будущем. На ней я с огромным удовольствием выдал простенькую в общем-то, но заводную тему из «Hell's bells», сыграв всю вещь, и даже включая вокал на припевах – текст куплета я, честно говоря, не помнил.

– Ого, круто! – выдохнул Саня. – А чья это вещь! Я что-то ничего такого раньше не слышал… Похоже на какую-то из западных групп.

– AC/DC, австралийская группа, – ответил я, понимая, что снова дал маху, песня-то выйдет только в 1980-м, к кончине вокалиста Бона Скотта.

– А-а, этих я знаю, у меня даже один их альбом есть на бобине, «Let There Be Rock», как раз в этом году вышел.

– Новая вещь, только собирать закончил, – одобрительно кивнул Александр. – Будешь брать?

– Буду, а почём отдашь?

Ответа я ждал с надеждой и опаской одновременно. В кармане у меня вообще-то лежали 30 рублей. Понимая, что Бузов не согласится приобретать педаль без чека, я решил покупать её за свои. Краснея от стыда, попросил у мамы обратно свадебные деньги, плюс достал кое-что из копилки, нетронутой лишь оставалась директорская доля, которую мне завтра предстояло ему отдать.

– А так бери!

– В смысле? – опешил я.

– Бери-бери, понравился ты мне, есть в тебе что-то… Зацепило, как ты AC/DC сыграл, прям бальзам на душу. Да и в кармане, небось, мятые рублёвые бумажки, вряд ли семья богатая, иначе одевался бы помоднее. Нет, я ничего не говорю, нормально выглядишь, всё чистенько, выглажено, но… Извини, если обидел.

– Да ладно, не в рванье же хожу, в конце концов. Всё верно говоришь, живём с мамой, не бедствуем, но и лишнего себе позволить не можем. Спасибо! Не ожидал, если честно.

Мы сердечно попрощались, от чая с домашним вареньем я отказался, так как время уже было позднее, и мама, которая сегодня отработала в первую смену, наверняка волновалась. Всё-таки на ночь глядя отправиться в частный сектор, где имеется своя гопота – довольно опасное занятие.

Однако, благодаря альтруизму Саши Ерасова я сэкономил… Ну не знаю, сколько, но явно не меньше двадцатки. Когда-нибудь всё равно верну Александру деньги, хорошие дела я старался никогда не забывать.

В понедельник я первым делом заскочил к Бузову и без лишней помпы вручил ему деньги. Тот ловким движением спрятал их в карман, пожал мне руку и поинтересовался, как всё прошло. На что я ответил, мол, всё прошло замечательно, естественно, не собираясь рассказывать о скандале и сломанной руке аборигена.

– Ну и хорошо, если вдруг снова на свадьбу пригласят – подходи, не стесняйся.

А перед уроком литературы наконец-то продемонстрировал свою поганую сущность Щебень. Этот ублюдок не придумал ничего лучше, как нарисовать на доске меня любимого (ну а кто еще мог быть изображён в майке, трусах и боксёрских перчатках), целующимся с девушкой, в которой можно было угадать нашу Верочку. Конечно, не Саврасов или даже Шилов, но всё равно сомнений в том, кто был изображён на доске, ни у кого не оставалось.

Когда я вошёл в класс, он как раз отряхивал руки от мела, направляясь к своему месту на «Камчатке». Глянув на меня, под смешки своей кодлы мерзко ощерился. В первое мгновение мне хотелось разбить ему морду тут же, но я сумел себя сдержать.

– Щебень, после уроков во дворе, – сказал я как можно более выдержанно, взял тряпку и принялся стирать его художества.

– Ладно, – протянул тот, – забились.

Оставшиеся три урока меня колотило от ненависти, я не мог спокойно смотреть в сторону Щебня, так и рвало меня на части желание подойти и зарядить ему в челюсть. Сам не знаю, с чего это я так завёлся. Ведь подобного рода шуточки в подростковой среде – вещь вполне рядовая. Вот только для меня учительница русского и литературы виделась чем-то настолько чистым, незапятнанным, что даже намёк на оскорбление в её сторону вызывал во мне целую бурю эмоций. И пусть он там о чём-то шепчется на перемене со своими подельниками, это ему вряд ли поможет.

Насколько я помнил, все разборки у нас за редким исключением – а разборки, особенно в первый год обучения, случались не раз – проходили во дворе за зданием котельной. Тут как раз имелся утоптанный пятачок, способный вместить двух бойцов и человек двадцать зрителей. Как случилось и в этот раз.

Особого волнения по поводу исхода поединка я не испытывал: Щебень был мне явно не соперник, я собирался ограничиться парой оплеух. Сняв пиджак, отдал его Стрючкову, решил обойтись без разогрева. Всё-таки предстоял далеко не полноценный бой, а так, лёгкое махалово.

Как же я ошибался… Недаром Щебень о чём-то сговаривался с дружками. Когда он тоже снял пиджак, это словно бы стало командой «фас» для его кодлы. Человек семь кинулись на меня одновременно, и я только и успел, что прижаться спиной к холодным, выщербленным кирпичам котельной.

– Эй, так нечестно! – донёсся до моих ушей крик Стрючкова.

Самого шустрого – это был Чарыков – я встретил ударом ноги в живот. Тот согнулся пополам, одновременно помешав кому-то из нападавшим добраться до меня. Но остальные не теряли времени даром. Ещё одному я успел заехать прямым правой в нос, прежде чем на меня навалилась эта небольшая, яростно сопящая толпа. Криков почти не было, все понимали, что ни к чему привлекать внимание людей, которые могли проходить за каменным забором. В нём на всём его протяжении не хватало нескольких кирпичей, а значит, любопытные могли подглядеть, что происходит внутри периметра.

Я съёжился в стандартной защитной стойке, прикрывая голову руками. Сквозь небольшую щель между ними мог частично видеть лица нападавших и их действия. Кто-то пытался пнуть меня ногой, кто-то достать кулаком, но, как обычно бывает в такой сумбурной драке, когда все только мешают друг другу, акцентированных ударов практически не было. Щебень же прыгал чуть позади своей камарильи.

– Вы чё творите, пацаны?! Куда все на одного?

Это всё Серёга Стрючков пытался докричаться до совести недругов, впрочем, не решаясь помочь мне дело. Ещё несколько парней из нашей группы тоже стояли в сторонке, не решаясь как-то помешать творящемуся беспределу.

А между тем мне это начинало надоедать. На ногах я стою уверенно, ударов в голову практически не пропускаю, пах так же прикрыт чуть согнутой в колене левой ногой, так почему бы не провести контратаку? Уловив момент, я нагло шагнул вперёд и провёл двойку в голову опешившего от неожиданности Федота (Валерки Федотова) – пухлого и неуклюжего здоровяка, с первых же дней учёбы поддавшегося влиянию Щебня.

– Он мне нос разбил, – слышу плачущий голос Федотова, а сам уже, не обращая внимания на пропущенный в ухо от кого-то удар, луплю следующего.

Стараюсь бить наверняка, сейчас не до сантиментов, когда ты один против целой толпы. Хотя, наверное, толпа – слишком громко сказано, так, группа людей, беспрекословно подчиняющихся своего лидеру. Правда, когда я отправил отдыхать третьего, энтузиазм оставшихся начал угасать. И вот уже настал момент, когда они отошли на дистанцию в пару метров, и встали напротив меня, тяжело дыша.

– Вы чё, бля?! – пытался подбодрить их скачущий козликом Щебень. – Пацаны, нас же больше!

– Ага, а чего сам сзади прячешься? – вытирая кровавую юшку, прогудел Федот. – Иди, попробуй наваляй ему, он вон как дерётся.

Я смотрел на это жалкое воинство, и мне почему-то стало смешно. Так смешно, что я не выдержал, и на моей совершенно чистой от синяков физиономии расплылась улыбка. Похоже, этот момент больше всего вывел из равновесия моих оппонентов. В их глазах заплескалось что-то вроде ужаса. Нечто подобное, видимо, испытывали враги викингов, даже, скорее, берсерков, которые, размахивая секирой и пуская слюни безумия, в одиночку могли разогнать толпу врагов.

– Теперь-то вы поняли, что из себя представляет ваш Щебень? – сказал я, кивая в сторону кусавшего губы в бессильной злобе гопника. – Не западло после этого под ним ходить?

Я сделал шаг в его направлении, Щебень попятился, попятился, а потом развернулся и рванул прочь.

– Да-а, конкретное ссыкло, – прокомментировал я под смешки некоторых одногруппников.

Любопытно, что парочка – надеюсь, уже бывших – дружков Щебня, принимавших участие в недавней драке, тоже не удержалась от ухмылок. Я взял у Серёги свой пиджак, с сожалением отметив, что подмышкой рубаха разошлась по шву. Теперь у мамы появятся ко мне вопросы. Ничего, скажу, что таскали мебель, вот и не выдержала тонкая ткань. Правда, пара костяшек оказались сбиты, но, дай бог, мама этого не заметит. Не то что у Федота, чья рубашка оказалась запятнана кровью. Впрочем, кровотечение уже остановилось, и Валерка осторожно трогал распухший нос, проверяя его, наверное, на предмет перелома.

– Всё у тебя там нормально, – сказал я, осматривая пострадавший орган. – Завтра, правда, синяки под глазами появятся, но тут уже выдумывай сам что хочешь. Например, подрался на улице с хулиганами, парни незнакомые, примет не запомнил. Всё понял?

– Угу, – кивнул он, продолжая ощупывать многострадальный нос.

Народ медленно расходился. Зрители живо обсуждали перипетии битвы, проигравшие брели, понуро опустив головы. Кто-то одобрительно хлопнул меня по спине. Оказалось, Стрючков:

– Я думал, тебя сейчас в фарш превратят, а ты вон как им дал! Теперь будут знать, как толпой на одного кидаться.

Под вечер, когда Петренко по моей просьбы открыл актовый зал немного пораньше, я наконец-то поиграл вволю с подключённой педалью. Да-а, с такой примочкой не стыдно было и классику хард-рока замутить, может, и не один в один Риччи Блэкмор или Джимми Пейдж, но местами получалось весьма похоже. Как раз в тот момент, когда я играл тему из «Immigrant Song», заявились Валентин и Юрка.

– Ого, крутяк! – воскликнули оба одновременно. – Ты что, примочку всё же надыбал?

– А то, – расплылся я в довольной улыбке.

Пока парни рассматривали педаль (дай попробую поиграть) заявилась Лена.

– Привет! Слышала о вашем приключении на свадьбе, – она выразительно посмотрела на ухмыльнувшегося Юрку. – Говорят, ты там даже руку кому-то сломал?

– Враки! – я незаметно показал Юрцу кулак. – Всего-навсего вывих, да и то тут же вправили.

– Ну-ну… Ладно уж, так и быть, сделаю вид, что поверила, – улыбнулась она.

А если бы я ещё и про сегодняшнюю драку рассказал… Нет уж, скромность украшает человека.

На ней сегодня был явно импортный джинсовый костюмчик, а на ногах – чехословацкие кроссовки «Botas». Из рассказа Вали и Юры я знал, что мама нашей клавишницы работала замдиректора в ЦУМе – главном магазине города возле Центрального рынка. Невольно вспомнилась песенка Сан Саныча в исполнении Пуговкина из фильма «Спортлото-82»:

«От века я не отстаю

Всё время что-то достаю…»

Всё верно, такие, как Сан Саныч, сегодня в цене. Кстати, фильм так себе, если не сказать больше. После 75 года и картины «Не может быть» Гайдай начал снимать какую-то ерунду. То же самое «Спортлото-82», «Опасно для жизни», а уж «На Дерибасовской…» с Харатьяном такой шлак, что и вспоминать эту поделку не хочется.

По сравнению с Леной пришедшая почти сразу после неё Лада выглядела настоящей скромницей. Я не мог не заметить взгляды, которые моя бывшая одноклассница украдкой бросает на стоявшую за клавишными студентку культпросветучилища. Мне показалось, что, когда я отпустил Ладу домой, заявив, что сегодня мы неплохо порепетировали и «Проводницу», и «Электричку», она восприняла это с облегчением. Представляю, как ей неудобно было выглядеть серой мышкой на фоне фигуристой, да ещё и упакованной в джинсу Лены.

После этого я предложил порепетировать новую песню. Ну как новую… Это для них она новая, а для меня, сочинившего её в середине нулевых, она уже вполне въевшаяся в память. Песня называлась «Никогда он уже не вернётся из боя»[22], и изначально посвящалась российским бойцам, сложившим свои головы на территории Чечни. А вот оказавшись в этом времени, и как следует поразмыслив, я понял, что она вполне подходит и к Афганскому конфликту, и даже к Великой Отечественной. В ней не было упоминания о месте и времени, разве что в одной строчке: «На враждебной территории жизнь оборвалась». Те же ветераны могут подумать, что здесь поётся о тех, кто погиб, освобождая какую-нибудь Польшу или Чехословакию, а то и вообще под Берлином. Опять же, песня может стать пророческой, если в Афгане всё-таки разразится гражданская война, и наше руководство задумает отправить туда советские войска.

– Валентин, исполнять должен кто-то, обладающий более брутальным голосом, чем я, так что вся надежда на тебя, – сказал я басисту, подсовывая ему листочек с текстом и аккордами.

Парням и Лене песня понравилась, у нашей клавишницы даже слёзы встали в глазах, пока аккомпанировала.

– Ты правда это сам сочинил? – спросила она дрожащим голосом, когда около семи вечера я остановил репетицию, заявив, что получается неплохо и до среды можно расходиться по домам.

Похоже, этот вопрос будет меня преследовать ещё долго, по меньшей мере, пока я не стану выглядеть в глазах окружающих достаточно взрослым для того, чтобы моё литературное и музыкальное творчество перестало вызывать удивление.

– Да вот, как-то сочинилось в ходе рождения книги о войне, – кивнул я со вздохом.

– Какой же ты талантливый и разносторонний! И книги пишешь, и музыку сочиняешь, и боксом занимаешься… Вот повезёт какой-нибудь, если она тебя отхватит.

– Уже в завидные женихи меня записала? – хмыкнул я, невольно задержав взгляд на вырезе её блузки, в котором виднелась верхняя часть спелых грудей.

– А почему нет? Года через три, глядишь, прославишься, а там уже и жениться можно, – тоже улыбнутся она.

– У вас там чего, любовь-морковь намечается? – услышал я довольный голос Юрки, оторвавшегося от разговора с Валькой.

– Дурак ты, – парировала Лена и снова повернулась ко мне. – Макс, а тебе в какую сторону?

– Недалеко от «Родины» живу. На Карла Маркса.

– А мне на Урицкого, рядом с набережной, знаешь дом, там ещё на первом этаже магазин «Рассвет»? Вот там я и живу. Может, сделаешь небольшой крюк, проводишь меня?

– Хм, а очень надо?

– Я бы в жизнь не попросила, но меня там чуть ли не каждый день местная шпана поджидает. Есть там такой Славик Трегубов по кличке Сява, балбес балбесом, а вокруг него постоянно дружки крутятся. Вот он и не даёт мне прохода.

– Наверное, влюбился, – вздохнул я, надеясь, что мне сегодня не придётся ещё кого-то бить.

– Ага, влюбился… Да я в жизни с ним не буду дружить, зачем мне этот умственно отсталый? Знаешь, как он меня обзывает? Лена-полено! И ещё…, – она понизила голос. – Лена – титьки до колена. Думаешь, не обидно такое слышать? Вот если бы ты разочек врезал ему как следует, в другой раз он бы подумал, как ко мне приставать.

– А что же твой жених с третьего курса?

– Кто это тебе про него рассказала? – прищурилась Лена. – Ну понятно, Валька или Юрка. Так вот, я с ним уже рассталась.

Ох, не доведут эти бабы до добра, как говорил прапорщик Стонкус, возвращаясь утром от любовницы в армейскую столовую. Но и отказать как-то не того, не по-джентельменски. Ладно, придётся провожать. Тем более что и впрямь почти по пути.

Никакого Сявы на подходе к дому нам не встретилось. Ну и хорошо, хватит на сегодня драк. Сам же дом-сталинка внушал уважение своим крепким видом, он и полвека спустя будет выглядеть как новый. Такие дома строили на века, не то что хрущёвки или панельные убожества.

У подъезда я уже собирался проститься с Леной, но она ухватила меня за руку:

– Подожди, не уходи! А вдруг он меня в подъезде поджидает, на лестничной клетке? Пожалуйста, проводи до квартиры!

И сделал такие умоляющие глаза, что я, скрепя сердце, вынужден был согласиться. Мы вошли в достаточно чистый подъезд, видно, что полы здесь регулярно моют, а стены недавно красили, а на подоконнике второго этажа даже стоял цветок в горшке.

– Следующий этаж мой, – останавливаясь, негромко сказала Лена. – Похоже, сегодня обошлось, но всё равна спасибо, что проводил.

– Не за что, обращайся, если что, – криво улыбнулся я.

А сам не мог отвести взгляда от выреза блузки, из которого так аппетитно выпирали грудки как минимум второго размера. Видно, заметив мой взгляд, Лена игриво улыбнулась и приблизилась ко мне вплотную, и вот тут уже я своим телом ощутил упругость её груди, которая упёрлась в меня чуть повыше живота. Кровь прихлынула к моей голове, и лишь огромным усилием воли я сдержался от того, чтобы не облапать эти идеальнее перси.

– Нравится моя грудь? – шёпотом спросила искусительница.

– Хорошая, – хрипло отозвался я, чувствуя в висках удары отбойного молотка.

– Потрогай, я разрешаю.

Ах ты ж… Я чуть ли не крови закусил губу, сдерживая в себе желание животной плоти.

– Ну давай же!

Она взяла мои руки и приложила их к своим выпуклостям. Груди словно намагниченные легли в ладони, и я непроизвольно чуток сжал пальцы. Мать твою, я почувствовал, как непроизвольно возбуждаюсь, а в следующее мгновение её губы прильнули к моим…

Не знаю, где и когда она успела научиться этому, но целовалась она со знанием дела. И когда её язык стал играть с моим, я только огромным усилием воли сумел оторвать её от себя. Мы оба тяжело дышали, словно только что пробежали как минимум круг по стадиону. Её щёки покрывал пунцовый румянец, да и я, пожалуй, выглядел не лучше.

– Лена, извини, но… У меня есть девушка. Я не могу ей изменить, это против моих принципов. Извини.

– Вот оно что, – с лёгкой грустью в глазах сказала она. – А я что, хуже неё?

– Нет, что ты, тыпрекрасна, но… Ты другая. Прости, но мы не сможем быть вместе. И я, пожалуй, пойду.

Повернувшись, я быстро сбежал по ступенькам лестницы, услышав вслед с оттенком презрения и обиды:

– Ну и иди… дурачок.

Выходя во двор, я был уверен, что историю про какого-то Сяву она придумала специально, чтобы заманить меня в свой подъезд. Неужто так на меня запала, что готова была отдаться чуть ли не в этом самом подъезде? Конечно, девка симпатичная, всё при ней, но… Но перед глазами всё равно стояла Верочка, та, которую я любил безответно, потому что между 24-летней молодой женщиной и 15-летним подростком не может быть ничего, кроме дружбы. И этот факт меня угнетал и выводил из себя.

– Слышь, пацан, ты чё к Ленке клеишься?

Я практически нос к носу столкнулся с четвёркой парней примерно моего возраста, а вопрос задал не самый крупный, но со злой искоркой в глазах. Вот те раз, похоже, не врала Ленка-то, и впрямь к ней ухажёр подвизается.

– А ты кто ей будешь, что такие вопросы задаешь? – спросил я с нагловатым прищуром, решив делать вид, что не догадываюсь, кто передо мной.

– Кто? А тебя это не касается. Щас наваляем, и больше ты к ней не подойдёшь, понял?

– Ну рискни, если такой смелый.

Один из парней что-то шепнул главарю на ухо, тот посмотрел на меня со слегка изменившимся выражением лица, в котором проглядывали уважение и опаска.

– Лёва говорит, он видел, как ты в цирке дерёшься. Правда что ли боксом занимаешься, и недавно выиграл чемпионат области?

Ого, а слава-то летит впереди меня.

– Ну предположим. Только не чемпионат, а первенство.

Сява засопел, опасливо косясь на мои кулаки со сбитыми костяшками.

– А правда, что вам, боксерам, запрещено использовать свои навыки в уличной драке?

Что-то такое Храбсков говорил, ещё по прошлой жизни, что человек, владеющий навыками борьбы или бокса, опасен так же, как вооруженный пистолетом или ножом. Да и читал я подобное после не раз, и в кино такие выражения слышал. Хотя я же не такой крутой боксёр, чтобы мои кулаки несли в себе смертельную угрозу. Да, удар поставлен, но всё равно в нём сила 15-летнего пацана.

– В общем-то да, – говорю я, – но если ситуация безвыходная, то приходится биться в полную силу. Как вот сегодня один шоблу разогнал.

– Так уж и шоблу? – недоверчиво хмыкнул Сява.

– Семь человек, если не ошибаюсь, особо считать было некогда.

Не знаю, что сыграло решающую роль, скорее всего, мой уверенный вид, но Сява решил со мной не связываться.

– Ладно, иди, но не думай, что мы тебя зассали. И… С Ленкой у вас как, всё серьёзно?

– Да она просто попросила её проводить, тебя, кстати, боялась. А так у меня есть девушка.

– Тогда провожай, я не в претензии. Сява… Вячеслав.

Он протянул руку, я пожал.

– Макс. Ты всё же к ней не очень лезь. Девчонка она красивая, но если не хочет с тобой дружить – не нарывайся. А лучше смени тактику.

– В смысле?

– В смысле, что, называя её Лена-полено или ещё как-то обидно, ты вряд ли добьёшься её расположения. А вот если подаришь букет, пусть даже самый дешёвенький, или коробку, опять же, пусть даже не самых дорогих конфет – она посмотрит на тебя совсем по-другому. Девчонки это любят, уж поверь мне. Подаришь раз, другой, а потом, глядишь, согласится с тобой посидеть в «Снежке», где ты угостишь её мороженым.

– А что, Сява, это идея, – поддакнул Лёва.

– Сам разберусь, – влёгкую огрызнулся главарь.

Но видно было, что мои слова задели его за живое. Оставив его размышлять над моим предложением, я отправился дальше, надеясь, что парень примет к сведению моё предложение.

Во вторник Щебень в училище не явился, а в среду от мастера стало известно, что терновский гопник взял больничный. Вроде как лежит с температурой, соплями и кашлем. Ха, как он ловко прихворнул, видно, очко заиграло приходить в училище, где я мог ему навалять. А поймавшая меня на перемене Лада сообщила, что сегодня к ним должны прийти электрики и заменить всю старую проводку. У меня после таких новостей буквально от сердца отлегло. Кажется, одну человеческую жизнь я спас. Если, конечно, не запустится механизм фатализма, описанный в серии фильмов «Пункт назначения». Но мне хотелось верить в лучшее.

Что же касается Лены, то на следующую репетицию в четверг (по вторникам и средам, как обычно, я тренировался в «Ринге») она заявилась как ни в чём не бывало. Ни слова о том, что произошло в понедельник. Не выдержав, после репетиции я к ней подошёл и сказал, что в тот вечер имел счастье познакомиться с Сявой, однако всё обошлось разговором и пожеланием вести себя не как гопник, а по-джентельменски.

– А я-то вчера удивилась, чего это он мне коробку «Нивы» подарил! – расплылась девушка в улыбке. – Да ещё покраснел, вручая, как рак варёный. Оказывается, это ты его надоумил. Ну спасибо!

А всё равно в её глазах мелькали лукавые искорки, да ещё провела по верхней губе язычком. Ну и искусительница! Но нет, меня так просто голыми сись… тьфу, голыми руками не возьмёшь! Я морально устойчив, и однолюб… Правда, в этой жизни, да и то пока, не знаю, как дальше повернётся. И неважно, писал я этот момент книгу, или брал паузу. В прошлой-то я особо по этому поводу не парился, иногда был просто одержим желанием трахнуть всё, что движется, а иногда о постельных утехах даже почему-то думать не хотелось. Творческая личность, а это в том числе перепады настроения, как у баб во время ПМС, и всё такое…

В пятницу на тренировке Храбсков напомнил о грядущем Первенстве РСФСР, которое должно было пройти в Куйбышеве в последних числах октября.

– Участники будут не в пример сильнее, чем на первенстве области, где ты, согласись, с трудом одолел соперника по финалу. Если бы не его травма, ещё неизвестно, как бы всё повернулось.

Тут я вынужден был с ним согласиться, и решил, что к республиканскому турниру нужно готовиться ещё более серьёзно. Предложил попробовать новую связку для боя на ближней дистанции: удары короткими по селезёнке правой и левой по печени, следом апперкот правой дважды подряд в подбородок. Это Тайсон, насколько я помнил, любил проводить правой двойку снизу, левой блокируя руку соперника и одновременно защищая свою челюсть. После первого удара оппонент думает, что всё, отзащищался, а тут следом второй прилетает, как раз более акцентированный, чем первый. Если даже двойным апперкотом не удалось пробить защиту, то идёт опять же правый, только боковой в голову. Получается такая «ударная лесенка»: дважды в корпус, двойной апперкот и хук.

– Интересная комбинация, – кивает Анатольич. – Давай сегодня и поработаем её после тренировки. Сможешь задержаться?

Ещё бы я не смог ради такого дела! Бокс пока в числе трёх приоритетных направлений на пути к известности. Даже если мне не удастся что-то изменить в истории государства, то уже моё имя в любом случае должно быть известно если не каждому жителю страны (за исключением неразумных детей), то как минимум большинству. Если не в боксе – то в литературе, если и там не срастётся… Вот насчёт музыки у меня были уже большие сомнения.

Удастся ли прославиться со своими песнями, не воруя по примеру абсолютного большинства попаданцев чужие, пусть и ненаписанные хиты? Конечно, кое-что я уже приватизировал, типа «Гимна железнодорожников и «Проводницы», но, повторюсь, это не такие уж и хиты, мягко говоря, к тому же так складывалась ситуация, что я сделал это ради создания ансамбля и его сохранения. Была же возможность присвоить песни, которые мы исполняли на свадьбе, однако я принципиально не пошёл на такой шаг. И надеялся, что в будущем, коль уж мне довелось второй раз прожить большую часть жизни, не встану на путь воровства чужой интеллектуальной собственности. Не прокатят в этом времени мои песни – не смертельно. Может, кстати, я что-нибудь ещё сочиню, свеженькое. В той-то жизни время от времени что-то придумывалось и после распада нашей группы, только с профессиональной записью лень было связываться, мои экзерсисы оставались разве что на видео друзей, да и то зачастую на мобильниках.

А в субботу после уроков мы вместе с Андрюхой и Игорем отправились на ледовый стадион «Темп». Они ещё накануне меня выловили и сказали, что собираются идти с отцом Андрея – Владимиром Палычем. Я подумал, почему бы не сходить? На «Темп» я бегал лет с одиннадцати, однако по большей части наблюдал за играми с дерева из-за забора, и не я один, даже взрослые порой оккупировали соседние деревья. Но в этот раз мы пойдём по билетам.

Я дал Андрюхе денег, и он ещё с утра метнулся на стадион, чтобы купить билеты на всех. Ближе к началу матча пришлось бы отстоять здоровенную очередь, а так мы зайдём спокойно, без толкотни в очередях у касс. Народу на открытие сезона и впрямь пришло немало, но стадион всё же не был заполнен до конца. Биток – это 10 тысяч человек, причём все места стоячие, наверное, потому, что стадион открытый, в мороз особо не посидишь.

Сезон пензенский «Дизелист» открывал спаренными матчами в субботу и воскресенье с московским «Локомотивом». Не удержался, купил программку, которая стоила копейки.

– Не понял. Это что за Якушев играет в «Локомотиве»? – вслух поинтересовался я. – Его что, из «Спартака» турнули?

– Это другой Якушев, – солидно, со знанием дела ответил Владимир Павлович. – Там же написано В. Якушев, а спартаковский – Александр. Этому, который против нас играет сегодня, 40 лет скоро исполняется. Но тоже навыигрывал немало, был олимпийским чемпионом и чемпионом мира. Живая легенда!

Да и в составе «Дизелиста» хватало знаменитостей. Звено Серняев-Красненьков-Князев – это, можно сказать, тоже живые легенды. На воротах Шундров, которому ещё предстоял переезд в киевский «Сокол», в одной из пятёрок играет молодой Сашка Герасимов – будущий олимпийский чемпион и игрок ЦСКА. Вася Первухин и братья Голиковы уже в «Динамо», Кожевников в «Спартаке». Будущие олимпийские чемпионы Яшин и Светлов, похоже, на подходе к основной команде, но тоже в родном коллективе не задержатся, уедут в «Динамо». Сколько пензенских болельщиков мечтало: вот если бы собрать в одной команде всех, уехавших в Москву… Тогда бы уж точно «Дизелист» не прозябал в Первой лиге, а играл бы в Высшей, возможно, даже бился бы за медали. Но кого-то попросту призвали в ЦСКА или «Динамо», да и потом – кто в своём уме променяет Москву, где тебе уже дали квартиру и машину, на провинциальную Пензу?! Где второй секретарь обкома Георг Мясников хоть и помогла хоккеистам, чем мог, но и его возможности были не беспредельны.

Ха, а вот и он, точно он! На фотографиях я его видел не раз. Сидит в административном здании, следит за игрой через большое окно. Мясников принадлежал к группировке партийной молодёжи – так называемым «шелепинцам». С этим был связан как быстрый взлёт партийной карьеры Георга Васильевича в Москве, так и последовавший за этим длительный застой в Пензе. Наверное, после не раз жалел, что поддерживал Шелепина. После того, как Железный Шурик угодил в опалу, многие его соратники это тоже почувствовали на себе.

Первый период завершился без заброшенных шайб, а на 25-й минуте отличился пензенский нападающий «Дизелиста» Комаров. Проходит минута – и Серняев делает счёт 2:0. Саша Герасимов на 43-й минуте ещё более увеличивает преимущество хозяев в счёте, и только в третьем периоде железнодорожникам удаётся отквитать одну шайбу. По идее я, наверное, должен был бы и за них болеть, как будущий помощник машиниста, но по жизни я всегда болел за «Дизелист» и «Динамо». Причём за «Динамо» футбольное даже сильнее, чем за хоккейное. Наверное, потому, что футбол я больше люблю.

Пока шли со стадиона к родным пенатам, мои мысли снова и снова возвращались к Мясникову. Интересно, он до сих пор поддерживает Шелепина? Или после того, как тот угодил в опалу, постарался дистанцироваться? А если всё же они держат связь, вспоминают дела минувших дней? Можно на этом как-то сыграть? Нет, понятно, что 15-летний пацан, решивший сунуть нос в большую политику, вызовет у того же Мясникова как минимум удивление, а как максимум… Да тут можно предположить всё, что угодно, вплоть до «стука» в соответствующие органы и лечения в закрытом отделении психбольницы. Узнаю на своей шкуре, что испытывали диссиденты, которым ставили диагноз «вялотекущая шизофрения».

От таких картин у меня по спине пробежал холодок. Может, ну её на фиг, эту политику? Буду жить для себя, готовиться к развалу страны, делая всё, чтобы оказаться в числе первых, когда начнётся приватизация, то есть разворовывание государственного имущества. Чем я хуже Бори Березовского, подмявшего под себя «АвтоВАЗ»?

Представил себя в одной шеренге с Березовским, Ходорковским, Абрамовичем, Чубайсом, Сечиным, Миллером и прочими нуворишами – и от одной мысли об этом стало противно. Взял бы в руки АК, и очередью, очередью, пока не опустеет магазин. И по себе прошёлся бы, опустись я до такого. Хотя из уст олигархов это прозвучало бы по-другому – поднялся. Поднялся над простыми людьми, над быдлом в их понимании, чернью, призванной обслуживать их интересы и радоваться редким подачкам.

– Ты чего?

Я вынырнул из тяжких дум, возвращаясь в первый день октября 1977 года. От нашей компании я чуть приотстал, и сейчас лицо обернувшегося назад Андрюхи выражало обеспокоенность.

– А что не так? – спросил я.

– Да у тебя выражение такое было… Странное. Как у взрослого.

Он тоже приотстал, двигаясь рядом со мной.

– Что, серьёзно? Наверное, потому что я сюжет книги обдумываю.

– Кстати, как с ней дела? Много написал?

– Сейчас домой приду, и буду добивать 10-ю главу.

– А сколько их всего будет?

– Навскидку 15–16.

– Это ты уже скоро закончишь?

– Ну, если не случится чего-то экстраординарного… До конца октября должен уложиться. Кстати. Вы чего с Игорем филонить начали, перестали со мной по утрам бегать? Неделю побегали – и хорош? Нет, брат, погоды нынче ещё стоят вполне, редкий дождик не в счёт. Так что завтра жду вас у своего подъезда в 7 утра.

10-ю главу мне удалось добить только на следующий день, после обязательного похода к бабушке. Как ни крути, а старушке одной муторно, её круг общения – я да соседка напротив, Анна Яковлевна. А она во мне души не чает, вон, формой перед соревнованиями обеспечила.

В 9 вечера аккуратно разложил по папочкам свежеотпечатанные листы оригинала и копии. Остаток ввечеру с чистой совестью можно посидеть рядом с мамой перед телевизором. Мой роман близился к развязке. Герой ещё в 7-й главе сбежал из концлагеря, а сейчас уже вовсю начал в составе партизанской бригады громить немцев в их тылу.

По телеку шла программа «Время», после которой, если верить газете с программой, начнётся передача «Святослав Рихтер играет Бетховена». Просто охренеть какой весёлый вечер! Уж лучше по Второй программе в 10 вечера посмотреть телеспектакль «Учитель словесности» по Чехову.

Спектакль закончился в начале двенадцатого ночи. Мама к тому времени уже позёвывала, а я ещё долго ворочался на своей пружинной кровати. В голову лезли разные мысли: о моём будущем, о будущем моих близких, моей страны… Снова вспомнился сон, в котором я познакомился с «ловцом». Если это всё же была не галлюцинация, выходит, я соприкоснулся с одним из проявлений высшего разума. В тот момент я был обеспокоен лишь одним – как бы сохранить своё сознание взрослого человека в теле подростка. А ведь можно было спросить «ловца» о многом, например, о том, существовал ли Иисус в реальной истории? Скорее всего, если и существовал, то это был обычный бродячий проповедник, сумевший запудрить головы своим адептам. А чудеса типа хождения по воде… Человеческая фантазия безгранична, чего только не напридумывают, каждый переписчик Нового Завета наверняка добавлял что-то от себя.

С другой стороны, «ловец» и рассказал немало. Про ту же чёрную дыру в центре галактики, представлявшую собой на самом деле энергетический котёл с бессчетным количеством человеческих душ, про систему их диффузии и переселения.

Что-то меня занесло… О более приземлённом нужно думать. Про того же Полякова и Калугина. Первого уже можно сдавать как двойного агента, к нему ещё несколько лет назад во время дипмиссии в Индии начал присматриваться кто-то из коллег, подозревая неладное. Лишний звоночек будет совсем не лишним. А Калугин пока служит Родине верой и правдой, ничем не демонстрируя засевшей в нём гнильцы. Но дай срок – и он вылезет со своими откровениями, поливая грязью ведомство, в котором прослужил более 30 лет. Ну и почему бы не попытаться остановить серийных убийц? Хотя бы уже действующих Михасевича и Джумангалиева?

В конце концов, что я теряю, отправив подмётные письма? При нынешнем уровне развития сыскного дела без применения разного рода спектрограмм и прочих наворотов вряд ли меня смогут вычислить. Да и кто сможет подумать на 15-летнего мальчишку, пусть и развившего в свои годы бурную деятельность, что он в курсе дел советской разведки и преступлений серийных убийц?

Понятно, что на своей машинке – срок аренды которой, кстати, нужно скоро продлять – печатать такие письма нельзя. Если дойдёт до сравнения машинописного текста – тут мне и кранты. Разве что могут подумать на предыдущего владельца, какого-то местного журналиста, или на сотрудника проката. Мол, напечатали давно, а отправили письма только что. Но всё равно, зачем так усложнять, да ещё и подставлять невинных людей, когда можно придумать что-нибудь менее рискованное? Например, написать шариковой ручкой на обычном тетрадном листе печатными буквами. Идеально было бы отправить письмо, находясь в Москве, или просто в другом городе, не привлекая внимания к Пензе…

Хе, а ведь меньше чем через месяц я окажусь в Куйбышеве. где будет проходить первенство РСФСР! А что, за месяц натренируюсь писать печатными буквами, ещё и левой рукой, так, на всякий случай. Да ещё и в перчатках, и в спортивной шапочке, чтобы никаких пото-жировых выделений на бумаге не осталось, никакой перхоти или волоска. Именно так подстраховывался один мой герой, правда, угодив в чуть более позднее время, когда тот же Чикатило уже вышел на тропу кровавой жатвы.

Между прочим, убивать он начнёт уже через год. Письма-то я отправлю, а что делать с этим душегубом? Ждать, когда он совершить первое убийство? Пока вопрос подвис в воздухе, просто сделаю в памяти зарубку.

В четверг Юрец порадовал информацией об очередном возможном калыме. Сегодня днём прямо в «кульке» к нему заявилась уже знакомая мне тамада Виолетта Николаевна, с предложением сыграть в ближайшую субботу на свадьбе в ресторане «Тернополь». Ребята, которые там обычно играют, на этот день получили более заманчивое предложение, а нам предлагают сыграть за те же сто рублей. При этом ни в какой колхоз ехать не надо, а доставку туда и обратно аппаратуры и инструментов тамада берёт на себя.

Естественно, я не стал ломаться, сказал Юрке, чтобы передал Виолетте – мы согласны, а переговоры с директором я по уже отработанной схеме беру на себя. Забегая вперёд, скажу, что и на этот раз Николай Степанович был не против, как и Петренко, почуявший, что снова в его кармане может оказаться купюра синеватого оттенка.

На репетиции в этот вечер мы попробовали сыграть ещё одну вещь из моего личного репертуара, под которую девицы, особенно не так давно вошедшие в период половой зрелости, рыдали горючими слезами. Композиция называлась «Одна»[23], рассказывала о женщине (или девушке, кому как нравится), которая сидела у окна и ждала любимого. А потом раздаётся телефонный звонок, и она узнаёт, что её возлюбленного больше нет. Погиб в ДТП, отравился поганками или подавился рыбной косточкой – тут уж у кого на сколько хватит фантазии. Короче, нет его больше. И она не придумывает ничего лучше, как вскрыть себе вены. Это если вкратце. В сочетании с музыкальным оформлением, да если ещё подать в приличной аранжировке – даже старушки заплачут. Мелодия, кстати, простая, аккорды, соответственно, тоже. Вступление (оно же интро) играется на До и Ре, куплет (дважды) – Соль, Ми минор, До, Ре и дважды – Ля минор, До, Ре. В припеве Соль, Ля минор, Ми минор и уже так полюбившиеся нам До и Ре. Прехорус (он же бридж) перед заключительным припевом повторяется два раза, включая в себя септаккорд H7, Ми мажор, и… ну как же без них – До и Ре!

Неудивительно, что общую тему мои музыканты подхватили влёт, а уж сольную вставочку, на минимуме используя дисторшн, я сделал сам. Лена от себя тоже пыталась сыграть какую-то импровизацию, и пускай не с первого раза, но в итоге у неё начало получаться что-то приличное. Она же ещё и вокально неожиданно хорошо отметилась, я не пожалел, что предложил ей помочь в припеве.

А на следующий день Верочка попросила меня задержаться после урока русского языка.

– Максим, я вчера задержалась в училище, проходила под вечер мимо актового зала и случайно услышала, как ты поёшь. Ведь это ты пел о девушке, которая… В общем, которая узнаёт о смерти любимого человека и решает уйти вслед за ним?

Мне почему-то стало немного неудобно, словно меня застали за чем-то непотребным. Чувствуя, что краснею (когда уже закончатся эти проявления юношеской компульсивности), я кивнул:

– Ага, я. И песня тоже моя, если это вас интересует.

– Знаешь, я почему-то так и подумала. Ты меня удивляешь всё больше и больше.

Мы помолчали, я смотрел в пол, чувствуя на себе её взгляд. И неожиданно для себя сказал:

– А чего подслушивать, приходите в понедельник на репетицию, может, вам понравится. Или у вас намечаются неотложные дела?

– Почему же, я с удовольствием приму приглашение. Надеюсь, я снова услышу эту песню?

– И не только эту. Для вас, сударыня, – осмелел я, – всё, что угодно!

Глава 9

Свадьба прошла, к счастью, без эксцессов. Выпивали все, но в драку никто не лез, всё ж таки культурный уровень городского жителя позволял держать себя в руках. Хотя тоже как сказать… Один из гостей уснул лицом в салате, а другой и вовсе наблевал прямо перед сценой, с которой наше трио давало жару. Я даже изобразил «Crazy Frog» в такой металл-обработке, насколько позволяла моя примочка. Мы эту вещь из будущего успели немного порепетировать перед свадьбой, я своим сказал, что это кто-то из западных музыкантов исполняет. Молодёжь под этот инструментал бесилась так, что стёкла за тюлевыми занавесками дрожали. А может, это они дрожали от нашей музыки, чувствую, её было слышно как минимум за квартал от «Тернополя».

Ресторан мы покинули почти в 10 вечера, несчастный Петренко к тому времени уже начинал сходить с ума, если верить его словам. А нам заявил, что у нас нет совести. На этот раз сунул ему десятку и бутылку «Столичной» из запасов, которыми нас родственники новобрачных снабдили в дорогу. Хм, вообще-то я был уверен, что спиртного нам не дадут, однако, видимо, нас посчитали достаточно взрослыми. Дома я появился с полной сумкой провизии, но без спиртного, так как свою бутылку вручил завхозу. Салаты в стеклянных баночках, нарезка из ветчины, сыра и колбасы, сельдь и копчёная скумбрия, конфеты и фрукты, и – па-бам – большой кусок торта, который мы с мамой уплели на двоих за утренним чаем.

Лена вновь проигнорировала мероприятие, признавшись, что, если её родители узнают – участию в ансамбле придёт конец. Хотя, подозреваю, ей и самой было бы не комильфо с такими предками лабать в кабаке за сумму, меньше её месячной стипендии.

Кстати, нам вскоре тоже должны были выдать первую стипендию, этот факт не мог не радовать. Как и то, что родителя Щебня, не дожидаясь «выздоровления» отпрыска, забрали его документы из училища. Вроде бы будет учиться в другой «рогачке», ближе к Терновке, но точной информации на этот счёт не было. Да и вообще плевать я на него хотел, это уже, надеюсь, пройденный этап моей жизни.

В понедельник в актовом зале по случаю появления единственного зрителя у нас должен был состояться импровизированный концерт. Я даже Ладу пригласил, чтобы она исполнила «Проводницу». Помимо этой песни, которая вошла также в репертуар ансамбля к концерту в ДК им. Дзержинского, мы договорились исполнить как задорные «Электричку» и «Малиновку» от якобы неизвестных авторов, так и минорные «Одна» и «Никогда он уже не вернётся из боя».

Начала репетиции, вернее, мини-концерта я ждал с замиранием сердца. А вдруг не придёт? Вроде и обещала сегодня, когда я ей напомнил после урока литературы, но кто их, женщин, знает, что у них на уме. Возьмёт и передумает. Или вдруг дела неотложные появятся. А я свой коллектив уже предупредил, что у нас будет зритель, и ребята тоже немного волновались.

Но Верочка не подвела, ровно в 17.00 дверь актового зала распахнулась, и порог переступила наша учительница русского языка и литературы. Сегодня она выглядела особенно элегантно, или мне просто хотелось в это верить. И не сказать, что дорого одета или пользуется импортными косметикой и парфюмом. Пахло от неё, если не ошибаюсь, духами «Ландыш серебристый», а косметика на лице присутствовала в столь минимальном количестве, что и не скажешь, что Верочка вообще ею пользуется.

– Выбирайте любое место, Вера Васильевна, – сказал я, слегка придерживая её под локоток и обводя рукой пустой зал.

Она села в третьем ряду, с краешку, у прохода. Удостоверившись, что наш единственный зритель готов внимать звукам величайшего ВИА современности под названием «Гудок», я объявил песню «Проводница», после чего кивнул Юрке, и тот начал отбивать ритм.

А вместе с первыми аккордами улетучилось и моё волнение. Тем более что первую песню исполняла Лада, спела чисто, не придраться, после чего я её отпустил со сцены, и она стала второй зрительницей. Настала наша с Валентином и Леной очередь выводить рулады. Первой вступила Лена, апиновскую «Электричку» мы доверили исполнять ей. Затем на «Малиновке» Валя и Лена помогали мне на припеве, причём нашему басисту приходилось изгаляться, чтобы через Лену дотянуться до микрофона, стоявшего перед синтезатором. Сделал в памяти зарубку, что неплохо бы приобрести ещё один микрофон. Вещь не такая уж дорогая, тем более что в музыкальных отделах продаётся свободно.

Дальше были «Одна», вовремя исполнения которой в глазах Верочки стояли слёзы, и «Никогда он уже не вернётся из боя». Здесь моя преподавательница уже откровенно достала носовой платок, которым принялась промакивать глаза. Всё-таки довольно сентиментальная барышня наша Вера Васильевна.

Чтобы немного её развеселить, я сольно исполнил песню «Незнакомка»[24], навеянную когда-то услышанной «Эй, красотка!» Кузьмина. Так, ни о чём песенка, чисто для создания позитивных эмоций. Вещь неплохо зашла, мне даже мои музыканты аплодировали, впрочем, также слышавшие её впервые.

– Твоя? – негромко спросил Валентин, когда я закончил играть.

– Вроде того, – скромно подтвердил я.

А затем, по некоторому размышлению, решил напоследок выдать «Созвездие Пса»[25]. Предупредил, что эту вещь по идее должен исполнять более половозрелый тип, нежели 15-летний юноша, но, может быть, наши немногочисленные зрители одобрят подростковую версию.

– И да, такого созвездия не существует, есть созвездие Гончих псов, – добавил я, прежде чем начать. – Но пришлось немного сжульничать ради рифмы.

Песня и впрямь не для мальчишки, ещё не познавшего, что такое настоящая любовь. Но меня уже было не остановить. Я пел и смотрел на Верочку, а она смотрела на меня. Наши взгляды пересеклись, зацепились и, казалось, уже ничто не сможет их разъединить. И так на протяжении всей песни. Когда смолк последний аккорд, все – и обе зрительницы, и музыканты – выглядели задумчивыми.

– Это действительно должен исполнять кто-то более взрослый, – сказала Верочка, вставая и подходя к сцене. – Но, когда ты пел, мне казалось, что на сцене как раз взрослый и находится. Это тоже ты сочинил?

– Ага, – покаянно вздохнул я.

– Максим, ты меня удивляешь всё больше и больше. И я всё сильнее сомневаюсь, нужна ли тебе с твоими талантами профессия помощника машиниста.

Не скажу, что меня в этот момент распирало от гордости, но было приятно слышать от предмета своих воздыханий такие слова. Лена за клавишными негромко, но отчётливо хмыкнула. Верочка тут же смутилась, опустив глаза.

– Спасибо вам всем огромное за концерт! Даже не верится, что всё это ради меня одной…

– Ну почему же, Лада вон тоже большую часть концерта просидела в зале, – поправил я. – Да и что тут такого, можно сказать, обычная репетиция, только со зрителями.

Верочка улыбнулась, ещё раз всех нас поблагодарила и направилась к выходу, а я смотрел ей вслед и невольно глотал слюну.

– Может быть, ты из-за неё боишься отношений со мной? – вывел меня из созерцания ехидный голосок Лены. – Признавайся, Макс, запал на неё?

– Лена, прекращай уже, – смутился я так же, как недавно Верочка. – Она старше меня чуть ли не на десять лет.

– Так и ты выглядишь взрослее своих пятнадцати.

Этот разговор при Валентине, который интеллигентно делал вид, что ничего не слышит, и Юрке, с ухмылкой поглядывавшим в нашу сторону, начинал меня раздражать. Но поставить на место слегка зарвавшуюся клавишницу у меня почему-то не поднималась рука. Поэтому я просто сказал, что следующая репетиция, как обычно, в четверг, и мы поработаем с песнями, премьера которых состоялась сегодня в моём исполнении. А может, добавим и ещё одну, пока я не решил. Я уходил последним, сдав ключи дремавшему в каптёрке Петренко – с некоторых пор он разрешал мне самому открывать и закрывать актовый зал.

На улице моросил слабый дождик, однако зонты я по жизни не любил, мне нравилось, чтобы руки всегда были свободными. Поэтому я натянул на голову капюшон ветровки и уверенным шагом, всё ещё переживая про себя впечатления от нашего концерта, направился в сторону дома. Но тут моё внимание привлекла стоявшая под вокзальными часами знакомая фигурка с синим зонтиком над головой. Ну точно, Верочка! Интересно, что она там делает, почему не идёт домой? Вот охота ей торчать под дождём, пусть даже зонтик в руках?

Она посмотрела вверх из-под зонтика, на станционные часы, на её лице читалась явная обеспокоенность. Она явно кого-то ждала. И почему-то мне это не нравилось, какое-то нехорошее предчувствие поселилось подл ложечкой. И вскоре оно обрело форму высокого молодого человека в военной форме с букетом хризантем в руках, который чуть ли не бегом приблизился к моментально посветлевшей Верочке, которая не могла сдержать счастливой улыбки. Старший лейтенант? Капитан? Почему-то эти звания мне пришли на ум, когда я глядел, как он нежно целует ту, ради которой я ещё совсем недавно готов был горы свернуть. И которая ещё полчаса назад пела мне дифирамбы в актовом зале.

У меня ком встал в горле, а в носу предательски защипало. Сейчас я корил себя за то, что в прошлой жизни так и не удосужился поинтересоваться личной жизнью учительницы, иначе сейчас не питал бы глупых надежд. Хотя как бы я выяснил? Устроил за ней слежку или подошёл и просто спросил, мол, Верочка, а у вас есть молодой человек? Глупо…

И сейчас, глядя на то, как он взял у неё зонт, обменяв его на цветы и, держа его над собой и спутницей, они под ручку идут прочь, мне хотелось лишь одного – умереть. На душе у меня было пусто, я даже чувства обиды не испытывал. На кого обижаться, на себя самого? Чего я хотел, чтобы у такой красивой, в возрасте на выданье девушки не было ухажёра? Это смотрелось бы по меньшей мере странно.

Ну уж нет, встряхнулся я, в конце концов, между нами действительно мог случиться максимум разовый секс в стиле какой-нибудь селезнёвщины, и это в самом лучшем случае, если бы мне всё же удалось её обаять до такой степени, что мы оказались бы в одной постели. Глупо было бы рассчитывать на долговременные отношения при нашей разнице в возрасте. Так что прекращай кусать локти и думай о будущем, о том, что ты говорил «ловцу», и постарайся претворить свои обещания в жизнь.

Домой всё же я пришёл не в самом лучшем расположении духа. Мама, отработавшая сегодня в первую смену, это сразу же заметила.

– Максик, что случилось? Ты какой-то прямо сам не свой? В училище что-то?

– Нет-нет, мам, в училище всё прекрасно. Кстати, со дня на день должны выдать стипендию.

– Вот и хорошо, надо тебе нормальную куртку на осень присмотреть, а то та, что в шкафу, тебе уже, наверное, мала… Ну-ка примерь её, я посмотрю, ты же её с весны не одевал, а за лето, мне кажется, сантиметров на пять подрос и в плечах в последнее время раздался. Ну-ка… Хм, действительно, маловата. Вот как раз твою стипендию на куртку и потратим. А кстати, что у тебя с обувью? Полуботинки не промокают? Но на октябрь-ноябрь тебе тоже нужно что-то другое подыскать, у тебя на одном ботинке из старой пары, я смотрела, подмётка протёрлась. Или в ремонт лучше отдать? А может, ты и из тех ботинок вырос? Нога-то, небось, тоже больше стала. Давай-ка, неси сюда обувку, примеряй.

В общем, мамой было принято решение, что к куртке придётся брать ещё и ботинки. За всей этой суетой мне удалось на какое-то время выкинуть Верочку из головы, но едва я лёг в постель, как печальные мысли вновь полезли в голову. Мама уже спала. Когда я, намаявшись бессонницей, тихо встал, открыл холодильник и достал оттуда початую бутылку домашней наливки. Налил себе полстакана и жахнул, не закусывая. Тепло приятно потекло по пищеводу в желудок. Может быть, сработало самовнушение, или и впрямь спиртной напиток оказал столь чудесное воздействие, но на душе тут же стало легче и, вернувшись под одеяло, спустя несколько минут я засопел, как младенец.

Наутро мои переживания снизились по сравнению с предыдущим вечером на несколько градусов, чуть ли не до уровня заморозки. В училище на уроке литературы я спокойно обдумывал сюжет своей книги, а Верочка для меня была всего лишь учительницей, не более того. Даже вызов к доске с предложением рассказать о произведении Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» не выбил меня из колеи.

Степуху (как мы называли промеж себя стипендию) в размере 30 рублей нам выдали в среду, 12-го октября. А в субботу после учёбы мы с мамой встретились у входа в ЦУМ, где и планировали совершить покупки. По жизни я никогда особо за модой не гнался, лишь бы всё сидело на мне комфортно, было удобно и не промокало. Последнее больше касалось обуви, я вообще в последние годы той жизни предпочитал кроссовки с ортопедической стелькой.

До этого, угодив в прошлое, я ни разу в центральный универмаг города не заглядывал, и сейчас, минуя отдел за отделом, с неподдельным интересом наблюдал очередь за чешским хрусталём, за толкотнёй и детским ором в отделе игрушек, уловил дикую смесь ароматов в секции парфюмерии и косметики, подглядел, как меряют шапки в секции головных уборов, расписывают ручки в отделе канцелярских товаров… А вот и наша секция – верхней одежды. Здесь тоже хватало покупателей, но не сравнить с тем, какая давка за чешским хрусталём.

Маме приглянулась тёмно-синяя куртка на синтепоне за 35 рублей, а мне – чёрное, приталенное демисезонное пальто из драпа, сидевшее на мне просто идеально. Правда, стоило 70 рублей и было тяжеловатым, стесняя движения. Так что я в итоге согласился на куртку.

С бумажным, перевязанным бечёвкой свёртком в руке, я следом за мамой двинулся к обувному отделу. А вот здесь тоже обнаружилась очередь, не меньше, чем за чешским хрусталём. Оказалось, выбросили чехословацкие ботинки «Цебо» по 32 рубля за пару, размеры вроде бы с 41-го (как у меня) и до 44-го.

Я невольно вздохнул, и мама, уловившая моё настроение, тоже вздохнула:

– Ну что, постоим? Может, ещё и повезёт.

Отстоять пришлось около получаса, всей очереди приходилось ждать, пока каждый, добравшийся до продавца, перемеряет обувь и выберет подходящий размер. Насчёт фасона никто не парился, вся обувь была из одной партии. Наконец и мне дают примерить чёрный полуботинок с окантовкой 41-го размера. Правый пришёлся впору, левый тоже. Походил немного по залу, ловя за себе завистливые взгляды людей из очереди. Полуботинки из натуральной кожи, на каучуковой, «вечной» подошве, с лёгким ворсом внутри… Да, умеют наши друзья по соцлагерю делать обувь. Я уж не говорю про капстраны. И не только обувь… Почему в СССР ширпотреб делают через то место, которым садятся на унитаз? Потому, что станки и ракеты важнее ботинок, костюмов.

– Берём! – говорю маме, с сожалением стаскивая ботинки с ног, так и пошёл бы в них домой.

Для пальто всё-таки было ещё рановато, погода то шла на тепло, то снова хмурилось с понижением температуры, так что ветровка пока кстати. А в ботинках я уже в понедельник пришёл в училище. Если бы на мне оказались кроссовки – интерес одногруппников к моей персоне оказался бы не в пример выше. А так только один заметил обновку, да и то это был Маслов.

– «Цебо» тебе купили? – спросил он перед первым уроком. – Почём брали? За 32? И мне за столько же в прошлом году брали…

– А чего в них не ходишь?

– Так вырос я их них, за год нога стала больше на размер, а то и полтора, жать начали, – грустно констатировал Маслов. – А выбрасывать жалко, в них ещё ходить и ходить.

– Подари кому-нибудь, есть же в родне кто-то, у кого такой же размер? Или продайте. В крайнем случае на барахолку сходите, не постесняйтесь, за полцены влёт уйдут.

– Думаешь?

– Думаю.

В понедельник я взял ключи от актового зала на час раньше, думал, посижу в тишине, попишу в тетрадь продолжение двенадцатой главы. Мой герой, прототипом которого стал Иннокентий Павлович, как раз оказался в роли подследственного, и у меня никак не выходило построить диалог следователя и подозреваемого в измене бывшего военнопленного таким образом, чтобы зацепить читателя. Всё казалось, что как-то слишком по-детски выходит. Измучавшись, не выдержал, взял в руки «ленинградку» и принялся в качестве релаксации наигрывать самые разные мелодии, которые приходили мне на память.

Почему-то меня торкнуло на блюз, сыграл отрывки из трёх композиций. Одна называлась «Миссисипи блюз»[26], вторая – «Блюз № 3»[27], которую сочинил известный гитарист моего времени Саша Чуйко, третья – просто безымянный классический блюз[28]. Подумал, что хорошо бы придумать блюзовую песню. Почему-то в голове сразу появился образ Маргулиса, который сейчас, наверное, лабает в «Машине времени». Под занавес релаксационной миссии добрался до отрывка из интро «Богемской рапсодии»[29] и одной из моих любимых вещей Стинга «Shape Of My Heart»[30]. Пока наигрывал, не заметил, как время подошло к пяти, и в приоткрытую дверь актового зала просунулась голова Валентина.

– Привет! Я так и знал, что это ты, когда через дверь услышал красивую мелодию. Дождался, пока закончишь, и зашёл. А что это ты сейчас играл?

– Да так, всякая ерунда в голову лезет, – отбоярился я, коря себя за безответственность. – Когда-нибудь и до этого дойдём. На прошлом занятии мы не успели толком отрепетировать «Незнакомку» и «Созвездие Пса», продолжим сегодня.

В этот момент в зал протиснулись друг за другом Юра и Лена. Я им повторил то же самое, добавив, что, возможно, настало время собирать полноценный магнитоальбом. Так что помимо «Незнакомки» и «Созвездия Пса» мы, возможно, сегодня успеем сыграть и ещё парочку вещей.

– Отлично, – обрадовался Валя, – а я из дома катушечник тогда принесу, как материал будет готов, через «Трембиту» запишем.

– Отец разрешит? – спросил я.

– Так это мой катушечник, мне его на прошлый день рождения подарили.

– Тебе же «Кремону» вроде дарили?

– Не, «Кремону» на этот день рождения, а в прошлом году – магнитофон.

А что, и в самом деле, почему бы не записать на плёнку наши музыкальные экзерсисы? Кто его знает, как сложится судьба ансамбля, может, Бузову завтра в голову придёт блажь нас распустить. А так хоть память какая-то останется. Или вообще фирма грамзаписи «Мелодия» выпустит нашу пластинку на виниловом диске-гиганте. Мечтать, конечно, не вредно, но выходят же пластинки всяких отечественных ВИА, причём иногда с таким репертуаром, что на лице непроизвольно появляется кислая мина. Вот почему-то я был уверен, что если наш альбом выйдет на диске, то в музыкальных отделах он не залежится. Глядишь, ещё и дополнительный тираж печатать придётся. Хе-хе, ну всё, Максим, следи теперь, как бы корона с головы не свалилась.

Две дополнительные песни, о которых я упоминал в начале репетиции, мы сыграли под её занавес, решив, что более детально займёмся ими в четверг. Ребятам они тоже понравились, впрочем, как и все мои вещи, которые мы делали до этого. Не думаю, что они до такой степени готовы вылизывать мой зад, чтобы в лицо воспевать мне оды, а за спиной плеваться.

Первая композиция называлась «Ковчег»[31], немного шутливая, с уходом в библейский сюжет, в общем, чем-то мне самому напоминавшая творчество 70-х Макаревича и Ко. Вторая – такой рок-боевичок «Моё сердце»[32], заставляла держать ритм, а текст… Да уж, до содержания песни легко могут докопаться члены какого-нибудь худсовета. Правда, Валентин, когда я изначально исполнил её соло, заметил:

– Сплошные аллегории.

Ну да, аллегории, только я ничуть не удивлюсь, если цензура такие аллегории зарубит на корню. Начало второго куплета, звучащее как «Лица скрыты слоем пудры, трудно быть в дурдоме мудрым» заставляет задуматься, а что за лица имеются в виду, а не Советский ли Союз подразумевается под дурдомом? А что вообще значит: «Кипит разум возмущённый, а палач такой лощёный»? Чей разум кипит, и кто у нас тут палач? Ещё придётся сто раз подумать, включать ли эту вещь в альбом, рискни мы его записать.

Впрочем, ладно, кто не рискует… А вообще, конечно, песни-то разной тематики, от настраивающей на серьёзный, патриотический лад «Никогда…» до весёленькой «Незнакомки», да ещё и грустная лирика, да ещё и забойная «Моё сердце»… Как всё это свалить в один альбом – я, честно говоря, мало представлял. Но если уж на то пошло, то история той же рок-музыки знает немало примеров, когда в одном альбоме сочетались совершенно разные вещи. Да взять хотя бы последний квиновский сборник «Innuendo»! Парни и так частенько позволяли себе кидать в один альбом разноплановые вещи, а тут и вовсе, такое чувство, собрали всё, что под руку попалось. Со всего сборника можно слушать разве что «I’m Going Slightly Mad» и, безусловно, «The Show Must Go On», остальное откровенная халтура.

Мы, конечно, не «Queen», и вряд ли ими когда-нибудь станем, особенно учитывая отсутствие такого гениального вокалиста (хотя может быть он ещё и появится) как Меркьюри, и моё нежелание вылезать на большие площадки, ограничиваясь достаточно камерными выступлениями. Если они, это выступления, вообще будут, так как я не собирался делать музыку смыслом своего существования на все оставшиеся годы. Но, в конце-то концов, если песни каждая сама по себе достаточно интересны, то пипл, как говорится, схавает.

Руководствуясь подобными мыслями, я провёл репетицию и попросил Валентина, когда будет время, то, что уже есть в нашем репертуаре, переложить на ноты. Без нот никуда, партитура, наверное, должна всё же лежать в каком-нибудь ВААП, удостоверяя наше авторство. Валя согласился, пообещав, что уже к следующей репетиции в понедельник всё будет готово.

А в ближайшую субботу я намеревался съездить в «Тарханы». Это ещё в понедельник Верочка выступила:

– Ребята, в эту субботу у первокурсников есть возможность посетить музей-усадьбу «Тарханы», где прошли детство и юность великого поэта Михаила Юрьевича Лермонтова. Для поездки выделяется комфортабельный автобус «Икарус». Поездка совершенно бесплатная, это подарок наших шефов из Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги. Обед в местной столовой профсоюзная организация тоже оплачивает. Запись добровольная, те, кто не хочет ехать, будут заниматься как обычно.

Тут же вспомнил, что в прошлой жизни тоже случилась такая поездка, только я почему-то предпочёл остаться в городе. Но теперь решил съездить, немного развеяться.

В итоге записались тридцать шесть человек, в том числе четверо из нашей группы, это если считать вместе со мной. От единственной на первом курсе группы будущих проводниц поехали двенадцать девчонок, включая Ладу.

В «Тарханах» мне доводилось бывать несколько раз, в том числе однажды попал на традиционный Лермонтовский праздник, проходящий в первую субботу июля. Тогда со сцены Зелёного театра выступали Иосиф Кобзон, Сергей Безруков, ещё какие-то артисты и певцы с певицами… А впервые в «Тарханы» я ездил классе во втором с мамой. Единственное воспоминание – как меня едва не укачало, я сидел в жарком, пыльном автобусе и думал, что ещё немного, и кому-то придётся после поездки отмывать пол в салоне автобуса. К счастью, тогда обошлось, а уж в этот раз и подавно.

Верочка сидела впереди, одна, и по пути в микрофон прочитала нам лекцию о Лермонтове минут на пятнадцать. Я механически слушал, а сам глядел в окно на проносившиеся мимо поля с пожухлой травой и деревья, украшенные красно-жёлтой листвой. Относительно моей недавней зазнобы у меня внутри уже всё перегорело, во всяком случае, хотелось в это верить. Никаких планов, никаких иллюзий, чисто деловые отношения на уровне ученик-учитель.

Выгрузились у церкви Михаила Архангела, посетили часовню-усыпальницу, где покоится прах Лермонтова, его мамы и деда, а табличка с именем бабушки – чуть в стороне. Рядом со склепом – могила отца поэта. Зашли в церковь, потом снова забрались в автобус, чтобы проехать пару километров до главного входа в музей-усадьбу.

После чего, минуя памятник Лермонтову, по мощёной красноватым кирпичом аллее мы побрели к барскому дому.

Осмотр экспозиции под монотонный бубнёж экскурсовода не вызвал во мне совершенно никакого интереса. Всё это я уже видел, и не раз, я и сам, пожалуй, кое в чём мог бы просветить эту немолодую женщину в очках на пол-лица. Но не стану этого делать, ни к чему из 15-летнего подростка лишний раз показываться 58-летнему мужику.

После барского дома мы заглянули в церковь Марии Египетской и дом ключника. Музейно-просветительский центр, работающая мельница и дом мельника появятся лишь в XXI веке, к 200-летию Лермонтова. А в один прекрасный осенний день 2014-го на территории усадьбы приземлится вертолёт, из которого спустятся губернатор и Владимир Путин. Тогда по всем местным и центральным каналам крутили сюжеты, как директор музея-заповедника Тамара Мельникова лично проводит экскурсию высоким гостям.

– Ребята, – попросила внимания Верочки после обеда в местной столовой. – У нас есть ещё время, можете побродить по аллеям усадьбы, подышать воздухом, которым дышал когда-то юный Миша Лермонтов. Через час все встречаемся у памятника поэту. Не опаздывайте!

В компании своих одногруппников я медленно брёл по очередной аллее вдоль тихого пруда, пиная опавшую листву, и будучи погружённым в свои мысли, когда вдруг услышал детский плач. Прямо по курсу плакала маленькая девчушка, которую утешала мама:

– Танюша, ничего страшного, мы тебе купим новый.

Похоже, слёзы вон из-за того красно-синего мячика, который мирно покачивался на воде в паре метров от облицованного камнем берега. Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик… И смех, и грех, сюжет прямо-таки по стихотворению Барто.

– Я вам сейчас его достану.

А это уже девушка примерно моего возраста, весьма, кстати, симпатичная, зеленоглазая, с аккуратной чёлкой на уровне бровей и собранными в «конский хвост» длинными волосами. Одета, кстати, неплохо, джинсы и кроссовки явно не отечественного производства. Девушка подобрала с земли сухую ветку и, присев на краю пруда, попыталась дотянуться кончиком прутика до плававшего между плоских листьев кувшинки мячика. Не хватало совсем чуть-чуть, и я с интересом продолжал наблюдать, что она предпримет дальше. Девица не растерялась, уцепилась другой рукой за ветку ивы, и буквально повисла над тёмной водой. Вот кончик прутика касается мячика, и тут ветка обрывается и девчонка, успев взвизгнуть: «Мамочка», падает в воду. Она тут же оказывается в метрах в трёх от берега, который ещё и представляет собой сложенный из камней бортик. Редкие гуляющие, и те всё то больше пожилые, стоят в нерешительности, какая-то женщина только кричит:

– Помогите! Кто-нибудь! Девочка тонет!

Мои наперсники стоят с открытыми ртами, и в их глазах читается растерянность. А девчонка-то, похоже, плавать не умеет, да и мокрая одежда тянет её ко дну. Эх, ну что ж такое! Скидываю новую, синюю куртку, секунду подумав, и новые «Цебо» тоже, после чего с разбега ныряю в воду.

Ух ты, холодная-то какая! Как бы судорогой ногу не свело. Делаю несколько гребков, моментально намокшая одежда сковывает движения, хорошо ещё, что догадался избавиться от куртки и обуви. А где девчонка? Только что вроде бы здесь была… Чёрт, придётся нырять. Набираю в лёгкие воздуха и погружаюсь под воду. С берега она казалась более прозрачной, чем снизу, почти ничего не видно, приходится шарить руками наощупь. Погружаюсь ещё на метр, чувствуя, что запаса воздуха в моих мальчишеских лёгких надолго не хватит, и в этот момент моя рука задевает что-то, похожее на куртку.

Есть! Хватаю утопающую за эту самую куртку и тяну вверх. Прорвав плёнку воды, делаю глубокий вдох, и слышу крики:

– Вон они! Он её вытащил!

Кое-как подгребаю в берегу, эти метра три дались мне так тяжело, будто я проплыл марафонскую дистанцию. К ледяной воду уже успел немного привыкнуть, а вот тяжесть одежды, особенно на девчонке, даёт себя знать.

Самому мне её на берег не вытолкнуть, полуметровой высоты каменный бережок не позволяет. Но на помощь приходят чьи-то руки, которые вытаскивают сначала девчонку, а следом и меня. Оказалось, помогали тащить нас мои одногруппники и парочка пожилых дядек.

Суета, охи и ахи, чьи-то причитания, смотрю на девчонку, та откашливается и отплёвывая воду, озираясь вокруг безумными глазами. Слава богу, живая… Правда, мокрая с ног до головы, так и простудиться недолго. Я тоже мокрый, но у меня хотя бы ветровка и ботинки сухие.

Спустя десять минут мы со спасённой сидим в одной из комнат административного здания. Перед этим по очереди в туалете обтерлись сухими полотенцами, мокрую одежду у нас забрали, и сейчас на мне и девчонке никакой одежды, только по два одеяла, а в руках по кружке горячего чая. Даже с сахаром и лимоном, хотя я бы и от ста граммов коньяка не отказался. Но нет, не поймут, если 15-летний подросток окажется любителем спиртного.

– Спасибо! – шепчет она, робко глядя на меня.

Только в этот момент замечаю, как она похожа на Верочку, только моложе на десять лет.

– Не за что, – хмыкаю я. – Тебя как звать-то?

Вот будет прикол, если она ещё и Вера. Но нет, Инга, редкое по нынешним временам имя.

– А я Максим.

В этот момент дверь распахивается, и в комнату врывается ещё довольно симпатичная женщина лет сорока с безумным взглядом таких же, как и у спасённой, зеленоватых глаз. Да и внешнее сходство прослеживается. Наверное, мама, думаю я, когда она начинает тискать в объятых девчонку и причитать:

– Инга, Господи, Инга, доченька! Господи, Господи…

В результате объятий мамаши одно из одеял сползает на пол, и я невольно вижу розоватый сосок. Смущённо отворачиваюсь, переводя взгляд на замершего в дверном проёме холёного мужчину в добротном костюме. Наверное, отец девушки. Он какое-то время мнётся, наконец, шагает вперёд и обнимает сначала за плечи жену, потом гладит спасённую по уже высохшим волосам.

– Инга, право, как ты нас напугала. Ну нельзя же так, прямо-таки детский сад. Мы с мамой уже сто раз пожалели, что отпустили тебя погулять одну. А это, я так понимаю, и есть твой спаситель? Спасибо, молодой человек!

Протягивает мне руку, я жму, и вижу на его лице лёгкое удивление от моего крепкого рукопожатия.

– Спасибо вам, если бы не вы…

Теперь уже мама Инги бросается ко мне, встаёт на колени и, такое чувство, сейчас примется целовать руки.

– Ну что вы, – изображаю смущение, – на моем месте так поступил бы каждый.

И едва не прыскаю со смеха, настолько официозно это прозвучало. Готовое название для газетной заметки.

А что, вдруг и правда напечатают. Я даже увидел мысленным взором свое фото на газетной полосе, и текст про юного героя.

В этот момент в комнате появляется ещё одно действующее лицо.

– Заместитель директора по научной работе Тамара Михайловна Мельникова. Очень жаль, что на территории усадьбы произошёл такой случай. Директор музея-заповедника в отпуске, поэтому готова выслушать все претензии и оказать всемерную помощь.

А вот и сама Мельникова собственной персоной! В следующем году, если память не изменяет, она займет директорский пост, и в 2020-м в возрасте 80 лет все ещё будет руководить музеем-заповедником. Очень активная женщина, насколько я её знаю, хотя читал много нелестного о ее тоталитарном способе руководства. За глаза ее будут называть барыней, по аналогии с когда-то правившей здесь бабушкой Лермонтова Арсеньевой.

– Я сама виновата, – подаёт голос Инга.

На что папа замечает, косясь на Мельникову:

– Ну, это мы ещё разберёмся, кто в чём виноват.

А в дверях уже новое столпотворение. Впереди Верочка, за спиной которой виднеются возбуждённые лица будущих железнодорожников.

– Максим, с тобой всё в порядке? Как ты себя чувствуешь?

И тоже, как недавно мама Инги, садится на корточки, хватая меня за плечи. Во мне что-то шевельнулось, но усилием воли я взял себя в руки. Её есть кому дарить своё тепло, ты для неё – не более чем ученик.

– Вы кто? – строго спрашивает Мельникова.

– Что? А… Я руководитель экскурсионной группы от железнодорожного училища Вера Васильевна Маковская. И мне хотелось бы знать, что произошло? Почему в вашем музее-заповеднике едва не погибли двое детей?

Никогда ещё в её голосе я не слышал такой жёсткости. Оказывается, может, когда надо. А вообще-то, уверен, парни уже рассказали Верочке, что случилось, это она сейчас, наверное, просто решила надавать на представителя музея-заповедника. Но Мельникова – орешек крепкий, голыми руками её не возьмёшь. После нескольких минут препирательств Верочка заявляет, что автобус нас уже ждёт, а по итогам поездки ей придётся писать объяснительную, по итогам которой может быть составлена докладная, и та, не исключено, пойдёт по инстанции. Мельникова невозмутима, да и что музею смогут предъявить? Инга, по большому счёту, сама виновата, за ней как за несовершеннолетней должны были приглядывать родители, почему-то отпустившую её одну гулять по территории усадьбы.

– К тому же в чём девочка и мальчик поедут в Пензу? У них одежда мокрая.

– У меня куртка и ботинки сухие, я их снимал, когда в воду прыгал.

Куртка и впрямь висит на спинке одного из стульев, а ботинки стоят в стенки в ожидании, когда хозяин решит наконец их обуть. Мельникова говорит, что они могут подыскать что-нибудь из старой одежды, но мама девушки неожиданно противится.

– Вот ещё, мало ли, кто её носил. Инга поедет в своей одежде.

– Но она мокрая, – попробовал было возразить отец.

– Миша, ты возьмёшь Ингу на руки и отнесёшь в салон нашей машины. Надеюсь, Тамара Михайловна не будет против, если мы позаимствуем пару одеял?

Тамара Михайловна была не против. А вот Инга не захотела, чтобы её несли на руках.

– Мама, папа, ну вы что… Я же не маленькая!

В итоге нашли где-то пару стоптанных туфель, которые девушка натянула на ноги. Правда, оказались они ей великоваты, но дойти до машины это не помешало бы. А тут мама Инги неожиданно предложила и мне ехать с ними.

– Почему нет? – заявила она. – Мы приедем в город намного быстрее, чем вы на автобусе. Ты где живёшь, Максим? На Карла Маркса? Напротив кинотеатра? Так мы же соседи! Видите, как всё сложилось?!

Оказалось, что они живут в пятиэтажном доме через дорогу, где обитала и моя бывшая одноклассница Ирина Когай. Дом, пусть и «Дворянское гнездо», где жили первый и второе секретари обкома Ермин и Мясников соответственно, считался престижным. В нём, например, жили журналисты и ведущие пензенского телевидения. У одной из ведущих, насколько я помнил, имелся уже взрослый сын, у которого были не все дома. Не то что конкретный псих, но, начиная с ним общаться, понимаешь, что парень слегка не в себе. Но при этом он ещё и был повёрнут на пластинках, пацаны иногда этим пользовались и просили вынести что-нибудь, похвалиться. Он и тащил, а мальчишки просили подержать и убегали. Обворованный ругался матом, но ничего поделать не мог. А в следующий раз история повторялась заново.

Вообще в центре обитало немало городских сумасшедших. Например, Сёма, он же Семён, вроде бы рехнулся на почве скачек, будучи завсегдатаем ипподрома. Как такое возможно – бог его знает. Может, от счастья, что много выиграл, или наоборот, с горя… И летом, и зимой ходил неизменно в кепке, красной рубашке, резиновых сапогах и перчатках типа тех, которыми пользуются разнорабочие. Правда, зимой вроде бы сверху ещё надевал телогрейку. Его главной страстью была чистота. Семён каждый день ходил в баню (естественно, бесплатно) на улице Кураева и проводил там почти все утро. Увлекала его больше не парная, а душ. Стоя в резиновых сапогах на босу ногу, Семён мог по часу что-то стирать или мыться. Закончив водные процедуры, Сёма обязательно стирал и собственную одежду. Потом мокрую – в любую погоду – надевал ее на себя и выходил на улицу.

Ещё один псих – Вольдемар-таксист – личность среди пензенских юродивых самая продвинутая. На жизнь себе он зарабатывал «частным извозом». Вечерами выбирался на городские улицы и поджидал припозднившихся женщин. Именно женщин, а не девушек, у коих порой и денег-то в кошельке не было. Вольдемар предлагал подвезти дамочек до дому, а в качестве средства передвижение у него оказывалась обычная метла и «пассажирки» скакали с ним порой несколько кварталов. А уже на месте таксист требовал положенную за проезд плату у обессиливших гражданок. И попробуй откажись – Вольдемар своими габаритами внушал невольное уважение.

Наташа-лыжница или Наташа-шагомер рассекала по всему городу необычной походкой, из-за которой и получила редкое для юродивых прозвище. Её почему-то очень боялись девушки, уверенные, что Наташа обязательно оплюёт их, но это в большей степени было предубеждением, поскольку девушка, вроде бы, сошла с ума от неразделенной любви и с тех пор ненавидела прекрасную половину человечества.

Андрюша и в 2020-м почему-то выглядел не сильно изменившимся по сравнению с 77-м. Хотя типичный олигофрен и впал в детство, его «сумасшедшая» профессия самая что ни на есть взрослая – военный. Носит он несуразную и неполную форму: пилотку подводника и китель артиллериста. Впрочем, Андрюша считает себя не подводным артиллеристом, а сухопутным пограничником. Чаще всего он патрулирует центр города: обходит Фонтан по маршруту улица Московская – Максима Горького – Кирова – Кураева или курсирует от площади Ленина до площади маршала Жукова.

Типичный Андрюшин монолог пограничника в двух лицах выглядит примерно так:

Андрюша (солдат):

«Товарищ капитан, там (показывает рукой в ближайшие кусты на Фонтанной площади) нарушитель государственной границы!» Андрюша (капитан):

«Обезвредьте нарушителя!»

Андрюша с угрожающим лицом шебаршит палкой кусты:

«Эй, выходи, я тебя вижу! Ни с места, руки вверх, стрелять буду! Товарищ майор, он не выходит!»

Андрюша (капитан-майор):

«Стреляйте».

«Эй, куда скрываешься! Ту-ту-ту-ту! (дает длинную очередь по кустам) Товарищ капитан, он уходит!»

«В погоню!»

И Андрюша солдат-капитан-майор с дикими воплями несется к очередным кустам.

– Максим, я за тебя отвечаю перед твоими родителями, – вырвала меня из воспоминаний Верочка. – Но если ты согласен ехать с этими людьми, которые тем более твои соседи – то езжай.

И я соглашаюсь. Ну а почему нет? На легковушке домчимся раза в два быстрее, чем на автобусе, да и прямо к порогу моего дома. Так и двигаемся к частному транспортному средству: я в своих «Цебо» на ногах с сумкой в одной руке, в которую сложена моя мокрая одежда, включая майку, трусы и носки (в другой руке несу куртку), и Инга на руках у отца. Её мама семенит сзади, с ещё одной сумкой в руке, куда сложена одежда дочери. Мы с Ингой закутаны в одеяла, и наши места – на заднем сиденье «Жигули» 6-й модели.

По дороге знакомимся более близко. Фамилия семейства – Козыревы. Маму девушки зовут Нина Андреевна, папу – Михаилом Борисовичем. Инга учится в 9-м классе 1-й школы, которая в будущем будет называться гимназией. Самое престижное учебное заведение города и в это время, и в будущем. Получается, мы действительно ровесники.

О себе рассказываю скупо: учусь в железнодорожном училище, буду помощником машиниста, занимаюсь боксом. Вижу в отражении салонного зеркала сдержанную ухмылку Михаила Борисовича. У мамы, наверное, такая же реакция. Похоже, семейка не из рядовых, один костюм Михаила Борисовича чего стоит, не говоря уже о прикиде и цацках его жены. И тут Инга выдаёт:

– Мам, пап, а можно я приглашу Максима на свой день рождения?

Михаил Борисович пожимает плечами и что-то бормочет себе под нос, а Нина Андреевна оборачивается и с натянутой улыбкой говорит:

– Ах да, у нашей Инусечки на следующей неделе день рождения, 16 лет исполняется. Мы собираемся в субботу, 22-го. Приходите в гости, Максим, мы будем рады видеть спасительницу нашей дочери.

– Придёте? – с надеждой смотрит на меня Инга.

– А что, возьму и приду.

– Вот и прекрасно! – снова включается мама будущей именинницы. – У нас 33-я квартира, второй подъезд, третий этаж. Соберёмся вечером, часикам к шести мы вас ждём.

Эта девчонка мне определённо начинает нравиться. Может, я ей и не ровня, но это пока мои предположения.

– Только у меня одно условие, – говорю с напускной серьёзностью.

– Условие? – переспрашивает Нина Андреевна с настороженностью в голосе.

– Ага, – поворачиваюсь к Инге. – Предлагаю нам с вашей дочерью общаться на «ты».

– Я не против, – лучезарно улыбается Инга.

– Тогда точно приду на твой день рождения, и даже с подарком.

Смеёмся вчетвером, а на горизонте уже появляется Пенза. Вскоре предстоит объяснение с матерью, но думаю, что она простит мне мокрую одежду, когда я расскажу ей, как спас девчонку.

Глава 10

Ого, а ведь и впрямь угадал с газетой! В понедельник ближе к последней паре в училище объявился журналист из «Молодого Ленинца», представившийся Виктором Колдомасовым, а с ним невысокий, даже я бы сказал – маленький фотокорреспондент, представившийся Владимиром Павловичем. Мою улыбающуюся физиономию сфотографировали на фоне флага с профилем Ильича.

– Откуда вы узнали об этом происшествии? – спросил я после того, как завершил рассказ о своём подвиге.

– Хм, дело в том, что папа этой девочки, Михаил Борисович, близко знаком с нашим редактором Олегом Николаевичем Котляром…

– Понятно, дальше можете не продолжать, – усмехнулся я. – Надеюсь, заметка не будет называться «Он не мог поступить иначе»?

Собеседник заливисто рассмеялся:

– Ловко ты меня поддел, парень, видно, вспомнил многосерийный фильм «Большая перемена»? Только там, если не ошибаюсь, заметка называлась «Он не смог поступить иначе». Разница всего в одну букву.

Корреспондент в основном вызнавал подробности моего героического поступка, но и обо мне самом поспрашивал. Я сказал, что создал на базе училища вокально-инструментальный ансамбль, а также занимаюсь боксом и скоро мне предстоит участие в первенстве РСФСР, которое пройдёт в Куйбышеве. Про книгу решил пока не говорить, вот если бы она была дописана – дело другое, был бы повод распиариться. Это я уже задним числом, после ухода газетчиков подумал, может, и стоило, дураку, свой будущий роман разрекламировать, эта заметка могла бы в будущем сослужить хорошую службу, когда я начну проталкивать книгу в печать.

Перед тем, как попрощаться, Колдомасов заверил, что материал должен выйти в эту пятницу. И действительно, не обманул. Я купил в ларьке сразу пять экземпляров. Ну а что, одну газету домой, одну бабушке, пусть внуком перед подругами похвалится, остальные со временем тоже разойдутся.

О моём подвиге в училище знали уже до визита корреспондента, в понедельник с утра. Бузов лично пришёл на первый урок, чтобы при всех пожать мне руку. А уж когда вышла газета, аккуратно вырезанная ножницами заметка под незатейливым заголовком «Подвиг подростка» заняла своё место на доске по соседству со стенгазетой. Приятно, чёрт возьми, чувствовать себя героем!

А что касается субботы, то она обещала получиться весьма насыщенной. В этот же день в ДК имени Дзержинского (он же Дворец культуры железнодорожников) отмечался юбилей Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги, в рамках которого было запланировано выступление нашей группы «GoodOk». Я слегка напрягся, всё-таки в этот же день обещал зайти на день рождения Инги. Но когда выяснилось, что торжества во Дворце культуры начнутся в 10 утра, а наш выход на сцену запланирован не позднее двух часов дня, немного успокоился. С занятиями тоже проблем не возникло, меня, Ладу и остальных участников хора на весь день освободили от занятий, а Юрка с Валей и Леной заверили, что в субботу занимаются до часу дня, так что, если аппаратура и инструменты уже будут стоять за кулисами наготове, то никаких эксцессов не случится.

В бортовой УАЗ мы погрузили только гитары, синтезатор, шнуры и педаль… Колонки в ДК железнодорожников имелись свои, и неплохие, я заранее сходил, убедился. Микшер-усилитель тоже имелся, покруче нашего, с местным звукорежиссёром я пообщался на эту тему. Микрофоны нам тоже обещали предоставить, как и ударную установку. Я на всякий случай попросил её показать, и увиденным остался доволен.

Нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Вот и я измучался, охраняя за кулисами инструменты в ожидании появления моих музыкантов и нашего выхода на сцену. Сегодня к тому же работала съёмочная бригада пензенского телевидения, причём с двух камер. Я подошёл к корреспонденту, сжимавшему в руке микрофон, спросил, насколько большим будет сюжет.

– Это в рамках получасовой передачи, которая выйдет завтра вечером, – ответил тот, когда я поймал его за кулисами, берущим интервью у певицы Веры Аношиной. – Покажем отрывки из официальной части, и отрывки из выступления творческих коллективов, некоторые из них, возможно, полностью.

Творческую часть праздника открывал Пензенский русский народный хор профсоюзов под управлением Народного артиста РСФСР Октября Гришина. Затем настал черёд танцевального клуба «Сурские ритмы», следом вышла солистка Пензенской областной филармонии Вера Аношина с песнями «Восемнадцать лет» и «Милая роща». Мы стояли в списке восьмыми, сразу после фольклорного ансамбля «Реченька». Я заранее выяснил, что в обязательном порядке исполняются «Гимн железнодорожников» и «Проводница», а там уже как получится. запыхавшиеся Валентин, Юрка и Лена появились аккурат перед выступлением подопечных Александра Тархова, создавшего «Реченьку» и передавшего ансамбль дочери, которая его бездарно угробила.

– Не опоздали?

– Нет, в самый раз, мы следующие.

– Держи гитару, как обещал.

Это Валентин по моей просьбе принёс «Кремону» в чехле. Выклянчил я у него до понедельника, планируя заявиться с инструментом на день рождения. Почему бы не порадовать именинницу и гостей своим творчеством? Правда, известно, что лучший подарок – книга, но книгу я ещё не написал, а песни уже вот они, готовенькие. К тому же не только мои, для такого приватного праздника можно одну-другую позаимствовать.

Чтобы кто-нибудь ушлый не увёл инструмент, пока мы выступаем, попросил приглядеть за ним звукорежиссёра. Дотронулся до левой скулы… Побаливает ещё. Надо же, так неудачно пропустить удар на тренировке, что фингал остался, пусть и не очень заметный. Хорошо ещё, что режиссёр концерта, увидев моё лицо, пришла в тихий ужас, достала тут же пудреницу и кое-как замаскировала синяк. А то я и впрямь переживал, будет ли со сцены заметен мой фингал или обойдётся.

Объявление нашего ансамбля и хора учащихся железнодорожного училища было встречено жидкими аплодисментами. Логично, чего можно было ждать от подростков, которые, наверное, и гитары-то толком в руках держать не научились. Я услышал чей-то голос примерно с третьего-четвёртого ряда:

– Эх, вот если бы «Самоцветы» выступили, а лучше «Песняры»… Пожалели денег на звёзд.

Согласен, песни этих коллективов – настоящие хиты. Не все, конечно, но пяток вещей от каждого ВИА можно признать таковыми. Хотя я бы лучше посмотрел выступление «Группы Стаса Намина», собранную на осколках «Цветов». По-моему, в этом году Намин и собрал новый коллектив.

Наше выступление, само собой, началось с «Гимна железнодорожников». Ведущий вечера объявил, что эта композиция, как и последующая вещь, написаны участниками коллектива. Ну и ладно, я не настолько тщеславен, чтобы уточнять, кто именно автор этих произведений. Тем более что на самом деле вещи и не мои, а труд композиторов и поэтов будущего.

Будь у нас полноценный хор, человек хотя бы на двенадцать, да ещё и взрослый, даже в этом случае эффект вряд ли мог быть сильнее. Первым ударил в ладоши сидевший в ближнем к сцене ряду начальник Пензенского отделения КБШ/ЖД – здоровый, мордатый мужик с проседью на висках. Глядя на него, подхватили и остальные. Вскоре уже весь зал аплодировал, не жалея ладоней, кто-то крикнул «Браво», а сидевший в первом ряду недалеко от руководства КБЖ/ЖД Николай Степановичи буквально сиял, как-будто аплодировали лично ему. Аплодисменты ещё не стихли, как начальник отделения поманил к себе ведущего, тот спустился, выслушал, что ему сказали на ухо, а поднявшись на сцену, озвучил просьбу руководства исполнить гимн на бис.

Что ж, радовало, что неказистое в общем-то произведение так неплохо зашло. Мы вдарили ещё раз, нам не жалко, в этот раз после окончания гимна никто не стал ждать, пока начальство похлопает в ладоши, зрители в этом плане проявили инициативу.

Затем более-менее переставшая выглядеть смущённой Лада исполнила «Проводницу», которая тоже была принята вполне благосклонно. А дальше ведущий сказал, что в репертуаре ансамбля железнодорожного училища есть и другие песни, хотя они и не на профессиональную тематику. И поинтересовался у зрителей, хотят ли они услышать от нас что-нибудь ещё?

– Давай! Конечно хотим! Пусть поют! – раздались крики из зала.

Тогда я сказал в микрофон:

– Хорошо, мы исполним ещё две песни, больше, думаю, не стоит, пора бы и честь знать. А то вон более старшие коллеги за кулисами уже перешёптываются.

В зале раздались смешки, которые перекрыл басовитый рык сидевшего в первом ряду начальника отделении дороги:

– Ничего, молодым у нас везде дорога.

– Особенно железная, – подхватил кто-то сзади, и смешки в зале переросли в хохот.

– Ну раз у всех такое приподнятое настроение, то мы исполним весёлую песню, которая называется «Незнакомка».

И эта песня, что называется, зашла. Задние ряды, где собралась в основном молодёжь, не только хлопали в такт вместе с передними, но и подпевали нехитрый припев:

Привет, незнакомка!

Привет, но не прощай

Звони мне, сестренка

Звони мне, обещай!*

Начальник отделения тоже хлопал в такт и одновременно с улыбкой что-то обсуждал с сидевшей рядом женщиной, наверное, женой, а может и заместителем. Хотя мне казалось, что в таком серьёзном ведомстве и заместители должны быть мужчинами.

А дальше я сказал, что в зале вижу немало немолодых лиц, и многие из присутствующих наверняка принимали участие в самой кровопролитной войне в истории. Ответом мне был одобрительный гул, после чего я продолжил, что сейчас прозвучит песня, которая посвящена матерям, не дождавшимся своих сыновей с фронтов Великой Отечественной. И не только с ТОЙ войны, поскольку и в наше время советским воинам приходится принимать участие в военных конфликтах.

В этот момент ко мне подошёл Валентин и шепнул на ухо:

– Макс, я не смогу… У меня какой-то спазм в горле.

Ну вот же ж… Только этого не хватало! Я отнюдь не рассчитывал, что петь придётся мне с моим голосом, которому явно не хватало брутальности. Но выхода не было, придётся рискнуть.

– Попробуй хотя бы на припевах помочь – так же шепнул я ему.

Дождавшись, когда зрители проникнутся моими словами и их лица станут серьёзными и сосредоточенными, я начал играть вступление. По ходу исполнения решил обойтись без педали, а то слишком уж жестковатым с ней получалась бы вещь, это может отвлечь сидевших в зале от смысла песни.

Я постарался полностью абстрагироваться от мысли, как зал воспримет исполнение такой серьёзной вещи 15-летним парнем. Просто делал то, что должен был делать. На последнем куплете даже в полусумраке зала заметил, что некоторые зрительницы (и не только пожилые) достали носовые платки. Прониклись, что, в общем-то, неудивительно. А когда мы закончили, в зале ещё несколько секунд стояла абсолютная тишина. И вот раздался первый хлопок, затем второй, и ещё, и ещё… Вскоре весь зал аплодировал стоя, и у многих, насколько позволяло видеть освещение, в глазах стояли слёзы. А начальник отделения встал и поднялся на сцену, пожав мне руку своей огромной ладонью.

– Спасибо, сынок! Прямо-таки душу вынул.

Тут уж и у меня непроизвольно защипало в носу. К счастью, на бис исполнять не пришлось, а то, боюсь, застрявший в горле ком не позволил бы мне это сделать. Разве что у Валентина прошёл бы его спазм, который он, вполне вероятно, попросту выдумал, испугавшись петь столько серьёзную вещь перед таким количеством зрителей.

– Вроде нормально выступили, – уже за кулисами, куда мы наконец ушли с нашими инструментами, с улыбкой сказал Юрец.

– Это было классно, – подхватила Лена.

В этот момент рядом с нами появилась невысокая пожилая женщина, на вид лет семидесяти. На груди – медаль «За трудовую доблесть». Подслеповатые глаза слезились, как оказалось чуть позже, вряд ли от старости.

– Я в войну мужа и сына потеряла, – сказала она чуть дрожавшим голосом. – А ты, внучок, спел, так сразу перед глазами они встали, Тимофей и Павлуша. Ему всего-то 19 лет было… Вот сейчас говорю с тобой, а сама их вижу. Спасибо тебе, хоть и больно мне сейчас, так больно, что сердце рвётся на части.

Она привстала на цыпочки и обняла меня, а потом резко отстранилась и исчезла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь запах каких-то лёгких духов. Надо же, в таком возрасте, ветеран труда, наверное, всю жизнь шпалы ворочала, а продолжает пользоваться парфюмом. Ну и молодец, женщина в любом возрасте и в любой ситуации должна следить за собой.

На этот раз мы не стали ждать, пока нам предоставят машину для перевозки инструментов. Доставлял сюда я их один, а отсюда в училище, располагавшееся в паре сотне метров от ДК, дошли пешком, каждый держа свой инструмент. Правда, я нёс ещё и «Кремону», это была единственная гитара в чехле. Лена была освобождена от достаточно тяжёлого, упакованного в футляр синтезатора, за неё его тащил Юрка, а наша клавишница упорхнула с чувством выполненного долга.

Я же после училища прошёлся до цветочного магазина, расположенного в дальней части сквера Лермонтова возле одноимённой дороги. Это был и магазин, и одновременно теплица, где выращивались многие сорта цветов. Дефицит цветов если и мог тут появиться, то лишь в преддверии какого-нибудь праздника типа 8 марта. Здесь купил для именинницы букет из пяти свежих роз по трёшке за штуку. Дорого, но деваться некуда, в гости к женщине, даже такой юной, как Инга, без цветов ходить не принято. А для Нины Андреевны прикупил гвоздики по рублю, тоже женщине будет приятно.

Дома в отсутствие мамы перекусил макаронами с сарделькой, посидел часа два над своим романом, в половине шестого решил всё же погладить по маминому наущению костюм, особенно постаравшись отутюжить брюки. Затем маминой пудрой снова замаскировал синяк, хотя получилось не очень, надел свой единственный костюм, в котором выступал сегодня на концерте, в очередной раз повздыхав по несуществующим джинсам (когда я уже на них заработаю), проверил, нет ли дырок на носках, надел новую куртку и чешские ботинки, после чего вытащил из банки с водой цветы.

В чехол к гитаре спрятал поздравительный адрес с текстом песни, которую собирался исполнить. Его по моей ну очень большой просьбе маме по блату (и даже бесплатно) напечатали золотыми буквами на плотном, глянцевом листе бумаги, который обычно используют для почётных грамот.

– Она симпатичная, спасённая тобой девушка? – с улыбкой поинтересовалась мама, когда я впервые завёл с ней речь об адресе.

– Очень! – искренне ответил я.

– А в чём пойдёшь? Жаль, у тебя только один приличный костюм… Погладь его перед тем, как идти.

Она, кстати, ещё вчера весь дом обошла с газетой, всем похвалилась, а сегодня на работу взяла. Любопытно, что этот номер она же и набирала, включая статейку обо мне, таком героическом сыне.

Ну вот, вроде готов. Минуя общую кухню, где тётя Маша, невзирая на своё татарское происхождение, жарила котлеты из самой натуральной свинины, покинул квартиру.

На улице вновь накрапывал дождь, как и утром, хотя днём он вроде бы прекратился. Хмурая погода стояла всю неделю, не особенно поднимая настроение, но, в общем-то, в осени было своё очарование. В прежней жизни я любил бродить по усыпанным палой листвой аллеям Лермонтовского сквера, сочиняя сюжеты будущих книг. И сейчас на какое-то время это чувство ко мне вернулось. Правда, до сквера я не дошёл, нужный мне дом находился ближе, всего-то через дорогу и чуть ниже, на Кирова.

Нужный подъезд был как с картинки, в доме имелся даже мусоропровод. Поднявшись на третий этаж, немного потоптался перед обитой дерматином дверью в 33-ю квартиру, держа в одной руке зачехлённую гитару и букет гвоздик, а в другой – букет белых роз. Потряс немного, стряхивая с них капли дождя, но в то же время осторожно, чтобы не облетели лепестки. Что-то заробел я немного, хотя для 58-летнего мужика, пусть и в теле подростка, это было довольно странно. Наконец, собравшись с духом, решительно нажал на кнопку дверного звонка.

Дверь открыла сама именинница, облачённая отнюдь не в воздушное платье из органзы с шелковыми лентами или что-то подобное, а в обычные джинсы и полосатый свитер, обтягивающий не такую большую, как, к примеру, у Лены, но не менее аппетитную девичью грудь. На ногах что-то среднее между тапочками и кедами, и непохоже, что отечественного производства. В отличие от прошлого раз, сейчас её волосы не собраны в хвост, а накручены локонами, и на лице – чуть заметная косметика.

– Максим, привет! – её лицо расплылось в улыбке. – Какие замечательные цветы… Это мне?

– Ну а кому же, – улыбаюсь я. – Держи, с днём рождения!

Я перешагнул через порог, протягивая ей букет и, решившись, поцеловал Козыреву-младшую в щёчку, отчего та тут же покрылась румянцем. Просторная прихожая отделана вагонкой, с зеркалом в рост человека и гардеробом. Налево раздельный санузел, дальше кухня, с которой доносилась смесь вкусных запахов. Квартира, судя по всему, трёхкомнатная. Прямо и направо большая гостиная, откуда доносились голоса, дальше по коридору направо две двери, видимо одна комната родителей, а другая Инги.

– А это что, гитара?

– Угу, звуковое оформление моего тебе подарка.

– Ты ещё на гитаре играешь и поёшь… Здорово! Ой, а это что у тебя, синяк?

– Да вот… На тренировке вчера словил. Я тут помимо прочего ещё и боксом занимаюсь.

Инга извиняющимся тоном сказала, что все тапочки уже экспроприировали взрослые, а её подруги принесли с собой туфли.

– Ничего страшного, не простужусь, – улыбнулся виновнице торжества.

Скинул обувь, поставив её на специальную полочку у стены, куртку повесил в шкаф на любезно предоставленную вешалку. Вот же буржуи, у нас дома в прихожей просто доска с крючками.

В этот момент из кухни с салфеткой в руках появилась Нина Андреевна. На ней было ярко-красное платье с декольте и белыми полосками сбоку, выгодно подчёркивающее её женские прелести.

– О, Максим! – её лицо расплылось в улыбке, надеюсь, искренней.

– А это вам!

Букетик гвоздик перекочевал от меня к маме именинницы.

– Максим… Спасибо! – теперь уже точно по-настоящему расцвела Нина Андреевна, прижимая букет к лицу.

Однако же, как мало надо женщине для счастья… И в то же время как много! Порой и букетика гвоздик достаточно, чтобы увидеть перед собйо счастливую женщину, а иной раз и шубы из песца недостаточно. Хотя, признаюсь, песцовых шуб я не дарил. Дорого, да и не прагматично. Китайский пуховик на дамах, может, смотрится и так богато, но зато его хотя бы не страшно испачкать.

Первым делом меня отправили в ванную комнату мыть руки. Голубая плитка, импортная сантехника, в углу стиральная машинка «Эврика»… Всё блестит чистотой. Даже змеевик имеется. Колонки нет, горячая вода, похоже, подаётся централизованно. Тут тоже палка о двух концах, горячую воду в городе летом периодически отключают на время всяких там ремонтных работ, профилактики и так далее, получается, что люди пару недель, а то и больше, вынуждены греть воду в кастрюлях на плите. При наличии колонки такой проблемы не существует. Но в целом, конечно, не наша коммунальная квартира, хозяева которой хоть и поддерживали чистоту, но всё оборудование было старым и изношенным.

По пути краем глаза кошусь в сторону кухни, вижу тот самый холодильник «Rosenlew» родом из Финляндии, которым товарищ Саахов пытался подкупить дядю красавицы Нины. Не такой уж, кстати, на мой взгляд и красавицы, хотя это дело вкуса. Да и холодильник, конечно, более современный, надо думать.

Гостиная представляла из себя просторную комнату. Справа – стенка, явно не советского производства. Две длинные полки забиты дефицитными книгами: подписные издания Дюма, Верна, Сабатини, Тынянова, Купера, Киплинга, Экзюпери, Родари, Драйзера, Фейхтвангера, Сенкевича… У меня аж в горле что-то сжалось при виде такого изобилия. Статус хозяев подчёркивает гэдээровский сервиз «Мадонна», где каждая тарелка – произведение искусства, хоть на стену вешай. Катушечный стереомагнитофон, «вертушка» со стопкой оригинальных дисков, и как раз сейчас негромко поёт «виниловый» голос Тома Джонса. В другом углу – большой цветной телевизор. Да уж, красиво жить не запретишь.

Интересно, кем трудится папа именинницы? Мама-то, скорее всего, сбоку припёка, не удивлюсь, если она вообще домохозяйка. И что-то мне подсказывало, что, несмотря на внешние данные Нины Андреевны, брак, скорее всего, был по расчёту.

Центральное место в гостиной занимал уставленный снедью стол. Вроде бы недавно перекусил макаронами с сарделькой, а при виде этого изобилия чуть ли не слюни потекли. Несколько видов салата, овощная, рыбная и мясная нарезка, на большой тарелке кружочки самой разнообразной колбасы, в том числе из дефицитного сервелата, маринованные грибочки – в одной вазе в сметане, в другой – в растительном масле с зеленью. Бутерброды с красной икрой на масле и красной рыбой. На отдельном сервировочном столике стоят напитки и фрукты, включая порезанную тонкими ломтиками дыню. Из напитков, доступных моему взору – пара бутылок шампанского, водка, бутылка коньяка, сок в кувшине, несколько бутылок лимонада.

На самом деле сидящий внутри меня 58-летний мужик на всё это поглядывал со здоровой долей скепсиса. Это сейчас стенка, аппаратура, изобилие на столе кажутся чем-то недостижимым для обычного советского гражданина, а пройдёт лет двадцать, пусть тридцать, и та же стенка у обычного россиянина будет вызывать лишь кривую усмешку. Да и деликатесы в свободной продаже появятся такие, о которых те же Козыревы даже и не слышали, только плати… Но пока я в современных реалиях, приходится с ней мириться и под неё подстраиваться. Тем более что вид всяких вкусностей и впрямь вызвал у меня обильное слюноотделение.

За столом уже сидят гости, в том числе один пожилой дядька довольно сурового вида с орденскими планками на лацкане пиджака и пара девчонок примерно в возрасте именинницы – наверное, те самые подруги, они и правда в туфельках. Ещё несколько стульев свободны.

Пол покрыт ворсистым ковром и ногам не холодно, но всё равно на фоне присутствующих я выделяюсь своими серыми носками (к счастью, не дырявыми), хочется поскорее спрятать ноги куда-нибудь, например, под стол. Блин, надо было тапочки из дома захватить, не догадался.

– Знакомьтесь, это Максим, тот самый! Садись, Максим, будешь сидеть рядом с Ингой.

Нина Андреевна подталкивает меня к столу, но навстречу уже спешит Михаил Борисович.

– О-о, а вот и спаситель моей дочери!

Он жмёт мне руку, и обращается к народу:

– Тут все уже знают о твоём подвиге, вон и вчерашняя газета с заметкой пошла по рукам.

И впрямь, замечаю в руках одного из гостей свежий номер «МЛ», и все смотрят на меня с интересом и изучающе, словно студенты медфака на препарируемую лягушку. Стало даже как-то немного неудобно.

Из-за стола встаёт ещё крепкий старик с орденскими планками и тоже жмёт мне руку. Представляется дедушкой Инги Борисом Никаноровичем.

– Спасибо за внучку, парень, – и добавляет, вроде как больше для присутствующих. – Жаль, не вся молодёжь у нас такая, а то я бы за будущее страны был спокоен.

– Нормальная у нас молодёжь, папа, – негромко говорит Михаил Борисович. – Просто твоя юность прошла совсем в других условиях, ты слишком многого хочешь от подрастающего поколения.

– А кто тебе фингал посадил? – не унимается глазастый ветеран.

– Вчера на тренировке.

– Боксом занимаешься?

– Есть такое…

– Дайте уже человеку занять своё место! – притворно возмущается Нина Андреевна.

Но мне ещё предстоит познакомиться с остальными присутствующими. Крепкий мужчина лет сорока, представившийся Сергеем Борисовичем и чем-то похожий на Михаила Борисовича, оказывается дядей именинницы, то бишь младшим братом её папы – отсюда и сходство. Он пришёл с женой – серой и незаметной Ольгой Анатольевной, предпочитавшей почти не поднимать глаз и улыбаться максимум краешком губ. Две девицы – подруги и одновременно соседки Инги по дому. Та, что пухленькая блондинка с толстой косой – Варя, вторая, чернявенькая в очках – Марина.

Я наконец сажусь на стул с мягкой обивкой и резной спинкой. Явно недешёвый гарнитур, но и не от Генриха Гамбса, выглядит так, будто вчера купили. Гитару пока ставлю позади себя, прислонив к подоконнику. Инга не успевает присесть рядом со мной, как раздаётся звонок в дверь, и она снова бежит к двери. Ну а как же, виновница торжества обязана сама встречать гостей.

Из прихожей слышны голоса, как девушек, так и парней, и вскоре они сами появляются на пороге гостиной. Парни в носках, как и я, девчонки в туфлях, видно, тоже захватили из дома. Две девицы и двое юношей, которых Инга представляет нам своими одноклассниками. Впрочем, кое-кто с ними уже знаком, судя по «репликам из зала».

Я тоже приветствую, но сидя, кивком, по этикету, если не ошибаюсь, в подобных случаях можно и не бежать с рукопожатиями навстречу вновь прибывшим.

Одного, повыше и чернявого, с темнеющим пушком над верхней губой, зовут Артёмом, второй, ниже и коренастее – Эдуард. Девушек звать Света и Вика, вся четвёрка учится с именинницей в одном классе.

Новенькие, кажется, уже вручили подарки. В руках Инги помимо пары букетов из астр и георгинов (видно, от парней) пластинка группы «АББА», коробка рижских духов «Rīdzinieces», косметичка размером с пенал для пишущих принадлежностей и большая коробка конфет.

Теперь вроде бы все в сборе, и застолье начинается. Ухаживаю за сидящими по бокам от меня девушкам, в первую очередь, конечно, за именинницей, но и себя не забываю. Стараюсь не изображать оголодавшего волка, однако руки сами тянутся то за салатом, то к нарезке, то к бутербродам… Запиваю всё ещё хранившей прохладу холодильника «Крем-содой», наливая в бокал из стеклянной бутылки тёмного стекла. Во время поздравительных спичей нам, молодёжи, разрешают пригубить шампанское. Нина Андреевна и пара женщин примерно её возраста, пришедшие с мужьями, тоже предпочитают игристое. Мужчины наливают спиртное покрепче. Борис Никанорыч поставил возле себя бутылку «Столичной», которой, как я понимаю, ни с кем не собирается делиться.

Похоже, все присутствующие, как я и последняя партия пришедших, подарки вручили заранее, до застолья. Пока одни тосты, пожелания сидевшей рядом имениннице успехов в учёбе, светлого жизненного пути и крепкого здоровья. Из разговоров уже подвыпивших родственников, которые пытаются просветить молодёжь, узнаю, что Козырев-старший прошёл Гражданскую, Финскую и Великую Отечественную, воевал в разведке, несчётное количество раз ходил за линию фронта. И даже более-менее владеет немецким.

Также невольно подслушиваю, что Михаил Борисович работает в обкоме партии, правда. На какой именно должности, никто из собравшихся не уточняет. Зато его жена Нина Андреевна, не чинясь, рассказывает сплетни из своего конструкторского бюро. Где работает Сергей Борисович, так и не удаётся узнать, но явно не на заводе токарем, тоже, судя по всему, занимает приличную должность.

Наконец, после того, как на столе появляются тарелки с запечённой в духовке курицей в картофеле и майонезе с чесноком, отец Инги говорит:

– Максим, я смотрю, ты принёс гитару. Может быть, что-нибудь нам споёшь?

– Давайте, Максим, и правда, не просто же так вы её принесли! – поддерживает свёкра Нина Андреевна.

Расчехляю инструмент проверяю, как настроен, и говорю:

– Эту песню я сочинил специально к дню рождения Инги. Времени было неделя, так что не взыщите, если что…

Это я уже скромничаю, и по улыбкам собравшихся вижу, что они это понимают. Обещал себе, что не буду заниматься плагиатом, но хотелось сделать девушке необычный подарок. К тому же, хотелось верить, произведение останется для внутреннего пользования, и может быть вообще останется одноразовым. Извлёк из недр памяти довольно приятную вещь группы «Корни» под названием «Вика»[33], и решил, что после некоторой обработки песню можно будет подавать к столу.

С переделкой я решил не париться, пусть останется заснеженная Москва, откуда герой скучает по возлюбленной Вике… То есть в нашем случае Инге. Поэтому в куплетах я вообще ничего менять не стал. А в припеве я заменил всего два слова: «лондонский» на «пензенский» и «Вика» на «Инга». В итоге он получился таким:

А где-то пензенский дождь

До боли, до крика поздравляет тебя,

И на каждой открытке

Я с любовью пишу:

С днём рождения, Инга!

Когда я закончил, несколько секунд стояла тишина, затем дядя раскрасневшейся от смущения именинницы хлопнул в ладоши:

– Браво! Вот это я понимаю – подарок!

Тут же наперебой загомонили и остальные.

– Ах, Максим, какая прелестная песня! – всплеснула руками Нина Андреевна. – Кто бы мог подумать!

– Очень, очень неплохо, – важно кивал головой Михаил Борисович.

Молодёжь поддержала старших выражениями «Класс!» и «Здо́рово!», хотя в глазах Артёма мелькнуло какое-то загадочное выражение. Неужели ревнует? А что, вполне может быть, что у него на Ингу свои планы, а тут я, с такими песнями. Тут, понятно, гормоны дадут о себе знать.

– Спасибо тебе большое!

Это уже улыбающаяся Инга А я достал из чехла поздравительный адрес и протянул его виновнице торжества:

– Это ещё один небольшой подарок от меня – текст песни в виде поздравительной открытки.

Адрес тут же пошёл по рукам и, как всегда, больше других восхищалась Нина Андреевна.

– Какая прелесть! Это обязательно нужно поставить в стенку, на самое видное место!

– А ещё что-нибудь можешь спеть, не такое кисейное?

Голос старшего из семейства Козыревых заставляет меня снова взять в руки гитару. На этот раз решил угодить старику, исполнив «Сердце, молчи…»[34], ту самую, что пел герой Вячеслава Тихонова в старом фильме «На семи ветрах». Песня посвящена разведчикам и, надеюсь, ветеран примет моё исполнение благосклонно.

Это своего рода вальсирующая мелодия, играю перебором, хотя когда-то учился играть её пальцевым методом, но времени повторить не было, и решил не рисковать.

Сердце, молчи…

В снежной ночи

В поиск опасный

Уходит разведка…

В фильме Тихонов поёт под аккомпанемент рояля, но и под «Кремону» с её глубоким звучанием получается тоже неплохо. Голос-то, правда, у меня не как у Тихонова, когда уже наконец начнётся мутация?! В прошлой жизни это случилось в шестнадцать, хотя у большинства моих сверстников голос начал ломаться в 14, максимум 15 лет. Получается, ещё год ждать!

Тем не менее в гостиной царит полная тишина, все внимают моему исполнению, а когда заканчиваю, вижу в глазах Бориса Никанорыча слёзы. Тот смущённо вытирает их рукавом пиджака, наливает себе рюмку и одним махом опрокидывает в себя. Не закусывая, выдыхает, встаёт и, обходя стол, идёт ко мне. Я тоже встаю, и тогда он меня обнимает, и так же молча возвращается на своё место, после чего достаёт из пачки «Беломор-Канала» папиросу и закуривает. На лицах присутствующих задумчивость, смешанная с лёгкой грустью, и даже на лицах девушек и парней.

– Сумел ты, Максим, отцу потрафить, – тихо говорит Сергей Борисович, пристально глядя мне в глаза, и от его взгляда у меня по спине почему-то бегут мурашки. – Предложил бы выпить за тех, кто не вернулся с войны, да сегодня вроде мы собрались по другому поводу.

– Борис Никанорович, – говорю, решившись. – Я тут книгу затеял писать о войне, и мой герой по сюжету из пехоты попадает в разведроту. А вы, как бывший разведчик, могли бы поделиться со мной интересными воспоминаниями, так сказать, выступить в качестве консультанта. Как вам такое предложение?

Дальше минут на десять я оказался в эпицентре всеобщего внимания. Присутствующие немного офонарели, когда я заявил, что пишу роман. Пришлось вкратце пересказать фабулу будущего произведения, добавив, что книга близится к завершению, но помощь ветерана будет не лишней. В итоге Козырев-старший диктует мне свой адрес на острове Пески, который легко запомнить (Тельмана-4), и заявляет, что завтра после обеда он ждёт меня у себя.

– Ты не смотри, что я сейчас выпимшы, завтра буду как огурец, – заверил меня фронтовик.

А Инга тем временем предлагает молодёжи переместиться в её комнату, послушать подаренный Артёмом диск. Комната именинницы тоже вполне приличных габаритов для единственного ребёнка, примерно в половину гостиной. И обстановка внушает уважение, во всяком случае, у девчонки на нижней полке шкафа стоял – я даже не поверил своим глазам – музыкальный центр «Philips RH832». Такая же модель мне досталась по случаю в начале 90-х, и всё в ней она прекрасно работало. А в «эпоху застоя» – это один из самых желанных и дорогих аппаратов. В плоском корпусе объединены проигрыватель винила, многодиапазонный тюнер и четырехканальный предварительный усилитель.

Даже по меркам будущего вполне достойная вещь. Я представил, сколько такая штука стоит, и мне стало немного грустно.

У Инги имелась своя коллекция пластинок, к моему приятному удивлению, включавшая оригинальные диски западных исполнителей, а не пиратские перепечатки «Мелодии», где порой не указывалось даже название группы. С разрешения хозяйки я двумя пальцами взял конверт «Deep Purple» с их десятым студийным альбомом «Come Taste the Band».

– Что, знакомая группа? – с усмешкой в голосе поинтересовался Артём. – Может, даже знаешь, как переводится её название?

Вот же гадёныш! Он что, думает, раз я учусь в рогачёвке, то и в развитии отстаю? Да я и в той жизни в 15 лет знал, что это за группа, не говоря уже о своём багаже 58-летнего мужика. И вообще, он что, забыл, что я уже прорекламировал себя как будущего писателя, а значит, уже видно, что не пальцем деланый!

– Артём, как тебе не стыдно? – попыталась урезонить его Инга, державшая в руках подаренную пластинку «Аббы».

– Ну почему же, твоего одноклассника интересует уровень моего интеллектуального развития, – сказал я, продолжая играть в гляделки с этой наглой жердиной. – Так я отвечу, мне не трудно. Итак… Образовалась группа в 1968 году. Главным инициатором создания коллектива был барабанщик Крис Кертис. Он дал новому коллективу название «Roundabout», что в переводе означало «карусель». Оказалось, что у Лорда есть на примете талантливый гитарист Ричи Блэкмор, который тогда жил в Германии. Ему предложили место в команде, и он согласился. Именно в этот момент пропадает главный инициатор создания группы, ходили слухи, что это исчезновение было связано с наркотиками. Разумеется, проект оказался под угрозой. Но дело в свои руки взял Джон Лорд. Уже во время первых гастролей музыканты решили переименовать группу. Каждый написал на бумажке свой вариант. Наибольшие споры вызвали названия «Fire» и «Deep purple». В итоге остановились на «Deep Purple» – «темный пурпур». Его предложил Ричи Блэкмор, это было название любимой песни его бабушки – романтической баллады Билли Уорда. Устраивает тебя этот ответ?

Видно было, что парень потрясён. Да и не только он. Пользуясь моментом, я выдал информацию по альбому «Come Taste the Band», который сейчас держал в руках:

– Это десятый студийный альбом группы, вышедший в октябре 1975 года. Первый и единственный альбом, не считая концертных, записанный в составе Mark IV. Если кто не в курсе, составы «Deep Purple» принято нумеровать Mark X (сокращённо MkX), где X – номер состава. К моменту записи альбома Блэкмор покинул группу, его заменил малоизвестный американский гитарист Томми Болин. Запись диска проходила с августа по сентябрь на студии в Мюнхене. Но именно тогда стало известно о серьёзных проблемах с наркотиками у Болина и бас-гитариста Гленна Хьюза. Забегаю вперёд, скажу, что в декабре 76-го, то есть год назад, Болин скончался от передозировки наркотиков. Наркота сгубила массу талантливых и не очень людей, так что, если когда-нибудь эта дрянь попадёт вам в руки – бегите от неё, как чёрт от ладана.

Я продолжал смотреть в глаза Артёму, и тут он не выдержал, отвёл наконец взгляд, словно я подловил его на чём-то недостойном. А я с чувством собственного достоинства продолжил:

– Гастроли в поддержку альбома обернулись для «Deep Purple» неприятным сюрпризом: они не были готовы к столь сильному неприятию гитариста со стороны американской, а вслед за ней – и европейской публики. После тура в поддержку альбома группа распалась.

– И откуда же тебе всё это известно? – с прищуром поинтересовался Артём. – Может, ты слушаешь вражеские голоса, вещающие на Советский Союз?

– Может, и слушаю, а может, общаюсь с людьми, которые в теме.

После чего повернулся к Инге.

– Давай, именинница, ставь пластинку. Или, если хотите, я и о ней могу что-нибудь рассказать.

– Нет-нет, – запротестовал народ, – мы и так тебе верим. Давай, Инга, ставь.

Мы успели прослушать всего пару песен, когда в комнату, предварительно постучав, заглянула мама именинницы:

– Ребята, пойдёмте есть торт.

Торт – это святое. Это символ дня рождения, да и к тому же вкусно. Не сказать, чтобы я по жизни был сластёной, но от куска хорошего торта никогда не откажусь. А в данном случае бисквитный торт представлял из себя, не побоюсь этого слова, произведение кулинарного искусства. Для него не пожалели шоколада, крема, орехов, а сверху он был украшен дольками апельсина и виноградинами, а на шоколадной глазури было выведено белым кремом «С Днём рождения!» Явно не покупной, такие делают только на заказ, и обошёлся наверняка в приличную сумму.

Съев под большой стакан чая свой кусок, я понял, что больше в меня ничего не влезет. Взрослые лениво ковырялись в своих порциях. Дамы, наверное, блюли фигуру, а мужчины, думаю, предпочли бы сладкому кусок хорошо прожаренного мяса под крепкие напитки. Хотя, возможно, они тоже просто были сыты, в этот вечер хватало и мясных блюд, и горячительных напитков.

Расправившись с тортом, мы снова переместились в комнату Инги, дослушивать пластинку. Когда она закончилась, на часах было уже начало десятого, и молодёжь стала собираться по домам. Я тоже хотел было отвалить, но Инга неожиданно отвела меня в сторонку:

– Максим, ты не мог бы немного задержаться? Всё равно ведь живёшь через дорогу.

– Да пожалуйста, – пожал я плечами. – А зачем? Помочь с мытьём посуды?

Хотел рассмешить, а прозвучало как-то глупо. Но Инга не обиделась:

– Сейчас вы все уйдёте, и мне станет очень одиноко. Хочется хоть ещё немного с кем-то пообщаться, не с взрослыми, они меня не понимают…

Она проводила ребят, и мы вернулись тихой сапой в комнату.

– Знаешь, у меня такое ощущение, что Артём к тебе неравнодушен, – сказал я, когда уселись на раскладном диванчике. – И честно говоря, думал, что если уж кого ты и попросишь остаться, то как раз его.

– Артём неизвестно что себе напридумывал, – сказала она, очаровательно надув губки. – Говорит, мы с ним идеальная пара, и что наши родители уже чуть ли не о всём договорились… Глупость какая! Иногда его самоуверенность меня просто бесит… А ловко ты его поставил на место с этой пластинкой.

Она негромко рассмеялась, и в комнате словно бы стало светлее. Чувствуя, что мои гормоны начинают понемногу просыпаться, я быстро перевёл разговор в другое русло.

– Слушай, я так и не понял, а на какой должности в обкоме работает твой отце?

– Какой-то инструктор, – легкомысленно отмахнулась Инга. – Мама говорит, что через год-два папа сможет выбиться в заведующие отделом, а там и до секретаря обкома недалеко.

– А твой дядя? Я так и не понял, где он работает…

– Дядя Серёжа, – усмехнулась Инга, – работает в очень серьёзном ведомстве из трёх букв. Угадаешь?

– МВД?

– Тепло…

– Хм… Неужто Комитет госбезопасности?

– Ага, – снова негромко рассмеялась именинница. – Майор КГБ, ловит шпионов. Только тс-с-с, никому ни слова.

Она сделала страшные глаза, и я изобразил, как-будто застёгиваю молнию на своих губах. А сам думаю, не познакомиться ли с её дядей поближе? Может быть, удастся извлечь из этого какую-то выгоду? Эй, там, наверху, «ловец» или как там тебя, что ты об этом думаешь? Молчишь? Ну и молчи, сами, если что, справимся.

– Могила! – говорю я, и интересуюсь с лёгкой иронией в голосе. – А что, правда шпионов ловит или бумажки перебирает?

– Да я-то откуда знаю, думаешь, он нам о своей работе что-нибудь рассказывает? Папа меня вообще предупреждал, чтобы я лишний не распространялась о своём дяде. Не только о его работе, но и вообще…

– Я тоже никому… Это он тебя правильно предупредил, а ты взяла и проболталась постороннему человеку.

– Тебе что ли? Ха, так ведь поклялся, что будешь молчать!

– В общем-то, не клялся…

– Ты же сказал – могила, а это равносильно клятве. Если проболтаешься – умрёшь!

И снова делает страшные глаза, в глубине которых пляшут бесенята.

– Ну началось… Ты мне ещё про чёрную руку расскажи.

– Ой, я так любила в пионерлагере такие истории слушать! – и с пугающей интонацией нараспев начала произносить. – В чёрной-чёрной комнате стоял чёрный-чёрный стол. На этом чёрном-чёрном столе стоял чёрный-чёрный гроб. Из этого чёрного-чёрного гроба выскакивала чёрная-чёрная рука: «Отдай моё сердце!»

И сама же не выдержала, заливисто расхохоталась. Ну и я следом, мне тоже было ужасно смешно смотреть, как она изображает рассказчицу страшилок.

Мне было с ней так легко, будто бы я знал её уже тысячу лет. Я успел по её просьбе снова исполнить песню, якобы сочинённую к её дню рождения, на этот пояснив, что снежная Москва мною вписана для красоты.

Потом мы обсуждали современную музыку, и оказалось, что Инга в ней весьма неплохо разбирается. Впрочем, и в классической тоже, девушка закончила восемь классов музыкальной школы по классу фортепиано.

– Жаль, я тебя раньше не встретил, – говорю, – а то бы ты в моём ансамбле стала клавишницей.

Следующие минут пятнадцать пришлось рассказывать про наш ансамбль, о котором я до этого из скромности не упоминал. И о сегодняшнем выступлении тоже, добавив, что, возможно, отрывок из него покажут завтра по единственному местному телеканалу. Вот только я не догадался уточнить, в рамках какой программы. Заодно говорю, что рад буду видеть её на одной из наших репетиций, познакомлю с нашим творчеством. Инга с радостью принимает приглашение.

Домой я ушел лишь в 11-м часу вечера, когда за дверью уже раздавалось деликатное покашливание Нины Андреевны. К тому же скоро уже нужно было идти встречать маму, я продолжал делать это с неизменной периодичностью. В прошлой жизни ни разу не случилось, чтобы по пути длимой в такое позднее время мама попала в неприятности, тем более что идти от типографии до дома два квартала. Но кто его знает, как всё изменится с моим появлением в этом времени… У Брэдбери достаточно оказалось раздавить ископаемую бабочку, чтобы изменить будущее, а я тут уже успел сделать гораздо больше. Хотя, признаюсь, бабочку пока не раздавил. Зато спас от гибели девчонку, с которой мне было так хорошо и легко.

На прощание Инга написала мне номер своего домашнего телефона. А я приглашаю её завтра утром сходить в «Родину», где идёт комедия «Четыре мушкетёра» с участием комик-группы «Шарло». Утром, потому что первый сеанс в 10 часов, а после него я планировал угостить девушку мороженым в «Снежке», проводить до дома и только после этого прогуляться к её деду.

Она говорит, что уже видела этот фильм, но с удовольствием сходит ещё раз. Я тоже видел в дикой юности, и тоже с удовольствием снова его посмотрю спустя столько лет, особенно в компании столь прекрасного создания. Эх, старый ловелас… Но что делать, приходится поведением соответствовать своему внешнему виду, не я, в конце концов, всё это затеял с переносом сознания. Хе-хе – как любил вставлять чуть ли не в каждом абзаце своих книг мой хороший знакомый, писатель-попаданщик из Саратова.

* * *

Последним квартиру покинули Сергей Борисович с супругой и Козырев-старший. Борис Никанорыч наотрез отказался остаться ночевать у старшего сына, заявив, что спать может только на своей продавленной лежанке. Жил старик после смерти жены бобылём в старом доме на острове Пески, представлявшем собой частный сектор посреди Суры. С одним берегом остров соединялся старым мостом, по краям украшенным столбами – в народе его называли «питерским». Видимо, по аналогии с ленинградскими мостами, также украшенными колоннами, однако не в пример величественнее пензенских. На другой берег вёл понтонный пешеходный мост на железных бочках, который функционировал с мая по сентябрь, и сейчас уже был разобран.

По прямой от дома, где проходило празднество, до «питерского» моста было десять минут ходу под горку, и дед рвался пройти их пешком, но тут Сергей Борисович сумел настоять на том, чтобы подвезти отца на своём «Москвиче-412». Москвичонку было уже двенадцать лет, и старший брат не раз попрекал младшего за то, что тот при его связях и возможностях не приобретет себе хотя бы «Жигули», а лучше «Волгу». Возможность приобрести если не «волжанку», то хотя бы «Жигули» у Сергея Борисовича действительно была, однако майор госбезопасности был непреклонен. Привык он к этой машинке, тем более что под капотом стоял форсированный движок, которого хватало, чтобы на трассе относительно легко уделывать те же «Жигули» с «Волгами».

Спровадив наконец гостей, Нина Андреевна быстро убрала со стола, решив, что посуду вымоет утром. В который раз подумала, что хорошо бы завести домработницу, но у мужа на работе такого могут не понять. Перед сном наложила себе на лицо омолаживающую маску из смеси глины и мирамистина, спустя 20 минут смыла, смазала кожу кремом и только после этого наконец нырнула к супругу в постель. Нина Андреевна очень заботилась о себе, и её старания не проходили даром: в 37 она выглядела значительно моложе своих лет.

– Миша, ты не спишь?

– Пытаюсь, – пробурчал тот, не поворачиваясь к жене.

Какое-то время лежали молча, но Нина Андреевна всё же не выдержала.

– Миша…

– Ну чего?

– А что ты думаешь об этом молодом человеке, Максиме?

Михаил Борисович повернулся к супруге.

– Что я думаю? Ну-у, занимательный юноша…

– И Инга на него обратила внимание, недаром попросила задержаться. Интересно, о чём они шептались целый час?

– Хм… О чём могут шептаться двое молодых людей? Вспомни нас…

– Ну, в наше время всё было иначе.

– Ошибаешься, Ниночка, времена меняются, а люди остаются теми же самыми. Так же любят, так же хотят денег и власти, так же умирают. Просто декорации меняются. Хотя, пожалуй, я бы не назвал это свиданием, они и знакомы-то всего ничего… Не знаю, у молодёжи всегда найдутся темы для разговоров.

Снова помолчали, и вновь молчание первой нарушила Нина Андреевна:

– Миша, а если представить, что наша Инга и этот Максим полюбят друг друга? Какая бы из них получилась пара? Он – машинист…

– Помощник машиниста, – поправил Михаил Борисович.

– Да не придирайся! В общем, помощник машиниста и наша дочь, которая после 10-го класса собирается поступать на журфак МГУ – а ты ведь помнишь, что мы должны сделать всё возможное, чтобы она поступила…

– Да уж, мы… Вообще-то всё предстоит делать мне.

– А вдруг она сумеет сдать вступительные экзамены и самостоятельно поступить в университет?

– Я узнавал, там такая система, что человеку из провинции, даже окончившему школу с золотой медалью, поступить практически невозможно. Существует квота, согласно которой держатся места для студентов из братских республик, в первую очередь из южных. Журналисты из них получаются, как из говна пуля, но есть разнарядка свыше. Плюс блатные, это уже само собой. Вот я и стараюсь, чтобы наша дочь оказалась в числе блатных. Конечно, недёшево встанет, но и дочь у нас одна, как ты мне часто об этом напоминаешь…

– Сколько раз можно говорит, аборт мне пришлось сделать по медицинским показаниям.

– Ладно-ладно, я всё помню… Так вот, я тебе недавно говорил, что уже почти нашел выход на декана факультета журналистики. Надеюсь, удастся договориться.

– Главное, чтобы Инга об этом не узнала, а то такой скандал будет… Ты же знаешь её характер.

– Вот и держи язык за зубами, а я-то точно не проболтаюсь.

– Так ты не отвиливай от темы… Что думаешь насчёт возможных отношений Инги и Максима? Мне кажется, он нашей дочери не пара. Да, симпатичный мальчик, на гитаре хорошо играет, смелый, опять же, не испугался броситься в ледяную воду… Но какое будущее ждёт Ингу с машинистом поезда?

– С помощником машиниста электровоза, – снова досадливо поморщился Сергей Борисович, хотя в сумраке жена всё равно не видела его гримасы. – Хотя в будущем, вероятно, он станет машинистом. Машинисты, кстати, хорошо зарабатывают… А может, это наоборот будет выгодная партия? Представитель творческой интеллигенции замужем за пролетарием… Ты же знаешь, какие преференции у простых работяг. В члены партии первым делом принимают пролетариат, затем крестьянство, а интеллигенцию в последнюю очередь. А машинист – это самый настоящий пролетарий, стопроцентный. К тому же если он вдруг и впрямь напишет книгу, то для пролетарского писателя войти в большую литературу вообще не проблема. А там могут открыться весьма заманчивые перспективы.

– Ну не знаю, – задумчиво протянула Нина Андреевна. – С одной-то стороны ты прав, а с другой…

– Нина, что сейчас толку обсуждать то, чего может и не быть. Они люди молодые, ещё сто раз всё может измениться, тем более между ними пока ещё ничего не было… кгхм, надеюсь… а ты уже в ЗАГС их повела. Давай спать, мне в 8 утра надо быть у здания обкома, поедем нормы ГТО для служащих сдавать.

– Кто такую дурость вообще придумал?

– Кто, кто… Кто надо, тот и придумал. Спи!

Глава 11

Насчёт билетов я подсуетился заранее, так, на всякий случай. В 9 утра метнулся в кассу кинотеатра, купил два на последний ряд, так сказать, на места для поцелуев, хотя, конечно, о поцелуях нам с Ингой думать пока рано. Не в смысле возраста, для 15-летних целоваться – обычное дело, даже в СССР, а том смысле, что мы ещё не так близко знакомы. Хотя вчерашние посиделки наедине нас всё-таки заметно сблизили, и у меня было такое ощущение что я знаю Ингу чуть ли не целую вечность.

Без четверти десять мы встретились у входа в кинотеатр. Инга одета как тогда, в «Тарханах», правда, на голове ещё и довольно милая вязаная шапочка с помпоном. Я аж скрипнул зубами от бессилия, так мне хотелось, чтобы на мне красовались джинсы. Это превратилось для меня уже в какую-то идею-фикс. И как её реализовать… Разве что заработками на свадьбах, но пока с двух свадеб я накопил не так уж и много. У мамы не попросишь, даже если и есть у неё столько – стыдно, и так недавно куртку с ботинками взяли. Виолетта обещала позвать, коль надобность в нашем ансамбле случится, но когда это ещё будет, а зависеть от случая не хотелось. Видно, так и придётся пока в обычных брюках рассекать.

«И вообще, ты советский подросток, – укорил я себя, – негоже тебе думать об импортных шмотках».

А ещё нам домой не помешало бы провести телефон. Вот так взял бы, например, позвонил Инге, или по делам куда-то. Может, когда стану известным писателем, мне его поставят? Ага, ухмыльнулся я про себя, ещё и дачу в Переделкино подарят.

Свет в зале тем временем медленно погас, и под бодрое музыкальное сопровождение киномеханик стал крутить киножурнал «Фитиль». Высмеивание отдельных недостатков советского общества затянулось минут на десять, после чего наконец начался сеанс. Да уж, в СССР не так много было развлечений, даже на утренний сеанс почти все билеты оказались проданы, и я похвалил себя за предусмотрительность. Всё-таки в кинотеатрах есть своё очарование, когда ты переживаешь за героев фильм вместе с десятками других зрителей, когда фильм идёт на большом экране и колонки под потолком выдают такой звук, что у тебя внутри порой всё содрогается. К тому же не звонят сотовые телефоны и народ по ним не беседует, отвлекая соседей, и поп-корном никто не хрустит – эта идиотская привычка – жрать поп-корн и пить газировку во время киносеанса – доберётся до нашей страны ещё лет через пятнадцать. «А может, теперь и не доберётся», – шепнул кто-то внутри меня.

Мы с Ингой вместе со всем залом от души хохотали наш смешными моментами в фильме. Ладно она, а мне-то, казалось бы, видевшему комедии куда круче, вроде и не с руки так веселиться, но я ничего не мог с собой поделать. Будто и впрямь 15-летний мальчишка.

До поцелуев у нас во время сеанса не дошло, а когда наши пальцы случайно соприкасались, то поначалу Инга свою руку тут же испуганно отдёргивала. А потом перестала, и фильм мы досматривали, сплетя пальцы рук. К тому моменту я думал уже не столько о кино, сколько о ней, мысленно обзывая себя педофилом и старым извращенцем. Как там у Лозы… «А от мыслей этих чтой-то подымается, не в штанах конечно, а в моей душе…»

А потом мы спустились по Московской в кафе-мороженое, где просидели, наверное, час, болтая на самые разные темы. Как и вчера, мне общаться с ней было необыкновенно легко.

Затронули и тему капсулы с посланием потомкам. В местной прессе уже написали, что помимо первой капсулы, заложенной в 1967 году к 50-летию Октября, на 60-летний юбилей там же, в стелу у «Ростка», будет заложена и вторая.

– Интересно, что наши современники написали своим потомкам? – с ноткой мечтательности и словно бы про себя спросила Инга.

– Да уж известно что… Написали, с какими показателями встречают 60-летие Великого Октября, и выразили уверенность, что их внуки будут жить при коммунизме.

– А ты как думаешь, мы с тобой доживём до этого момента?

– До коммунизма? Хм… Хочется в это верить, но реальность иногда оказывается слишком жестокой.

Этих бы людей, что писали послание, да в наши 90-е закинуть на машине времени, то-то они бы сникли. И всё равно, вернувшись в 70-е, написали бы точно такое же послание, потому что о том, что ты видел в будущем, лучше помалкивать, иначе огребёшь таких неприятностей… Вот и мне в моём положении следует соблюдать осторожность. Тем не менее я не удержался и немного неожиданно даже для себя спросил:

– Инга, а ты веришь в путешествия во времени?

– Не знаю… Но очень хотелось бы верить. Это было бы так здорово, побывать в Юрском периоде, вживую посмотреть на динозавров. Или попасть во времени Древнего Рима, или в Средневековье…

– И везде ты, скорее всего, была бы обречена на смерть. В Юрском периоде уж точно ты бы пошла на завтрак какому-нибудь тираннозавру или стайке велоцераптеров. В Древнем Риме из тебя в лучшем случае сделали бы рабыню, а в средние века тебя и вовсе сожгли бы на костре инквизиции.

– Это ещё за что?!

– Потому что приняли бы за ведьму. Ты ведь наверняка начала бы всем рассказывать, что ты из будущего, а заодно пытаться переустроить мир по своему разумению, приблизить его к социалистическому строю. Это мало бы кому из власть предержащих и церкви понравилось, так что итог очевиден: обвинение в ереси и костёр. Так что отправляться в прошлое нужно подготовленным и желательно не так далеко. А лучше в своё собственное тело.

– Это как?

– Очень просто! Представь, что тебе, ну, скажем, 80 лет, ты дряхлая старушка…

– Фу, какой ужас!

– Это ты сейчас так говоришь, а когда тебе стукнет 80, будешь воспринимать свой возраст как само собой разумеющееся. Итак, ты в весьма преклонных годах, однажды засыпаешь и просыпаешься в своём теле, только в молодом, например, в пятнадцатилетнем. То есть переместилась не ты вся, а только твоё сознание.

– А что, я была бы не против.

– И прожила бы свою жизнь ещё раз точно так же, как и в первый раз?

– А что, разве это плохо?

– Хорошо… Но представь, что в твоём будущем будет немало такого, что ты хотела бы изменить. Допустим, в 1991 году Советский Союз прекратит своё существование…

– Максим, ну что ты такое говоришь-то?!

– Допустим, – повторил я. – Это всего лишь предположение. Представь, что, скажем, в середине 80-х генеральным секретарём партии становится человек, для которого важнее благосклонность Президента США или канцлера ФРГ, нежели счастье собственного народа, он становится марионеткой в руках своих западных покровителей. В результате его действий СССР разваливается на отдельные республики, которые становятся самостоятельными. На 1/6 части суши устанавливается дикий капитализм, где процветает организованный криминалитет, а милиция ничем не лучше бандитов. Когда старики пытаются выжить на нищенскую пенсию, роясь в помойках, заводы закрываются, а миллионы людей оказываются безработными. Женщины идут на панель, мужчины пополняют организованные преступные группировки… Ну или пытаются организовать свой бизнес, отстёгивая бандитам за «крышу», то есть за защиту. Самые хитрые овладевают национальным достоянием страны – нефтью и газом, становятся долларовыми миллиардерами. Идёт срастание власти и бизнеса, появляются так называемые олигархи. Знаешь, что такое олигархия? Это политический режим, при котором власть сосредоточена в руках сравнительно малочисленной группы граждан, в нашем случае представителей крупного монополизированного капитала. И самое главное – ты знаешь, что ноги всего этого беспредела растут ещё из СССР, что невидимый на первый взгляд развал страны начался ещё в так называемую «эпоху застоя», при нашем дорогом Леониде Ильиче. Что уже сейчас Политбюро превратилось в сборище застывших в своём развитии стариков, не видящих дальше собственного носа. А если и видящих, то боящихся что-либо изменить.

– Максим…

– …А когда к власти придёт молодой (относительно молодой), не смотрящий на Запад политик, будет уже поздно. Впрочем, повторюсь, это всего лишь моя фантазия.

Я замолчал, внимательно глядя на сидевшую напротив Ингу. Та, опустив глаза, ковыряла ложечкой в креманке подтаявшее мороженое. Наконец подняла веки, обрамлённые длинными, пушистыми ресницами, и тихо произнесла:

– Ты знаешь, не так давно я нечаянно подслушала разговор папы и дяди, так вот, дядя Серёжа рассказывал отцу о романе английского писателя Оруэлла «1984». И то, что он там описал, мне сейчас кажется менее страшным, чем то, что сейчас рассказал ты. Я даже думать не хочу, что такое может случиться. А то, что ты говорил сейчас про наше Политбюро… Максим, эти люди добились своего положения неустанным трудом на благо Родины! Да, некоторые из них в уже довольно преклонном возрасте, но если они на своих постах, значит, ещё могут приносить своей стране пользу.

Я грустно улыбнулся, но решил не вступать в дискуссию, со временем сама всё поймёт. Только тогда уже, боюсь, будет поздно.

– Ладно, бог с ним, с Политбюро, вернёмся к нашим баранам… Итак, ты дожила до 80 лет, в России всё более-менее устаканилось, однако и тебе, и всей стране пришлось пережить страшные 90-е. Для кого-то страшные, для кого-то, наоборот, весёлые, а кто-то умудрился найти себе тихое местечко, откуда, как из норки, наблюдал за происходящим вокруг. И, попав в саму себя 15-летнюю – вернее, уже 16-летнюю – ты захочешь что-нибудь сделать, чтобы изменить такое будущее?

– Хорошо, предположим, что ты прав… Но что я могу сделать, одна, да ещё в 15 лет?

– Что? Вот и я не знаю, что… Хотя что-то можешь. Например, ты помнишь имена маньяков-убийц будущего, и можешь сделать так, чтобы они не успели совершить свои злодеяния. Каким образом? Если не хватает смелости устранить их лично (чего от девушки ждать и не стоит), то хотя бы написать анонимное письмо в МВД.

– Ну такое я ещё могла бы…

– А также написать письмо в КГБ с именами предателей Родины. Тем более у тебя там дядя работает… А может вообще решишься ему открыться, вдруг он поверит?

– А что, я бы, может, так и поступила. Дядя Серёжа, он… он такой!

– Какой такой?

– Ну, я не знаю, как правильно тебе объяснить… Он справедливый. И он сумеет понять.

– Хорошо, если так, – задумчиво пробормотал я.

А что, может, и мне попробовать довериться этому дяде Серёже? Или пока рано? Или вообще не сто́ит? Хоть бы этот «ловец», что ли, подсказал… Понятно, он и так для меня сделал немало, не забрал в этот свой «энергетический котёл», но всё же от дополнительной помощи я бы не отказался. Пусть даже от совета, если он окажется и впрямь дельным. Но пока приходится рассчитывать только на свои силы.

– А я в следующую субботу уезжаю в Куйбышев, – говорю, чтобы сменить грустную и скользкую тему.

– В Куйбышев? А зачем?

– На первенство РСФСР по боксу. Отобрался как победивший на недавнем чемпионате области.

– Класс! А ты там всех победишь?

– Хм, надеюсь, – хмыкнул я. – Вообще-то каждый из тех, кто будет выступать, надеется победить. Приедут чемпионы своих областей, а это уже серьёзный уровень, перворазрядники. Жаль, что ты не сможешь поехать в Куйбышев и поддержать меня, но я буду помнить, что ты за меня болеешь здесь, в Пензе, и это придаст мне дополнительные силы.

– Конечно, буду! А по телевизионных трансляций из Куйбышева не будет?

– Навряд ли, у нас в СССР как-то не принято показывать юниорские соревнования, даже взрослый чемпионат Союза и то, мне кажется, не показывают. Другое дело – чемпиона Европы или тем более мира. Ну а Олимпиада – это само собой. Хотя и там обычно показывают только финалы.

– А ты выступишь на московской Олимпиаде?

– Для московской я ещё, пожалуй, годами не выйду, а в общем-то было бы неплохо, – улыбнулся я. – Но для этого нужно ещё много чего навыигрывать на всесоюзном уровне.

И подумал про Олимпиаду в Лос-Анджелесе, которую наша страна бойкотировала в ответ на бойкот американцами Олимпийских Игр в Москве. Игры Доброй воли – это ни о чём, кто помнить чемпионов этой пародии на Олимпиаду? Разве что останется ждать Сеул в 88-м… Это мне будет 26, в общем-то, самый расцвет для боксёра.

А потом я отправился пешочком на Пески. Найти дом старого разведчика не составило труда, большая цифра «4» красовалась возле калитки, как и забор, выкрашенной в синий цвет. Никаких кнопок звонка я не узрел, но зато с той стороны раздался отчаянный собачий лай. А примерно минуту спустя, глядя в узкую щель между дощечек калитки, я увидел, как дверь дома открылась и на крыльце в телогрейке на майку-алкоголичку, трениках с вытянутыми коленками и шлёпанцах на босу ногу появился Борис Никанорыч.

– Цыц, зараза!

Это он, надо думать, своей псине, так как та сразу замокла. Приструнив собаку, дед спустился с крыльца и открыл мне калитку, даже не поинтересовавшись, кто с той стороны.

– А, здорово, Максим! Молодец. Что пришёл, я тут тебе интересных историй сейчас навспоминаю…

Я пожал сухую, мозолистую ладонь. Судя по небольшому, аккуратному огородику, и по ухоженным садовым деревьям, Борис Никанорыч не любил сидеть сложа руки. Урожай, правда, был уже убран, только на яблонях ещё местами краснели спелые плоды, но видно было, что пенсионер поддерживает территорию в идеальном порядке.

– У меня Дружок вместо звонка, на всех лает, даже на Мишку. Только на Серёгу, что характерно, не лает, забьётся в конуру и зыркает оттуда, – просвещал меня Борис Никанорыч, пока мы шли к дому. – О, гляди-ка, и тебя, что ли, боится?

И впрямь, Дружок спрятался в конуру, только нос оттуда торчал. Что это с ним, чем я его так напугал? Может, чует, собака, что я не от мира сего? Вернее, не из сего… Короче, что в теле мальчишки взрослый человек.

– Дом ещё довоенной постройки, – продолжал дед, подсовывая мне в сенях видавшие виды шлёпанцы. – Раньше отопление было печное, а лет десять назад Пески газифицировали, и мне провели, печку тоже к газу подключили. Водопровод тоже провели, это уже Мишка постарался. Он у меня в обкоме инструктором, руководит отделом строительства… Мне предлагал однокомнатную в новостройке, но я отказался. Здесь всю жизнь прожил, здесь и помру.

Мы уже вошли в комнату и Борис Никанорыч посмотрел на висевшую на стене, забранную в рамку фотографию, на которой были изображены средних лет мужчина и женщина в беретке. Мужчина, в котором узнавался хозяин дома, был в военном кителе с погонами капитана, с рядом медалей и орденами: два ордена Красной Звёзды и орден Отечественной войны I степени. Да, и впрямь, боевой был товарищ Козырев-старший.

В доме чистенько, прибрано, хотя хозяйки я не видел, да и вообще, не покидало такое чувство, что женщина здесь давно не появлялась. Словно прочитав мои мысли, дедушка Инги сказал:

– Моя-то уже шестой год как померла, один теперь кукую. Ничего, привык… Вон, телевизор включу, он и болтает, вроде как ещё кто-то в доме есть. Смотреть-то всё равно нечего, особенно когда какой-нибудь съезд партии начнут показывать… Тошно на этих старых пердунов смотреть, лучше бы внуков нянчили… Ладно. Не в ту сторону разговор повёл… Карандаш-блокнот взял? Садись, щас чайку попьём с малиновым и вишнёвым вареньем, сам варил. Только я чайник сначала поставлю, пока греется – начну рассказывать. Так что тебя конкретно интересует?

Так, за чаем, который периодически обновлялся, и выкуренной пачки «Беломор-Канала» я услышал немало интересных историй о прошлом разведчика, достойных отдельного повествования. Борис Никанорыч не миндальничал, говорил всё, как было, порой с анатомическими подробностями, когда вспоминал, как доводилось резать часовых.

– Война закончилась, думал, вернусь в Пензу, обниму наконец свою Антонину и мальчишек. Я же их совсем маленькими помнил, когда на фронт уходил, Серёжка вообще в пелёнках спал. Но пришлось ещё задержаться, отправили меня на Западную Украину, отлавливать бандеровцев и прочую лесную сволочь. Долг превыше всего. Знал бы ты, Максимка, что эти изверги с людьми вытворяли…

И ещё пласт таких впечатлений, что порой по телу мурашки бежали. Демобилизовавшись в 47-м, Козырев-старший вернулся наконец в Пензу, хотел устроиться на велозавод, где успел поработать до армии, но ему предложили работу в милиции. Слишком уж много после войны развелось всякого жулья. Никанорыч подумал и согласился. Начинал в своей капитанской должности, был на оперативной работе, возглавлял отдел по борьбе с бандитизмом, был ранен, закончил академию МВД, вернулся уже на должность главного по кадрам УВД, а в итоге дослужился до полковника, в этом звании и ушёл в отставку.

Я про себя удивился, насколько скромно живёт отставной полковник по сравнению с его коллегами из будущего.

– Мишка решил пойти по партийной линии, – заканчивал своё повествование пенсионер, – а младший в чекисты подался. Вроде как выбились в люди, внуков мне нарожали, про своего старика не забывают, постоянно помогают, даже если не просишь… Вон и телефон, – он кивнул на красного цвета аппарат на тумбочке, – тоже сыновья похлопотали. Всё хорошо, вот только скучаю по Антонине своей. Каждую ночь мне снится. Быстрее бы уж на тот свет, что ли, зажился я.

– Да какие ваши годы…

– Ты, Максимка, ещё молодой, многого не понимаешь, – вздохнул он. – Ладно, всё я уже тебе про себя рассказал, хватит тебе для книжки? Ну тогда беги домой, пиши, потом не забудь подарить экземпляр. И если что, звони, номер у меня простой – 64-41-45.

От Бориса Никанорыча я вышел уже в сгущающихся октябрьских сумерках, полный новых впечатлений. На прощание дед заметил, что в свои 15 лет я общался с ним, как взрослый, и задавал правильные вопросы. Ничего не могу с собой поделать, 58-летний мужик никак не хочет подстраиваться под подростковую внешность. Что же касается услышанного от Козырева-старшего, то, пусть финал книги и не за горами, но что-то из того, о чём мне рассказал ветеран, я обязательно вставлю в сюжет. Ничего страшного, если я и его впишу в предисловие, места всем хватит.

Придя домой, я поужинал и сел корпеть над книгой, а мама, переделав домашние дела, заняла место в кресле перед телевизором, в бормотание которого я почти не вслушивался, и вдруг возбуждённо заявила:

– Максим! Это не тебя ли показывают?

Она привстала, прибавляя звук, а я бросил взгляд на экран… И точно, я, собственной персоной! Правда, чуть позади нашего небольшого хора, который исполняет «Гимн железнодорожников». Затем показывают ведущего в студии, который рассказывает, что гимн был сочинён учащимися железнодорожного училища, и так пришёлся зрителям по душе, что, вполне может быть, действительно станет гимном трудящихся этой отрасли.

– Но на этом выступление учащихся училища не завершилось, – чуть картавя, продолжил ведущий программы Яков Клейнерман. – Ансамбль с говорящим названием «Гудок» исполнил ещё несколько песен, в том числе одну, очень пронзительную, посвящённую матерям тех ребят, которые не вернулись с фронтов Великой Отечественной. Предлагаю посмотреть выступление коллектива и послушать эту песню полностью.

Ну вообще-то не только с фронтов Великой Отечественной, и я это упоминал в своём предисловии к песне. Но да ладно, не будем заострять внимание на мелочах.

Я смотрел чёрно-белую картинку, которую кое-как ловила наша телевизионная антенна, и меня распирало от чувства собственной гордости. Это называется – проснуться знаменитым. Так-то после концерта во Дворце культуры я и так стал известен, правда, среди тех, кто присутствовал в зале, а теперь меня увидела вся Пенза и даже область. Эдак, чего доброго, придётся кепку покупать, надвигать козырёк и поднимать воротник, чтобы избежать преследования поклонников и поклонниц… Кстати, что-то мне не нравится моя вязаная шапка, слишком по-детски выглядит. И правда, куплю-ка я себе кепку, буду как Брайан Джонсон из «AC/DC». Только это был его сценический образ, а я так, просто буду носить.

Не прошло и минуты после окончания нашего трансляции выступления, как в дверь постучалась тётя Маша с криком: «Надя, твоего Максима только что по телевизору показывали!» А в течение следующего часа к нам заявились ещё несколько соседок по дому, которым не терпелось посмотреть на героя вечера. Мне не жалко, смотрите, правда, я в майке и трениках, но тут уж, извиняйте, хозяин-барин.

В понедельник на репетиции разговор о будущем альбоме зашёл вполне серьёзный. Валька сказал, что до моего отъезда в Куйбышев мы кровь из носу должны его записать. Правда, к чему такая спешка – толком объяснить не смог, но побожился, что в четверг притащит свой катушечник.

В ответ я заявил, что записать за день полноценный альбом нереально, это нам тогда придётся здесь как минимум до ночи торчать, а завхоз на такие жертвы точно не пойдёт, даже за пузырь. Но можем успеть записать хотя бы пару-тройку вещей. Да и песен всё равно маловато, но коль уж общество просит – то до кучи можно добавить в альбом и песню, которую я спел у своей новой знакомой (ну той, что я героически спас) на её день рождения. Это уже, конечно, голимая попса, ну да чёрт с ним, у нас и без того получается не альбом, а какой-то винегрет. Так что весь понедельник мы разучивали «С днём рождения, Инга». А что, вполне может уйти в народ. Прикольно будет, когда место Инги дворовые исполнители начнут вставлять имена своих девушек. Только эти имена должны звучать более-менее в рифму. Повезёт Викам, они и так в оригинале упоминаются, или Ликам – производное от Анжелика. Ника тоже в рифму. Ничего, народ у нас сообразительный, вывернутся как-нибудь.

Перед тем, как разойтись, я сказал, что к четвергу принесу ещё одну песню. Мелодия давно крутился в моей голове, я её частенько бездумно наигрывал на гитаре ещё в прошлой жизни, а тут решил взяться за вещь серьёзно. В голове изначально крутилась только одна строчка, и то пошлая: «Франсуаза – даёт не сразу…» На следующий день на уроке литературы, делая вид, что внимательно слушаю Верочку, я умудрился родить весь текст песни, три куплета, первый из который повторяется в конце. Он звучал так:

Франсуаза – теряю разум

Увидев твои дивные глаза

Ты ангел мой небесный, мой демон-искуситель

Ты солнца луч прекрасный, ты майская гроза

Мелодия напоминала какую-нибудь канцону эпохи Возрождения, соответственно и текст я сочинял с оглядкой на романтическую чушь того времени, не пытаясь добраться до высот Анри Волхонского[35]. Ну а что, непритязательная вещица, но на слух ложится приятно.

Хм, а если к акустической гитаре ещё и скрипочку фоном добавить? Тем более что Валентин в музыкальной школе её как раз освоил, да и дома у него я заметил скрипичный футляр, в котором по идее должен находиться инструмент. Басист, послушав моё сольное исполнение этой песни в начале четверговой записи, одобрительно покивал:

– А что, скрипка будет в самый раз. Могу даже сейчас домой сбегать.

– Не нужно гнать лошадей, всё равно за один день альбом не запишем. Оставим эту вещь на потом, как вернусь из Куйбышева.

В четверг мы записали всего три песни – или целых три, как посмотреть: «Одна», «Созвездие Пса» и «Незнакомка». За неимением нормальной студии писать пришлось, подключив магнитофон к «Трембите». На всё про всё ушло почти два с половиной часа, прежде чем полученный результат меня более-менее удовлетворил.

В субботу в 9.30 утра мы с Валерием Анатольевичем Храбсковым заняли свои места в плацкартном вагоне поезда «Анапа-Пенза-Куйбышев». Вся делегация насчитывала семнадцать человек, учитывая победителей первенства области и по личному тренеру в придачу. Руководил делегацией в поездке президент федерации бокса Пензенской области Алексей Николаевич Пчелинцев, он же заведовал кассой, то есть выделенной областным спорткомитетом суммой командировочных.

В дорогу мама собрала мне целую сумку, включая половину жареной курицы, пяток варёных яиц, кусок порезанного сала и полбуханки также нарезанного чёрного хлеба. В отдельном пакете лежали два десятка печёных в нашей коммунальной духовке пирожков с капустой и яйцом. Я отказывался до последнего, напоминая, что в Куйбышеве мы будем 7 часов спустя, после чего нас сразу заселят в гостиницу, где обеспечат трёхразовым питанием, но мама была непреклонна. Впрочем, не только моя, в вагоне, куда заселилась наша делегация, почти у всех оказались с собой аналогичные дорожные наборы.

А ещё в моей сумке лежал маленький плюшевый олимпийский мишка – символ будущей Олимпиады в Москве. Мне его подарила Инга, на удачу, как талисман. То-то вчера, после репетиции, где она была моей гостьей, по пути домой интересовалась, во сколько у меня в субботу поезд. Оказывается, решила проводить. Признаться, мне было очень приятно, когда на прощание, не стесняясь ни тренеров, ни юных боксёров, перед посадкой в вагон она не только подарила мишку, но и вот так запросто поцеловала меня в щёку, отчего я малость засмущался, как кисейная барышня.

По приезду в Куйбышев нас поселили в гостинице «Советской», на улице 22-го партсъезда. Членам пензенской делегации выделили двухместные номера на последнем, пятом этаже, соответственно, мы с Анатольичем остановились в одном номере. Только руководитель делегации заселился в одноместный, тут уж по статусу положено.

Соревнования проходили в безымянном Дворце спорта и были рассчитаны на неделю: предварительные бои в понедельник и вторник, 1/8 финала в среду, четвертьфиналы в пятницу, полуфиналы в субботу, а финалы в воскресенье. Утром мы отправились смотреть площадку будущих выступлений. На входе нас встретила афиша соревнований – красные буквы на белом фоне. Дворец спорта на 5 тысяч зрителей обычно принимал ледовые соревнования, но легко трансформировался в концертную площадку, а в данном случае спортивную площадку с рингом посередине, над которым парила осветительная конструкция. По ходу дела узнал, что в 1967 году здесь выступал Высоцкий, причем первый секретарь обкома КПСС сначала не разрешал проводить концерт, но, послушав песню Высоцкого про войну из фильма «Вертикаль», проникся и дал добро. А на концерт набилось аж семь тысяч зрителей, люди разве что на люстрах не висели.

Самое главное – ознакомились со списком пар на предварительном этапе. По жребию мне выпало боксировать с представителем Иркутска, перворазрядником, фамилия которого мне ни о чём не говорила. Обратно в гостиницу я решил прогуляться пешком, благо что тренер был не против. Заглянул на длиннющую набережную Волги, после чего нашёл газетный кисок и купил два конверта. Можно было их приобрести и в Пензе, но лучше уж перебдеть. Мало ли, вдруг по конверту получится определить, в каком городе он приобретён?

Тексты писем в МВД и КГБ левой рукой и печатными буквами, дабы запутать тех, кто решит отыскать автора этих строк, я написал ещё дома, предварительно заклеив подушечки пальцев кусочками лейкопластыря, и теперь эти два листочка оставалось лишь запечатать в конверты. Сейчас я также заранее наклеил маленькие кусочки лейкопластыря, ещё перед покупкой конвертов, не рискуя оставлять отпечатков пальцев и на конверте. Писать в номере при Храбскове было чревато, тренер мог случайно или умышленно подсмотреть за адресатами. Зайдя в попавшуюся по пути «Кулинарию», взял стакан тёплого какао и булку с изюмом и корицей, заняв свободный столик в дальнем углу. Столики в «Кулинарии» были предназначены для употребления еды стоя, так сказать, чтобы не засиживались.

Расправившись со сладким до приторности какао и ещё более сладкой булочкой, я положил перед собой конверты и, взяв ручку в левую руку, принялся царапать печатными буквами адреса отправления. Их я помнил наизусть, один из моих героев таким же способом сдавал маньяков и предателей и, описывая этот момент, для пущей достоверности я указывал точные, найденные в интернете адреса. И оба они так въелись в мою память, что вытравить их оттуда было практически невозможно. Хотя адрес Большая Лубянка-2 известен, наверное, каждому совершеннолетнему гражданину СССР.

Письмо с фамилиями Михасевича и Джумангалиева улетит в Министерство внутренних дел. Остальные маньяки, которых я помнил, ещё не приступили к своей кровавой жатве, да и по Джумагалиеву у меня были вопросы, но я на всякий случай вписал и его.

Что касается предателей, думал я ещё в Пензе, сочиняя письма, то, конечно, это прежде всего Поляков. Он числится в ГРУ, но кто там главный, и по какому адресу отправлять письма – я не представлял. Поэтому решил заинтриговать их смежников из Комитета, надеюсь, дадут ход делу.

А вот Калугин – сотрудник КГБ, правда, ещё нескоро начнёт свою подрывную деятельность, и то, если вдруг СССР не подумает распадаться, то может и не начать. Но что гнилой внутри человек, к тому же ненавидящий свою Родину – это однозначно, с ним всё равно нужно будет что-то делать. Что-то мало получается, всего одна фамилия… Может, Резуна вписать, он же Суворов? С 1974 года в резидентуре в Женеве, в этом году был завербован английской разведкой, а в следующем вместе с женой и маленьким сыном исчезнет из дома. С другой стороны, автор нашумевших книг «Ледокол» и «Аквариум» вроде бы никаких особых данных не выдал. Стоит ли его топить?

В тот момент весьма удачно в моей памяти всплыло имя полковника ГРУ Сергея Ивановича Бохана! С 1976 года работал на ЦРУ, сдал агента КГБ в Центральном разведывательном управлении. Это вся информация, что неожиданно возникла у меня в голове, но я понадеялся, этого будет достаточно, чтобы пресечь подрывную деятельность предателя. Всё, конечно, зависит от того, насколько деятельными окажутся люди, в чьи руки попадут эти письма. Могут отправить в архив, могут кинуться искать отправителя, а могут и заняться указанными в письме людьми. Хотелось верить в последнее.

Письма с пометками «Срочно!» и «Важно!» я опустил в почтовый ящик на улице Максима Горького, недалеко от Речного вокзала. Ещё на подходе к ящику опустил на глаза козырёк купленной перед отъездом кепки, а голову вжал в плечи. Да и опускал письма, предварительно убедившись, что поблизости никого нет. Этому способствовала и погода; мало желающих прогуливаться в такую слякоть, пусть даже и в выходной день.

На утреннем взвешивании в понедельник наконец-то увидел своего соперника. Коренастый парень с коротким ёжиком тёмных волос и открытым взглядом внушал непроизвольную симпатию. Даже как-то не хотелось его бить, хотя ещё не факт, кто кого отдубасит. Впрочем, я приехал сюда не для того, чтобы проигрывать в первом же бою, пусть даже соперник не уступает мне в классе.

Поединки начались с 12 часов дня. Ждущие своей очереди боксёры готовятся в небольшом спортивном зале с паркетным полом, и мы с тренером приткнулись туда же. Сначала я занимаюсь со скакалкой, затем бой с тенью, разогревшись – приступаем к работе на лапах. Мой соперник, который, похоже, левша, разминается неподалёку, в нашу сторону не смотрит. В отличие от своего тренера – настоящего медведя с густыми, седыми усами. Впрочем, и Храбсков успевает поглядывать в сторону будущего соперника. В какой-то момент негромко замечает:

– Гляжу, они тут одну связочку упорно отрабатывают… Прямой удар правой, сближение, левой удар по корпусу и боковой, а в конце уход с уклоном вправо, под твою левую руку. Похоже на то, что мы с тобой отрабатывали, только чуть проще. Так вот, в последней фазе с уклоном у него левая рука остаётся всё время опущенной. Попробуй его на этом подловить. И учти, он левша, не забывай держать правую перчатку у подбородка.

К моменту выхода на ринг я чувствую себя заряженным на 100 %. На предварительных боях два ринга, а начиная с 1/8 финала останется один. Сегодня я буду драться на ближнем к выходу из зала.

Перед поездкой обзавёлся ещё одной майкой, уже красного цвета, так что можно было бы обойтись и без ленточки. Но сейчас у меня синий пояс, и я в синей майке, а мой соперник в красной. Может быть, тоже две привёз, или так у него удачно совпало.

– Запомни, выиграешь республиканское первенство – поедешь на первенство СССР, – мотивирует меня Храбсков перед боем.

В Ташкенте, где сойдутся лучшие боксёры Союза в моём возрасте, я в прежней жизни ни разу не был. Интересно будет там побывать. Но я и без того рвусь в бой. Мысленно прошу прощения у парня за то, что он, возможно, не достоит на ногах до конца боя. Впрочем, не рано ли я праздную викторию? Излишняя самоуверенность ещё никого до добра не доводила. И мой соперник это доказывает на деле. Не проходит и десяти секунд после команды «Бокс!», как я сижу задницей на канвасе, а из моего рта свешиваются чудом не выпавшая капа и ниточка слюны.

А произошло следующее… Будучи уверенным, что мой оппонент не полезет в драку с первых секунд сломя голову, я приготовился к разведке, к тому, что мы для начала пощупаем друг друга одиночными прямыми на дистанции. И пропустил мощную атаку с тремя, выпущенными в темпе пулемётной очереди джебами, и финальным аккордом в виде полукрюка левой в голову, после которого в моей голове вспыхивает сверхновая и мгновение спустя я ощущаю под своей задницей туго натянутую поверхность канваса.

– Один, два, три…

Поднимаю глаза на топырившего перед моей физиономией пальцы рефери, мотаю головой и медленно, опираясь на руку, встаю на ноги. Мой противник замер в нейтральном углу, с невозмутимым видом ждёт продолжения боя. Я пританцовываю на месте, демонстрируя, что в порядке, хотя в голове ещё стоит лёгкий гул. Наверное, это и есть состояние грогги. И времени до конца раунда предостаточно.

– Ты в порядке? – спрашивает меня рефери.

А сам смотрит в сторону моего угла, не полетит ли оттуда белое полотенце? Я тоже поворачиваю голову, кивая напряжённому тренеру, мол, готов продолжать бой, то же самое говорю рефери.

– Боксёры, в центр… Бокс!

В глазах сибиряка читается уверенность, что он расправится со мной ещё до гонга. Мне не остаётся ничего другого, как под свист немногочисленной на предварительных боях публики немного от него побегать, прежде чем я более-менее пришёл в себя и начал контратаковать. Ещё и эта стойка левши, никак к ней не привыкну. Тем не менее до гонга я дотянул и с готовностью плюхнулся на подставленный тренером табурет.

– Да, ошарашил он тебя, – говорит Храбсков, обмахивая меня мокрым полотенцем. – Ты как себя чувствуешь? Готов дальше драться?

– Нормально… Валерий Анатольевич, не вздумайте выбрасывать полотенце, даже если я ещё раз попаду в нокдаун.

Храбсков пессимистично кряхтит, советует вспомнить то, что мы отрабатывали на тренировках. Да уж, пора бы применить кое-что из своего арсенала, а то первый раунд проигран в одну калитку. А сил у этого жеребца, судя по всему, ещё предостаточно, не исключено, что мне достался самый опасный соперник в моём весе уже в первом бою.

С другой стороны, если в этом поединке я окажусь сильнее, то в последующих будет полегче. Да и не для того я ехал в Куйбышев, чтобы проигрывать в первом же бою. Как я после этого посмотрю в глаза Инге? Понятно, что в боксе она мало разбирается, но всё равно, я же пообещал ей, что еду за победой!

Подгоняя себя этой мыслью, я взялся за дело, засучив рукава. Мой соперник, наверняка уверенный, что я до конца не оправился от потрясения и буду осторожничать, вряд ли ожидал, что я проведу длинную, многоударную комбинацию, которую мы с коучем нарабатывали на тренировках: двойка на дистанции, шаг вперёд с боковым слева, апперкот правой, и снова двойка, но уже на отходе с разрывом дистанции.

И она проходит! Первые удары, правда, он принял на перчатки, но на ближней я всё же достаю его апперкотом, а два удара с отходом закрепляют эффект. Иркутянин не падает, однако его ощутимо качнуло. Не оставляя ему шансов на восстановление, иду вперёд, наношу град ударов…

Он не собирается бегать, как я сам в первом раунде, либо просто не соображает, что нужно делать. Я бью и бью, поочерёдно выцеливая печень, селезёнку, подбородок… Знаю, что после этой атаки сил у меня почти не останется, придётся до гонга держать дистанцию, восстанавливаться, поэтому стараюсь решить всё здесь и сейчас. Тут уже не до сантиментов, мол, юноша с одухотворённым лицом и светлыми, чистыми глазами… Этот юноша несколько минут назад меня самого гонял по рингу, как сидорову козу, и теперь я плачу́ ему той же монетой.

Время словно остановилось, но в какой-то момент чувствую, как меня обхватывают чьи-то руки и оттаскивают в сторону от стоявшего на колене с опущенной головой соперника.

– Стоп, стоп! – наконец слышу голос рефери. – В угол!

Теперь моя очередь замереть в нейтральном углу. Тяжело дыша, смотрю, как рефери открывает счёт сибиряку, тот медленно встаёт с колена, мутным взглядом шаря по сторонам и, покачнувшись, опирается спиной на угловую подушку ринга. А в следующее мгновение на канвас летит полотенце, и я понимаю, что победил.

Так вымахался, что и радости особой не испытываю. Подхожу к расстроенному, невидяще глядящему мимо меня сопернику, хлопаю по плечу, затем иду в его угол, жму руки такому же расстроенному усатому тренеру. Что поделать, мы оба выходили на ринг, зная, что один из нас проиграет, и так получилось, что в проигравших оказался этот парень из Иркутска.

– Да-а, заставил ты меня поволноваться, – с нервной улыбкой говорит Храбсков, когда мы идём в раздевалку. – Но я почему-то был в тебе уверен. Вот сам не знаю, почему, но знал, что ты так просто не сдашься. Ещё летом ты был совсем другим, а как начался учебный год, в тебе словно что-то изменилось. Ты стал вроде как взрослее, что ли… Причём и физически тоже прибавил.

Есть такое, я тоже для себя заметил, что статью стал заметно крепче, наверное, сказывается работа над собой: на тренировках впахиваю как вол, да и утренние пробежки с гимнастикой дают результат. Не говоря уже о том, что внутри этого тела сидит сознание взрослого человека, которое собирается из юного организма сделать классного боксёра.

В раздевалке одна из стен представляет собой большое зеркало, собранное из нескольких прямоугольных зеркал. Перед ним ведут бой с тенью двое ребят, ещё не выходивших на ринг, один, похоже, средневес, второй явно тяж, в нём килограммов восемьдесят. Походя кидаю взгляд на своё отражение. Вроде морда не особо помята, разве что след от старого синяка ещё виднеется.

Бой 1/8 финала проходит как по маслу. Долговязый оппонент напоминает мне Федю Машного, с которым я бился в полуфинале первенства области. Такие же длинные руки, которыми он работает, как рычагами, и полное бессилие на ближней дистанции. В ближнем бою я его и уделываю ещё в первом раунде. Незачем попусту тратить силы, они мне ещё пригодятся на следующих этапах, включая финал… Если, конечно, я доберусь до финала, в чём мало сомневался. Это была уже не самоуверенность, а здоровая, трезвая уверенность в своих силах.

Четвертьфинал в пятницу, а в четверг сам себе устраиваю обзорную экскурсию по Куйбышеву. Был в этом городе, уже, правда, носившем название Самара, в 2000-м году. Приезжал по коммерческим делам, регистрировать печатное издание под название «Новое время», которое подвизался редактировать некто Миша Елисеев. Прохвост ещё тот, клейма ставить негде. Газета принадлежала одному новорусскому бизнесмену, недавнему бандиту, который решил пойти в депутаты, и Миша его уговорил в целях скрытой саморекламы открыть собственное издание. Естественно, временное, как только этот тип избрался в Заксобр, то газета сразу же приказала бы долго жить. Это я узнал уже позже, когда Миша ударился в бега вместе с деньгами неудачливого кандидата в депутаты, кстати, так и не прошедшего в Заксобр.

Так вот, в тот приезд я толком не успел посмотреть город, и на этот раз решил восполнить этот пробел. Жаль, что ещё не открыли для посещений «Бункер Сталина», я о нём только в интернете читал. Ладно, посмотрим другие достопримечательности города на Волге. Например, Государственный художественный музей, на осмотр экспонатов которого у меня ушло почти два часа. Люблю живопись и скульптуру, если бы у меня был собственный особняк и миллионы в загашнике – украсил бы стены полотнами старых мастеров.

Ещё успел заглянуть в областной историко-краеведческий музей. Глядя на кусок известняка с вросшими в него аммонитами, невольно представил: вот было бы весело, окажись моё сознание в теле какого-нибудь прапращура, в эпоху мелового периода бывшего головоногим моллюском. Ведь те же неандертальцы с кроманьонцами взялись не из ниоткуда, когда-то их далёкие предки выползли из моря и миллионы лет спустя встали на задние конечности. Во всяком случае, так утверждает официальная наука. Вот и ещё один вопрос, который я мог бы прояснить у «ловца». Не исключено, что такая возможность мне ещё представится.

В четвертьфинале мне попадается достаточно умелый соперник их Владивостока. Издалека летел, верил, наверное, что не остановится в двух шагах от финала. Держит оборону на дистанции, изредка отстреливаясь одиночным джебами. От моих атак уходит грамотно, несколько раз я всё же загонял его в угол, но там он вязал меня в клинче. Не самый приятный соперник, не люблю я бойцов, действующих в такой манере: и сам толком не боксирует, и другим не даёт. Пришлось провозиться все три раунда, хотя сомнений у судей, кто одержал победу по очкам, не возникло.

В полуфинале меня ждал представитель татарской Бугульмы Руслан Шамшетдинов. Невысокий и резкий крепыш с очень акцентированными ударами с обеих рук. Вот только полностью пренебрегающий защитой, на чём я с удовольствием и сыграл. Первый раунд ещё позволил ему покуражиться, а во втором моя выглядевшая со стороны несколько кривой и нелогичной атака принесла результат. Нокдаун, а едва рефери возобновил бой, как ещё один, и тут уже секундант выбрасывает полотенце.

Перед моим финалом не удержался, посмотрел бой с участием Василия Шишова. Увидев ещё в воскресенье в списках его фамилию, сначала поломал, может, не тот Шишов, а какой-нибудь Владимир или Виктор. Но нет, похоже, что тот, которому предстоит выиграть чемпионат мира 1989 года в Москве. Я тот турнир смотрел от и до, прекрасно помню выступление этого резкого, хоть и не обладающего нокаутирующим ударом боксёра. Да ещё и местный, из Куйбышева, я, когда смотрел его бой финальный бой на чемпионате мира, ещё подумал, что вот, почти сосед, всего-то 400 км в сторону Волги. И здесь Шишов не подвёл, показал прекрасный уровень и заслуженно взял первое место. Хорошо, что он не в моей весовой категории, а то у меня, пожалуй, почти не было бы шансов.

Мой соперник по финалу Сергей Маркелов тоже из Куйбышева. Он на год меня старше, но на вид выглядит чуть ли не младше меня. На трибунах парня поддерживает солидная толпа, в основном такие же подростки, замечаю в этой людской массе и Шишова. Постараюсь Василия слегка разочаровать.

Рефери поединка – чемпион Европы 1965 года, пятикратный чемпион СССР Александр Изосимов, что лишний раз подчёркивает статус сегодняшнего противостояния.

Всё же чувствую небольшой мандраж. Заветная на сегодняшний день цель – попадание на первенство СССР – в одном шаге, который с не меньшим желанием мечтает сделать и мой противник. От шумового фона я быстро абстрагируюсь, а вот вид уверенного в себе куйбышевца, поглядывающего на меня без капли страха, даже с некоторым любопытством, наводит на размышления. Вчера я видел его поединок в полуфинале, пацанчик любит ближний бой, умело клинчует и при этом умудряется наносить короткие, но чувствительные тычки. Надеюсь, моего мастерства хватит, чтобы не пойти плясать под его дудку. Да и Храбсков советует:

– Не позволяй ему себя вязать, держись на дистанции.

Я так и делаю, и в целом первый раунд мне удаётся, лишь однажды у Маркелова получается прижать меня к канатам и оттеснить в угол, где я, впрочем, хладнокровно защищаюсь, не пропустив ни одного полновесного удара.

Во втором раунде соперник продолжает меня гонять по рингу, натыкаясь на плотные джебы. По моим расчётам, я уверенно веду по очкам, поэтому чувствую себя спокойно, и не собираюсь кардинально менять рисунок боя. Разве что в третьем, заключительном раунде добавляю агрессии и периодически ввязываюсь в ближний бой, где, опять же, по моему субъективному мнению, ни в чём не уступаю своему противнику, а кое в чём даже превосхожу. Тот, тоже, видимо, чувствуя, что бой развивается не по его сценарию, в концовке раунда прибавляет в атакующих действиях, и с налитыми кровью глазами прёт на меня, как танк. Его перчатки мелькают в воздухе безостановочно, кажется, ему просто неведома усталость. Я и то уже набегался к финалу боя, но мне ещё хватает свежести, чтобы не подставляться под его достаточно полновесные удары.

Но когда один из них прилетает мне ниже пояса, приходится поднять руку вверх, чтобы рефери остановил бой, и присесть на корточки. Зрители радостно вопят, у меня же от боли аж в глазах потемнело… А если бы у меня между ног не было «ракушки»? Это я мог бы, чего доброго, инвалидом остаться, удар-то у Маркелова был явно акцентированный. За что соперник и получает устное предупреждение от Изосимова, хотя рефери мог бы, честно говоря, и снять с моего противника балл.

Не успел бой возобновиться, как звучит гонг, и я, всё ещё морщась, но с чувством выполненного долга иду в свой угол, где довольный Храбсков расшнуровывает мне перчатки.

– Сильно он тебе попал? Ничего, до свадьбы пройдёт… А мы с тобой молодцы, переиграли их тактически, теперь первенство СССР у нас в кармане.

Ага, и тебе, Анатольич, плюшки перепадут, думаю я, впрочем, вполне искренне радуясь и за своего тренера.

Снова идут в центр ринга, где рефери нас соперником берёт за руки в ожидании объявления результатов поединка. Один из боковых судей собирает записки у других и идёт к судье-информатору. Что-то недолго с ним обсуждает, после чего последний под свист зрителей, видимо, предчувствующих поражение своего любимца, берёт в руки микрофон:

– Итак, судьи подсчитали очки, набранные боксёрами в этом бою. Со счётом 10:9 победа присуждается представителю Куйбышева Сенргею Маркелову.

Рефери, до этого чуть заметно стиснувший моё запястье, тем самым как бы намекая, что я выиграл, после секундной растерянности поднимает вверх руку моего соперника. В зале гробовая тишина, которая несколько ударов сердца спустя взрывается вперемешку радостным криками и улюлюканьем. А я стою, словно по голове поленом ударенный, и не могу сообразить, что вообще сейчас происходит. Не менее растерянный вид и у Храбскова.

– Это нечестно! – слышу чей-то отчаянный крик с трибуны, кажется, из сектора, где собралась пензенская делегация. – Судей на мыло!

Я механически жму руку сопернику, который выглядит радостно-удивлённым, затем его секунданту, чья физиономия излучает те же смешанные чувства, после чего уныло бреду в свой угол. А тем временем в судейском корпусе возникает оживление, они всей группкой собираются у столика судьи-информатора, что-то горячо обсуждая. Храбсков меня успокаивает, мол, на самом деле победил я, это происки судей и наша делегация будет подавать протест. Но не успеваю я покинуть ринг, как по залу разносится усиленный динамиками голос судьи-информатора:

– Просьба рефери и участникам боя вернуться на ринг.

Что там ещё такое? Медали сразу будут вручать с дипломами? Мне теперь хоть кусок настоящего серебра вручи, а не посеребренной медали – уже всё равно. Снова слышу голос судьи-информатора:

– При подсчёте очков у нас произошла небольшая накладка. Судьи ещё раз пересчитали количество набранных боксёрами баллов, и победа со счётом 10:9 присуждается представителю Пензы Максиму Варченко.

У меня уже нет сил радоваться, я второй раз жму перебинтованные руки соперника, и вновь бреду в свой угол, где Валерий Анатольевич чуть ли не подпрыгивает от радости.

– Вот видишь, это была ошибка! А теперь всё по справедливости, теперь мы точно победили!

За пределами ринга подлетает не менее счастливый Пчелинцев:

– Молодец, Максим, постоял за честь Пензы!

Ну да, я единственный представитель нашего региона, добравшийся до финала. Помимо моего «золота» в копилке сборной Пензенской области пока лежали только две бронзовые медали. Моя победа значительно повышает позиции пензенского бокса в республиканском рейтинге, а это, соответственно, каким-то положительным образом отражается на личном благосостоянии причастных к этому хоть каким-то боком людей.

Час с небольшим спустя, когда заканчивается последний бой, я стою на верхней ступеньке пьедестала почёта, теперь уже вполне осознавая, что произошло, с прилипшей к моему лицу глупой улыбкой и олимпийским мишкой в руке. Не подвёл талисман, и пусть я ловлю на себе снисходительные усмешки (здоровый лоб с плюшевой игрушкой не расстаётся) – этот талисман сейчас мне дороже любой медали.

А вот и она, легка на помине… Наклоняюсь, подставляя шею под ленточку, с которой свешивается позолоченный крагляш, заодно мне вручают не только грамоту, но и бронзовую статуэтку как самому техничному боксёру турнира. Совсем уж приятная неожиданность, не знаю, я бы, если быть честным, вручил фигурку боксёра тому же Шишову. Но судьям, как говорится, виднее.

Посадка на поезд «Орск-Куйбышев-Пенза-Москва» у нас завтра утром, а этим вечером Пчелинцев на радостях ведёт всю команду в гостиничное кафе. Правда, ужин получается довольно скромный, из «внепланового» у нас только пирожные и лимонад, тогда как сидевшие отдельной группкой тренеры позволяют себе напитки покрепче, отмечая мою победу. Храбсков среди них выглядит настоящим именинником. А я, не дождавшись окончания посиделок, возвращаюсь в номер и валюсь в кровать.

Глава 12

«Сейчас, глядя на Виктора, уже никто не признал бы в нём того самонадеянного, изнеженного родительской опекой пустозвона, каким он явился в этот жестокий, но по-своему справедливый мир. Фомин стал шире в плечах, карие, доставшиеся по наследству от матери глаза излучали спокойствие и уверенность, а речь приобрела свойственную взрослым людям рассудительность. Шагал он твердой походкой, его движения обычно были скупы и размерены, но, когда того требовала ситуация, Виктор мог двигаться с грацией хищного зверя. И это не раз помогало ему за линией фронта, что в составе партизанского отряда, что теперь, в разведроте, когда, к примеру, требовалось без лишнего шума снять часового или захватить языка.

Вот как сейчас, когда Виктор и двое его товарищей таились в густых зарослях прибрежного осота и наблюдали за позёвывавшим часовым. Немолодой немец охранял склад с боеприпасами, прислонившись к фонарному столбу с забранной в жестяной абажур лампой. Именно этот склад группе старшего лейтенанта Фомина предстояло сейчас уничтожить. Подобные задания Виктор выполнял ещё в составе партизанского отряда, он до сих пор помнил лицо первого убитого им часового. Тот был совсем мальчишкой, и Фомин боялся, что не сможет точным, сильным ударом ножа прервать человеческую жизнь, пусть даже это была жизнь фашиста. Однако тогда он сумел перебороть свой страх, а потом уже делал это механически, заставляя себя не думать о том, что у его жертвы где-нибудь в Тюрингии или Саксонии, возможно, остались жена, дети, что он не хотел идти на эту проклятую войну с русскими, которая оказалась не такой молниеносной, как обещал фюрер, но он вынужден был встать под ружьё, чтобы не оказаться в концлагере.

Смена караула произошла минут десять назад, следующий часовой заступит на пост не раньше, чем через два-три часа. Пора было действовать.

– Я пошёл, – шёпотом произнёс научившийся за проведённое в этом мире время немногословности Виктор и, оставив автомат под присмотром своих бойцов, с одним ножом ползком двинулся вперёд.

Этот стандартный нож разведчика – НР-40 Фомин получил в прошлом году, как только его перевели из пехотинцев в разведроту. Некоторые предпочитали другие ножи или даже кинжалы, как, например, оставшийся в зарослях осота Кузькин, снявший с пленного немца кинжал с вытравленной на лицевой стороне двухлезвийного клинка надписью SA «Alles fur Deutschland». Но НР-40 Виктору нравился, очень удобно лежал в руке, и сталь клинка хорошая, практически не тупилась.

Передвигаться по земле бесшумно Виктор научился ещё в партизанах. К тому же на его стороне была темнота и мошкара, слетевшаяся на свет фонаря, и заодно атаковавшая часового.

– Scheiße, verfluchte Insekten! – выругался тот, пришлёпнув на щеке очередную мошку.

Немец принялся рассматривать на ладони останки несчастного насекомого, вытер руку о китель, и в этот момент из темноты бесшумной тенью скользнула его смерть. Мгновение спустя чья-то ладонь зажала ему рот, а спину с правой стороны обожгла внезапная боль. Это клинок НР-40 вспорол правую почку фашиста, который медленно обмяк в руках Фомина. Пока он оттаскивал фрица в сторону от падавшего сверху электрического света, из зарослей так же бесшумно появились его товарищи. Теперь оставалось лишь заложить и поджечь тротиловые шашки, те рванут, а дальше сдетонируют хранящиеся на складе боеприпасы.

Фомин бросил взгляд на фосфоресцирующий циферблат наручных часов – они показывали четверть второго, естественно, ночи. Бойцы уже слаженно работали, устанавливая заряды, как вдруг из темноты раздался голос:

– Kurt, wo bist du? Hauptmann hat mich geschickt, um dir das zu sagen…

Немец не успел договорить, с удивлением обнаружив торчавшую из своей груди чёрную рукоятку ножа. Постояв так несколько секунд, он рухнул в траву, пуская ртом кровавые пузыри».

Ну всё, хватит на сегодня, пора идти встречать маму со второй смены. Мы с ней созвонились, едва я сошёл с поезда несколько часов назад. Мама, конечно, моей победе порадовалась, когда я прямо с вокзала из таксофона позвонил ей на работу, но Инга, которой я позвонил на домашний телефон ещё вчера по межгороду из Куйбышева, кажется, обрадовалась ещё больше.

– Это твой мишка мне помог, – улыбаясь, сказал я в чёрную эбонитовую мембрану с кучей дырочек, вклиниваясь в её нескончаемую восторженную тираду.

Мы договорились встретиться в понедельник вечером после репетиции, я сумел-таки выкроить часок, чтобы показать Инге захваченную по её просьбе медаль. И заодно вручить букет цветов, который я по пути из училища купил в цветочном магазине. Долгого свидания не получилось, было уже поздновато, да и погода не шептала. Прогулялись по скверу, в кафе «Парус» выпили по чашке кофе с пирожными, и я проводил Ингу домой. Следующее свидание наметили на воскресенье, раньше я не мог из-за ежедневных репетиций и тренировок, после которых ещё успевал как-то выкраивать время на книгу. Договорились быть на созвоне. Жаль, что нет у меня домашнего телефона, с уличного болтать часами о всякой ерунде, как принято у влюблённых, особенно не получится.

А в субботу у нас с ансамблем намечалась ещё одна свадьба, которую подогнала Виолетта Фёдоровна. Ехать придётся в Бессоновку, гульба намечается в местном кафе, ещё и колонки с собой повезём, там у них, если верить Виолетте, из всей аппаратуры только катушечный магнитофон с парой плохоньких динамиков. Такса стандартная – сто рублей на коллектив и бесплатная доставка туда и обратно.

– Там жених из местных, а невеста армяночка, – предупредила Виолетта. – В вашем репертуаре нет ничего с кавказским колоритом?

– Точно из Армении невеста? – уточнил я.

– Точно-точно, из самого Еревана. Я уж тоже кинулась искать все эти армянские свадебные обряды, чтобы гостям со стороны невесты потрафить.

– Ладно, найдём что-нибудь, – пообещал я.

Сейчас же, едва переступив порог нашей коммунальной квартиры, я первым делом помылся, быстро перекусил найденным в холодильнике и разогретым в духовке мясным рагу, после чего уселся за пишущую машинку. Общую тетрадь, в которой я ручкой делал черновые наброски, я брал с собой в Куйбышев, и за почти неделю пребывания там накатал сразу две главы. И сейчас, прежде чем отправиться встречать маму, напечатал довольно большой кусок.

По идее мне оставалось написать всего ничего, две, максимум три главы за исключением ещё не перепечатанного с тетради текста. Даже мелькнула мысль, а не сочинить ли продолжение, отправив своего героя вылавливать либо «лесных братьев» в Прибалтику, либо бандеровцев на Западную Украину, как это случилось с Борисом Никаноровичем? Если первую книгу удастся издать, и она будет иметь определённый успех, то можно подумать и над сиквелом. А почему нет? В будущем так называемые писатели даже трилогиями не ограничиваются, сплошь и рядом публикуют многотомники о приключениях одного и того же героя. Особенно если дело касается литературных сайтов – пиши не хочу. В конце концов, всё решает читательский спрос, о чём главным редакторам советских книжных издательств, наверное, неведомо. Хотя, конечно, всё они понимают, но под давлением сверху вынуждены печатать миллионными тиражами сочинения вождя мирового пролетариата, которые годами пылятся на полках книжных магазинов.

В понедельник моя фамилия как победителя первенства РСФСР появилась в стенгазете училища под заголовком большими красными буквами «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» Это значит с утра наш мастер поинтересовался, как я съездил, а к концу занятий на стене первого этажа напротив входа уже висела свежая стенгазета. Мелочь – а приятно.

Вечером меня поздравили ребята из ансамбля, и мы продолжили запись нашего альбома. Сделали ещё две песни – «Никогда он уже не вернётся из боя» и «Моё сердце». По времени вышло даже чуть больше, чем в прошлый раз, когда мы записали «Одна», «Созвездие Пса» и «Незнакомка». Таким образом, на будущее у нас оставались «С Днём рождения, Инга», «Ковчег» и «Франсуаза», с которой ещё предстояло серьёзно поработать на репетициях – хотел добавить к акустической гитаре скрипку или флейту. Итого, если я ничего не путаю, получается восемь вещей. Для альбома, если сравнивать его со стандартным диском-гигантом, самое то. Хотя, конечно, о том, чтобы нас напечатали на виниле, я сейчас и не мечтал.

– А «Гимн железнодорожников» и «Проводница»? – напомнил Валентин.

– Это уж совсем другие по жанру вещи, – сказал я. – Понятно, и у нас тут солянка знатная получилось, но гимн – он и есть гимн, нечего ему тут делать, а «Проводница» – смесь попсы и шансона, чего я уж точно на нашем альбоме не потерплю.

– А то, что мы исполняем на свадьбах?

– Я же говорил, у песен есть авторы, не я сочинил все эти «Малиновки» и «Родительские дома»…. Хотя, пожалуй, «Crazy Frog» в той обработке, что я исполнил на свадьбе в «Тернополе», можно сделать инструментальным бонус-треком.

– Чем-чем? – переспросила Лена.

– Довеском, если объяснять доступно, – опередил меня Валя. – Маленьким подарком от нас слушателям. У многих групп на пластинках есть бонус-треки, и мы не хуже.

В клубе «Ринг» тоже имелась своя стенгазета. Храбсков ещё перед награждением договорился с местным фотокорреспондентом, чтобы тот за отдельную плату сфотографировал меня на пьедестале почёта и к нашему отъезду оперативно напечатал фотографии, так что теперь я с медалью на шее, грамотой, призом самому техничному боксёру и плюшевым мишкой в руках счастливо улыбался всем с чёрно-белого снимка. В том числе и самому себе, заставляя героя стенгазеты чувствовать себя слегка неловко.

– Я тут и тебе фотографию принёс, держи. Оформишь в рамочку и повесишь на стенку.

Собственно говоря, на следующий день я так и сделал. По пути в пункт проката, где я намеревался оплатить аренду машинки ещё на месяц, заглянул в магазин канцелярских принадлежностей, где и подобрал подходящую по размерам рамку, причём даже со стеклом, и всего 80 копеек. А уж вбить в штукатурку пару гвоздиков и повесить на один забранный в рамку портрет, а на другой медаль – проблем не составило.

М-да, слаб всё-таки человек, всем нам свойственно тщеславие, думал я, разглядывая себя, сфотографированного по пояс. Фотокор, кстати, мог бы снять меня и полностью, стоящим верхней ступеньке пьедестала почёта… Зато на этой фотографии частично можно разглядеть, что написано на грамоте, во всяком случае – надпись «За I место на первенстве РСФСР по боксу среди юношей 15–16 лет».

– Впереди у нас декабрьское первенство Советского Союза, – не уставал напоминать Храбсков. – Там соберутся лучшие из лучших, особенно сильна боксёрская школа в кавказских республиках и Узбекистане. Тем более узбеки постараются в родных стенах не опозориться, да и судьи вполне могут в равном бою отдать им победу. Ты единственный будешь представлять Пензу, на тебе особая ответственность.

По идее я должен был, наверное, вытянуться в струнку и гаркнуть: «Так точно, Валерий Анатольевич, не подведу!» Однако я только кивал, продолжая отрабатывать полюбившиеся комбинации, чтобы со временем довести их до совершенства. В этой жизни я старался всё делать со стопроцентной выкладкой, понимая, что мне дан шанс прожить её заново, не транжиря время на всякие пустяки.

Хотя вот Инга – это пустяк или как? Может, я зря трачу время на личные отношения, то время, которое мог бы использовать для создания новой песни или книги? Даже, пожалуй, книги в первую очередь, песни – это так, хобби, хотя за счёт выступления на свадьбах я всё же кое-что заработал. Вот и в эту субботу, в преддверии празднования Великого октября, о котором трубили растянутые по городу транспаранты, снова придётся отпрашиваться у директора. Проблем с ним не должно возникнуть, а завхоза умаслим, как обычно.

В среду Бузов сам меня вызвал к себе. В кабинете помимо него присутствовал импозантный мужчина в отлично сидящем на нём костюме, чьё высоколобое лицо показалось мне смутно знакомым.

– Знакомься, Максим, это руководитель русского народного хора профсоюзов Октябрь Васильевич Гришин.

Ну точно, я же видел его на концерте в ДК имени Дзержинского, хор открывал концерт на юбилее Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги. Правда, само выступление хора, охраняя инструменты, я только слышал, зато потом они за кулисами проходили мимо меня, а последним шёл как раз Гришин.

Мы обменялись рукопожатиями, ладонь у автора музыки к известным песням «Восемнадцать лет» и «Милая роща» оказалась сухой и неожиданно крепкой.

– Максим, – взял бразды правления в свои руки Гришин, – вы, как я понимаю, являетесь автором музыки и текста к «Гимну железнодорожников»? Прекрасно! Дело в том, что руководство Пензенского отделения Куйбышевской железной дороги попросило наш хор исполнить этот гимн под запись на местном телевидении. Они вроде как хотят плёнку отправить в Москву, в головное министерство. Хотелось бы, конечно, сначала получить ваше принципиальнее согласие…

– Да конечно, разве я против?!

Ещё бы, моё творение (позаимствованное, будем честны сами с собой, у неизвестных авторов будущего), возможно, станет официальным гимном Министерства путей сообщения СССР! Об этом я в глубине души задумывался, ещё когда мы начали репетировать с хором гимн. А это уже какая-никакая известность, потому что как выгорит с книгой – тут ещё бабушка надвое сказала. Да ещё, может быть, какие-нибудь авторские перепадут.

– Прекрасно! – повторил Гришин. – Вы уже зарегистрировали своё произведения?

– Хм, да как-то и не думал об этом…

– Напрасно, молодой человек, напрасно… Впрочем, я вам помогу с этим делом, оформим всё быстро, комар носу не подточит. А пока хотелось бы получить у вас ноты и текст произведения. У вас здесь их случайно нет?

– Случайно есть, – сострил я, подумав, какой же ты, Макс, молодец, что заставил Вальку накатать ноты для всех наших песен, включая гимн, которые сейчас хранились «в каморке, что за актовым залом».

– Вот, Варченко, глядишь, мы с тобой с этим гимном ещё и в историю попадём… В хорошем смысле этого слова, – сказал директор, проводив Гришина.

Такова уж судьба у творческих людей, подумал я, что вокруг них всегда оказывается стая «рыб-прилипал». А без них порой никуда, как вот без того же Бузова. Не разреши он мне создать ансамбль – никакого гимна не случилось бы, как не было бы и альбома. Хорошо ещё, что на кое-какую аппаратуру потратился.

Кстати, что касается альбома… Я прекрасно понимал, что качество записи может вызвать у любого, даже непрофессионального музыканта, саркастическую ухмылку. Но на данный момент нам просто хотелось, чтобы наши песни сохранились хоть в каком-то виде. В дальнейшем, если появится такая возможность, запишемся на профессиональной аппаратуре, тем более что в Пензе, как я уже успел выяснить, имелись студии звукозаписи, и не только на местном радио, но и в некоторых Домах Культуры. Так что при желании и, возможно, наличии определённого количества дензнаков договориться реально.

Созвонившись с Ингой в среду, я узнал, что в воскресенье в нашем драмтеатре выступает знаменитый юморист Аркадий Райкин.

– Билетов в свободной продаже уже нет, представляешь?! И это при том, что они стоят по 5 рублей! Но папа обещал достать два билета, для меня и тебя. Надеюсь, ты составишь мне компанию?

– С радостью!

Ну а что, выпадает возможность в кои-то веки повысить свой культурный уровень, да ещё живого Райкина увидеть. Кто от такого откажется?

Субботняя свадьба принесла нам не сто рублей на всех, все двести, не считая натурпродукта. Женихом, как и обещала Виолетта, был местный паренёк, невзрачный с виду, невеста оказалась на полголовы его выше. На лице армяночки по имени Наринэ выделялись довольно-таки крупный нос и чёрные, густые брови, почти сросшиеся в одну сплошную линию. Монобровь, как тут же метко прокомментировал со смешком Юрец, увидев новобрачную.

Я не знаю, чем так эта Наринэ, со стороны которой в кафе присутствовали человек пятнадцать родственников и друзей, прельстила простого русского паренька. Может, чрезвычайно горяча в постели или, что более вероятно, за ней имелось хорошее приданое, так как на наших глазах новоиспечённому мужу отцом невесты были вручены ключи от новеньких «Жигулей». Как я понял из кратких объяснений нашей тамады, Наринэ являлась студенткой пединститута и сумела каким-то образом очаровать своего сокурсника, а тот был родом как раз из Бессоновки. Видимо, не надеясь выдать замуж такую «красавицу» на родине, родители девушки согласились на этот брак.

Вино и настоящий армянский коньяк, которого родня невесты привезла несколько ящиков, буквально лились рекой. Правда, местные всё же больше предпочитали водку. И если гости со стороны жениха начали пьянеть довольно быстро, то из армянские визави продержались дольше. Тем не менее, настал момент, когда подогретый очередной порцией благородного напитка отец невесты подошёл к сцене и поманил меня пальцем.

– Слюшай, брат, можешь сыграть-что-нибудь наше, армянское?

– Есть кое-что, – обнадёжил я его и сказал в микрофон. – Дорогие друзья, минуточку внимания… Сейчас по просьбе нашего дорогого гостя из Еревана мы исполним песню, которая так и называется – «Ереван».

Затем, повернувшись к барабанщику, кивнул, мол, давай счёт, Юрец.

Честно сказать, когда я пообещал Виолетте сыграть что-нибудь армянское, то от этой ещё не написанной песни в исполнении Арсена Петросова я с грехом пополам вспомнил лишь первый куплет и припев. В своё время довелось побывать в Армении, и там тогда этот шлягер звучал из каждого утюга, причём на русском языке. Решив, что писателю не зазорно на какое-то время стать и поэтом, сочинил ещё один куплет сам, посчитав, что этого достаточно. Дождавшись нужного такта, начал петь:

А сколько бы по свету ни скитался

Я всё равно на родину хочу

Там с девушкой я первый раз встречался

И первый раз сказал ей, что люблю

Тот город, где прожили мои предки

Его я не забуду никогда

Как жаль, что получается так редко

Мне бросить всё и полететь туда

И пошёл припев:

Ереван, ты дом и родина для всех армян

Пусть светит солнце над тобой всегда,

Живи мой милый Ереван!

Ереван, тебе пою я эту песню, джан!

Пусть будет небо чистым над тобой

Над всей армянскою землёй!

В общем, сотню сверху мы заработали, хотя Валентин и вздумал вдруг артачиться, заявив, что я делю заработанное нечестно. В том смысле, что все песни мои, даже если у них и есть какой-то неизвестный автор, я руководитель коллектива, значит, должен получать больше. Тем более что и с Петренко я расплачиваюсь из своих. На что я ответил:

– Валентин, чтобы я таких разговоров больше не слышал. Я считаю, что мы прежде всего друзья, а потом только коллеги, и значит, с друзьями у меня всё поровну. Без вас не было бы ансамбля, запомните это.

Кстати, помимо денег нас снова загрузили продуктами и, мало того, вручили целый ящик трёхзвёздного коньяка. Я решил, что завхозу хватит одной бутылки помимо «синенькой», а остальное мы поделим меж себя. Так что у нас дома образовался небольшой «винный подвал» в виде спрятанных в платяной шкаф нескольких полулитровых бутылок настоящего, как уверял отце невесты, армянского коньяка. Пусть и не 5 звёзд, но на халяву, как говорится, и уксус сладкий, а уж трёхзвёздочный коньяк и подавно.

На следующий день, до обеда выполнив святую обязанность посещения бабушки, в четверть седьмого вечера мы с Ингой встретились на нейтральной территории – на углу Кирова и Карла Маркса возле детского сада, которому впоследствии суждено стать Литературным музеем. Она сегодня была в модном по нынешним временам болоньевом плаще, чёрных капроновых колготках, в сапожках (явно не из кожзама) на небольшом каблучке, из-за которых советские женщины давятся в очередях. Образ дополняли кокетливо сдвинутая набок беретка и небольшая сумочка, висевшая на плече. В общем-то, всё, что было на ней сейчас надето и доступно моему взору, достать просто так в магазинах без блата или длинных очередей не представлялось возможным. Хорошо иметь папу – инструктора обкома партии. И тестя… Хм, что-то меня немного не туда повело.

– Привет!

– Привет!

Немного нерешительно, но я всё же чмокнул её в щёку. Почему-то мне показалось, что Инга не была бы против, даже если бы я поцеловал её в губы.

– Ну что, идём?

– Идём.

– Сколько я должен за билет?

– Ты с ума сошёл?!

– Нет, но ведь твой отец за них, я так думаю, деньги заплатил, и немалые…

– Макс, ну не беси меня, а!

Говорить вот это «а» в конце предложения – наверное, чисто наша, пензенская, а может, мордовская привычка, мордвы в наших краях немеряно. Я и сам грешен, иной раз проскакивает. А выражение «не беси» я от Инги услышал впервые, в совокупности с надутыми губками это могло означать, вполне вероятно, переход на следующую стадию нашего сближения.

– Я не знаю, что там заплатил папа и заплатил ли вообще, скорее всего он просто позвонил директору театра и получил билеты в подарок, они там всегда придерживают для…

– Для блатных, – закончил я фразу вместо запнувшейся Инги.

– Ну можно и так сказать, – вздохнула она. – В общем, даже если он что-то и заплатил – то это мой тебе подарок. Ты же водил меня в прошлый раз в кафе-мороженое, вот теперь я тебя веду в театр.

– Ладно, договорились… Но если в спектакле будет антракт, то я веду тебя в буфет.

К театру спускались по Кирова. Через каждые 200–300 метров – плакат или транспарант, напоминающий о 60-летии Октябрьской революции. А ведь ещё живы многие из тех, кто помнит события 1917 года, а после революции принимал участие в Гражданской войне. А кто-то даже Ленина видел. И не только в Мавзолее, хихикнул во мне бесёнок.

Под отправленным в гардероб плащом обнаружилось довольно милое коротенькое, чёрное платье с рукавом в три четверти и расклешённое книзу, которое через плечо и грудь наискосок пересекала серебристая полоска.

– Тебе очень идёт, – не смог я удержаться от комплимента. – По сравнению с тобой я просто какой-то бродяга.

– Да что ты такое говоришь, Максим?! Нормально ты выглядишь, хороший у тебя костюм. Знала бы, что ты такое скажешь – специально натянула бы джинсы и кофту.

Она даже раскраснелась во время этого короткого спича. Глядя в эти блестевшие глаза, я испытал сильнейшее желание коснуться их губами, и не окажись мы среди гомонящей толпы, я, возможно, так и поступил бы.

– Во всех ты, Душенька, нарядах хороша, – улыбнулся я. – Откуда строчка?

– М-м-м… Кажется, Пушкин.

– Почти угадала, он использовал эту строчку в качестве эпиграфа к своей повести «Барышня крестьянка» из цикла «Повести Белкина». А принадлежит она перу поэта Ипполита Федоровича Богдановича, написавшего в 1778 году поэму «Душенька».

– Ого, да ты специалист по русской поэзии восемнадцатого века?

– Ты мне льстишь, – скромно улыбнулся я.

Купив 3-копеечную программку, мы заняли свои места в 4-м ряду, настроившись наслаждаться игрой уже знаменитых актёров. Райкин реально отжигал, как принято говорить у молодёжи XXI века. Хотя этот спектакль «Люди и манекены» я видел в телеверсии, но наблюдать вживую Райкина и ассистировавших ему в репризах артистов – ни с чем несравнимое удовольствие.

В антракте, как я и обещал, повёл Ингу в буфет, хотя та и отнекивалась, напирая на то, что успела перекусить дома. За бутербродами и пирожными с газировкой образовалась небольшая давка, первыми сюда успели обитатели бельэтажа, благо что буфет так же располагался на втором этаже. Но ничего, успели откушать безе с дюшесом, и я в очередной раз отметил про себя, что газированные напитки будущего, особенно в пластиковой таре, не идут ни в какое сравнение с советским лимонадом. Или это во мне просто говорил квасной патриотизм… Квас, кстати, из бочек, который я успел попробовать, прежде чем их убрали в середине сентября, на порядок лучше той газированной хрени из тех же пластиковых бутылок. Квас НЕЛЬЗЯ газировать, он должен забродить сам. Но этим торопыгам из будущего только бы бабок срубить.

По окончании спектакля публика аплодировала актёрам стоя. А уже получая одежду в гардеробе, Инга сказала:

– Макс… можно я тебя буду так называть?

– Да без вопросов!

– Макс, а давай у служебного входа подождём Райкина, пусть он на программке распишется. У меня даже ручка с собой есть.

А мне что, я не против, я рядом с Ингой готов хоть целую вечность пробыть. Эх, влюбился, как мальчишка!.. Хотя, собственно говоря, я таковым в глазах окружающих и являюсь.

Ждать заезжую звезду пришлось минут сорок, за это время я, честно говоря, слегка продрог. Надо было под брюки натянуть треники, всё равно Инга не увидела бы, секс у нас пока не планировался. Хорошо хоть чехословацкие ботинки давали какое-никакое тепло и не думали пока промокать – весь день над городом моросил дождик и повсюду образовались лужи.

Помимо нас в ожидании автографов стояла средних лет чета и две девчонки по виду чуть старше нас. Райкин никому не отказал, а взрослые, оказалось, захватили с собой фотоаппарат и вспышку, чтобы сфотографироваться с артистом.

– Молодой человек, вас не затруднит? – попросил мужчина, передавая мне камеру «Зенит-ЕМ». – Вот это кнопка затвора.

– А можете нас сфотографировать тоже? – спросил я, возвращая камеру после того, как сделал пару снимков. – Я вам заплачу.

– Да что вы, юноша, – смущённо ответила за своего спутника дама, – какие деньги?! Олег, сфотографируй молодых людей с артистами.

Артисты стоически выдержали фотосессию, а я записал ручкой Инги и на листке из её же блокнота телефон обладателя фотокамеры, представившегося Олегом Викторовичем.

– На концерт Аркадия Исааковича попасть не удалось, несмотря на то, что за билеты мы предлагали даже тройную цену, – сокрушался Олег Викторович, прощаясь. – Решили с женой, что хотя бы попробуем сфотографироваться. Живём мы недалеко, спокойно прогулялись домой за камерой, да ещё успели поужинать.

– Олег, молодым людям, наверное, неинтересны такие подробности, – одёрнула его супруга.

– А когда можно позвонить? – спросил я.

– Сегодня уже поздно проявлять-печатать, завтра этим займусь после праздничной демонстрации. Так что в среду уже с утра можете звонить. Живём мы недалеко отсюда, на Бакунина-37.

По пути домой Инга сказала, что они с классом тоже идут на демонстрацию.

– Да и мы всем училищем, – добавил я. – Только, наверное, будем шагать в разных колоннах, вряд ли встретимся.

Довёл Ингу до подъезда, постояли, не зная, что сказать друг другу. Наконец я выдавил из себя:

– Ну давай, а то родители, наверное, волнуются, поздно уже. Спасибо тебе за спектакль….

– Тебе спасибо за вечер. Знаешь, Макс, мне с тобой намного интереснее общаться, чем с Артёмом и узким кругом наших… вернее, его друзей. Мы раньше жили в другом районе, только перед восьмым классом сюда переехали, и я перевелась в 1-ю школу. У Артёма мама в торговле на хорошей должности, а папа директор автосервиса, так что он у нас в классе ФИГУРА, и считает, что из девчонок только я ему ровня. Создаётся впечатление, что я чуть ли не его собственность. Но общаться с ним неинтересно, у него все разговоры крутятся вокруг шмоток, или хвалится пластинками, которые ему по блату достают родители. А ты… Ты не такой.

– И ты не такая, как другие девчонки.

Я чуть было не добавил, мол, папа при такой должности, а ты не зазнаёшься, но вовремя себя одёрнул. Ещё неизвестно, как бы она восприняла такой спич, может, Инге неудобно, когда ей напоминают, что она дочь ответственного партийного работника, а не, к примеру, токаря-фрезеровщика.

Инга привстала на цыпочки, и на этот раз не в щёку чмокнула, а легко коснулась своими губами моих губ, и убежала, оставив меня стоять с растерянно-восторженным видом. М-да юношеские гормоны – вещь сильная, только и успевай держать себя в руках. И на ногах, потому что в следующий миг сильнейший удар в спину отправил меня в дверь подъезда. Хорошо, что я инстинктивно успел в последний момент выставить перед собой руки, иначе имел все шансы разбить нос или губу. Опять же, действуя на инстинкте, я резким рывком ушёл в сторону, и в дверь, где я только что стоял, врезалась подошва кроссовки.

Теперь я мог разглядеть лица своих противников, которые в желтоватом свете уличного фонаря казались слегка какими-то не от мира сего. Их было двое, оба примерно на полголовы выше меня, только один пошире другого в плечах. Ребята, чисто визуально, неплохо готовы физически. И одеты неплохо, так что это точно не какая-нибудь шпана. И похоже, что один из них – вон тот, в светлой, щегольской куртке со взглядом наёмного убийцы и восточными чертами лица – точно знаком с карате. Во всяком случае, нанося мне второй удар, очень уж характерно он прижал к телу правую, согнутую в локте руку.

На волне Перестройки, когда чуть ли не в каждом подвале организовалась «качалка» или клуб восточных единоборств, я на некоторое время тоже поддался этому увлечению. Правда, походив полгода, понял, что это не моё, хотя сэнсэй и просил не бросать, уверяя, что у меня как минимум хорошая растяжка. Это да, растяжка у меня, честно сказать, от природы неплохая, в каратэ я её неплохо ещё подтянул, легко садился и на продольный, и на поперечный шпагат. С годами, конечно, такого уже не выделывал, заматерел, лишний вес опять же… Но сейчас, имея снова молодое тело, я в рамках тренировочного процесса как утром после пробежки, так и во время занятий в клубе уделал некоторое внимание и растяжке. А после полугодовых занятий карате в моей голове осела лишь базовая часть, и сейчас я более-менее мог классифицировать наносимые мне удары.

Спина болела, но, вроде бы, кости и внутренние органы были целы. Жаль, на куртке наверняка остался грязный след от подошвы, придётся дома оттирать мокрой тряпкой, а то и в машинке стирать.

– Если не хочешь остаться инвалидом, советую тебе перестать видеться с Ингой, – сказал плечистый. – Пообещаешь – больше не тронем.

Ого, вот оно что… И впрямь не какая-то шпана, тут, оказывается, Инга замешана. Интересно, это он к ней клинья подбивает, или попросил кто-то? Почему-то я больше склонялся ко второму варианту, и даже догадывался, кто мог оказаться в роли заказчика.

А пока я молчал, проигрывая в голове возможные варианты. Попробовать убежать – могут и догнать, да и что мне, каждый раз от них бегать? Эта мысль вызвала у меня приступ самой настоящей ярости, которую мне с трудом удалось удержать в узде.

– Инвалидом, значит, сделаете, – процедил я сквозь зубы. – Ладно, давайте посмотрим, кто кого сделает инвалидом.

– Смотри, я тебя предупреждал…

Я был готов к молниеносной атаке, которая и в самом деле не замедлила себя ждать. Правда, была она не настолько уж и молниеносной, до чёрного пояса парню ещё расти и расти. Плечистый собирался провести простой, но эффективный приём – удар мае-гери, целя пяткой мне в лицо. А я сделал то, чего он от меня не ожидал – не сделал попытки закрыть голову руками или хотя, s отпрыгнуть. Я просто сел на поперечный шпагат, вернее даже сказать, упал – настолько быстро это у меня получилось, хотя и сопровождалось треском рвущейся материи брюк, а в следующий миг мой кулак вонзился ему в пах.

Минус один, подумал я, глядя, как незадачливый каратист, схватившись за собственную промежность, с тихим воем корчится на выщербленном асфальте. Ничего, отойдёт, будут у него детишки, хотя несколько дней придётся ходить враскоряку – в последний момент я всё же успел чуть уменьшить силу удара. Вот штаны жаль, как бы не пришлось новые покупать. Мама вряд ли меня за них по головке погладит.

А в дело тут же вступил «азиат», попытавшийся провести опять же ногой удар в голову, пользуясь моей временной статичностью. Я мог попытаться поставить блок, но при этом так и остаться в невыгодном положении, поэтому предпочёл резко откинуть корпус и голову назад, и перекатом уйти в сторону. Удалось, хотя подошва и прошла в каких-то сантиметрах от моей головы, с которой в этот момент слетела кепка.

Не успел вскочить на ноги, как пришлось делать скачок назад – ступня каратиста снова пролетела перед моим носом. А затем снова и снова, мне не оставалось ничего другого, как попросту кружить вокруг азиата, держась на дистанции, превышающей длину его ног.

Да этот парень просто какой-то Брюс Ли, разве что не пищит, а делает всё молча! Хотя Брюс всё же популяризировал направление Вин-чун, но в данный момент мне было не до сравнений стилей восточных единоборств, приходилось думать о том, как не попасть под раздачу и при этом выбрать момент для ответной атаки. Должен же он когда-нибудь выдохнуться, в конце концов!

Долгожданная передышка наступила почти спустя минуту, и я постарался использовать её по максимуму, сделав резкий и широкий шаг вперёд со сдвоенным джебом и финальным свингом – боковым, только с дистанции. Цели достиг только первый джеб, а вот от второго и свинга оппонент сумел закрыться блоком, о который я конкретно отбил костяшки правой руки.

Только этого не хватало! Теперь правой рукой я смогу разве что защищаться, если попытаюсь ударить – боюсь, ещё одного такого же блока мои пальцы не выдержат. Не пора ли всё же сделать ноги? Нет, не пора, пристыдил я сам себя, нужно вопрос с претензиями на Ингу решить здесь и сейчас. Вернее, сделать так, чтобы у этих парней больше не возникло желания не то что подходить ко мне, но даже смотреть в мою сторону. А с тем, кто всю эту кашу заварил, мы ещё поговорим.

«Азиат» тем временем, видимо, малость передохнув, снова пошёл в атаку. Лоу-кика я совсем не ожидал, думал, он снова начнёт работать по верхним этажам, и удар по голени застал меня врасплох. Чёрт, как же больно… Я с трудом удержал равновесие, прыгая на одной ноге назад, в темноту, подальше от этой машины убийства, хотя, надеюсь, до летального исхода дело всё же не дойдёт. Вряд ли это входило в его планы, он же обещал всего лишь покалечить.

Тьфу, ну что за пораженческие мысли лезут в голову! Ну-ка соберись, хватит нюни распускать! Тем более ноге уже вроде бы стало полегче, на неё уже более-менее можно было наступать. И в этот момент, продолжая пятиться, я почувствовал под ногой какой-то предмет. Похоже, что палка, которая может стать моим оружием, ведь в уличной драке, как известно, все способы хороши. Я быстро нагнулся, и моя ладонь ощутила влажную поверхность дерева – это был ещё достаточно крепкий на ощупь сук длиной около метра. А в мою голову уже вновь летела нога, и у меня было всего мгновение на то, чтобы сделать встречное движение своим «бо»[36].

Что это так громко треснуло, неужто кость? Нет, к счастью, это сломался пополам мой импровизированный боевой шест, но и ноге соперника неслабо досталось. Наконец-то я услышал, как невозмутимый «азиат» стонет от боли. Что, ножка болит? Ничего, я только что испытывал такие же ощущения, когда ты мне зарядил в голень, та всё ещё побаливала. Хотя и не так сильно, как сразу после пропущенного удара.

Пользуясь временной растерянностью противника, я прыгнул вперёд и чуть ли не в фазе полёта нанёс удар левой, в который вложил всю свою силу и скопившуюся ярость. Голова каратиста мотнулась назад, он непроизвольно попятился, и тут я уже от всей души зарядил ногой ему в грудь, точно в солнечное сплетение. «Азиат» рухнул передо мной на колени, возникло сильное желание добавить ногой в удобно подставленную голову, но я всё же сумел сдержаться. Эдак и впрямь можно покалечить, что может завершиться инвалидностью одного и сроком другого. Доказывай потом, что ты не верблюд.

– Ну что, хватит или ещё добавить?

На всякий случай я сделал шаг назад, вдруг мой противник симулирует, а сам уже пришёл в себя и готовится к неожиданной контратаке. Но, похоже, ему и впрямь было хреново, он всё ещё пытался сделать полноценный вдох. А его соратник стоял, прислонившись к двери подъезда, и всё баюкал свою несчастную мошонку, чуть ли не пуская слезу. Пожалуй, с ним я и поговорю. Только по пути кепку подберу… Надо же, практически не испачкалась, подумал я, водружая её обратно на голову.

– Итак, что мы будем делать дальше? – с невозмутимым видом поинтересовался я, подступив к страдальцу, поигрывая половинкой обломанной палки. – Сейчас я могу тебя окончательно отправить на больничную койку, но мне, скажу честно, этого не хочется. Мы же сможем всё решить миром, верно?

– Д-да, – простонал тот, и я заметил, что у него в уголке глаза и в самом деле блестит слезинка.

– Значит, ты обещаешь, что с твоей стороны и со стороны твоего азиатского друга больше не будет попыток причинить мне какой-либо вред?

– Да говорю же – да! Ау-у-у…

– Да не стони ты так, люди услышат, ещё милицию вызовут… А твои причиндалы поболят пару дней – и всё будет нормально. Итак, договорились, вы на моём пути больше не встречаетесь, мы забыли друг о друге. Хотя, конечно, по-хорошему мне с вас денег на новые штаны не мешало бы потрясти, ну да ладно, прощаю… И вот что, прежде чем расстанемся, надеюсь, навсегда… Кто попросил вас со мной разобраться?

Парень молчал, стиснув зубы, даже стонать перестал, сейчас в его взгляде читались одновременно упрямство и обречённость. Тоже мне, герой нашёлся, прямо-таки партизан на допросе у фашистов.

– Ладно, можешь не говорить, сам догадаюсь, – вздохнул я, морщась от боли в отбитых костяшках. – Прощай, надеюсь, с тобой и твоим раскосым дружком я виделся в первый и последний раз.

По пути домой, занявшем пару минут, я думал, что как-то очень уж часто влипаю во всякого рода неприятности, заканчивавшиеся мордобоем. Драться на ринге – это одно, а вот на улице, когда можешь схлопотать кирпичом по голове или ножом в бок – совсем другое. В первой своей жизни такого и в помине не было.

Дома я сказал маме, что пришлось отбиваться от каких-то хулиганов, которых я обратил в позорное бегство, однако понеся при этом небольшой материальный ущерб.

– Ой, горе ты моё луковое, – вздохнула она, осматривая порванные и грязные штаны. – Легче новые купить, чем эти зашить. У тебя стипендия, когда? На днях? Вот как раз сходим и брюки купим, под цвет твоего пиджака. А пока попробую заштопать. Жалко, нет у нас швейной машинки, хотя можно завтра отнести к Ленке Устиновой, её попросить…

– Так мне в чём тогда на демонстрацию идти, в трениках?

– Ой, и правда… Но даже если я сама их зашью, так ведь штаны-то какие грязные, стирать всё равно надо. К утру они не высохнут, время вон уже одиннадцать вечера.

Впрочем, мама нашла выход из ситуации, заставила примерить отцовский костюм, который тот надевал последний раз бог знает когда. Штаны оказались чуть великоваты, но с ремнём держались нормально, а снизу мама обещала ушить прямо сейчас. Пиджак же хоть и висел на мне, как на вешалке, но был явно велик.

– Да он вообще не нужен, – заявил я. – Всё равно на мне будет куртка, я под неё можно и свитер надеть. А куртку я сейчас сам ототру, она вроде не очень сильно испачкалась.

Таким образом вопрос с одеждой был решён, и на следующее утро я топтался возле училища с полученным в свои руки транспарантом, гласившим, что пензенские железнодорожники достойно выполняют решения XXV съезда Коммунистической партии Советского союза. Рассчитывал, что сегодня вволю поработаю над книгой, добью предпоследнюю главу и примусь за финал. Аренду машинки пришлось продлить ещё на месяц, надеюсь, в последний раз. Если буду писать ещё книгу, то, возможно, вновь придётся воспользоваться услугами проката. А может, к тому времени смогу позволить и прибрести машинку в личное пользование, не исключено, что меня всё же издадут и я получу причитающийся мне гонорара. В СССР, насколько я знаю, писатели зарабатывали неплохо, с одних только переизданий могли кормиться до конца своих дней и ещё внуков обеспечить. Плюс дачи в Переделкино и прочих писательских посёлках. Не всем, конечно, так везло, а в первую очередь тем, кто писал «правильные» книги, но даже издав за всю жизнь две-три книги, человек мог уже не заботиться о завтрашнем дне. Удастся ли мне пополнить эти ряды – покажет время. А если история двинется по уже однажды пройдённому сценарию, то уж лет через двадцать-тридцать я по-любому смогу стать известным щелкопёром. Помимо своих книг можно замахнуться и на чужие бестселлеры, на какого-нибудь «Гарри Поттера», некоторые книжные попаданцы в СССР с удовольствием её переписывают, а потом по их книгам ещё и фильмы снимают. Или лучше я не буду замахиваться. Если уж как музыкант решил не тырить чужие хиты, то как писатель, думаю, тоже смогу обойтись собственными силами. В 90-е можно отправить в издательства свои романы-фэнтези, в ту пору этот жанр как раз пользовался особым спросом. А когда у народа начнётся ностальгия по Советскому Союзу, я выйду на книжный рынок с книгами про попаданцев. Но вполне может случиться так, что не будет ни Перестройки, ни развала великой державы – «эффект бабочки» ещё никто не отменял. И тогда, если я хочу стать известным советским писателем, придётся как-то встраиваться в эту систему. Правда, очень уж не хочется писать хрень, которая будет пылиться на библиотечных полках. Надеюсь, ради дачи в Переделкино и прочих плюшек, которые сейчас имеют идеологически выдержанные писатели, до такого я не докачусь.

Двинулись нестройными рядами в сторону площади Ленина, на подходе к которой мы влились в дружную семью работников Железнодорожного района и встали за колонной локомотивного депо с небольшим, но собственным духовым оркестром. Повсюду разноцветные воздушные шарики, транспаранты, славящие партию и напоминающие о 60-летии Великой Октябрьской революции, огромные плакаты с портретами Ленина и Брежнева, установленные на конструкции с велосипедными колёсами… Из динамиков несутся бодрые, революционные песни, настраивающие на торжественный лад, которую время от времени перекрывает голос стоявшего на трибуне ведущего с его патриотичными лозунгами и комментариями типа: «Вот мимо трибуны проходит колонна трудящихся Пензенского часового завода. Ура работникам часовой промышленности!»

А после я слышу в динамики, что сегодня в среду у Ростка была заложена капсула с посланием потомкам. Ага, точно, первая была заложена там же 10 лет назад, к полувековому юбилею революции, а сегодня приурочили к 60-летию. Вскроют их в 2017-м, и когда зачитают тексты, то многих накроет ностальгия, а многие лишь грустно усмехнутся.

Потом ещё одна новость – к 60-летию революции было принято решение о строительстве на улице Московской светомузыкального фонтана. Точно, то-то я хожу по центральной улице города и чувствую, что чего-то не хватает… Нет, конечно, я-то сразу вспомнил, ещё впервые пройдясь по Московской после попадания в своё молодое тело, что фонтан будет возведён ещё до 80-го года, вот только запамятовал, когда именно. Станет потом излюбленным местом прогулок горожан. А в 2020-м его настигнет реконструкция. вот только её окончания мне так и не довелось увидеть, разве что на 3D рисунке на ограждении с информацией. что за подрядная организация проводит реконструкцию объекта.

Да, давненько я не ходил на демонстрации, аж горло сдавило от воспоминаний и в носу предательски защипало. Вроде как показуха, а всё ж любил народ такие вещи, есть повод опрокинуть рюмку-другую, закусив крепкие напитки салатом «Оливье» из докторской колбасы и майонеза «Провансаль». Опять же, внеплановый выходной, за который тебе всё равно зарплата капает.

Вот и наша очередь миновать местный «мавзолей», с которого на проходящие мимо колонны демонстрантов с улыбкой взирали первые лица города и области: первый секретарь обкома партии Лев Ермин, второй секретарь Георг Мясников, председатель горисполкома Александр Щербаков… Ещё относительно молоды, видно, что люди не торопятся на пенсию и готовы работать на благо народа не покладая рук. Ну и на своё тоже, как же без этого.

Хотя, что уж кривить душой, советские партийные деятели жили куда скромнее, чем нынешние губернаторы и мэры. Да вон покойного Кузьмича взять… Правда, пока он ещё вполне живой и руководит автоколонной. Как стал губернатором, так сразу за ним закрепилось прозвище «Моя доля». Именно с этого выражения он начинал разговор, когда к нему обращались предприниматели с просьбой разрешить открыть какой-то бизнес. Перестройка и последующий развал страны словно сорвали вентили, все – многие во всяком случае – стали хапать кто во что горазд. И ничего и никого не боялись, только при новом Президенте, сменившим пропившего совесть и мозги Ельцина, начали более-менее наводить порядок.

Миновав площадь, мы под чутким руководством шедшего во главе нашей группы Валерия Борисовича свернули налево, чтобы вернуться в училище, сдать транспаранты, у кого они имелись, и с чистой совестью разойтись по домам. И в этот момент мой взгляд зацепился за знакомый болоньевый плащ. Точно, Инга! Щебечет, как я понял, с одноклассниками, собравшимися у поворота на улицу Славы. Моя физиономия непроизвольно расплылась в улыбке, я уже хотел было рвануть к ней, но тут в группе одноклассников я заметил и другие знакомые лица – тех, кто приходил на день рождения Инги, и в частности чернявого Артёма, который сегодня был очень уж хмур. И я догадывался, что могло послужить тому причиной.

Улыбка на моём лице уступила место гримасе отвращения, смешанной с ненавистью.

– Серёга, будь другом, отнеси мой транспарант, а то мне нужно срочно исчезнуть, – обратился к в Стрючкову. – Мастак будет спрашивать – придумай что-нибудь, скажи, с животом мне плохо стало, побежал кусты искать.

Решив таким образом вопрос с отмазкой, я незаметно отбился от своей группы, выбрав местечко у Доски почёта, откуда открывался неплохой обзор, и стал наблюдать. Инга сотоварищи что-то обсуждали ещё с минуту, после чего стали расходиться. Моя девушка (я уже считал её таковой с полным на то основанием) направилась вверх по Кирова под ручку с одной из подруг, которую я видел на дне рождения Инги. Артём было двинулся за ними следом, что-то говоря и размахивая при этом руками, но Инга, я так понял, его отфутболила. Тогда тот вместе с Эдуардом двинулся в противоположную сторону, как раз мимо меня, и мне пришлось спрятаться за Доску почёта.

Теперь предстояло поиграть в детектива, и я, держась на достаточной дистанции, чтобы меня не заметили и в то же время чтобы не потерять цель из виду, двинулся следом за этой парочкой. Наличие Эдуарда несколько осложняло мою задачу, но, в конце концов, не станет же он провожать своего дружка до самого подъезда, если, конечно, они не живут в одном доме. А может, и на одной лестничной площадке, всё может быть.

Артём с Эдиком зашли в «Домовую кухню» рядом с Центральным рынком, через большое панорамное стекло я видел, как они перекусывают за столиком, таким же «стоячим», как и в куйбышевской «Кулинарии». Ждал их минут пятнадцать, уже и дождик начал накрапывать, стало совсем зябко, хорошо, что догадался надеть под отцовские брюки треники.

Наконец перекус был закончен, и парочка двинулась дальше. Я неотступно следовал за ними и дождался-таки момента, когда они пойдут каждый своей дорогой. Естественно, я выбрал Артёма. Демонстрация закончилась, и снова открылось движение для общественного транспорта. Хорошо, что он не сел в автобус или троллейбус, где мне было бы намного труднее оставаться незаметным. Похоже, живёт где-то в районе центра.

Я догнал его в одной из подворотен на Пушкина. Услышав за спиной шаги, он обернулся и в его глазах я прочитал явное желание оказаться от этого места как можно дальше. Может, даже в самой жопе мира типа Зимбабве, лишь бы не стоять сейчас напротив меня с посеревшим лицом.

– Артём! Вот так встреча! А ты чего это такой испуганный, как-будто свою смерть увидел?

Он вжался спиной в стенку, словно надеясь волшебным образом пройти сквозь неё, оставив меня с носом. Но фокус в стиле Гарри Поттера и платформы номер девять и три четверти не удался. Я подошёл к нему вплотную, на расстояние в пределах полуметра, уставившись в его расширенные от ужаса зрачки, сам себе напоминая удава, гипнотизирующего кролика. После чего взял Артёма за отвороты куртки и начал негромко и медленно, выговаривая каждое слово, говорить:

– А теперь слушай сюда, мразь… Вчера вечером я имел дело с парой ребят, которые выучили несколько приёмов карате и посчитали себя достаточно крутыми для того, чтобы сделать мне больно. Но больно сделал им я. Не знаю уж, отчитались они перед тобой по телефону обо всём или о чём-то умолчали, но, поверь мне, они ещё не скоро смогут посещать свои тренировки. Я вообще не большой любитель калечить людей, ты уж поверь мне на слово. Но иногда возникают ситуации, когда без этого не обойтись.

Артёма реально трясло, лицо приняло какой-то синюшный оттенок, и я даже испугался, не упадёт ли он в обморок, а то и, чего доброго, кони двинет. Но продолжил гнуть свою линию.

– Надеюсь, что тебе больше не придёт в голову глупая мысль подсылать ко мне кого-либо ещё. Поверь мне, итог будет тем же, но потом я найду тебя, как нашёл сейчас, и одним разговором дело не обойдётся. И главное… С кем дружить Инге – это её личное дело. Ты меня понял?

– П-п-понял…

– Вот и молодец.

Я похлопал его по плечу, повернулся и спокойно пошёл прочь, искать ближайший таксофон. Теперь можно и позвонить Олегу Викторовичу насчёт обещанных фотографий.

Глава 13

Рабочее утро для председателя Комитета госбезопасности СССР Юрия Владимировича Андропова началось с визита начальника 2-го главного управления Григория Григоренко. На обсуждение текущих дел ушло минут двадцать – Андропов не одобрял долгих посиделок, любил краткость. Однако, прежде чем покинуть кабинет шефа, Григоренко замешкался.

– Что-то ещё, Григорий Фёдорович?

– Да вот думали, может, сами разберёмся, или наши смежники из ГРУ, тут вроде как их человек замешан, но всё же решил, что лучше посоветоваться с вами, может, подскажете, в каком направлению двигаться. Ведь это может быть и провокация со стороны западных спецслужб.

Он положил на стол перед председателем КГБ конверт с рисунком, изображавшим Чкалова, Байдукова и Белякова, и с надписью «40 лет перелёта СССР-Северный полюс-США». На конверте шариковой ручкой печатными буквами был указан адрес: улица Большая Лубянка-2, и конкретный адресат: начальнику 2-го главного управления КГБ СССР Григорию Фёдоровичу Григоренко. И более крупными буквами стояла пометка «Важно!».

Андропов осторожно, словно опасаясь, что из плоского конверта может выпасть змея, заглянул внутрь и извлёк сложенный вчетверо лист, вырванный из обычной школьной тетради. Раскрыв его, быстро пробежал текст глазами, затем, не меняясь в лице, прочёл ещё раз, уже более вдумчиво. Положил листок перед собой, снял очки и поднял глаза на замершего напротив Григоренко.

– Есть на Полякова и Бохана досье?

– Так точно, Юрий Владимирович, и досье, и вся дополнительная информация, которую мы собрали после получения этого письма за минувшие два дня. Пришлось всё-таки связаться со смежниками из ГРУ, есть у меня там старый товарищ.

Григоренко вновь раскрыл папку, с которой приходил на доклад, и положил на стол перед Андроповым несколько схваченных канцелярской скрепкой листов с машинописным текстом.

– Да вы садитесь, Григорий Фёдорович, в ногах правды нет. Может, чайку организовать?

– Нет, спасибо, пока что-то не хочется, – сказал Григоренко, хотя у самого пересохло во рту.

– Ну смотрите, а то у меня порученец хороший чай делает, под сушки хорошо идёт.

Он минут на десять углубился в чтение, периодически барабаня пальцами по поверхности стола, и всё это время начальник 2-го отдела ёрзал на стуле, не зная, куда деть руки. В итоге положил их перед собой, крепко сцепив пальцы.

– Вам не кажется, что это мог написать человек из ГРУ? Или как минимум из числа тех, кто обладает секретной информацией насчёт Полякова и Бохана?

– Тоже думал об этом, но пока, считаю, рано делать какие-то выводы. У нас никаких доказательств.

– Письмо, я так понимаю, было отправлено из Куйбышева?

– Если верить штампу на конверте, то так оно и есть. Наши люди в Куйбышеве проверили оттиск на почтамте, он полностью совпадает с оттиском на конверте.

– Потожировые отпечатки, перхоть, волосы – хоть что-нибудь обнаружили?

– На конверте отпечатки имеются, но его брали в руки как минимум сотрудник почтамта, а после уже наши люди. Пока сверяем. А на бумаге с текстом отпечатков пальцев нет, похоже, отправитель писал в перчатках, или используя другие аналогичные способы. Только перхоть в микроскопических объёмах и два волоска – один с головы, другой ресничный. Волос с головы русый, некрашеный, скорее всего, принадлежит мужчине, но не факт. Однако отмечу, графологическая экспертиза также утверждает, что писал, скорее всего, мужчина или юноша, причём, очень вероятно, левой рукой.

– Продолжайте работать в этом направлении. А что касается Полякова… Неужели он и правда семнадцать лет работает на американцев, а в ГРУ за столько лет ничего не заподозрили?

– Не факт, что работает, это может быть провокацией со стороны ЦРУ или ФБР. Но по его фигуре конкретнее могли бы сказать подчинённые Ивашутина.

– А что по Бохану?

– Могу сказать то же самое. Если по этим объектам нужна более полная информация, то придётся делать официальный запрос в ГРУ.

– Понятно… Ладно, я сам созвонюсь с Ивашутиным, развёл он у себя там… Эти бумаги и письмо я пока оставлю у себя, а вы можете быть свободны.

– Это не всё, Юрий Владимирович.

– Что, ещё письмо?

– Так точно, только не нам, а Щёлокову, я об этом письме вчера, можно сказать, случайно узнал, от своего знакомого, через которого оно проходило. Николай Анисимович с содержанием письма ознакомился, но по моей просьбе вчера вечером мне его передали.

И ещё один вскрытый конверт из папки Григоренко переместился на стол перед Андроповым. Тот, уже нахмурившись, прочитал и задумчиво ущипнул себя за кончик носа.

– Тоже никаких отпечатков?

– На конверте само собой, но и на бумаге имеются. Мы пока не сверяли, но подозреваю, что одни-то уж точно принадлежат самому Щёлокову.

– А с этими маньяками, как считаете, тоже может быть провокация?

– А смысл? Кто-то сводит личные счёты? Тем более письмо также отправлено из Куйбышева, тогда как Михасевич якобы действует на Украине, а Джумагалиев – в Казахстане. Что может связывать эти совершенно разные по географическому расположению регионы?

– А эти люди, указанные в письме, реально существуют?

– Судя по информации, что я получил из МВД, так и есть.

– Хм, а дела-то всё интереснее и интереснее… Вы, Григорий Фёдорович, интенсивнее работайте в этом направлении, хотелось бы посмотреть на загадочного отправителя.

– Работаем, Юрий Владимирович, – выпрямил спину и даже чуть привстал со стула Григоренко.

– Больше писем в вашей папке нет? Тогда можете быть свободны. А это письмо я тоже оставлю, буду на связи с Щёлоковым.

Когда за посетителем наконец закрылась дверь, Андропов по селектору попросил порученца принести чая с лимоном. После чего взял трубку телефона и попросил соединить его с начальником Главного разведывательного управления Петром Ивашутиным.

* * *

Фотография с Райкиным удалась, я даже не ожидал, что будет такое приличное качество. Олег Викторович вручил мне на всякий случай три экземпляра, одну, как он сказал, для меня, вторую – для девушки, а третья про запас. Между делом хозяева напоили меня чаем, его супруга Изольда Георгиевна так уж суетилась вокруг меня, словно я приходился этой семье родственником.

Я бы, конечно, взяв фотографии, отправился домой добивать книгу, но как-то неудобно было вот так, когда с тобой носятся, как с хрустальной вазой, взять и уйти. Пришлось и о себе рассказывать, и выслушивать откровения семьи Пузырёвых – такая вот смешная у них оказалась фамилия. Выяснилось, что Олег Викторович и Изольда Георгиевна работают в НИИВТ (Научно-исследовательском институте вычислительной техники), он начальником отдела, она – старшим лаборантом. Супруг увлекается фотографией, а детей у них нет, не знаю уж, по какой причине, неудобно такими вещами интересоваться. Может, ещё и поэтому Изольда Георгиевна так меня обихаживала, с таким умилением смотрела, как я уплетаю вишнёвое варенье. У них, оказывается, имелась дача на участке, лет пятнадцать назад выделенном от института, и они с этой заботливо обихаживаемой дачи имели всё, кроме картошки. Высаживать её супруги считали слишком трудоёмким делом, предпочитая покупать сей продукт на базаре, а не в овощном магазине, где картофель по большей части предлагался уже изрядно подгнившим.

По ходу дела зашёл разговор и о достижениях советской электронной промышленности. Не выдержав, я заявил, что Запад в этом плане нас опережает на несколько шагов, в частности, не за горами тот день, когда появятся персональные компьютеры, вся начинка которых будет умещаться в коробку размером меньше, к примеру, вашего телевизора.

– Это откуда же такое информация? – воззрился на меня Олег Викторович.

– Э-э-э… Да у меня дядя в этих делах соображает, выписывает разные технические журналы, вот мне и рассказал недавно про эти самые компьютеры. Говорит, за ними будущее, а мы в этом плане сильно отстаём от наших западных коллег.

Дядю-дальнобойщика я приплёл впопыхах, времени на ответ оставалось в обрез, и дальнейшая затяжка могла вызвать подозрения, уж не слушаю ли я «вражеские голоса». Надеюсь, никто не станет проверять, что на самом деле дядя Витя водит фуры, а не читает научные журналы.

– Если между нами, – чуть понизив голос, сказал Олег Викторович, – то небольшое отставание есть. Но советская промышленность и наш институт в частности прикладывают все силы, чтобы это отставание сократить и в конце концов свести на нет. Думаю, к 70-летнему юбилею Октябрьской революции мы уже перегоним тех же самых американцев.

Я сделал над собой усилие, чтобы не рассмеяться. К 70-летию революции наше отставание достигнет и вовсе катастрофических размеров. Но говорить об этом я, естественно, не стал. Незачем расстраивать собеседников, да и не поверили бы они мне.

Домой я вернулся в пятом часу вечера, предварительно созвонившись с Ингой с уличного телефона-автомата и встретившись с ней возле её подъезда. Фотографии с Райкиным она несказанно обрадовалась, мы ещё немного погуляли, рассказывая друг другу, как сходили на демонстрацию, с моей стороны, само собой, был опущен момент с преследованием Артёма.

Дома пришлось маме объяснять, где я так задержался, естественно, опустив подробности разборок с одноклассником моей музы. Фотография с Райкиным тут же заняла своё место в семейном фотоальбоме, вызывавшем у меня умиление. Ещё лет тридцать – и они начнут отходить в прошлое, уступив место цифровым фотоальбомам в разного рода социальных сетях.

Стипендию слегка задержали в связи с выходными, праздничной демонстрацией и последующим выходным 8 ноября, выдали деньги только 9-го числа. Решив, что уже не маленький (тем более в свои-то 58) и не стоит отвлекать маму по пустякам, после училища добрёл до ЦУМа, где купил брюки, подходящие по цвету к моему пиджаку. Мама, впрочем, мой выбор одобрила, хотя и пожурила, что пошёл покупать без неё, и показала мне мои старые штаны, которые принесла от своей знакомой, являющейся счастливой обладательницей швейной машинки.

Шов всё равно оставался заметным, однако выбрасывать штаны было жалко, да и вдруг что с новыми случится – будет хоть что одеть на подменку. Был бы я взрослым – у меня успела бы накопиться одежда, было бы что-то про запас, а так расту не по дням, а по часам, старую одежду, которую и износить-то толком не успел, мама отдаёт брату-дальнобойщику, у которого растёт сын, на два года меня младше. Может быть, дядя Витя брал одежду потому, что отказать сестре было неудобно. С его-то доходами, думается, он мог без особого ущерба для своего кошелька одевать всю семью, закупаясь не только в Пензе, но и в столице, куда периодически мотался по работе.

Вторник прошёл буднично: с утра до двух часов дня учёба, вечером тренировки. А в среду мне пришлось тренировку проигнорировать: меня, как автора музыкального произведения, к шести часам вечера пригласили на студию пензенского телевидения на запись «Гимна железнодорожников». То есть исполнять его должен был хор под управлением Гришина, а я, так сказать, дать добро, мол, всё хорошо, меня этот вариант устраивает. Правда, я плохо представлял, как они будут петь гимн в своих сарафанах и косоворотках. Однако, как вскоре выяснилось, мои волнения оказались напрасными.

На проходной телецентра меня встретила режиссёр трансляции, представившаяся Светланой Николаевной.

– Вы автор гимна? Мне говорили. Что вы молоды, но я не ожидала, что настолько… Идёмте за мной.

Расположенная на втором этаже студия показалась огромной, если и меньше нашего актового зала, то ненамного. Ого, подумал я, увидев участников хора, одетых в форму железнодорожников, вот это ребята подготовились. Пиджаки серого цвета с нашивками в виде крылатых колёс и скрещённых молоточков со штангенциркулями под ними были у всех одинаковые, но если мужчины были одеты, естественно, в серые брюки, то дамы в такого же юбки. Опять же, головы мужской части хора украшали фуражки с кокардами, а женщины козыряли беретами. И даже Гришин был одет железнодорожником!

Увидев меня в студии, он тут же направился в мою сторону, протягивая руку.

– Максим, здравствуйте! Очень хорошо, что вы пришли, нужно, чтобы и автор остался доволен увиденным и услышанным, иначе получится халтура. Кстати, я немного разнообразил аранжировку для наших инструментов и разбил исполнение гимна на голоса. Хотите посмотреть партитуру? Нет? Но я всё равно надеюсь, что вам понравится.

Инструментальный состав группы меня тоже приятно удивил. Никаких гармошек с балалайками, вполне нормальные эстрадные инструменты и небольшая духовая секция.

– Присаживайтесь вот здесь, и будете смотреть и слушать, как хор исполняет гимн, – услышал я голос Светланы Николаевны. – Во время записи просьба соблюдать тишину и не вскакивать с места. Все разговоры и обсуждения только тогда, когда я разрешу.

И пошла занимать своё место за режиссёрским пультом. Краем уха услышал чью-то негромкую беседу, из которой понял, что на днях по девятому каналу планируется запустить трансляцию Второй программы ЦТ, а в следующем году Пенза может начать принимать цветную картинку. Хм, то-то радость будет обладателям цветных телеприёмников, если в Пензе таковые имеются.

Нет, что ни говори, а Октябрь Васильевич большая умница. Исполнение гимна хором профсоюзов звучало на порядок мощнее и выгоднее, чем то, что мы делали на сцене ДК железнодорожников имени Дзержинского. Тут мне даже и возразить было нечего.

Однако самого руководителя хора то и дело что-то не устраивало, он то и дело останавливал запись, выговаривая то одному участнику хора, то другому, я даже услышал сказанную вполголоса недовольную реплику одного из операторов, что эдак они за один вечер израсходуют месячный запас плёнки. Кстати, запись велась на кинокамеры, и одновременно через микрофоны писалась звуковая дорожка. Впоследствии монтажёрам предстояло свести воедино звук и картинку.

Окончательный вариант, устроивший Гришина и согласную уже на всё режиссёра, получился только с пятого дубля. Когда стало ясно, запись окончена, я подошёл к руководителю хора, смотревшего на меня с долей опаски, словно я мог его укусить.

– Ну что я скажу, Октябрь Васильевич…

Сделав театральную паузу, я широко улыбнулся и протянул Гришину свою ладонь:

– Браво! Лучшего я и ожидать не мог.

Тот, словно скинув со своих плеч пару пудов веса, облегчённо выдохнул и тоже расплылся в улыбке:

– Ну и прекрасно, а то у вас сначала был такой вид, будто вы собираетесь меня укусить.

Я не выдержал и от души рассмеялся; надо же, как совпадают наши мысли!

– Нет-нет, всё было здорово, наше исполнение на концерте во Дворце культуры не идёт с вашим ни в какое сравнение.

Между делом напомнил Гришину, что он обещал мне помочь с регистрацией гимна.

– Как же, я всё помню, Максим, всё помню… В течение пары недель вопрос будет решён.

Вскоре довольный Гришин и его команда потянулись в импровизированную гримёрку, функции которой выполнял один из кабинетов на втором этаже телецентра, менять казённую одежду на свою, гражданскую. Я подумал, что, пожалуй, и мне можно уйти тихой сапой, но тут меня перехватил молодой мужчина со слегка подкрученными усами, в котором я узнал тележурналиста, работавшего на концерте во Дворце культуры Дзержинского.

– Максим, привет! – улыбнулся он. – Хорошо, что я тебя успел застать, только что закончил писа́ться в соседней студии, заглядываю сюда – а здесь ты. Будем знакомы, Дмитрий Вишневский, ведущий молодёжной программы «Парус».

Он протянул мне свою пухлую руку с печаткой на безымянном пальце правой руки. Выглядел Вишневский вообще каким-то холёным, сразу видно, не пролетарий. Тем не менее, какой-то антипатии он во мне не вызывал, и я, пожимая ему руку, тоже расплылся в улыбке.

– А я вас помню, вы на том юбилейном концерте тогда работали, я ещё у вас спрашивал, когда и в какой программе будут показывать сюжет.

– Точно! Но тогда мы снимали сюжет для другой передачи, а так я вообще-то в «Парусе» работаю. Кстати, смотришь мою программу?

– Случается…

– И как впечатление?

– В общем-то очень даже неплохо. Но можно было бы её сделать ещё интереснее.

– Ну-ка, ну-ка, говори, – в глазах Вишневского появилась заинтересованность.

– Например, добавить показ клипов или концертных выступлений зарубежных исполнителей. Естественно, видеоряд которых и содержание песен не пропагандируют низменные ценности западного мира, – тут же добавил я, увидев приподнятые брови Вишневского. – Те же «Битлз», например, в своих песнях, наоборот, частенько критикуют пороки капиталистического общества. Опять же, почему бы не делать клипы собственного производства? Есть же в Пензе неплохие группы… то бишь ансамбли: «Аврора», «Мифы», «Искатели»…

– «Аврора» уже распалась, так же как и «Мираж», который на обломках «Авроры» создавал Раф Губайдуллин, – вздохнул журналист. – Кстати, в сентябре 69-го, ещё до моего прихода на телевидение и перед самым своим распадом, «Аврора» записывалась как раз в этой студии… А ты знаешь, я на вашем выступлении был так впечатлён, что подумал, почему бы нам не записать ваше выступление в нашей студии? Видишь, как наши мысли совпадают! И между прочим, руководство телеканала в лице Вениамина Андреевича Бармина, посмотрев плёнку с записью юбилейного концерта, очень хорошо отзывалось о вашем выступлении. Ты как, в принципе не против записаться для программы «Парус»?

Ха, ещё бы я был против! Правда, сумел сохранить невозмутимое выражение лица, прежде чем благосклонно кивнуть:

– Это было бы для нас очень почётно, хотя и возлагает большую ответственность. А что именно вы хотели бы услышать на записи?

– Да хотя бы то, что ваш ВИА исполнял на концерте, но прежде всего «Никогда он уже не вернётся из боя». А у вас есть ещё песни?

– В принципе, уже на полноценный магнитоальбом набирается.

– Какие вы молодцы! А что-нибудь записывали на плёнку? Просто перед записью хотелось бы послушать и отобрать песни.

Блин, этот Вишневский просто провокатор какой-то… Что называется, и хочется, и колется. Я даже закусил губу, но вскоре, решив, что всё тайное рано или поздно становится явным, мысленно махнул рукой.

– Ладно, принесу я вам бобину с записью, только нужно подождать с недельку, если вы не против, мы ещё не все песни записали.

– Так и не горит, конечно, подожду.

С другой стороны, подумал я, из одного целого альбома можно сделать выборочную копию с более-менее «правильными» песнями, и уже её отдать Вишневскому.

Он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой блокнот с ручкой, что-то начеркал на листочке, вырвал его и протянул мне:

– Это номер моего рабочего телефона, я бываю на месте шесть дней в неделю, кроме воскресенья, с девяти утра и иногда до девяти вечера. Как ваш альбом будет готов – сразу мне звоните.

В четверг мы заканчивали запись нашего альбома. Мой рассказ о приглашении выступить на телевидении вызвал у группы «GoodOk» небывалый душевный подъём. Тут же посыпались дополнительные вопросы, но я заявил, что запись состоится не раньше, чем мы предоставим телевизионщикам магнитную запись наших песен. Так что давайте как раз и приступим к делу.

На прошлой неделе мы не успели добить «Франсуазу»[37], намучившись с «Ковчегом» и посвящённой Инге песней, и сегодня я решил наконец записать эту пародию на шекспировский романтизм в акустической версии, для чего один микрофон установил перед гитарой, а второй использовал, как обычно, для вокала. Только с пятой или шестой попытки результат меня более-менее удовлетворил.

Послушав позже запись, Валя, Юра и Лена выразили полное одобрение, и я предложил послушать им ещё одну свою старую вещь. То есть для 58-летнего Максима Варченко она старая, а парням и Лене я объяснил, что сочинил её на днях. В общем-то, мелодия неплохая, как мне всегда казалось, только припев получился по содержанию немного попсовым, из-за этого я на всякого рода вечеринках и не исполнял её. А тут подумал, мол, почему бы и нет? Взял в руки «ленинградку» и спел «Ищу»[38]. Народу в целом пришлась по вкусу, послышались голоса, что можно записать её сходу в электрической версии.

– Нет, сходу не получится, надо подумать над аранжировкой, – остудил я их пыл. – А кроме того, сочинить партию соло-гитары перед последним припевом.

Валя, Юрка и Лена вынуждены были со мной согласиться. Наш басист заявил, что тогда пускай магнитофон ещё здесь побудет, пока мы весь имеющийся материал не доведём до ума, а потом добавил, что надо бы и название для альбома придумать. Со всех сторон посыпались было предложения, включая совсем уж загадочные, что-то типа «Алюминиевый дракон», но я остановил этот гомон, призвав всех к тишине.

– Не будем ломать голову, назовём просто – «Осенний альбом». Кто за этот вариант?

– В общем-то нормально звучит, даже немного загадочно, – согласился Валентин, поднимая руку.

В итоге мой вариант был принят единогласно. Валька сказал, что забирает магнитофон сегодня домой, дабы переписать все песни на одну бобину, и тогда я, решившись, предложил записать ещё одну вещь.

– Только она не для альбома, – предупредил я, – эту композицию ни в коем случае нельзя давать слушать кому-либо ещё, иначе… Иначе кирдык не только мне, но и вам. То, что мы записывали до этого, ещё куда ни шло, можно как-то отмазаться, а с этим «шедевром» рискуем покинуть и комсомол, и свои учебные заведения.

Далее я объяснил, что это песня про оборотня, но называется в славянском варианте «Волколак». Заинтриговав таким образом своих музыкантов, я наконец взял в руки гитару и исполнил акустическую версию песни[39]. Эту вещь я сочинил, наслушавшись в своё время песен группы «Король и шут». Вот только у меня и у взрослого голос был отнюдь не как у Князя, так что если и исполнять эту вещь в будущем на концертах или для полноценного альбома, то уж никак не мне, а хотя бы Вальке. Но он, боюсь, на такую авантюру в жизни не согласится.

Надо было видеть лица моих соратников, когда я закончил. Разве что рты не пооткрывали. Ещё бы, для СССР в разгар «эпохи застоя» фразочки типа «…в эту ночь пирует сатана» звучат весьма вызывающе, ещё в сатанизме, чего доброго, обвинят. Хотя на западе уже вовсю гремят группы такого плана, взять хотя бы английскую «Black Sabbath» с их сатанинскими ритуалами на сцене.

– А какой можно было бы сделать перформанс, – мечтательно добавил я, глядя на офигевших соратников. – Задник сцены в виде ночного леса, над которым повисла полная луна… Хотя нет, ночное светило должен изображать светящийся шар на тросике, что-то типа лампы в сферическом, стеклянном абажуре жёлтого цвета. И на авансцене в начале припева вспыхивают факела, такие столбы пламени, как из огнемёта. Неискушённая публика была бы в шоке от увиденного, на наши концерты ломились бы толпами, билеты раскупались бы, как горячие пирожки. И мы, затянутые в кожу, в сапогах на толстой платформе… Ну да, что-то вроде группы «KISS», и даже можно, как у них, исполнять трюк под названием «огненное дыхание»: набрав в рот горючей жидкости, выпустить струю огня.

По лицам музыкантов я уже видел, как они уже рисуют в своём воображении эти красочные картины, и решил вернуть их на землю, добавив, что в СССР такого быть не может, поэтому если мы и запишем эту вещь – то лишь в качестве эксперимента для внутреннего пользования.

– Песня исполняется в электрическом варианте, – закончил я свой спич, – только intro – на акустике или электрогитаре с чистым звуком. А ещё хорошо бы на intro и outro добавить флейту или окарину. Нет у вас никого знакомых, кто играет на флейте?

Оказалось, в культпросвете на одном с ними курсе учился некто Саня Исаев. Он осваивал саксофон, но в общем-то мог сыграть и на флейте, во всяком случае, она у него имелась и он как-то даже демонстрировал своё мастерство в стенах «кулька». Так что хоть в этот вечер песню мы и записали, но как пробную версию, решив всё же дождаться пресловутого Санька и с его помощью создать уже окончательный вариант.

А в воскресенье вечером случилось эпохальное событие: я наконец-таки добил книгу «Остаться в живых»! Передо мной на столе лежали две достаточно пухлые папки, в одной покоился основной, так сказать, образец, в другой – напечатанный под копирку. В каждой по 388 листов машинописного текста, то есть общий объём романа навскидку составил около 16 авторских листов. Для романа нормально, плюс ведь наверняка будут какие-то иллюстрации, в советское время давали хорошо зарабатывать и художникам-иллюстраторам, не зря же и держали в штате каждого издательства.

Эх, сейчас бы отметить это дело… Я покосился в сторону шкафа, где стояли бутылки коньяка, но со вздохом вынужден был от этой заманчивой идеи отказаться. Режим, да и жаба душит распечатывать бутылку армянского из-за одной рюмки. Опять же, мама рядом, гладит в данный момент мою рубашку прямо на столе, положив снизу тонкое оделяло… А ведь наверняка гладильные доски уже выпускаются нашей промышленностью, не знаю, почему мы такую доску ещё не приобрели.

– Мам, я дописал книгу.

– Правда? – оторвалась она от глажки. – Ой, какой ты молодец! А почитать дашь?

– Я вот и хотел, чтобы ты стала моей первой читательницей. Прочитаешь – выскажешь своё мнение не как моя родственница, а как рядовой читатель, потом понесу Иннокентию Павловичу и в Совет ветеранов Шульгину. А дальше будем думать, как пристроить книгу в издательство.

– Ты правда думаешь, что тебя напечатают? – с осторожной надеждой в голосе одновременно спросила мама.

– Меня-то, может, и нет, – пошутил я, – но что роман напечатают – в это очень хочется верить. Ты, главное, не откладывай с чтением, и если где-то заметишь какую-то несуразность – сразу говори мне.

Ну а что, нормальное слово – несуразность. Если бы я начал говорить про «рояли» или вообще какую-нибудь «мэрисьюшность», которые напридумывало писательское и читательское сообщество будущего, то она бы точно ничего не поняла.

Мама начала читать со следующего утра – на работу ей нужно было идти ко второй смене. А во вторник с восторженными глазами, в которых читались умиление и гордость за сына одновременно, вынесла свой вердикт:

– Максик, сынок, какой же ты у меня талантливый! Если бы я не видела, как ты пишешь её каждый вечер, то подумала бы, что это не твоя книга. Я не знаю, что должно произойти, чтобы её не напечатали!

– Произойти может всякое, – с грустной иронией ответил я.

И с грустью представил, какие бюрократические препоны мне предстоит пройти. В нашей стране написать книгу проще, чем её издать. Но не будем вешать нос, какие наши годы!

Я задорно улыбнулся, и тревога в маминых глазах исчезла, уступив место надежде. А я с грустью подумал, что действительно хорошие книги в СССР на вес золота. Добротную фантастику в библиотеках можно найти разве что в читальных залах, зато всякой производственной мути на абонементе хоть отбавляй. Какой-нибудь забытый после развала Союза автор произведений о передовиках производства издавался миллионными тиражами и получал втрое больше денег и в десять раз больше привилегий. А что, я тоже хочу денег и привилегий! Это здоровое человеческое желание – окружить себя и своих близких комфортом. И особенно приятно сознавать, что ты ничего ни у кого не украл, пусть даже из ещё ненаписанного, а заработал всё это собственным трудом.

– Ну а что насчёт нелепиц в сюжете или хотя бы грамматических ошибок?

– К сюжету не придраться, а ошибки попадались, я их карандашиком подчеркнула.

Пришлось срочно брать в руки корректирующую жидкость и вносить исправления – не перепечатывать же лист целиком. На следующий день я отнёс копию рукописи в пункт проката.

– Машинку пока возвращать не буду, Иннокентий Павлович, мало ли что… Вдруг вам что-то не понравится или найдёте несуразность, – снова ввернул я понравившееся словечко. – Да и оплачена она до конца ноября, так что подожду.

Морозов ещё в прошлое моё посещение, когда я ходил продлевать аренду машинки, был мною предупреждён насчёт новых консультантов, и что сюжет не будет повторять точь-в-точь его биографию. Прототип моего героя не имел никаких возражений, напомнив, что я его ещё два месяца назад предупредил, чтобы он не рассчитывал на полное совпадение судеб его и литературного персонажа.

На чтение рукописи у Иннокентия Павловича ушло два дня, и помимо нескольких стилистических правок ещё в паре мест он сумел всё же найти кое-какие неточности. Маркером их было не замазать, там надо было переделывать в одном месте абзац, а в другом одна ошибка потянула за собой другую, и пришлось перепечатывать сразу три страницы. Но в целом ветеран остался очень доволен романом, я бы даже сказал, пребывал в восторге.

– Вам, Максим, ни в коем случае нельзя бросать это дело, вы талантливый писатель. Вот только, как сказал советский поэт Лев Озеров, талантам нужно помогать, а бездарности пробьются сами. Вы же в Союзе писателей не состоите, а без этой корочки вам трудно будет опубликовать ваш роман. Но я хочу верить, что вам хватит настойчивости его опубликовать.

Потом я понёс рукопись Шульгину, и в следующую нашу встречу он встретил меня словами:

– Молодец, сынок, с удовольствием прочитал. Вот только в нескольких местах закрались неточности.

Теперь мне пришлось уже семь страниц перепечатывать, я и в очередной раз пожалел, что у меня нет компьютера. Сколько времени и нервов я бы сэкономил… Да и денег, как-никак бумага и прочие расходные материалы стоили пусть и не таких больших, но всё же денег.

Я предчувствовал, что и Козырев-старший найдёт к чему придраться, так оно и вышло. Впрочем, его придирки оказались не столь серьёзными, чтобы из-за этого рвать волосы на голове и прочих местах, где у меня волосы ещё и не думали расти. Однако пришлось снова садиться за машинку, обошлось, правда, одним вечером.

И вот наконец окончательный вариант рукописи лежит передо мной. Но расслабляться пока рано, впереди ещё долгий путь, на котором сгорят миллионы, а то и миллиарды нервных клеток, и я ещё не раз прокляну тот миг, когда решился сесть за сочинение этого романа. И ведь как в воду глядел.

Первым делом я направил свои стопы в местное отделение Союза писателей РСФСР. Подумал, что с рекомендацией пусть и провинциальных, но и всё же писателей, у рукописи больше шансов оказаться в печати. В прежней жизни я так и не удосужился вступить в писательскую организацию. А зачем? Ради корочки? В СССР эта корочка давала хоть какие-то привилегии, вроде путёвки в санаторий, а после развала страны ты ничего с этого не имел, только платил какие-то взносы. Тем более что при Советском Союзе я ещё толком и не писал, так, кропал в стол какие-то рассказы.

В общем, заранее узнал телефон председателя пензенского отделения СП Николая Адриановича Бузыкина, созвонился, и на том конце провода вальяжный голос с таким тоном, будто делал мне одолжение, сказал:

– Хорошо, приносите свою рукопись… м-м-м… завтра, до четырёх часов дня, я ещё буду на месте.

Он мне не понравился априори, а когда я его увидел – чувство антипатии ещё более усилилось. Бузыкин оказался невысоким толстячком с бегающими глазками за толстыми стёклами очков в роговой оправе, и от него реально пованивало, словно бы он не мылся пару недель как минимум, и месяцами не меняет труселя с носками. Он ещё и брился как-то непонятно, то там, то сям торчали светлые волоски. На голове волосы были редкими и жирными, а перхоть усыпала плечи его рубашки – пиджак висел на спинке стула. Когда же он начал говорить, и из его пасти с зубами, обрамлёнными коричневатой каймой, дохнуло тухлой рыбой, меня едва не вывернуло прямо на его стол. На всякий случай я откинулся на спинку стула и постарался дышать ртом, хоть так немного нивелируя волну исходящих от собеседника миазмов.

– Так вам, говорите, всего пятнадцать лет? – переспросил Бузыкин. – Вы учитесь в училище, и умудрились написать целый роман? Да ещё на такую серьёзную тему?

Его коротенькие, толстые пальчики споро развязали тесёмки папки и выхватили из её внутренностей первый лист, затем второй, третий… Он быстро пробежал текст глазами, после чего крякнул, поёрзал в своём кресле и вперился в меня сквозь стёкла очков.

– Судя по первым страницам, всё не так печально, как я себе представлял… А почему вы мне принесли копию из-под копирки?

– Первый экземпляр я берегу для издательства.

– Вон оно что, – хмыкнул он. – Надежды юношей питают.

Бузыкин побарабанил пальцами по столу, не стесняясь присутствия несовершеннолетнего, закурил «Союз-Аполлон» и выпустил в мою сторону струю дыма.

– Знаете что, юноша, давайте-ка я оставлю эту папочку у себя, ознакомлюсь с рукописью, а денька через три приходите. Скажем, в пятницу, так же, к четырём часам. Если вещь действительно стоящая, там уже будем общаться с вашими родителями. которые как совершеннолетние обязаны представлять ваши интересы…. Хм, надо же, первый раз встречаю столь юного писателя.

А тем временем альбом наконец был готов, и мы с Валентином у него дома отобрали песни для Вишневского. Получилась урезанная версия, в которую вошли, само собой, «Никогда он уже не вернётся из боя», а также «Незнакомка», «Ковчег», «Ищу», «Франсуаза» и «Созвездие пса». Бонусом я всё же, подумав, записал ещё и «Crazy Frog».

На следующий день, во вторник, я из телефона-автомата созвонился с Вишневским. А уже на следующий день заявился на проходную телецентра. Вишневского вызвали по внутренней связи и, забирая у меня бобину, он пообещал сегодня же её прослушать.

– Позвони мне завтра, и я скажу, какие вещи подойдут для записи в студии.

Я позвонил, и из всего списка оказались вычеркнута лишь «Созвездие пса».

– Понимаешь, старик, – объяснял мне в трубку Вишневский, – слишком уж взрослая и мрачноватая для вашего молодёжного ансамбля песня. А остальные вещи подойдут. И подумайте над образом, в чём будете выступать. Хотя бы костюмы у вас есть? Это хорошо… У нас, кстати, имеется своя костюмерная, можем на месте что-нибудь придумать. Теперь давай определимся со временем… Эта неделя у нас напряжённая, студия будет всё время занята. Мы можем вас записать на следующей неделе во вторник или в среду, ближе к вечеру, нормальный вариант?

– Нормальный, – согласился я. – Нам что с собой брать, кроме инструментов?

– Аппаратура у нас есть, и усилители, и пульты с микрофонами, всё имеется. Так что берите только инструменты и как-то попробуйте привезти барабанную установку. Сможете решить этот вопрос?

Я заверил Вишневского, что решим, и повесил трубку. А в пятницу я вновь переступил порог Союза писателей, надеясь услышать от Бузыкина, что роман хорош и он обязательно его рекомендует к печати. Однако реальность оказалась куда печальнее.

– Я прочитал ваше произведение, – хлопнул он пухлой ручкой по папке. – И даже не за неделю, а за два дня. Сюжет интересный, затягивает. Но…

Он поднял указательный палец, всем своим видом показывая, насколько сейчас важное последует заявление.

– Но! Текст сыроват и требует дополнительной правки. Да-да, сыроват и, предвидя ваши возражения, молодой человек, я для примера возьму, ну, скажем, вот этот лист из 3-й главы. Вот здесь мы читаем:

«Ещё два дня назад Виктор и помыслить не мог, что его, как какую-то скотину, будут пинками гнать в уже набитую пленными до отказа теплушку. Кое-как он протиснулся вперёд, к дальней стене, и сполз на холодный, дощатый пол, сжатый со всех сторон сейчас больше похожими на побитых ворон, а не на бойцов Красной Армии людьми. Один из них, с замотанной грязными и красными от проступившей крови бинтами правой половиной лица, несмотря на отчаянность своего положения, задорно подмигнул Виктору единственным глазом:

– Не дрейфь, братишка, прорвёмся! Ты из какого батальона?

– Я? – растерялся Фомин.

– Ну не я же! Видок у тебя какой-то не армейский. Куда форму дел? Небось, в ближайшей деревне у какой-нибудь бабёнки пересидеть решил, натянул тряпки её мужа, который сейчас сражается под Москвой, а тут немцы. Так?

Он засмеялся было каким-то хлюпающим смехом, но тут же смех оборвал – боец перекосился от боли, со стоном приложив ладонь к перебинтованной части лица.

– А меня вот осколком поранило. Щёку разворотило и глаз вытек. Думал, помру, а ничего, перевязали – и снова винтовку в руки. Мне бы в госпиталь, да поубивало наших много, а фрицы прут и прут, вот и пришлось одноглазому воевать. Да не навоевал много… Лейтенанта убили, и кто-то орать начал, что сдаваться надо. Смотрю, один из окопа высовывается с поднятыми руками, второй… А мне что, больше всех надо? Так-то по-любому сдохну, а здесь ещё какой-никакой шанс. Тоже выкарабкался наверх, руки поднял и кричу, мол, сдаюсь, не стреляйте. Попинали они меня, конечно, немного, не без того, но главное, что живой. Говорят, в концентрационный лагерь нас теперь повезут, в Польшу или Германию. Я поляков не люблю, пущай в Германию лучше везут, там цивилизация, может, со временем в работники какой-нибудь буржуй из ихнего колхоза меня возьмёт. А потом, глядишь, и отпустит жену повидать с дитём… Да, меня, ежели что, Фёдором кличут, а тебя как?»

Бузыкин положил лист на место, сцепил пухлые пальчики и с победным видом поглядел на меня:

– Как вы думаете… э-э-э… Максим, в таком виде рукопись пропустят в печать?

– А что вас конкретно смущает?

– Меня?!

Николай Адрианович даже задохнулся от возмущения.

– Да меня, молодой человек, многое смущает! Помимо этого отрывка, где вы показываете советского человека слабохарактерным слюнтяем и, даже не побоюсь этого слова, предателем Родины, в вашем романе немало мест, от которых цензура не оставит камня на камне. Взять хотя бы ту часть, где ваш герой оказывается на допросах в СМЕРШе, вы из этого майора просто какого-то монстра слепили! Вы понимаете, что в таком виде книгу никто издавать не будет?

– А по мне – нормальная книга, даже, я бы сказал, хорошая. Её читали до вас фронтовики, включая председателя областного Совета ветеранов Александра Тимофеевича Шульгина и полковника милиции в отставке, бывшего разведчика Бориса Никаноровича Козырева, и они от моего романа были в восторге. И, кстати, дойдя до этого эпизода, тот же Шульгин сказал, что да, были такие случаи, особенно в 41-м, когда наши части одна за другой попадали в окружение.

– Все эти люди к литературе не имеют никакого отношения, – заносчиво заявил Бузыкин, всё же слегка сбавив тон. – Они читали поверхностно, а я с позиции профессионала, как-никак у меня вышло две повести и больше десятка рассказов. Уверяю вас, юноша, что в таком виде книга в печать не пойдёт.

Он хлопнул по папке ладошкой, как бы ставя в нашем разговоре точку. М-да, похоже, вариант с положительной рецензией «маститого» писателя накрывался медным тазом.

– Хорошо, допустим, вы правы, и роман требует доработки, – кивнул я. – С исправлениями он пройдёт в печать?

– Вот это уже другой разговор, – хищно ощерился Бузыкин и, наклонившись вперёд, с заговорщицким видом сказал. – У меня к вам, Максим, деловой предложение… Я забираю вашу рукопись, скажем, ещё на неделю, вычищаю все места, к которым может придраться цензура, заодно кое-что подправлю стилистически, а потом я звоню своем хорошему знакомому, который работает старшим редактором в «Приволжском книжном издательстве», и книга у нас в кармане. Но у меня одно условие – на обложке рядом с вашей появляется моя фамилия. Думаю, проделав такую работу, я заслужу стать вашим соавтором.

Так вот он к чему вёл, козлина… В соавторы захотел? А по наглой морде ссанной тряпкой не хочешь?

– Знаете, Николай Адрианович, я, пожалуй, откажусь от столь заманчивого предложения.

– Зачем же делать скоропалительные выводы, Максим?

Председатель выкатился из-за стола и селя рядом со мной, на соседний стул.

– Вы поймите, я же не о себе пекусь, хотя стать соавтором молодого автора, признаюсь, заманчиво. Опять же, наше отделение СП может получить нового, талантливого писателя, тем самым подняв свой престиж. Но, в конце концов, я хочу открыть дорогу вам в большую литературу. Я же чувствую ваш потенциал! Соглашайтесь!

В этот момент я почувствовал его ладонь на своём колене. Ах ты ж… Я положил на его ладонь свою, он удиалённо-радостно приподнял брови, однако в следующее мгновение я начал сжимать пальцы, и несколько секунд спустя его физиономия исказилось от боли.

– Максим, что вы делаете?!

Я разжал пальцы, и он тут же отдёрнул руку, при этом ещё и сам отодвинулся назад вместе с заскрипевшим ножками по линолеуму стулом.

– Пожалуй, я лучше ещё побегаю, постараюсь сам пристроить свою рукопись. Всего вам хорошего, новых творческих побед!

С этими словами я взял папку, встал и направился к выходу. В спину мне донеслось:

– И вам всего хорошего! Вот только когда набегаетесь – приходите, моё предложение остаётся в силе.

Глава 14

Ну сука, пидор недоделанный… Ярость меня просто разрывала на части, требуя немедленного выхода, я большим трудом сдержался, чтобы не вернуться и не зарядить стулом в эту самодовольную харю. Ладно, я тебе устрою! Вернее, устроят тебе старики-полковники, естественно, не без моего непосредственного участия. Шульгин с Козыревым для этого любителя молодых писателей, видите ли, не авторитеты. Посмотрим, насколько сильны их связи. Эх, жаль, у меня с собой не было диктофона, чтоб записать наш разговор. А ещё лучше видеокамеры, плёнка бы с записью того, как эта мразь гладит меня по коленке, стала бы лучшим доказательством его низких намерений. Но с видеокамерами, особенно портативными, в стране напряжёнка, поэтому такие ублюдки и чувствуют свою безнаказанность. Моё слово против его – и кому поверят? Хотя, если за ним уже что-то до этого водилось… Ладно, моё дело – настучать на урода, а дальше будь что будет. Не караулить же его в подворотне, в самом деле, даже если я его отмудохаю, спрятав лицо под каким-нибудь натянутым на голову чулком – это проблемы не решит. Да и всё равно по комплекции, одежде, повадкам он может меня узнать, и проблем не оберёшься.

Не откладывая дело в долгий ящик, я с первого же таксофона позвонил Козыреву-старшему. Тот поднял трубку сразу, словно ждал звонка.

– Козырев на связи!

– Борис Никанорович, здравствуйте, это Максим.

– А-а, Максим, – в его голосе появилась, как мне показалась, некая теплота. – Чем порадуешь? Книжку взяли в печать?

– Пока наоборот, плохие новости. Мне кажется, это не телефонный разговор.

– Понял… Можешь сейчас подойти ко мне домой?

– У меня тренировка через час… Давайте я завтра подойду?

– Подходи, можешь прямо с утра и без звонка, я рано встаю, у меня бессонница.

Следующим утром я снова сидел в знакомой комнате, а передо мной стояла кружка с горячим, крепким чаем и вазочки с вареньем и печеньями. Под ароматный чай я и рассказал о своём визите к Бузыкину. Причём до последнего не хотел говорить о его домогательствах, пусть даже ладонь на чужом колене можно интерпретировать по-разному, но в итоге всё же не выдержал, выложил и это.

– Выблядок, – кратко прокомментировал Козырев. – Попадись он мне на фронте, не поглядел бы, что свой, пристрелил бы к чёртовой матери. Расслабились там, наверху, если такие подонки занимают столь ответственные посты. Чему они в своих книжках молодёжь научат? Чужие коленки лапать?!

Я не стал вспоминать примеры, когда люди «не той» ориентации являлись прекрасными писателями и поэтами, тот же Оскар Уайльд, Марсель Пруст, Артюр Рембо, Сомерсет Моэм, Алексей Апухтин… Даже Толстой писал в своём дневнике: «В мужчин я очень часто влюблялся…», с перечислениями соответствующих имён. Композиторы тоже не стояли скромно в сторонке, об увлечении, например, Петра Ильича Чайковского мужчинами – тем же Апухтиным – известно было практически всей Москве и Петербургу.

Я ничего этого говорить не стал, памятуя, что мой собеседник – человек прямой, и такая новость может его ошеломить. Хотя, кто знает, вдруг он большой поклонник поэзии и литературы, увлекается изучением редких биографий знаменитостей. Хе-хе, шутка!

В общем, Козырев возмущался ещё минут пять, затем, наконец, подуспокоился, налил себе чаю, закурил «беломорину», и констатировал:

– Короче, так… В милиции у меня осталось много хороших знакомых, в понедельник с утра созвонюсь с одним, пусть этим делом займётся. И будь готов, что придётся писать на этого Бузыкина заявление. А младшему, Серёге, прямо сейчас позвоню, он тоже кое-что может.

Оставив Бориса Никаноровича общаться с отпрысками, я отправился домой. С Ингой мы встретились на следующий день, отправившись в открытый этим летом широкоформатный кинотеатр «Современник» на фильм «Игрушка» с Пьером Ришаром.

– У меня для тебя две новости, хорошая и плохая, правда, обе касаются меня, – сказал я, пока мы прогуливались в сторону «Современника». – С какой начать?

– Ну, давай с хорошей.

– На следующей неделе выступление нашей группы будут записывать на пензенском телевидении, – не удержался я от улыбки.

– Ух ты, здорово!

Дальше несколько минут пришлось отвечать на вопросы юной спутницы. Наконец настал очередь плохой новости, и я рассказал о встрече с Бузыкиным. На этот раз, само собой, опустив эпизод с рукой на коленке: этому юному и чистому созданию ещё рано знать о таких вещах, как однополая любовь. Тем не менее, и без этого Инга заочно пропиталась к председателю местного отделения СП глубокой антипатией.

– И что теперь делать? – спросила она, жалостливо глядя на меня.

– Что-нибудь придумаем, – уверенно заявил я, – рано или поздно книга обязательно увидит свет.

Как я выяснил ещё утром, билеты на дневной сеанс в «Современнике» стоят дороже аналогичных в другие кинотеатры – целых 70 копеек. Видимо, наценка за комфорт. С другой стороны, «Современник» и впрямь оправдывал своё название, выглядя куда современнее, нежели его более древние собратья, особенно какая-нибудь «Искра», «Москва» или «Луч». Просторное фойе, буфет на уровне столичных, уютный Малый зал на 315 посадочных мест, Большой зал, рассчитанный на 814 зрителей с 22-метровым экраном… Неудивительно, что первые годы публика в него валила валом, особенно в выходные и праздничные дни. Потому, предчувствуя возможные проблемы с билетами, я по привычке предпочёл взять их заранее.

Посчитав, что лучшее лекарство от депрессии – это работа, проводив Ингу домой, я сел писать начало второго тома, теперь уже о приключениях Виктора Фомина на Западной Украине. О чём и сказал маме, когда она поинтересовалась, что это я там кропаю в новой общей тетради.

– Какой ты у меня молодец, – погладила она меня по отросшим вихрам.

Пора бы уже и в парикмахерскую наведаться. Для музыканта, конечно, это хорошо, отросшие волосы подчёркивают имидж, а вот на тренировках они мне начинали мешать, постоянно лезли в глаза. Да и голова с такой шевелюрой сильнее потела, солёная влага так и норовила затечь опять же в глаза, приходилось то волосы откидывать, то пот смахивать, а на ринге требуются сосредоточенность и постоянное внимание. Ладно, схожу, постригусь на следующей неделе, может быть, даже завтра, о чём и сообщил маме.

– К Тане пойдёшь? – спросила та.

– К Тане?

Блин, я и запамятовал, что лет с десяти меня стригла мамина подруга, Татьяна Сергеевна, которая ненавидела, когда её звали по отчеству, и даже меня заставляла называть её исключительно по имени и на «ты». Наверное, молодилась, хотя она и так была младше моей мамы на пять или шесть лет, это была вполне молодая и привлекательная женщина, которая работала в женском зале Дома быта «Пенза», а особенно привилегированных клиентов принимала на дому. Ну или хороших знакомых, таких, как моя мама и её отпрыск. Правда, и с хороших знакомых за обслуживание брала повышенную плату, но, насколько я помнил, стригла действительно хорошо, учитывая тенденции современной моды.

С 1980-го мне пришлось ходить в Дом быта – Татьяна Сергеевна перестала принимать клиентов на дому. Как и ещё десятки её подельниц, она стала фигурантом так называемого «Дела парикмахеров». К счастью, отделалась условным сроком, но с перепугу решила дальше работать честно, во всяком случае в то время, как мне рассказала позже мама.

Всё началось в сентябре 79-го со звонка в милицию от женщины, отказавшейся назвать свою фамилию. Она сообщила, что на днях воспользовалась услугами парикмахерской в Доме быта, и при расчёте кассир выдала ей чек с нулями, а реально заплаченная сумма была написана от руки. С этого-то сигнала и началось прогремевшее на весь Советский Союз уголовное дело, в котором в качестве обвиняемых фигурировали 80 работников объединения «Пензоблпарикмахерские», но на скамье подсудимых оказались только 26. Один из руководителей области сказал следователям: «Не устраивайте мне здесь «нюрнбергский процесс». Поэтому в отношении тех, у кого доказанные хищения не превышали сумму в 2,5 тысячи рублей, дело прекращали.

На тот момент парикмахерская Дома быта, которой заведовала тренер сборной СССР по парикмахерскому искусству, считалась самым престижным и посещаемым салоном города Пензы. Здание располагалось сразу за обкомом КПСС, его сотрудники и жёны сотрудников, в том числе высокопоставленных, были частыми здешними посетителями.

Для проверки сигнала в парикмахерскую отправили 20 внештатных сотрудников и сотрудниц ОБХСС. Им вручили трёхрублевые купюры с надписью невидимыми чернилами «Расхитители в Доме быта». Сотрудники установили, что хищения государственных средств происходили следующим образом: клиент оплачивал стоимость услуги в кассу (предположим, за стрижку и укладку волос – 3 рубля 60 копеек), кассир же выбивал ему чек на 36 копеек, а затем от руки вписывал действительную сумму. Таким образом, на счётчике кассового аппарата не отражалась полная сумма, уплаченная клиентом. Получив поддельный чек, мастер обслуживал клиента, а выручку в свою рабочую карточку не вписывал, хотя обязан был это делать. Затем чек возвращался кассиру, и деньги делились между ним и мастером. С каждого похищенного рубля кассиру доставалось 20 копеек, а мастеру – 80. Обвинение подсчитало, что в общей сложности было похищено около 400 тысяч советских рублей.

Махинации проворачивались на протяжении четырех лет – с 1975 по 1979 год. Руководитель парикмахерской получила максимальный срок – 9 лет лишения свободы с конфискацией имущества, с лишением государственных наград. Одной из кассирш присудили 6 лет с конфискацией, а её двум коллегам – по 7 лет с конфискацией имущества. Несколько фигурантов получили по 2 года условно, в их числе и Татьяна Сергеевна.

Вот к ней-то мне и предстояло направиться, но постричься я решил после того, как в среду мы сделаем запись на телевидении. А в понедельник я посетил Совет ветеранов, где имел беседу с отставным полковником Шульгиным. Про ладошку на моём колене я не стал говорить, пусть ею теперь Козырев занимается, а вот про то, что какой-то Бузыкин ни в грош не ставит мнение заслуженных ветеранов, сказал, и Александр Тимофеевич заявил, что просто так этого не оставит. Надо будет, и до Ермина дойдёт. А таким, как Бузыкин, которые на чужом горбу хотят в рай въехать – не место в литературе.

– Ух, попадись он мне сейчас, – сжал свой ещё крепкий кулак ветеран и треснул им по столу так, что подпрыгнул письменный прибор из змеевика. – В бараний рог согнул бы мерзавца.

Воодушевлённый, я сходил пообедать домой и вернулся в училище, где Валентин сообщил, что он тоже хотел бы поучаствовать в процессе создания музыкальных произведений.

– Да бога ради, я ж никому не запрещаю! А то что я, в самом деле, один за всех лямку тяну. В нормальной группе так и обстоит дело, когда каждый привносит что-то своё, вынося это на коллективное обсуждение.

Оказалось, что у Вальки есть две песни, о которых никто и не знал, хотя, по его словам, одну он сочинил ещё год назад, а вторую – когда стал участником нашего ансамбля. Та, прошлогодняя, была с толстым таким налётом попсы, но мелодия простая и запоминающаяся. Назвал её автор «Первый снег». Вторая под названием «Посвящение» представляла собой романтическую балладу, почему-то напомнившую мне не что иное, как «Fields Of Gold»[40] Стинга. Правда, слова к этой балладе были совсем уж детские, что-то вроде текста к моей «Франсуазе», но я всё равно удивлённо покачал головой:

– Классная вещь, Валентин! Ты что же это свои композиторские таланты раньше скрывал?

– Да как-то считал, что песни так себе, – смущённо улыбнулся он.

– На будущее, народ, если кто-то считает, что его песни так себе – давайте сначала их послушаем, а потом уже будем делать выводы. А вот с текстом, Валя, надо что-то делать.

– Ну, это я так, на скорую руку, – ещё более смутился тот, почему-то покосившись в сторону Лены.

Хм, а ведь такие взгляд он на нашу клавишницу бросает не впервые. Неужто влюбился? В общем-то, девица хоть куда, пусть и немного не в моём вкусе, слишком уж разбитная. Но я не удивлюсь, если наш басист, закрывшись дома вечерами в своей комнате, сбрасывает под одеялом напряжение, представляя в этот момент Лену.

– Не знаю, получится ли сочинить что-то приличное, я же не поэт, – вздыхал тем временем Валентин.

– Ладно, не парься, эту часть я беру на себя, а автором песни всё равно останешься ты. Так, а теперь предлагаю пройтись по материалу, который мы собираемся исполнять на телевидении. И кстати, завтра после учёбы идём в драмтеатр.

– Зачем? – хором спросили мои музыканты.

– Ну не в этом же нам выступать.

Решать вопрос с костюмами пришлось через нашего Бузова (надо же, как у них похожи фамилии с Бузыкиным). Как-никак, на кону в том числе и честь училища, а мы придём на запись пусть и в приличных, но разношерстных костюмах. Наш директор вместе со мной ногами пришёл в драмтеатр, где договорился с его руководством, в итоге под личную ответственность Николая Степановича нам обещали подобрать что-нибудь подходящее. По поводу оплаты решилось быстро, Бузов сказал, что учащиеся нашего училища посетят следующую премьеру, тем самым внеся свои кровные в кассу драматического театра. То есть костюмы нам достанутся, собственно говоря, бесплатно.

На служебном входе нас тормознула бабуля-вахтёрша, которую мы оторвали от чтения «Вестника».

– Вы к кому, молодые люди?

Пришлось объясняться, после этого бабуля соизволила вызвать по телефону директора, Вячеслава Людвиговича Визи, который проводил нас в костюмерную, где познакомил с главным костюмером театра Ольгой Львовной.

– Итак, вам нужно подобрать одинаковые костюмы для записи на телевидении, – констатировала она, когда Визи оставил нас с ней наедине. – Мальчикам подберём, девочке тоже что-нибудь подыщем.

Ольга Львовна смерила каждого из нас профессиональным взглядом, затем, как показалось, удовлетворённо кивнула и целеустремлённо направилась к ряду вешалок. Покопавшись в них, извлекла на свет божий три одинаковых с виду костюма, представлявших собой серые с искрой жилеты, такого же цвета расклешённые брюки и белые рубашки с отложными воротниками.

– Это костюмы группы танцоров для одного из наших спектаклей, – пояснила она и стала раздавать нам одежду. – Примерь, вроде твой размер. А это тебе, ну и, надеюсь, тебе тоже подойдёт, парень… Только брюки могут быть длинноваты, подошью тогда на месте.

Лена скромно отвернулась, чтобы не видеть наши труселя. Брюки и впрямь оказались длинноваты, особенно у коренастого Юрика. Ольга Львовна велела их снимать, чтобы сразу же ушить на машинке, и только после того, как всё было сделано, занялась Леной.

Для неё костюмер подобрала похожий костюм, только с плиссированной юбочкой выше колен. Вместе с высокими сапогами смотрелось очень даже… хм, скажем так, привлекательно. Валька же сейчас разве что слюни не пускал, да и Юрец, криво усмехнувшись, оценивающе прищурился, разглядывая коллегу по ансамблю.

– Надо бы туфли подобрать, – задумчиво сказала Ольга Львовна, критически оглядывая Лену.

Несколько минут спустя на ногах нашей клавишницы уже ладно сидели чёрные, лакированные туфельки на среднем каблучке. В них, по словам костюмерши, играла сама Лозицкая, и вряд ли она одобрит, если узнает, что её туфлями пользовался кто-то ещё. Но она, Ольга Львовна, постарается сохранить это в тайне, что в её же интересах. Что Лозицкая та ещё скандалистка, я и так знал, но при этом и актриса гениальная, так просто звание Народной артистки РСФСР не раздавали.

– Неплохо, – подытожил я, окидывая взглядом нашу компанию и себя в частности в большом зеркале. – Спасибо, Ольга Львовна, мы ваши должники!

На следующий день мы заявились на телецентр за полтора часа до начала записи. Барабанную установку в разобранном виде Юрка хотел тащить на себе, но я не позволил, просто не представляя, как бы он это проделал. А нам и своих гитар хватало, тем более мне предстояло тащить ещё и «ленинградку», под которую я собирался петь «Франсуазу». Короче говоря, заранее договорился с Бузовым, и тот выделил нам для этой цели казённый «пирожок», на котором мы в своё время мотались в комиссионный магазин за «Трембитой» и синтезатором. Потом на второй этаж в студию мы с Валькой помогали ему тащить установку. Свой синтезатор Лена порывалась нести сама, но я не позволил даме надрываться, сам сделал ещё одну ходку вниз. Водитель «пирожка» Пётр Сергеич на время записи собирался дремать в машине, выразив надежду, что съёмки надолго не затянутся.

Уже знакомая сцена, на которой выступал хор Гришина, хотя сценой это небольшое возвышение можно было назвать с натяжкой. Мы помогли Юрцу собрать установку, подключили инструменты к усилителям, начали «чекиться». Режиссёр Светлана Николаевна, которая работала и на записи гимна, заняла своё место в соседней, отделённой от нас большим стеклом комнате, рядом с пультом звукорежиссёра. Работали три камеры: одна была постоянно направлена на ведущего, вторая брала то наш квартет полностью, то выдёргивая крупняками одного за другим, третья давала общий план студии. В общем, всё по-взрослому.

Прежде чем началась запись, над нами поработала местная гримёрша. Немного припудрила нам лбы и щёки, чтобы не блестели в отражении софитов, а Лена заявила, что сама сумеет себя накрасить, для чего носит с собой косметичку.

– Только не переборщить, девушка, – посоветовала гримёрша, – иначе будете выглядеть… хм… неестественно. Ну да я, если нужно будет, помогу подправить макияж.

Теперь всё было вроде бы готово, мы сели полукругом напротив ведущего, и я тут же почувствовал жар от осветительных приборов. Вроде не слепили, но капля пота тут же начала своё неторопливое путешествие вниз, от виска к подбородку.

Вишневский начал с представления нашей группы, обратив внимание на витиеватую надпись «GoodOk» на басовом барабане. Пришлось на правах руководителя коллектива объяснять, что она обозначает как бы и гудок локомотива, и в тоже время состоит из двух английских слов, добавив, что междометие «Ok» пришло из американского сленга.

– Что ж, давайте, наконец, послушаем, о чём поют ребята из ансамбля «GoodOk», – предложил с улыбкой Вишневский в камеру.

Первой пошла «Незнакомка», как бы создавая задорное настроение на всю передачу. Затем пятиминутный блок болтовни и песня «Ищу». Её мы записали только со второго дубля, как назло во время первого исполнения я забыл пару слов в припеве. Забегая вперёд, ещё две песни не получилось записать с первого дубля, а с «Франсуазой» и вовсе вышло с четвёртого, мне категорически не нравилось, как я пою.

В следующей паузе Дмитрий попросил каждого из нас побольше рассказать о себе, пришлось сознаваться, что я занимаюсь боксом, и должен участвовать в декабрьском первенстве СССР в Ташкенте, а также написал книгу, которую надеюсь вскоре издать.

– Книгу? – удивлённо переспросил Вишневский. – А о чём книга, если не секрет.

Обсуждение моего романа заняло ещё минут десять. Дальше прозвучали «Франсуаза» в моём сольном исполнении под акустическую гитару, «Ковчег», и завершала наше выступление «Никогда он уже не вернётся из боя».

На прощание Вишневский предупредил, что из нашей беседы, конечно, далеко не всё войдёт в программу, но он постарается оставить самое интересное. И уже исполненные нами вещи само собой. Единственный, кто может наложить вето – председатель Пензенского областного комитета по телевидению и радиовещанию Вениамин Андреевич Бармин. Но тот сам давал принципиальное согласие на эту съёмку, так что в этом плане можно особенно не волноваться. Что же касается времени выхода программы «Парус» с нашим выступлением – придётся подождать следующего четверга, то есть чуть больше недели. Программа выходила по четвергам, а завтрашний выпуск уже записан заранее.

После этого я занялся поиском человека, который мог бы перепечатать мою книгу в ещё паре экземпляров. Если уж я собрался ехать в Москву и ходить по издательствам, то везде придётся оставлять по одному экземпляру рукописи. Вот и нужен был умелец, который сможет оперативно перепечатать книгу.

Поделился своей проблемой с мамой, и она пообещала поговорить с секретаршей директора, с которой у неё были неплохие отношения. Та согласилась перепечатать роман в двух экземплярах (второй, естественно, под копирку) всего за трёшку, и управилась с работой к следующему вторнику.

– А уж как она тебя хвалила… Всё не могла поверить, что это ты сам написал, – прокомментировала с улыбкой мама, вручая мне две пухлые папки с новыми рукописями.

А в эту пятницу выпал снег, и из шкафа была извлечена куртка, в которой Максим Варченко ходил в прошлую зиму. Примерив её, я честно сказал, что тесновато в груди и плечах, на что мама грустно покачала головой:

– Жаль, а ведь летом меряли – нормально сидела. Когда ты у меня только успел так вымахать?

Вопрос был риторическим, и на семейном совете было решено, что без новой куртки не обойтись. Благодаря моей стипендии и левым заработкам кое-какие деньги у нас имелись, а тут ещё отец на прошлой неделе перевёл матери двести рублей, так что на куртку уж точно должно было хватить.

– М-а-а-м, – протянул я с просительной интонацией. – А может, и на джинсы хватит? Если что, так я ещё заработаю… на свадьбах.

Мама часто заморгала, закусив губу, затем тихо произнесла:

– Сынок, я ведь тоже об этом думала. Другие-то вон как одеваются, у многих джинсы есть, а мы тебе всё не можем позволить. В конце концов, один раз живём, куда нам эти деньги экономить? Зарплату я получаю, ты стипендию, да и на свадьбах что-то перепадает. И, между прочим, мне тоже на зиму новые сапоги нужны, сколько можно старые латать… Решено, гулять так гулять!

Собрались ехать в воскресенье на рынок в Ухтинке. Это был стихийный, своего рода блошиный рынок, кочевавший прежде в городе с одного места на другое, отовсюду гонимый надзорными органами. В итоге власти решили выделить для него участок в посёлке Ухтинка, на выезде из Пензы. Заплатил за свой кусок деревянного стола – и торгуй спокойно.

Купить здесь можно было практически всё, что касалось одежды и обуви, как новое, так и поношенное. Так что за джинсами и джинсовыми куртками, а также за прочей дефицитной одеждой типа болоньевых плащей и курток практически весь город ехал именно сюда, и в воскресенье тут случалось настоящее столпотворение.

Ещё в субботу мама договорилась с Татьяной, что после Ухтинки я зайду к ней постригаться. Хорошо, что Инга с мамой уехала на выходные в гости в Каменку, навестить бабушку по материнской линии, чей ныне покойный муж когда-то работал 1-м секретарём райкома партии. Так что с Ингой в это воскресенье никаких свиданий не намечалось. А, между прочим, на последнем свидании, когда я проводил её чуть ли не до дверей её квартиры, мы в подъезде поцеловались. То есть Инга, прощаясь, чуть коснулась своими губами моих губ, и хотела уж было отстраниться, но я тут же прильнул к её губам, придерживая её голову рукой, и дальше уже случился самый настоящий взрослый, затяжной поцелуй. Разве что языками не сцепились. Наконец разомкнули уста, тяжело дыша и раскрасневшиеся, будто пробежали каждый по паре километров, как-то скомкано попрощались, и я, сверх меры возбуждённый во всех смыслах, пошёл домой. На следующий день не без опаски позвонил Инге, но о вчерашнем поцелуе не было сказано ни слова, и вообще она со мной щебетала так, словно накануне в подъезде между нами ничего не случилось. По меркам взрослого XXI века, конечно, ничего, а для подростка семидесятых целое событие.

Моё воображение рисовало и более смелые картины, но где, скажите на милость, двум подросткам, не имеющим отдельной жилплощади, заниматься любовью? Не в подъезде же, в самом деле. Вот так и мне в прежней жизни приходилось отказывать себе и подругам в плотских утехах, когда дело упиралось в отсутствие уединённого гнёздышка.

В воскресенье с утра поехали в Ухтинку. Для этого пришлось сначала прибыть на автовокзал и купить билеты на пригородный автобус, хотя Ухтинка по существу находилась на окраине Пензы. Похоже, не только мы собирались на барахолку, судя по разговорам набившихся в «пазик» пассажиров. А на подходе к самому рынку мы увидели настоящую людскую реку, в которую тут же влились сами.

Конечно, было бы проще выбирать, окажись торговцы джинсами в одном ряду, но так она были разбросаны по всему рынку, то и нам пришлось потратить битый час времени, прежде чем мы нашли настоящие фирменные штаны за более-менее приемлемую цену в 180 рублей. Торговал штанами, как ни удивительно, цыган: пузатый, усатый, с золотой фиксой во рту, но при этом продавал он вполне качественные «Lee». После устроенных мамой торгов цыган согласился скинуть тридцать рублей, так что обошлись джинсы нам в 150 рубликов.

Затем искали маме сапоги. В этом плане она оказалась настоящей привередой, рынок обошли вдоль и поперёк, прежде чем мама наконец нашла оптимальный вариант цена-качество. До кучи ещё и тёплые колготки ухватила. Довольные, мы с покупками направились было восвояси, но тут возле выхода с рынка я наткнулся взглядом на немолодую, грустную тётку, державшую в руках зимнюю куртку чёрного цвета. Так-то мы собирались прикупить куртейку в городе, но при виде этой моё сердце учащённо забилось, так это была самая настоящая лётная куртка из замши, с натуральным мехом внутри.

– Мам, смотри!

– Что там?

– Лётная куртка.

– Ты что, такую хочешь?

– Ну а почему нет? Она же классная! Давай хоть подойдём, цену спросим.

Подошли, в глазах женщины блеснул слабый огонёк надежды.

– Здравствуйте, какой размер? – начала разговор мама.

– Здравствуйте! На мальчика смотрите куртку? Пятьдесят второй размер, примерьте, может подойдёт… От мужа моего осталась, лётчиком был на «кукурузнике», прошлой зимой какие-то хулиганы его избили до смерти, когда с работы вечером возвращался… Не хотела продавать, но деньги очень нужны.

Куртка оказалась слегка великовата, но, думаю, через год-два максимум будем мне в самый раз. В паре мест небольшие потёртости, однако швы крепкие, По просьбе мамы я покрутился, она одобрительно покивала и задал самый главный вопрос:

– Сколько просите?

Женщина, жалостливо поморгав, выдохнула:

– Пятьдесят.

– За ношеную?

– Так ведь новая дороже стоит, – снова вздохнула тётка. – А эта и не сильно ношеная, чуть-чуть потёрта. Он всего одну зиму в ней и проходил. Да и пойди купи попробуй такую, их же выдают со склада, в магазинах не найдёшь.

В итоге так и отдали полтинник, тётку вроде как тоже жалко было. Я сразу натянул на себя куртку, не удержался, так и шли к остановке. Радовался, как ребёнок, хотя таковым, собственно, с виду и являлся. Дома снова натянул на себя джинсы, крутился перед зеркалом добрых минут десять, мама наблюдала за мной с улыбкой умиления. И только в этот момент я вспомнил, что 3 декабря у неё день рождения. Надо было уже думать о будущем подарке.

– Ой, тебя же Таня ждёт! – всплеснула руками мама. – Ну-ка одевайся быстрее, беги к ней… И захвати сорок копеек.

Татьяна, насколько я помню, была вообще против, чтобы сына подруги стричь за деньги, но мама настояла, мол, не на последние же стрижёмся. За свои стрижку, окраску и укладку она тоже платила, но Таня брала с неё куда меньше, чем в салоне Дома быта, практически только за расходные материалы типа краски или шампуня. Так что за модельную стрижку я платил практически по прейскуранту, только не сидел в очереди.

Таня, будучи разведённой и воспитывавшая дочку, жила на Красной, напротив краеведческого музея, в старом доме с обвалившимися углами. Насколько я помнил, в середине восьмидесятых должна получить новую квартиру на Западной поляне, а пока принимала в своих двухкомнатных хоромах.

– Здравствуйте, Татьяна, – поздоровался я, когда на мой стук открылась обитая дерматином дверь.

– А-а, Максим… Я думала, ты раньше придёшь. Смотрю, Надя тебе куртку купила? И джинсы… Ну ты вообще теперь завидный жених! – рассмеялась она. – Ладно, чего стоишь в дверях, проходи.

Хозяйка была в коротком халатике, открывавшем не только вполне даже стройные ноги, но и ложбинку между грудей, в которую улёгся золотой крестик на золотой же цепочке. Каштановые волосы накручены на бигуди, на лице ни следа косметики, но и без неё она выглядела весьма аппетитно. И золото в ушах и на пальцах ей шло. Хороша, чертовка, мелькнула в голове скабрезная мысль. Эх, где мои пятьдесят восемь лет?!!

Я повесил куртку в прихожей, скинул ботинки, всунул ноги в тапочки и направился к трюмо, перед которым стояло самое настоящее парикмахерское кресло. В него и уселся.

– Как обычно, модельную?

– Угу… А Света ваша где?

– Она сегодня у бабушки, тебя подстригу и пойду забирать.

Светой звали дочку Татьяны, оторву шести лет от роду, которая, окажись сейчас здесь, постоянно путалась бы у матери под ногами. Неудивительно, что при первой возможности Татьяна сплавляла её к своей маме.

Настоящая машинка у неё тоже имелась, в общем, под рукой был полный набор парикмахерских принадлежностей. Татьяна хоть и работала в женском зале, но стригла и мужчин, и очень даже неплохо, во всяком случае, это я помнил по себе.

Зажужжала машинка, снимая лохмы с моей головы. Потом в дело пошли ножницы. А мой взгляд то и дело непроизвольно стремился в ложбинку, отражавшуюся в зеркале передо мной. В какой-то момент я посмотрел выше, и поймал её насмешливый взгляд и лёгкую, уголком губ, улыбку. Блин, спалился! Она прекрасно понимает, куда я пялюсь, стыдоба какая… А с другой стороны, 15 лет – возраст вполне пубертатный, да и чего мне, старому волчаре, собаку съевшему в такого рода делах, стыдиться?

– Максим, а у тебя девушка есть?

Этот вопрос застал меня немного врасплох, я проглотил застрявший в горле ком, кашлянул, и выдавил из себя:

– Ну вроде как да.

– Так вроде или да?

Вот же зараза, чего она так прицепилась к моей девушке?

– Да, есть, – уже более уверенно ответил я.

– А как её зовут, если не секрет?

– Инга, – после паузы выдал я с таким чувством, будто открываю страшную тайну.

– Инга… Красивое имя. А вы уже целовались?

Ну здрасьте, так я тебе всё и рассказал. В конце концов, это наша личная жизнь, почему я должен отчитываться перед чужой женщиной, пусть она даже и подруга моей матери.

– Сударыня, вы такие вопросы задаёте… Мне прямо-таки стеснительно на них отвечать, – поёрничал я.

– Ой, какие мы нежные, – усмехнулась она. – Ладно, не хочешь – не отвечай, но по глазам вижу, что целовались.

Ещё несколько минут, и процесс стрижки окончен. Из зеркала на меня смотрел вполне симпатичный парень с модной причёской. Встав, я сунул руку в карман джинсов и достал четыре десятикопеечных монеты.

– Возьмите.

– Оставь себе на лимонад с пирожным, а матери скажешь, что заплатил, – отмахнулась Татьяна. – Кстати, у меня в холодильнике целых пять заварных. Светке с её диатезом и одного хватит, идём чаю попьём с пирожными. Или ты торопишься?

– Да вроде как не очень…

– Ну тогда пойдём на кухню.

Пять минут спустя я отхлёбывал из фаянсовой чашки горячий чай, не забывая периодически откусывать от пирожного. Вообще-то это были эклеры с масляным кремом, но в наше время все почему-то называли их заварными. Впрочем, от этого они не были менее вкусными, и сейчас я наслаждался вкусом своего детства.

Таня сидела напротив и, когда она подавалась вперёд, чтобы отхлебнуть чаю или откусить пирожного, полы халатика заманчиво приоткрывались, чуть ли не до сосков демонстрируя не очень большие, но вполне спелые, и ничуть, насколько я мог судить, не отвисшие груди.

Мы с Татьяной болтали о всякой ерунде, я между делом рассказал о записи на телевидении, а про книгу она уже слышала от моей матери, и хозяйка не уставала повторять, какой я молодец, какай я талантливый мальчик. А потом, подвигая мне уже третье пирожное, вкрадчивым голосом спросила:

– Максим, скажи честно – я маме твоей не передам, не бойся… Скажи честно, у тебя это уже было?

– Что было? – я едва не поперхнулся куском пирожного.

– Да ладно, ты же не маленький, понимаешь, о чём я, – усмехнулась она.

И затем медленно поднялась и стала обходить стол, приближаясь ко мне. Я сидел ни жив, ни мёртв, сгорая от желания и какого-то непонятного страха одновременно. А она подошла, встала сзади и её унизанные золотыми колечками пальцы нырнули под низ моей кофты, приподнимая её, а затем стали нежно скользить по моему прессу и груди, отчего мои маленькие соски сразу же затвердели. Одновременно я почувствовал её жаркое дыхание у своего уха, а в следующее мгновение её зубки стали легко покусывать мою мочку.

Ладно, где наша не пропадала… Моя левая рука пошла вверх, обнимая Татьяну за шею, я повернул голову и вместо мочки уха подставил свои губы. Её же губы пылали жаром, может, от горячего чая, а может, она сама по себе такая страстная женщина. Я поднялся, положил ладони на её груди, слегка их стиснув, и наши поцелуи стали ещё более ненасытными.

А потом я, сам того от себя не ожидая, подхватил её на руки и отнёс на разложенный, накрытый узорчатым пледом диван. Она стала стягивать с головы бигуди и разбрасывать их в стороны, а я тем временем снимал с неё халат и вполне даже сексуальные, чёрные трусики с тонкой полоской кружев, затем лихорадочно, дрожа от охватившего всё моё естество возбуждения, сорвал одежду и с себя. Мелькнула глупая мысль, не избавиться ли ещё и от носков, но в следующее мгновение я снова был втянут в водоворот животной страсти.

Оказавшись сверху, уткнулся в ложбинку между грудями и стал исследовать тело Татьяны губами и кончиком языка. Моё теплое дыхание, скользившее по коже, поднимало в моей любовнице жгучие волны возбуждения. Я начал нежно покусывать соски, которые тут же вытянулись и затвердели, а лёгкий стон свидетельствовал о приливе наслаждения. А затем от влажного и жаркого прикосновения языка, кружившего вокруг пупка, у неё и вовсе перехватило дыхание.

Её пальцы оказались в моей постриженной ею же шевелюре, за волосы ещё больше притягивая голову к телу. А я в это время добрался до самого сокровенного источника наслаждения и принялся с осторожностью его ласкать. Из груди Татьяны вырвался тихий, протяжный стон, а по телу пробежала судорога наслаждения. Тут же ногти впились в кожу моих лопаток и, только через несколько секунд осознав это, она разжала пальцы. В ответ на это невольное движение я ещё сильнее сдавил её бедра, словно хотел, чтобы эти пружинистые округлости влились в мои ладони. Потом моя рука двинулась туда, где темнел заветный треугольник. Раздвинув тонкие волнистые волоски и влажные складки нежной кожи, я продолжил свои изощрённые ласки. Нахлынувшее на нее наслаждение было таким острым и неистовым, что тело сначала её изогнулось, а в следующий миг безвольно раскинулось по поверхности постели.

Она получила свой первый оргазм, но теперь она была должна его и мне. Мои ненасытные губы требовательно приникли к её рту. Она сдалась, с упоённым удовлетворением шепча что-то неразборчивое. Мой жадный язык протолкнулся между её зубов, вернулся назад, снова погрузился в тёплую глубину. Не отрываясь от её сладкого и жаркого рта, я вновь пробрался рукой к жаркому источнику. И вновь тело моей партнёрши с радостью приняло это прикосновение, затрепетав от волнения и удовольствия. Она обхватила пальцами мою возбуждённую плоть и направила её в свой бутон греха и сладострастия. Ухватившись за мои плечи, она приняла меня в себя, призывая взять её всю, без остатка. В момент наивысшего блаженства мы слились в едином порыве. Наше единство было теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вдохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения…

Когда всё закончилось, мы ещё какое-то время лежали рядом, тяжело дыша, совершенно обессиленные. Затем Татьяна села, накинула на себя халатик, натянула трусики, после чего открыла форточку, затем прошла к столику, взяла пачку «Winston», и от зажигалки прикурила сигарету. В свободной продаже этих сигарет я не видел, не иначе, достаёт по своим каналам. Насколько я, некурящий, знал из прочитанного в интернете, это были слабые сигареты, для женщин в самый раз, а мужики предпочитали покрепче, что-нибудь болгарское.

Она села на край постели, глядя на меня с прищуром, между распахнутыми полами халата заманчиво мелькали спелые груди. Почувствовав, что снова начинаю возбуждаться, я сел и натянул свои семейники, а следом и джинсы, потому что в таких трусах чувствовал себя ещё более неловко, чем если бы пребывал в костюме Адама.

– Считай, что расплатился за стрижку, – усмехнулась она с лёгкой хрипотцой в голосе. – А вообще-то, судя по тому, что ты вытворял, у тебя уже имеется в этом плане кое-какой опыт.

Я неопределённо пожал плечами, пусть думает, что хочет. В любом случае каждый из нас получил то, что хотел, и сейчас мне стало немного стыдно перед Ингой. Конечно, вряд ли она когда-нибудь узнает о моей мимолётной страсти с взрослой женщиной, если только я сам не расскажу. В том, что Таня будет молчать, я не сомневался, но внутренне всё равно чувствовал себя немного предателем.

– Татьян, можно задать тебе один нескромный вопрос?

Она приподняла аккуратно выщипанные брови, выпустила изо рта в потолок струйку дыма и усмехнулась:

– А я люблю нескромные вопросы. Давай, спрашивай.

– Почему ты накинулась именно на меня? С твоими данными к тебе должна стоять очередь из мужиков, и не самых последних.

– Хм, какие ты интересные вопросы задаёшь, – сказала она почему-то с грустной улыбкой и посмотрела куда-то мимо меня.

Затем поднялась, отошла к окну и стала выпускать дым непосредственно в форточку. Так она стояла и молчала пару минут, пока не докурила сигарету, выбросив окурок с фильтром на улицу, закрыла форточку и, скрестив руки на груди, повернулась ко мне.

– Что ж, буду с тобой говорить, как со взрослым. Видишь ли, Максим, в жизни случаются ситуации, когда женщина находит себе мужчину, который занимает достаточно серьёзную должность, он состоятелен, делает дорогие подарки, и при этом ужасно ревнив. Но душить он не будет, как Отелло Дездемону. Он просто говорит своей женщине: «Если я узнаю, что ты мне изменяешь, то твоя жизнь превратится в ад». Что она как минимум потеряет работу, а новую по специальности в своём городе уже не найдёт. Я уже сто раз пожалела, что когда-то связалась с ним, но теперь уже поздно. Да и, с другой стороны, он меня не то что содержит, но очень хорошо помогает, и даже обещает устроить мне новую квартиру, а у него, поверь, такие возможности имеются. Он в обкоме не последний человек, руководит отделом, курирующим ЖКХ, в том числе новостройки и распределение квартир. Но в постели он, прямо скажем, не очень. Представляю, какие крохи в этом плане достаются его жене, не удивлюсь, если и она завела любовника. А тут приходишь ты, молодой, спортивный, наверняка не избалованный женским вниманием… Что не избалованный, я это поняла, когда во время стрижки ты то и дело смотрел на мою грудь, и при этом так мило краснел, – усмехнулась она. – Меня это уже тогда начало заводить. А когда мы пили чай, ты снова смотрел в прорезь халата, ну и… В общем, дальше меня понесло. Надеюсь, тебе тоже понравилось?

– Хм, не то слово, – хмыкнул я и тут же выдал непроизвольно. – А этого благодетеля часом не Михаил ли Борисович звать?

И только мгновение спустя, увидев, как изменилась в лице Татьяна, понял, что и впрямь верна поговорка: «Язык мой – враг мой». Она реально посерела, как-будто из неё моментально выкачали всю кровь, а в глазах плескался самый настоящий страх.

– От… откуда ты его знаешь? – заикаясь, тихим, дрожащим голос спросила она.

– Э-э-э… Просто у моей знакомой отец работает в обкоме, в отделе по распределению жилплощади, я чё-то наобум и ляпнул. А что, угадал? – решил закосить я под дурачка.

Кто же знал, что моё интуитивное предположение окажется настолько верным… Ох, балбес, ох, дурья моя башка… Отрезать этот язык к чёртовой матери! Я готов был провалиться сквозь землю.

– Максим!

Она вдруг встала передо мной на колени, с мольбой глядя мне в глаза снизу вверх и с неожиданной силой стиснув мои пальцы своими.

– Максим, мальчик мой, я тебя умоляю, слышишь, умоляю – никому ни слова! Господи боже ты мой, зачем я всё это тебе рассказала…

Неожиданно она метнулась к шкафу, вытащила из него обувную коробку, открыла и сунула мне в руки. В коробке лежали деньги, просто горка купюр, преимущественно десятки, но виднелись даже четвертные. Навскидку – что-то около тысячи рублей.

– Забирай, забирай всё, только молчи! Ни слова ни своей знакомой, никому, иначе мне конец.

– Да ты что, с ума сошла?!

Я силой заставил её взять коробку. Во мне окончательно проснулся 58-летний мужик, которому теперь предстояло успокоить впавшую в истерику женщину.

– Забери деньги и больше не смей предлагать мне ничего подобного! С чего ты решила, что я начну трепаться с кем-то о нашей с тобой… кгхм… связи, тем более, мимолётной? Поверь, мне и самому нет никакого резона рассказывать кому бы то ни было о том, что между нами сегодня случилось. Ну как, успокоилась? Может, водички?

– Не надо, – мотнула она головой.

Кудри, ещё недавно накрученные на бигуди, на мгновение взметнулись в воздух и рассыпались по её плечам. Вид у моей любовницы всё ещё оставался понурый, но кожа понемногу начала приобретать свой обычный оттенок.

– Тогда делаем вид, что между нами не было ни… хм, ну, сама, понимаешь, чего, ни последующего разговора. Договорились?

Она снова кивнула. Спустя десять минут я покинул чересчур уж гостеприимную хозяйку, подарившую мне любовь и едва не подарившую ещё и коробку с деньгами. На улице мысленно выдохнул, вроде как обошлось. Хе, ну Михал Борисыч, ну конь… Да и жена у него вроде ничего так, а поди ж ты… Но и Таня та ещё бабёнка, заведёт любого нормального мужика на раз-два. А может, это и не тот Михаил Борисович? Может, просто совпадение? С другой стороны, много ли их, с таким именем и отчеством, кто заведует распределением жилплощади? Причём, раз в обкоме трудится, то по всей области, и городского коллегу курирует однозначно, потому может выбивать и в Пензе квартиры. Хлебная должность, ничего не скажешь. И перед Ингой неудобно, пусть даже она ничего и не узнает. Эх, слаб человек, особенно на передок. Кстати, её отец мог своей любовнице помочь отделаться условным.

– Максик, не раздевайся, – встретила дома меня просьбой мама. – Возьми деньги с сумкой, сбегай в магазин, купи сметаны, яиц и… И хлеба тоже возьми.

Кроме денег и холщовой сумки вместо привычной сетки-авоськи мне вручили ещё и литровую банку с ластиковой крышкой. Ну вот, опять в холод идти… Захлопнув за собой дверь, три рублёвые купюры я решил спрятать во внутренний карман куртки, и тут же понял, что там уже что-то лежит. Секунду спустя извлёк из кармана вчетверо сложенный лист бумаги. Развернув его, принялся читать написанный шариковой ручкой текст с немного неровным буквами:

«Заявление в прокуратуру Первомайского района г. Пензы от пилота 2 категории пензенского авиаотряда Низовцева В. П. Считаю своим долгом сообщить, что в нашем аэропорту на протяжении долгого времени происходит масштабное хищение горюче-смазочных материалов. Воровством занимается начальник склада ГСМ Вороненко А. М. При этом начальник аэропорта Кутейкин И. В. этому явно потворствует. Когда я уличил Вороненко в хищении, увидев, как ночью какие-то люди в его присутствии грузят бочки с дизельным топливом в бортовой «ГАЗ-52», и доложил об этом Кутейкину, тот сказал мне, что всё проходит по накладной, на законных основаниях, и чтобы я не совал нос не в свои дела.

Уверен, что Кутейкин не просто так покрывает своего подчинённого, наверняка он имеет с этого свой процент, и думаю, что немалый. О том, что в аэропорту происходит воровство ГСМ, я начал догадываться ещё в прошлом году. Можно только предполагать, как долго на самом деле это происходит, и сколько за это время было похищено дизельного топлива и авиационного керосина.

Прошу вас в отношении Вороненко А. М и Кутейкина И. В. принять соответствующие меры».

Ниже была подпись, но дата не стояла. Однако… Выходит, вдова, продавшая нам эту куртку, не знала о наличии письма, иначе как минимум его вытащила бы из кармана, а как максимум, пошла с ним в прокуратуру. Умер он в прошлом году, так и не успев дойти до прокуратуры, а эта банда, состоящая из начальника склада ГСМ и начальника аэропорта, получается, до сих пор реализует налево бочки с дизельным топливом и керосином.

И что мне делать с этим письмом? Проще всего порвать и сжечь, но одобрит ли это высший разум в лице «ловца»? Или хотя бы моя совесть? Кто знает, вдруг эти ворюги разбавляют керосин какой-нибудь хренью, и когда-нибудь по их вине самолёт не долетит до пункта назначения. И я тоже буду причастен к гибели десятков, а то и сотен людей. Бойся равнодушных! Это с их молчаливого согласия совершается все зло на земле! Со стариной Фучеком не поспоришь.

Итак, что же остаётся… Не строить же из себя детектива, устроив наблюдение за складом. Тем более хищение должно фиксироваться на фото или видеокамеру, у меня не было ни того, ни другого. Логичнее не играть в героя, а просто отнести заявление в Первомайскую прокуратуру, куда оно изначально адресовалось, пускай разбираются, это их непосредственная обязанность. И, кстати, не исключено, что те самые хулиганы были подосланы подельниками из аэропорта. Узнали как-то, что Низовцев собирается идти в прокуратуру, и сработали на опережение. Вот только не догадались, что заявление уже написано и лежит во внутреннем кармане куртки правдоискателя.

В понедельник я решил пропустить первую пару, сразу же направившись в прокуратуру. Милиционеру на входе показал заявление покойного, объяснил ситуацию, тот сразу сделался серьёзным и назвал номер кабинета, куда мне следует пройти. Там сидела мощная женщина с погонами старшего советника юстиции. Несмотря на свою монументальность, она довольно грамотно пользовалась косметикой, а обесцвеченные волосы были уложены в затейливую причёску.

– Здравствуйте, меня к вам направили.

Мне предложили присесть, и дальше я рассказал про покупку куртки и случайно обнаруженное во внутреннем кармане заявление. Прокурорский работник, нахмурясь, ознакомилась с содержимым бумаги, после чего поблагодарила меня и пообещала заняться этим делом немедленно. На прощание записала мой домашний адрес, добавив, что если понадоблюсь – меня вызовут повесткой.

Однако уже на следующий день мне домой принесли повестку, что в среду я должен был явиться к начальнику райотдела милиции Ленинского района подполковнику Шеменёву. Как раз в день рождения мамы. Она, кстати, изрядно перепугалась, но я ей напомнил, что это, наверное, по поводу Бузыкина, который занимается шантажом молодых писателей. Само собой, ни в тот раз, ни в этот про домогательства с его стороны я матери рассказывать не стал. А если на суде всё это всплывёт? Блин, может я вообще всё это зря затеял? Как бы не начали косо поглядывать в мою сторону, принимая за «сладкого», хотя я, наоборот, отверг «ухаживания» этого извращенца.

С утра я вручил маме упаковку с флаконом её любимых духов «Белая сирень». Она только недавно жаловалась, что в старом флаконе духов осталось на донышке, так что подарок пришёлся весьма кстати.

Повестка и впрямь касалась дела Бузыкина. Владимир Георгиевич Шеменёв оказался сухопарым мужчиной предпенсионного возраста с лицом, словно вытесанным из куска камня.

– Присаживайся… Мне в понедельник звонил Козырев, рассказал о твоей проблеме. Ты, конечно, можешь написать заявление о шантаже со стороны этого Бузыкина и попытке домогательства сексуального характера. Но, хотя я и на твоей стороне, если дело дойдёт до суда, какие доказательства ты сможешь представить? Голословные утверждения суд даже не станет рассматривать. Бузыкин попросту скажет, что по коленке тебя не гладил, в крайнем случае, добавит, что во время беседы чисто по-дружески положил ладонь на твоё колено, и в мыслях не держа тебя домогаться. А что касается шантажа… даже если бы он признался, что предлагал внести какие-то изменения в текст и за это стать соавтором – тут даже административной ответственностью не пахнет, не то что уголовной.

Вот так в течение одной минуты меня окунули мордой в суровую реальность советской юриспруденции. Видно, глядя на мой понурый вид, Шеменёв решил меня немного приободрить.

– Но ты раньше времени не вешай нос. Мы за этим Бузыкиным будем приглядывать, да и в биографии его покопаемся. А ведь он вполне мог когда-то и наследить. Главное – ухватиться за кончик ниточки, а там и весь клубок можно распутать.

Понятно, что всё это он говорил чисто ради проформы, и эта капля бальзама не смогла меня успокоить. Злость из меня так и пёрла, требуя выхода. В этот вечер я впахивал на тренировке как проклятый, а когда пришли тренироваться взрослые парни, потребовал кого-нибудь из них себе для спарринга. Даже Храбсков малость напрягся, мол, что это с тобой сегодня такое? Но противника мне подобрали, на полголовы выше и немного пошире в плечах. Не прошло и минуты, как я усадил его на задницу. Только после этого почувствовал, что меня немного отпустило.

Маму, отработавшую сегодня в первую смену, я на вечер отпустил посидеть в кафе с подругами, среди которых значилась и Татьяна. Хорошо, что посиделки устраивали не в нашей квартире, как в прошлые годы, иначе я даже не знаю, как бы мы с Татьяной при матери смотрели друг другу в глаза. На этот раз я сказал, что деньги есть, пусть мама позволит себе посидеть в кафе с парой подружек. Что она с радостью и сделала.

Домой она вернулась буквально через десять минут после меня, я едва успел выйти из ванной, обняла меня и стала целовать в лоб и щёки. От неё исходил лёгкий запах спиртного, то-то она кинулась меня лобызать. А потом полезла в холодильник за пирожными и лимонадом, хотя я и предупреждал, что обойдусь без сладостей. Причём пирожные были точно такими же, какими меня угощала Татьяна, так что навеяло. А помимо лимонада и пирожных на столе появилась бутылка домашней наливки, которую мама бог знает когда покупала у соседки по дому тёти Клавы – та была той ещё самогонщицей.

– Сегодня по чуть-чуть за мамино здоровье можно, – сказала мама, разливая настойку по рюмкам. – Ты уж, думаю, и пиво пробовал, а может, что и покрепче, так что от рюмочки плохо тебе не станет.

В четверг вечером мы с мамой прилипли к экрану телевизора. И не только, все мои музыканты тоже и, думаю, испытывали такие же чувства, как и я: гордость и смущение одновременно. На маму было приятно смотреть, она буквально лучилась счастьем от осознания того, что у неё такой гениальный сыночек. Гы, вундеркинд 58-летний!

В нашем доме я и так уже был местной звездой, а после выступления по ТВ моя популярность выросла до галактических размеров. Про училище и говорить нечего, утром меня встречали как Майкла Джексона в каком-нибудь Урюпинске, вздумай он туда приехать в расцвете своей славы. Мало того, когда после уроков я шёл домой, какая-то проходившая мимо женщина средних лет остановилась, и чуть ли не во весь голос воскликнула:

– Ой, вы же Максим Варченко!

Я натянул трикотажную шапочку на глаза, поднял воротник своей лётной куртки и ускорил шаг. Не тут-то было! Женщина оказалась настойчивой, преследовала меня метров сто, на её вопли оборачивались прохожие, в итоге я вынужден был остановиться и прицедить:

– Ну Варченко, зачем же кричать на всю улицу?!

Преследовательница как-то сразу стухла, начала бормотать, что она видела меня вчера по телевизору, что я пел такие хорошие песни, что я так интересно рассказывал про свою книгу… М-да, имейся у неё сотовый – сто процентов попыталась бы сделать со мной селфи.

– Ладно, давайте оставлю автографа, – с самым скромным видом, на какой был способен, предложил я.

Моя нежданная поклонница выглядела самым счастливым человеком, когда я вручил ей автограф, начерканный ручкой на вырванном из тетради листе, в котором приписал: «Ольге Васильевне с наилучшими пожеланиями». Вот так и приходит слава, с какой-то отстранённостью думал я, продолжая движение вверх по улице.

А ещё днём в училище приходил Октябрь Васильевич Гришин, вручил мне ноты и текст «Гимна железнодорожников» и большой конверт с уже написанным московским адресом Всесоюзного агентства по авторским правам. Под его диктовку я написал соответствующее письмо, всё это было вложено в конверт, но пока не заклеено: предстояло приписать ещё паспортный данные мамы – до моего совершеннолетия именно она представляет мои интересы в официальных документах. Так что идущим с этим конвертом в руках меня и догнала сумасшедшая поклонница, от которой я ещё легко отделался. На следующий день конверт, в котором лежали текст, ноты и официальное письмо с паспортными данными матери, я заказным отправил в Москву.

В субботу к вечеру пришли гости – дядя Витя с женой и двумя отпрысками. Пришли задним числом поздравить маму с днём рождения, раньше не могли, так как дядя был в рейсе. К их появлению она уже собрала стол, за которым и мне, само собой, нашлось местечко.

А между делом, уже перед самым уходом гостей, я поинтересовался у родственника, не планирует ли он в ближайшее время поездку в Москву. Оказалось, едет в следующую среду, выезд вечером, утром в четверг он на московской мебельной базе, грузится и едет обратно.

– А зачем тебе? – спросил он.

– Хочу пробежаться по столичным издательствам, попробовать пристроить рукопись. Пока дам почитать, а если вдруг где-то примут – придётся уже с мамой ехать, на неё договор заключать. Но чтобы обежать издательства – понадобится целый день, если не больше, поэтому обратно с тобой, дядь Вить, уехать не получится. Разве что на поезде или автобусе… Не знаешь, автобус из Москвы до Пензы ходит?

– По-моему, ходит, но лучше уточнить заранее. Я позвоню на автовокзал, спрошу… Так ты что, правда ехать со мной собрался? А мать в курсе?

– Пока нет, надеюсь, она не будет против. Она же считает меня уже вполне самостоятельным молодым человеком.

– Ну-ну, – хмыкнул дядя Витя.

Когда я сказал маме, что хочу ехать с её братом в Москву, а обратно на поезде или автобусе, она села, сложив руки на коленях, и грустно посмотрела на меня, набычившегося.

– Вижу, тебя не удержать, Максим, – вздохнула она. – Ладно, езжай, ты парень уже взрослый. Только прошу тебя, осторожнее там, это же Москва.

Примечания

1

Эта официальная эмблема Олимпийских Игр была принята в конце 1975 года. Ещё два года спустя появилась вторая эмблема – олимпийский Мишка.

2

КМС – кандидат в мастера спорта.

3

Инспекция по делам несовершеннолетних.

4

Юноши в возрасте 18 лет могут участвовать в соревнованиях взрослых, но только с разрешения врачебно-физкультурного диспансера, по заявлению самого спортсмена и заявлению его тренера.

5

Главный герой серии книг СКС «Режим бога».

6

СМЕРШ был создан в 1943 году.

7

Первый серийно выпускаемый отечественный персональный компьютер «Агат» появился в 1984 году, но, естественно, был он доступен далеко не каждому, да и по техническим характеристикам сильно уступал западным аналогам.

8

Согласно Википедии, капа – это приспособление из гибкой пластмассы, надеваемое на зубы с целью защиты от спортивных травм. В наше время их делали из резины.

9

Областная психиатрическая больница им. Евграфова.

10

Пистолет-пулемёт Шпагина.

11

Датчик звукоснимателя.

12

Международная литературная конференция по вопросам фантастики.

13

https://yandex.ru/video/preview?wiz_type=vital&filmId=1782844252181650992&text=гимн%20железнодорожников&path=wizard&parent-reqid=1597668352003924-1671856356843905304000232-production-app-host-vla-web-yp-34&redircnt=1597668468.1

14

Это вольность автора. Грунюшкин в «Ринге» начал тренировать на склоне лет, в 2000-х. А в те годы тренировал юных боксёров в спортзале ЦС «Трудовые резервы».

15

Двойная тарелка, установленная на одном стержне. Часто основной ритм ведётся именно с помощью хета.

16

Тарелка, дающая мощное, богатое звучание. Используется как для ведущей линии, так и для акцентирования.

17

Смещение сильной доли с ударной на безударную.

18

Постановлением СНК СССР от 9 июля 1940 года было решено установить празднование Всесоюзного дня железнодорожника в первый выходной день (воскресенье) августа месяца.

19

https://yandex.ru/video/preview?wiz_type=vital&filmId=397798644530381446&text=светлана%20питерская%20проводница&path=wizard&parent-reqid=1598866981295968-18521386852148794600280-production-app-host-sas-web-yp-76&redircnt=1598866983.1

20

Боксёрский термин, обозначающий боксёра, предпочитающего драться на ближней дистанции.

21

Песня «Обручальное кольцо» была написана композитором Владимиром Шаинским и поэтом Михаилом Рябининым в 1980 году.

22

https://www.youtube.com/watch?v=NBYk9zuhtN8 Примерное звучание песни в акустике без какой-либо обработки. https://youtu.be/_r-zU9nUs_I – это уже автор попробовал с электричеством, с дисторшн не очень понравилось, оставил запись с педалью «American sound».

23

https://www.youtube.com/watch?v=Av2NGjsUdxQ акустическая версия

24

https://www.youtube.com/watch?v=YFS5BE12ZZY акустическая версия

25

https://www.youtube.com/watch?v=TbAWhg-KqMs ещё одна акустическая версия с листа)))

26

https://www.youtube.com/watch?v=JVlR916MvEU

27

https://www.youtube.com/watch?v=3sN_d2MP2UY

28

https://www.youtube.com/watch?v=-LZwPIW_TSU

29

https://www.youtube.com/watch?v=qmI50IBSyPA

30

https://www.youtube.com/watch?v=3nC89gGD7XM

31

https://www.youtube.com/watch?v=61NkmjZEA1s

32

https://www.youtube.com/watch?v=USvsinM7rfY

33

https://yandex.ru/video/preview/?filmId=7524483490378657501&from=tabbar&parent-reqid=1600080285663641-1787031847131414432700277-production-app-host-vla-web-yp-133&text=корни+вика

34

https://yandex.ru/video/preview?text=песня%20о%20разведке%20в%20исполнении%20тихонова%20текст&path=wizard&parent-reqid=1600087441422746-1019984597163007559700278-prestable-app-host-sas-web-yp-48&wiz_type=vital&filmId=16679796339556793491

35

Анри Волхонский – ленинградский поэт, автор слов к песне «Город золотой» на музыку Владимира Вавилова.

36

Бо – в переводе с японского палка, шест. Искусство ведения боя при помощи деревянной палки называется бодзюцу.

37

https://www.youtube.com/watch?v=UE9uH3voCx4 примерно так вот))

38

https://www.youtube.com/watch?v=reJMoH_pALo

39

https://www.youtube.com/watch?v=GYN57UlCEaQ

40

https://www.youtube.com/watch?v=KLVq0IAzh1A

Content

Геннадий Марченко
Второй шанс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания